Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / Корчевский Юрий: " Атаман Царского Спецназа " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 

        Атаман царского Спецназа Юрий Григорьевич Корчевский

        Боевая фантастика Ю. Корчевского
        Он обрел уникальный дар — проходить не только сквозь стены, но и сквозь время.
        Он заброшен из наших дней в кровавую эпоху Ивана Грозного и еще глубже — ко двору первого Русского Царя.
        Ему суждено защищать от степных набегов пограничные города и разоблачить предателя Курбского, биться против беспощадных опричников, стать атаманом царского Спецназа и выстоять не только против врагов Русской Земли, но и против нечисти и нежити!

        Атаман царского Спецназа

                
        

        Защитник отечества. Проходящий сквозь время


        Глава I

        Смена закончилась неожиданно быстро. Полдня занимался перевязками, затем оформлял истории болезни. Как говорит наш заведующий отделением: документы пишутся не для меня, а для прокурора.
        Я созвонился с Юлей, моей подружкой, переоделся и вышел из больницы через запасной выход. Свой мотоцикл, любимый «Харлей-Девидсон», я всегда ставил там. Собственно, после развода у меня только и осталось, что телевизор да этот мотоцикл. Квартиру мы разменяли; мне досталась однокомнатная в Люблино, а Инне — двушка на Воронцовском поле, почти центр. Да и мебель переехала туда же. Какое-то время мне даже пришлось спать на матрасе на полу, но я не горевал: баба с возу — кобыле легче. Моя бывшая нашла себе мужчину побогаче; она давно пилила меня — зарабатываю мало, дежурства, опять же, ночные, ни в клубе оторваться, ни в гости сходить. Выбрала теперь себе богатенького, правда женатого, но ее это, похоже, не напрягает. Господь с ней, флаг в руки. Была в жизни такая ошибка — этот скоропалительный брак, ведь отговаривал отец, пока был жив, он людей хорошо чувствовал. Ладно, хорошо хоть детей не успели завести. А сейчас я собирался к Юле. Сегодня пятница, мы давно с приятелями собирались встретиться на выходных, посидеть на даче — попить пивка и пожарить шашлыки. Надо было ловить последние погожие деньки;
солнце еще светило вовсю, но по утрам было прохладновато и летала паутинка — признак бабьего лета.
        До «Автозаводской» доехал быстро, мотоцикл — не машина, стоять в пробках не приходится.
        Юля уже стояла на месте, приплясывая от нетерпения. Я даже залюбовался — джинсы плотно обтягивали аппетитную попку. На спине болтался небольшой рюкзачок, ветер слегка раздувал длинные черные волосы. Люблю брюнеток, хотя почему-то считается, что большинство мужчин без ума от блондинок. Не зря же на улицах столько крашеных блондинок. Но и я, и мои друзья к блондинкам были равнодушны.
        Познакомился я с Юлей случайно — она приехала навестить в больнице бабушку, и мы застряли в лифте; хоть и недолго длилось наше заключение, но познакомиться и обменяться номерами телефонов успели. Вот уже третий месяц, как мы встречаемся, и месяц, как спим вместе. Переезжать ко мне она не собирается, так же как и я к ней. Девушка тоже успела сходить замуж, и это добавило ей осторожности.
        Мы поцеловались; Юля уже привычно уселась сзади, обняв меня руками, не от бурных чувств, а хотя бы для того, чтобы удержаться. Мотоцикл может и сбросить. С безопасностью у мотоциклов, конечно, хуже, чем у любой, даже самой завалящей, машины, зато в машине нет такого чувства скорости, единения с природой, когда ветер бьет в лицо и сечет щеки песчинками, а воздух пахнет травой. В мотоциклы я был влюблен с детства.
        Со временем, уже работая, я купил машину, но не было в ней адреналина; комфорт был — тепло, уютно, а вот азарта, упоения не было. Теперь вот сбылась давнишняя мечта — «Харлей». Долго копил, все-таки двадцать тысяч американских рублей, сумма для доктора изрядная. Ну а к «Харлею» пришлось покупать кожаную косуху, бандану и все, что полагается, чтобы соответствовать. Все-таки «Харлей»  — это легенда, не «Сузуки» какая-нибудь.
        Приглушенно тарахтя низкооборотным мотором и проходя сквозь пятничные пробки на Садовом, как нож сквозь масло, мы вырвались за город. Москва с ее отравленным воздухом осталась позади. Вот и Истра; еще немного — и мы подкатились к даче моего друга и коллеги Женьки Абрикосова. Для кого-то он — уважаемый заведующий отделением, а для меня так и остался закадычным дружком Женькой. Сколько мы с ним во время учебы в первом МОЛМИ вина попили в подъездах, тиская девчонок! А сколько лекций пропустили, правда, к медицине отношения не имеющих — научный атеизм, диалектический материализм и тому подобное. Слава богу, КПСС — уже не направляющая сила, и товарищу Сталину спасибо за счастливое детство говорить не надо.
        Дачка была небольшой и старой, доставшейся Женьке от деда, заслуженного деятеля от оборонки. После смерти академика Женьке причитался целый чемодан наград, грамот и вот эта дачка.
        Место неплохое: старые деревья вокруг, тень, прохлада, водохранилище рядом. Участок небольшой — шесть соток, и домишко на участке маленький, однако небольшую компанию приютить на ночь может запросто.
        Мы с Женькой по-дружески обнялись, с Юлей они скромно пожали друг другу руки. В дальнем углу двора уже жарко горели дрова в мангале. Багажник Женькиного авто был открыт, там виднелась кастрюля с мясом и лежала связка шампуров. Из домика выпорхнула Люся, жена друга. Они поженились еще в институте и, к моему удивлению и зависти, жили дружно и весело. Детей пока не заимели, но, как сказал Женька, они активно работают над этим вопросом.
        Поскольку дрова уже прогорали, мы принялись нанизывать мясо на шампуры и жарить. Шашлык должен делать мужчина, мясо не любит женских рук.
        Тем временем дамы резали лучок и готовили закуски. По участку начал распространяться дразнящий аромат шашлыков. Мы поснимали готовое мясо и, обжигая руки, помчались к столу. Снизав мясо с шампуров в большое блюдо, уселись. Женька спохватился и умчался в домик, вернувшись с парой запотевших бутылок вина. Шашлык, правильно замоченный и пожаренный,  — лучшее мясное блюдо. Откусываешь сочный кусок, и язык от жара начинает трещать, запиваешь холодным вином и кидаешь в рот колечки лука, замоченного в уксусе. Красота! А запах!
        Утолив голод несколькими кусками и опустошив первую бутылку вина, мы начали неспешный разговор. Как водится у финских лесорубов: в лесу — о бабах, с бабами — о лесе. Конечно же, мы с Женькой говорили о медицине, о злом и некомпетентном Зурабове; да много еще о чем могут говорить увлеченные профессионалы. Дамы слегка заскучали и направились в домик. Мы же за разговором уминали шашлыки, запивая винцом. Хорошо сидели, одним словом.
        Незаметно опустился вечер; посвежело, на небе зажглись крупные звезды.
        Пятница, вечер, предвкушение двух дней отдыха, приятная компания — что еще человеку для счастья надо? И я наслаждался. Неизвестно, позвонят по мобильнику мне или Женьке, что привезли тяжелого больного, и придется бросать все: женщин, шашлыки, свежий воздух — и стремглав лететь в душную Москву. Дамы наши решили проявить инициативу — вышли из домика в купальниках и с полотенцами в руках.
        — У нас есть предложение сходить искупаться.
        Да кто был бы против?
        Мы сбросили брюки и футболки и дружной компанией отправились к находящемуся рядом водохранилищу. К вечеру вода нагрелась и была как парное молоко, на мой взгляд, даже теплее воздуха. Вдоволь накупались, пошалили, подныривая к девушкам; перебрасываясь шутками, вернулись на дачу. Тут нас ждал маленький сюрприз. На стуле стоял какой-то лохматый незнакомый пес и с аппетитом доедал наши шашлыки. Завидев нас, он смылся в кусты. Ни одного куска мяса на столе уже не было.
        Судьба! Переодевшись в сухое, мы включили музыку, немного потанцевали под «Роксет»  — любимую группу Женьки и Люси и отправились в свою комнату. Собственно, выбора не было: домик был маленький и комнат — всего две. В комнате стояла духота, не помогали открытые окно и дверь, да еще и комаров налетело — тьма.
        Мы с Юлькой быстро разделись и юркнули в постель, накрывшись простыней. Скоро нам стало не до комаров, нашлось занятие поинтересней.
        Утром мы выползли из домика невыспавшиеся, с множественными волдырями от комариных укусов. Не комары, а прямо вампиры какие-то. Подхватив полотенце, я как был в плавках, так и помчался к водохранилищу. С разбега плюхнулся в воду и чуть не заорал от неожиданности — вода показалась обжигающе холодной, конечно, из теплой-то постельки. Поплавав и согревшись, обтерся полотенцем и трусцой побежал к даче. Все уже встали и бродили, как сонные мухи.
        — Эй, лентяи! Быстро в воду! Берите пример с меня — и чист, и свеж.
        — Юра, сегодня выходной, не грузи, дай отдохнуть.
        Ну, отдыхайте. Я вытащил из дома старинный, деда Женькиного, самовар, вышел за забор, набрал в ближайшем ельнике, буквально в пяти шагах от дачи, еловых шишек и растопил самовар.
        Увлекательный это процесс. Сначала заливаешь воду, потом подбрасываешь шишки, затем поджигаешь лучины из сухого дерева. Когда из трубы начинает валить сизый дым, надеваешь на трубу сапог и, как мехом, начинаешь качать сапогом. Пламя разгорается, и вскоре вода в самоваре начинает шуметь. Специально для самовара Женька хранил в подсобке старые сапоги. А чай какой из самовара! С легким привкусом дымка, с хорошей заварочкой, в которую добавлены для вкуса смородиновые листья. Это как сравнивать общепитовские котлеты и хороший шашлык.
        Пока я с упоением занимался самоваром, девушки накрыли немудрящий стол. Сели, почаевничали не спеша, звучно прихлебывая из блюдечек. Нет, в Москве так чай не попьешь; там все быстро, на ходу, часто из пакетиков. А чаепитие — это процесс, конечно, не японская чайная церемония, но и славяне умели это делать не хуже, вспомните хотя бы «Чаепитие в Мытищах». С бараночками, сахаром-рафинадом и щипчиками, пыхтящим самоваром и непременными блюдцами, на худой конец — со стаканами в подстаканниках. Нет, теперь такое только, может, в дальних деревнях сохранилось или вот иногда кто-то на даче побалуется, как мы. Все в спешке — успеть, не опоздать, ритм просто бешеный.
        И только я отмяк душой за самоваром, как раздался звонок мобильника:
        — Юра, там у тебя пациент из восьмой палаты подкравливает после операции, ты бы подъехал, посмотрел.
        — Ладно, буду.
        Вся компания выжидающе на меня уставилась.
        — Я отъеду ненадолго, посмотрю, что там, да и назад сразу, расслабляйтесь пока без меня. Сегодня только утро субботы.
        Я оделся, оседлал «Харлей» и выехал со двора.
        Под колеса мягко стелилась укатанная грунтовка дачного поселка, потом я выехал на узкую асфальтовую дорогу, вьющуюся вдоль реки. Добавил газку, дорога была знакомая. Еще пара поворотов — и я уже буду на трассе. Положил мотоцикл на бок, вписываясь в левый поворот, и — о черт! На повороте лежал тонкий слой рассыпанного песка, видимо, на дачу кто-то вез для строительства. Мотоцикл перестал слушаться, заскользил боком. Я оттолкнулся от «Харлея» и сгруппировался. Боковым зрением я увидел, что меня несет на дерево. «Как хорошо, что я ехал один»,  — мелькнуло в голове, затем удар и тошнота.
        …Очнулся я, по моим ощущениям, нескоро. Выезжал я утром, часов в десять, а сейчас вон уже и солнце садится. Неужели никто не видел моего падения, не вызвал «Скорую»?
        Я взглянул на часы — можно выкинуть: циферблат расплющило, стрелок нет. А хорошие были часы — «Омега», не подводили. Где же мотоцикл? Слегка покачиваясь, голова все-таки болела от удара, и немного подташнивало, я обошел придорожные кусты. Мотоцикла нигде не было. Неужели угнали, пока я был в отключке? Конечно, ключи в замке зажигания, а «Харлей»  — лакомый кусок для любого угонщика. Мало того, что сотрясение заработал, так еще и мотоцикла лишился. Здорово отдохнул, нечего сказать. Я огляделся — где-то должна быть наплечная кожаная сумка, там мои права, ключи от квартиры, сотовый телефон. Но и сумки я не нашел тоже, хотя на четвереньках облазил все кусты и придорожную канаву. Что за чертовщина?
        Поднявшись с колен, я отряхнул брюки и огляделся. Местность та же — вон поворот реки, холмик, но в то же время и не та. Чего-то здесь не хватает. Точно, домиков не хватает, столбов с проводами не хватает, дерева — березы, о которую я ударился, не было тоже. Неужели я так сильно приложился головой, что что-то забыл? Я остановился и напряженно попытался вспомнить, куда я ехал и зачем. По крайней мере то, что я Юрий Котлов, не вызывало у меня сомнений. Вроде мне звонили с работы, да, точно, звонили с работы: были проблемы с послеоперационным больным, и я рванул в Москву.
        Надо возвращаться на дачу к Женьке; у него — машина, сотовый телефон, можно с Москвой связаться; кроме работы, мне надо было и милицию вызвать, пусть выезжают на место аварии — мотоцикл угнали, сумку украли. По крайней мере, для страхового общества надо получить справку о зарегистрированном происшествии.
        Придя к решению вернуться, я направился обратно. Странно, когда я ехал в Москву, по левой стороне виднелись заборы и крыши дачных домиков, а сейчас ничего, кроме каких-то зарослей, нет. Не могли же дачи в одночасье исчезнуть? И голосов людских не слышно. Что-то здесь не так. Может, после аварии я в шоке ушел на другую дорогу? Потому и мотоцикла с сумкой не нашел, и березы злополучной нет, и домиков не видно. Да, наверное так.
        Успокоив себя и внутренне разъяснив некоторую несуразицу, я зашагал бодрее. По моим прикидкам, я прошел уже километра два-три, и пора бы уже объявиться Женькиной даче.
        Впереди блеснула водная гладь. Я приободрился. Даже если немного заплутал, по реке сразу определюсь, ведь дача была недалеко от воды.
        Вышел на берег, в нетерпении стал озираться. Какие-то незнакомые места. Вдалеке, выше по течению, стоял рыбак с удочкой — как же, вечерний клев. Я направился к нему, теша себя надеждой, что сейчас узнаю, где я и куда идти дальше. Подойдя, мысленно удивился одежде рыбака — уж больно затрапезная, если не сказать хуже. Ладно, мне с ним в друзьях не ходить. Я поздоровался, рыбак стянул нечто бесформенное с головы и поклонился:
        — Здравствуй, барин!
        Странное приветствие, однако.
        — Не скажешь ли, мил-человек, где тут селение какое, приплутал я малость.
        — А чего ж не сказать? Вон туды, по дороге, Яхрома будет; недалече, версты четыре всего.
        — Москва далеко?
        — Это уж дальче, верст пятьдесят будет, вон туды,  — он махнул рукой.
        — Где станция железной дороги, поближе чтоб?
        — Чаво? Не понял я, барин.
        Тупой какой-то, что ли? Простой вопрос не понял. Я решил идти вдоль берега, мне казалось, что так я наверняка быстрее выйду к какому-нибудь селению, а там или такси найму, или позвонить смогу. Уже уходя, неожиданно для себя спросил:
        — День сегодня какой?
        — Так пятница, как есть осьмнадцатое сентября одна тысяча пятьсот сорок седьмого года от Рождества Христова.
        Сбрендил мужик, как есть сбрендил. Наверное, водку паленую пьет, вот белая горячка и приключилась. Чего с ним время тратить?
        Я направился вдоль берега. Воздух был свежий, голова постепенно перестала болеть, шлось легко, только что-то уж есть хотелось. Конечно, чай пили утром, а сейчас — вечер. Селений никаких не видно, хоть бы уж деревня какая попалась. Судя по солнцу, через час-полтора стемнеет, а у меня и крыши над головой нет.
        Кожаная куртка — косуха — лишь от ветра защита, тепла от нее никакого, а я житель сугубо городской; если и выезжал на природу, то на день-два с палаткой или как к Женьке — на дачу. Надо искать ночлег.
        Темнело, я начал спотыкаться о корни деревьев, кочки. Слева, недалеко от берега, показалась копна сена. Недолго думая, я свернул туда, взобрался наверх и блаженно развалился. Побаливала в затылке голова, натруженные ноги гудели с непривычки. Километров десять я сегодня точно отмахал, сроду столько пешком не проходил, все на мотоцикле да на метро. Ночное небо было почти черным, звезды ярко мерцали. В голову пришла мысль — почему нигде на горизонте не видно зарева от городских огней? Ладно, пусть Москва еще далеко, но в ближнем Подмосковье полно городков, от них-то зарево должно быть, не может везде выключиться электроэнергия. Завтра разберусь, а сейчас — спать.
        Отрубился я быстро, слишком много впечатлений и событий за один день. Утренний сон был прерван самым бесцеремонным образом: меня за руку стащили с копенки сена. Рядом стояли два мужика с вилами и граблями, недалеко была и лошадь с повозкой. Ясно, за сеном приехали.
        — Ты кто таков?
        — Да вот, приблудился немного, в стожке переночевал.
        Мужики выглядели агрессивно: один держал деревянные вилы наперевес, как винтовку со штыком. В голове мелькнуло: а почему вилы деревянные?
        Второй подошел сбоку, взял меня за руку, но было видно, что слегка струсил. Во мне роста было метр восемьдесят и вес — девяносто, а мужички выглядели тщедушно. Учитывая, что я в институте активно занимался в секции самбо, уложить обоих не представляло труда, но зачем?
        — Пойдем-ка в деревню, к барину.
        Ну что ж, в деревню так в деревню. Вчера я ее сам искал, да найти не смог. Идти оказалось недалеко, буквально за пригорком, я вчера не дошел пятьсот метров.
        Я шел впереди, мужики молча конвоировали сзади.
        Деревенька была небольшой, домов десять, по периметру огорожена хлипким тыном и не производила впечатления зажиточной. Что меня удивило — крыши крыты дранкой, а кое-где и соломой. И это в ближнем Подмосковье!
        Меня подвели к самой большой избе; из трубы курился дымок, двор был огорожен забором, во дворе рылись в земле куры, из сарайчика доносилось похрюкивание и мычание. На стук в дверь вышел дородный мужик в ярко-красной рубахе навыпуск, подпоясанной ремнем. Слева на ремне висел в чехле здоровенный нож, справа — ложка. Однако! Прямо театр какой-то. Мужики сняли шапки, поклонились.
        — Вот, барин, шпыня поймали, в копешке ночевал на Ильином лугу.
        Барин оглядел меня с головы до ног.
        — Кто таков будешь?
        — Юрий Котлов, из Москвы.
        — А сюда как попал?
        — Заблудился, от своих отстал. Мне бы телефон или, если в деревне нет, дорогу к ближайшей станции.
        — Станция-то недалеко, да токмо лошадей там сейчас нет.
        Помешались они все тут, что ли? Или прикалываются над столичным жителем?
        Я решил не обострять отношения, попросил указать дорогу, по ней и зашагал. Хорошо хоть теперь имелась дорога, это не по берегу идти, спотыкаясь о кочки. Дорога петляла среди рощиц, полей со снятым урожаем.
        Часа через два впереди показались две избы, огороженные высоким забором из жердей. Я вошел в открытые ворота. Навстречу мне выбежал мальчонка лет двенадцати, поклонился и спросил:
        — Чего желает господин?
        — Станция где?
        — Да вот она станция и есть, лошадей тока нету, вчерась гонцы из Пскова всех забрали.
        — А железная дорога где?
        — Непонятно ты молвишь, господине.
        — Ладно, а столовая здесь есть?
        Видя в глазах парнишки непонимание, я переспросил:
        — Покушать можно где?
        — Так вот же трактир.
        Паренек пошел вперед, я — за ним. Вошли в избу. Большой зал, мест на тридцать, длинные столы со скамьями, стойка с хозяином за ней, попахивало дымом и чем-то вкусным, мясным.
        У меня от запаха еды аж слюни потекли. Хозяин поздоровался, спросил — что хочет уважаемый гость?
        — А что есть?
        — Карасики жаренные со сметаной, курица вареная, расстегаи, щи, каша.
        — Давайте щи, курицу и расстегаи.
        Я уселся за стол, мальчишка принес глиняные чашки с едой, деревянную ложку. Немало подивившись ложке, я набросился на еду. И щи, и курица были хороши, а расстегаи с рыбой — отменные.
        Насытившись, я подошел к хозяину рассчитаться. Во внутреннем кармане у меня всегда лежал загашник для гаишников, причем и рубли, и доллары, правда немного — баксов сто.
        — Сколько с меня?
        — Алтын.
        — Сколько?  — От удивления у меня глаза на лоб полезли. Ну, назвал бы он сумму в рублях или валюте, а тут что, спектакль какой-то!
        — Разве дорого? Посчитайте сами — полоть куриная, щи, три расстегая, ровно алтын и будет.
        Я в растерянности вытащил деньги и не знал, что ответить хозяину.
        — Вот, у меня только такие деньги!
        Хозяин подозрительно на меня поглядел:
        — Немец, что ли?
        — Почему «немец»?  — обиделся я.  — Как ни есть — русский, сызмальства в Москве живу.
        — А деньги чего же странные, из бумаги? Серебро давай, на худой конец, и медяками алтын собери.
        — Нет у меня серебра, только такие.
        Хозяин обернулся в сторону кухни, крикнул Васю. Из дверей вышел здоровенный молодец, ростом не меньше меня и в два раза шире в плечах, утирая рукавом рот.
        — Вот, платить не хочет.
        — Это мы ща!
        Вася двинулся ко мне, хозяин метнулся к двери, перекрывая отступление. Дело оборачивалось неприятностями. Причина мне была пока непонятна. Я поел, честно хотел расплатиться, а меня чуть не в фальшивомонетчики записали. Вася размахнулся кулачищем. Дожидаться удара я не стал, сделал подсечку и, когда туша Васи с оглушительным грохотом упала на пол, добил его ребром ладони по шее. Вася стал тихим спокойным мальчиком и только сопел в две дырки.
        — Хозяин, у меня только такие деньги.
        Я вывернул в доказательство карманы брюк, на пол упала монетка, кажется, два рубля, случайно затерявшиеся в кармане.
        Хозяин бочком подошел, поднял монету, попробовал на зуб.
        — Откуда такая, небось фряжская али романейская?
        Внимательно рассмотрел с обеих сторон, кинул в ящик.
        — Ладно, иди с Богом, бумагу свою забери.
        Я сгреб со стола рубли и доллары, сунул в карман. Я был ошарашен происшедшим. Уже в дверях я спросил:
        — Год какой сегодня?
        — Знамо какой — одна тысяча пятьсот сорок седьмой от Рождества Христова. Ты никак, гость, выпил вчера много?
        — Как в Москву пройти?
        — Налево по дороге.
        Задерживаться я не стал, так как Вася стал подавать признаки жизни: зашевелил руками, приподнял голову. А ну как возьмет в руки жердину и захочет поквитаться?
        Я вышел со двора и, свернув налево, зашагал по дороге. Сытому шагалось веселее, однако мысли были грустные. Уже второй человек называет мне совершенно, с моей точки зрения, несуразную дату. Я стал припоминать все странности — нигде не видно машин, не пролетают самолеты, нет столбов и проводов, да и станция была почтовая, для государевых гонцов и почты, а никакая не железнодорожная. По всем прикидам выходило, что я и в самом деле угодил в Средние века. Бред какой-то. Поговорить бы с кем, разобраться, да вот только где найти такого человека, чтобы все разъяснил? C чужаком вряд ли будут долго разговаривать, сочтут за сумасшедшего, затолкают в странноприимный дом, да и заведений таких здесь, наверное, еще нет.
        Я шел по дороге и думал, что же мне делать? Смогу ли я вернуться в свое время, и если да, то как это сделать? Если не смогу — надо на что-то жить, где-то работать, искать ночлег. На меня свалилась куча вопросов, и ни на один у меня пока не было ответа. Что бесплодно ломать голову, надо идти в Москву, там что-нибудь придумаю: голова на плечах есть, руки — тоже.
        Дорога слилась с еще одной, сделалась шире. Меня периодически обгоняли верховые, иногда я обгонял тяжелогруженые возы, еле влекомые понурыми лошадками. С каждым километром чувствовалось приближение города, по бокам дороги стали появляться деревеньки. По дороге проезжали не только крестьянские повозки, но и богато расписанные кареты с важными седоками. Пару раз я сходил с дороги, чтобы напиться в протекающих ручьях. Покушать не довелось, да и, имея печальный опыт еды в трактире, я больше не хотел рисковать.
        К вечеру ноги уже отказывались идти, надо было искать ночевку. Даже если Москва и недалеко, что мне там делать ночью? Дома нет, на постоялый двор без денег соваться смысла тоже нет. Не барин, переночую снова в стожке. Я стал поглядывать по сторонам, но никаких стогов или копен не увидел, вероятно, крестьяне их уже убрали.
        Начало темнеть, слева от дороги, на опушке, я увидел небольшой костерок и несколько подвод, стоящих полукругом. У костра полдюжины мужиков варили в котелке нехитрую дорожную похлебку. Попробую переночевать вместе с ними.
        Подойдя, поздоровался, мне недружно ответили. Я попросил разрешения посидеть, погреться. Все-таки ночи были прохладноваты. С некоторым сомнением и опаской мне позволили остаться и даже угостили миской каши. Довольно неплохой каши — гречневой, с маслом, очень вкусной. А может, на пустое брюхо так показалось.
        Все улеглись спать, подстелив под себя лошадиные потники, а кто и на телеги. Я улегся на землю, запахнувшись в свою косуху. После утомительного перехода и немудрящего ужина уснул быстро, несмотря на жесткое ложе.
        Проснулся от тычка в бок — рядом дрались, причем, судя по крикам и мелькающим теням, дрались все. Я закатился под телегу, дабы не перепало случайно по ошибке, стараясь вникнуть, кто кого и за что бьет. Потихоньку в свете еле тлеющего костра стал понимать, что приютившие меня мужики отбиваются от разбойников, промышлявших грабежом вот таких крестьянских обозов, везущих в Москву товар на продажу. Надо помогать, все же мужики не погнали прочь незнакомца, даже покормили.
        Улучив момент, я выскочил из-под телеги и врезал ногой по причинному месту чужаку. Он выделялся среди обозных светлой рубашкой. Тот упал, засучил ногами и завыл. Как теперь разобраться в темноте — кто свой, кто чужой?
        — Обозники, сюда, к телегам!  — скомандовал я.
        Тяжело дыша и отбиваясь от наседавших нападающих, ко мне пробилось трое крестьян. Разбойников было больше. Выхватив у одного из мужиков оглоблю, я резко ткнул ею в лицо одному из нападавших. Раздался хруст костей и дикий вопль. Вторым тычком я врезал в живот еще одной смутной тени, услышав в ответ сиплый выдох. Хорошо попал. Обозники тоже не остались в стороне и кинулись помогать.
        Разбойники исчезли так же внезапно, как и появились. Мужики подбросили сучьев в костер, мы огляделись. Двое обозников лежали с разбитыми головами; один был ранен, зажимал порез на руке, обильно сочившийся кровью. Я разжал руку — порез у раненого был глубокий, но кровь была темной и не пульсировала, слава богу, артерия не задета.
        — Бинт дай!  — крикнул я.
        Обозники уставились на меня, явно не понимая.
        — Ну, материя есть какая?
        Мужик задрал рубаху, оторвал от исподнего широкую полосу. Этим полотнищем я и перебинтовал руку.
        На опушке лежало трое убитых незнакомцев. Мужики их осмотрели — тати проклятые, туда им и дорога. Для своих убитых выкопали яму и похоронили. Да и куда их везти — август, днем жарко, быстро завоняют.
        Утомившись, присели отдохнуть.
        — Как звать-величать тебя, парень?
        — Котлов Юрий.
        — Спасибо, выручил, бо все полегли бы тут, подрастерялись мы маленько. Ратник?
        — Нет, приходилось просто.
        Не мог же я им рассказать, что драться научился в институтской секции.
        — Откуда сам?
        — Из Москвы, да давненько не был здесь, не знаю даже, ждет ли кто,  — продолжал врать я.
        — Да, слыхали мы, пожар в Москве был ноне сильный, много домов погорело, даже сказывают — царский дворец и митрополичьи палаты сгорели; царю Ивану что — новые хоромы отстроят, холопов у него много.
        — Это какому Ивану?
        — Да ты что, паря? Ивану Четвертому, он помазан на царствие уж восемь месяцев как.
        Прокололся я слегка, историю надо было лучше учить.
        — А далеко ли до Москвы, мужики?
        — Да нет, с утречка двинемся, а вскоре и Москва.
        — А чего же вчера не дошли?
        — Так за постой платить надо — за лошадей, за себя; где же денег взять?
        Утром обозники снова сварили кашу с салом, мы не спеша поели. Крестьяне запрягли лошадей. Поскольку возничих не хватало, пришлось мне сесть на телегу и взять в руки вожжи. Еще двух лошадей с телегой привязали уздцами к передним телегам. Так и тронулись.
        Часа через два в облаках пыли въехали в посады. С обеих сторон тянулись убогие избы, кузнечные, гончарные, кожаные, столярные мастерские. Их можно было узнать даже по запаху.
        Постепенно дома становились лучше, и вот мы въехали в городские ворота. Стражники взяли с каждой подводы по полушке, и мы вкатились в сам город. Я был разочарован — немощеные улицы, сбоку смердящие канавы, деревянные дома и пыль. Да и по размерам, как нынешняя Шатура, наверное.
        Наш небольшой обоз проследовал на рыночную площадь. Здесь я тепло попрощался с попутчиками и отправился восвояси. Собственно, даже и не отправился.
        Походил по торгу, посмотрел, что продают. Были здесь мясные ряды с висящими тушами свиней и коров, рыбные, с самым разнообразным товаром — свежей рыбой, вяленой, копченой всех размеров, овощные, где торговали репой, капустой, свеклой, луком и морковкой. Вот картошки тут не было, видимо, не успел дойти до нас этот Колумбов подарок. В тряпичных рядах рябило в глазах от многоцветия рубашек, штанов, платьев, отрезов.
        По старым фильмам я думал, что все ходили в сером или черном. Ничего подобного — расцветки поражали разнообразием. Штаны и рубашки были красные, синие, голубые, фиолетовые, зеленые, самых разнообразных оттенков. В ряду кожевенников сапоги — мужские и женские, высокие и низкие, на каблуке и без, из любой кожи, тоже разных цветов, даже красные. Кирзовых вот только не было — изобретение сталинских времен.
        Кожевенники, все, как один, заинтересованно разглядывали мою куртку. А некоторые даже вышли из-за прилавков и, поздоровавшись и испросив разрешения, рассматривали молнию и кнопки на рукавах. Цокали языками и под конец спросили:
        — Чья работа?
        — Турецкая.  — Видя непонимание, я вовремя вспомнил:  — Османская.
        — А-а-а,  — с разочарованием вздохнули мастера.  — Кожа у них отвратная, да вот застежка интересная, только уж больно тонкая работа. Небось дорого купил?
        Я чуть не брякнул — сто баксов, да вовремя прикусил язык.
        Ювелирный ряд удивлял тонкой работой, блеском камней и матовым сиянием золота и серебра. Молчаливые, серьезные торговцы, окинув взглядом мою одежду, даже не делали попыток зазвать к своему прилавку. Одет я неподобающе, не выгляжу в их глазах кредитоспособным. Вывод: одеться надо по местной моде. Хорошо сказать — одеться, тут и подхарчиться не на что, в кармане только рубли да американские доллары, обе валюты еще не существуют.
        За ювелирным рядом пошел оружейный. Мама моя, родной московской милиции на вас нет! На прилавках и в лавчонках лежало смертоносное железо — булавы, кистени, ножи, сабли, палаши, мечи, копья, рогатины, пики, простые и богато отделанные. Висели и стояли щиты, кольчуги, бахтерцы, куяки, шлемы всевозможные. Ей-богу, глаза разбегаются.
        Наверное, при деньгах есть смысл зайти сюда еще. Как я заметил, у всех мужчин здесь на поясе висели два ножа: один маленький — обеденный, второй — здоровенный тесак. Надо бы и мне так.
        Я вышел с торга — что мне здесь делать без денег? В толчее меня толкнули, я, в свою очередь, толкнул женщину с двумя корзинами; та неловко упала на бок. Корзины упали, одну в толчее тут же кто-то ловко подхватил, и корзина исчезла. Я успел схватить вторую и помог женщине подняться. Пока она, ругаясь, отряхивалась, я стоял рядом. Наконец она привела себя в относительный порядок, и мы отошли от потока людей чуть в сторону. Извинившись еще раз, я отдал ей корзину, сказал, что вторую кто-то схватил и унес.
        — Да видела я,  — с досадой произнесла она,  — татей полно, грешным делом, я подумала, что и ты из таких, да не похож. Ладно, бог с ней, с корзиной — там только овощи были. За то, что уронил меня, неси корзину до дома, тяжела больно.
        Придется нести, виноват. Мало того, что женщину толкнул, пусть и нечаянно, так она еще и корзины лишилась.
        Шли квартала четыре, правда длинных. Подошли к двухэтажному деревянному небольшому дому за забором. Женщина открыла ключом калитку, я вошел во двор и перевел дух, поставив корзину на землю.
        — Заноси на крыльцо, помощник. Давай хоть квасом али сбитнем угощу.
        Мы зашли в дом. Пока хозяйка ходила за квасом, я огляделся. Мужских вещей нигде не было видно, знать, вдова или незамужняя. Хотя откуда у незамужней свой дом?
        Хозяйка вынесла корец с квасом, и я выпил. Хорош квасок — холодный, ядреный, аж язык щиплет.
        — Как звать-то тебя, помощник?
        — Юрием.
        — А меня Дарьей. Чем на жизнь промышляешь?
        Я смутился:
        — Да пока ничем.
        — А живешь где?
        — Жил в Москве, да давно дома не был; вернулся, а в Москве пожар был, многих домов нет, да и улицы нет.
        Дарья оценивающе оглядела меня:
        — Ко мне пойдешь по хозяйству помогать? Вдова я, год как мужа схоронила; плохо бабе одной в доме: где забор поправить, где крышу подлатать, да и страшно одной по ночам.
        — Чего же слуг не наймешь?
        — Да нанять-то можно, только где я денег на все возьму? Муж был — жили в достатке, он купец был. А как его не стало, быстро деньги кончились. Ежели согласен, комнату для жилья выделю, кормление за мой счет, а вот денег дать не смогу, нету.
        Были ли у меня варианты? И жить где-то надо, и есть что-то. Поживу пока, а там огляжусь — видно будет. Я согласился.
        Дарья проводила меня в одну из комнат на первом этаже, сама хозяйка жила на втором. Я снял косуху, повесил ее на деревянный штырь на стене. Больше никаких вещей у меня не было.
        В углу висело зеркало, я подошел и посмотрелся. Матерь Божья! Зарос щетиной, глаза впали, нечесаные волосы. Бомж, да и только. Выйдя в коридор, окликнул хозяйку. Она выглянула из дверей кухни.
        — Хозяйка, не найдется ли гребня? И как насчет помыться?
        — Гребень сейчас дам, от мужа остались, а баню сам натопи — в углу двора она — и воды наноси.
        Сначала я натаскал в баню воды из колодца. Тяжеловато, ведер сорок вылил в большой железный чан. Это не в городе: открыл кран — горячая, второй повернул — холодная. Пока вуротом из колодца вытянешь ведро, перельешь воду в деревянную бадейку, которая и пустая килограммов на пять тянет, да отнесешь в баню, перельешь в чан — будь здоров вспотеешь.
        Затем настала очередь дров. Березовые чурбаки лежали в дровяном сарае; их надо было наколоть, снести в баню, развести огонь и следить, чтобы он не погас. Самое сложное было развести огонь. Я не курил, зажигалки и спичек у меня не было. Что за мужик, если огонь добыть не может? Через минуту размышления я набрал лучин, сбегал на кухню, где кашеварила Дарья, и, вернувшись с горящими лучинами, зажег огонь под чаном с водой. Присел на полку, задумался. Хорошо, что здесь кухня была рядом, а как зажигают огонь вне города, скажем в походе? Надо как-то узнать у местных.
        Хуже всего, когда не знаешь житейских мелочей, это выглядит странно. Снова отправился в баню, подбросил дровишек, положил в бадейку березовых веников, что висели в предбаннике.
        Это я знал еще по совместным походам с Женькой в Сандуны. Как-то теперь Женька, что Юля делает? Для них ведь я пропал. Почему-то вспомнились милицейские объявления: ушел из дома и не вернулся.
        Вода согрелась, воздух в бане стал жарким, пора и помыться. Так, мочалки на стене, деревянные шайки на полке, это понятно. А вот чем грязь смывать? Мыла я не нашел, или его здесь еще не изобрели. Я встал в тупик. Надо идти к Дарье, хоть это и смешно выглядит, но надо спросить. Я зашел на кухню, помявшись, сказал:
        — Баня готова.
        — Сейчас приду,  — весело улыбнулась Дарья.
        Я вернулся в баню, в предбаннике скинул футболку, джинсы и трусы и зашел в парную; набрав в ковшик воды, плеснул на камни. Горячее облако пара чуть не перехватило дыхание. Взобрался на полку и прилег. Надо попотеть, поры очистить. Я облился водой, слегка потирая себя мочалкой, и лег снова.
        Двери открылись, на пороге стояла Дарья. Ешкин кот! Она была как есть нагая. Я слышал, конечно, что раньше люди мылись вместе в бане, семьями, дворами. Подготовив баню сегодня, я понял почему: дров и усилий ушло много.
        Нимало не стесняясь, Дарья сказала:
        — Я мужнино исподнее и рубаху принесла, твое мыть надо. Вот щелок,  — она поставила глиняную корчагу с мелкой золой. Ага, вот что у них вместо мыла.
        Дарья плеснула из ковшика на каменку водой, и все заволокло паром. Дарья улеглась на вторую полку. Я лежал молча, не зная, как себя вести.
        — Веничек возьми, обиходь.
        Я взял распаренный веник, поводил над ее телом, разгоняя горячий воздух, затем стал пошлепывать веничком слегка, потом сильнее и сильнее. Дарья перевернулась на спину. Хороша! Налитая грудь, отличная попка, атласная кожа на упругих бедрах. Соблазнительна, чертовка!
        Я обиходил Дарью веничком, окатил теплой водой. Мы поменялись местами, теперь она обрабатывала меня веником. В воздухе стоял запах березы. После, глядя, как Дарья намазывает и растирает себя золой, я сделал то же самое, смыл мочалкой, окатился водой и почувствовал себя посвежевшим и чистым.
        Вышли в предбанник, обтерлись приготовленными Дарьей полотенцами. Я натянул рубашку и подштанники, оставшиеся от мужа хозяйки. Тесноваты, маловаты оказались, при каждом телодвижении подозрительно потрескивали в швах.
        На столе стояла корчага с пивом. После баньки — самое то.
        Посидели, охлаждаясь после парной, выпили пива и пошли в дом. Я поблагодарил хозяйку за баню и пиво, отправился к себе. Какое блаженство — лежать чистым на мягкой постели! Когда все это у тебя есть — не замечаешь; а стоит побыть голодным и поспать на земле — сразу вспоминаешь об утраченном. Уснул я мгновенно.
        Далеко за полночь проснулся от какого-то шороха. Рядом с постелью стояла в ночной рубашке Дарья.
        — Пусти погреться.
        Я молча откинул одеяло, и женщина юркнула ко мне. Какое погреться, тело ее было жарким, о саму греться можно. Не затем пришла.
        Я начал покрывать ее тело поцелуями. Женщина возбудилась, стала дышать шумно, по телу пробегала дрожь. Пора. Улегшись сверху, осторожно вошел. Дарья застонала от наслаждения.
        Потом мы лежали полуобнявшись, разгоряченные, потные. Одеяло валялось на полу.
        — Давно мне не было так хорошо, истосковалась по мужику. Уж год, как мой помер-то. Ты мне еще на рынке приглянулся, решила, ежели неженатый, как-нибудь уговорю. В бане еле удержалась.
        Дарья оказалась женщиной темпераментной, а мне — в охотку. Утром еле разлепил глаза, когда солнце уже било в окно, затянутое какой-то тонкой кожей.
        Ни фига себе работник! Быстро встал, натянул мужнину рубаху и штаны, заботливо положенные Дарьей у изголовья. Рубашка была чуть коротковата, но нигде не жала; я уже заметил, что рубашки здесь были неохватные, любого размера: надел, подпоясался — и никаких мерок не надо. Вот с «подпоясался»  — проблема.
        Немного стесняясь, я вышел в коридор, Дарья уже хлопотала на кухне.
        — Здравствуй, хозяюшка. Пояса не найдется?
        — Найдется, как же, от мужа несколько штук осталось.
        Дарья шустро сбегала на второй этаж, принесла пару ремней — хороших, кожаных. Я с трудом застегнул пояс на последнюю дырочку. Хлипковатый муж был у Дарьи, да и на том спасибо. Выйдя во двор, достал из колодца воды, умылся.
        Позавтракали кашей и узваром из яблок.
        — Ты грамоте обучен ли?  — спросила Дарья.
        Я чуть не поперхнулся, чуть не ляпнул, что у меня — высшее образование, но вовремя опомнился и кивнул.
        — От мужа лавка торговая осталась, с нее кормлюсь; да приказчик уж больно хитер, хочу записи проверить. Поможешь?
        — Помогу.
        Выйдя во двор, осмотрел дом снаружи, постройки. Кое-где требовалось заменить доски, подправить забор. Найдя в сарае инструменты, взялся за работу. Надо все-таки постель и харч отрабатывать. Поработал часа три, успел заменить несколько досок, поправить дверь в баню.
        Дарья вышла нарядно одетая, оглядела хозяйство, ничего не сказала, но по лицу было видно — довольна.
        Мы направились в лавку, шли квартала четыре. Лавка оказалась чуть не в центре. Да за такое место нынешние торгаши попередрались бы, а у нее дохода нет.
        В лавке за прилавком стоял какой-то замызганный мужичонка. Увидев Дарью, выскочил навстречу, угодливо поклонился. Пока они разговаривали о своем, я осмотрелся. Лавка невелика, где-то четыре на шесть метров, на полках, по моему разумению, чистое барахло. Откуда быть доходу? Надо срочно менять профиль. Дарья подала книгу, в которой приказчик скрупулезно писал доход и расход. Быстро прикинул — вроде все сходится.
        Дарья получила скромную выручку, и мы отправились домой. Усевшись за стол, я напрямую выложил Дарье свое мнение — с таким товаром дохода ждать не стоит. Надо заняться чем-нибудь другим.
        — Чем, что делать, подскажи,  — с надеждой в голосе спросила женщина.
        — Дай подумать!
        Я сидел и размышлял. Чтобы раскрутить любое дело, нужны вложения. Я не знал местной конъюнктуры, но быстрее всего окупается спиртное, да и первоначальные вложения не так и велики.
        — Дарья, сколько у тебя денег?
        Женщина покраснела:
        — Десять рублей серебром.
        Я не знал, что можно купить на эти десять рублей, но мне показалось — это очень мало.
        — А знакомые мастеровые есть, ну, кузнецы?
        — Есть, как не быть. Недалеко отсюда, в слободке живет Анфимий, хвалят люди.
        — Веди!
        Мы отправились к кузнецу. Я, как мог, объяснил ему, что от него требуется — решил сделать большой самогонный аппарат. Кастрюля с закрывающейся крышкой, змеевик да кое-что по мелочи. Сговорились о цене и ударили по рукам.
        Сразу пошли на базар и купили мешок пшеницы. Я еле доволок его до дома: тяжеловат, килограммов на шестьдесят потянет. В предбаннике приготовил место для самогонного аппарата, дал Дарье задание: найти побольше глиняных кувшинов небольшой емкости, бутылок-то еще не было, и древесного угля.
        Через несколько дней от кузнеца получил готовое изделие, с трудом притащил домой, собрал. Замоченная ранее пшеница уже бродила. Хоть дело и было к вечеру, зарядил аппарат, развел огонь под кастрюлей.
        Часа через два забулькало, из змеевика закапал самогон. Я попробовал его еще теплым. Фу, сивухой в нос шибает, и вкус противный. Ладно, были у меня еще задумки. Я перегнал всю кастрюлю и поставил весь самогон еще раз перегоняться. Теперь он был уже получше.
        За работой незаметно прошла ночь. Погасив огонь, я отправился спать. Дарья, видя мою занятость, спала у себя наверху.
        Поспал часа три-четыре, вскочил бодрый и, едва позавтракав, убежал в баню. Засыпал в кастрюлю с самогоном изрядно древесного угля, известно ведь, что это — отличный поглотитель токсинов и прочей дряни. Захватив немного в кувшине, принес на кухню, стал экспериментировать, разводя в разных количествах водой. Мне хотелось добиться сорока градусов, как у водки. Когда по вкусу напиток стал напоминать водку, я задумался: а как дозировать в дальнейшем? Доверять только языку — занятие неблагодарное. Додумался вот до чего: к гладко оструганной палочке приделал свинцовый грузик, опустил в напиток, сделал отметку на палочке. Будет теперь что-то вроде спиртометра. Допотопно, но быстро развести самогон под требуемые градусы можно.
        За три дня стояния в кастрюле с древесным углем самогон очистился, на дне был желтоватый слой сивушных масел пополам с углем. Осторожненько слил в другую посуду, позаимствовав у Дарьи на кухне. Прокипятил колодезную воду, остудил и принялся разбавлять самогон водой по самодельному спиртометру. Получилось много, литров сорок — сорок пять. С помощью Даши разлил поварешкой по кувшинам. Продукт был готов. Вечером, за ужином, мы его и опробовали. Дарье не очень понравилось — крепковато, а по мне был в самый раз.
        Назавтра мы уложили половину кувшинов в две корзины и отнесли в лавку. За два дня удалось продать все, причем вернули затраченные на зерно и самогонный аппарат деньги, да еще и прибыль получили. Дарья была рада: показался свет в туннеле, в кошеле зазвенело серебро.
        Вечером, за ужином, я посоветовал сделать еще один аппарат, купить сразу воз пшеницы, пока не наступила зима и не поднялись цены, нанять парочку человек — пусть гонят каждый день.
        Дарья так и поступила, спросив вроде как невзначай:
        — Сам дальше что делать будешь?
        — Подумаю, как выгодно вложить прибыль, новое дело сладить, а сейчас пойду спать.
        Надо ли объяснять, что чуть не до утра мы занимались освоением Камасутры?
        С той поры наше маленькое кустарное производство самопальной водки работало беспрестанно и исправно приносило прибыль, причем солидную.
        Как-то днем я отправился на торг и увидел на небольшой площадке внутри торга кулачный бой. Два мужика бестолково мутузили друг друга, пуская из разбитых носов кровавые сопли. Вокруг стояли зрители, дружными и громкими воплями подбадривали дерущихся. Как я понял из разговора окружающих, это было нечто вроде тотализатора. Выигравший бой получал деньги, пусть и не очень большие. Один мужичок все-таки упал, не в силах подняться, второй радостно вскинул руки.
        — Ну, есть еще желающие?  — На средину круга вышел мужчина средних лет, одеждой смахивающий на купчину.
        Из рядов зрителей вышел здоровенный парень лет двадцати пяти, косая сажень в плечах, на щеках — румянец. Зрители начали бурно обсуждать шансы каждого, кидая медяки и серебро организатору. Я задержался: было интересно посмотреть здешние приемы кулачного боя. Наконец рефери — организатор боя — махнул шапкой. Бой окончился быстро. Молодец пару раз махнул кулаками-кувалдами, мужичок-соперник, уже уставший от предыдущего боя, рухнул в пыль.
        Толпа разочарованно загудела — бой окончился очень быстро. Молодец сиял улыбкой, вскидывая руки.
        — Кто еще желает помериться силушкой, разогнать кровь молодецкую?  — спросил организатор.
        И тут меня как бес под руку толкнул. Я вышел в круг:
        — Я хочу!
        Молодец ходил по кругу, пренебрежительно поглядывая на меня. Роста он был такого же, как и я, но шире в плечах и упитаннее. Рефери собрал с играющих деньги, вышел в середину круга и махнул шапкой:
        — Начинайте!
        Молодец, взбодренный предыдущей легкой победой и полученным выигрышем, сразу ринулся в атаку. Главное было — не попасть сразу под удар его кулака. Парень слишком надеялся на свою силу, а техники не было никакой, когда бил — открывался весь, о защите не беспокоился. Кулак его пошел вперед, я мгновенно пригнулся и сам ударил его в солнечное сплетение. Как в каменную стену, только немного дыхание удалось ему сбить. Противник стал осторожнее, видно, опыта в кулачных боях ему было не занимать. Теперь он стал ходить вокруг меня кругами, выжидая время для удара. Я смотрел ему на ноги. Когда противник хочет бить, всегда переносит вес тела на одну ногу. Вот молодец сгруппировался, и в этот момент я упал на руки, в положение для отжимания, и левой ногой ударил его под колено. Противник рухнул спиной на землю. Е-мое, маленькое землетрясение!
        Какое-то время он лежал неподвижно — приложился сильно, затем медленно встал, потряс головой и, как разъяренный бык, кинулся на меня. Не привык падать детинушка, привык сам бить. Я уходил в стороны от его кулаков, но один раз почти не успел: кулак вскользь прошел по голове, зацепив ухо. Было ощущение, что я задел проходящий товарный поезд.
        Разъяренный падением молодец уже не думал о защите, в его налитых кровью глазах читалось только одно: свалить меня, растоптать, одержать победу. Дыхание его сбилось, парень не привык долго двигаться. Его удел — пришел, ударил, победил.
        Выбрав момент, я крутанулся и врезал ему пяткой в лоб. Здоровяк на секунду застыл в задумчивости, потом рухнул, подняв облако пыли. Я постоял рядом, но парень даже не делал попыток подняться. Я вскинул в победном жесте руки. Победа! Чистый нокаут! Ко мне подошел организатор, насыпал в руку медных и серебряных монет.
        — Ты хорошо дерешься; супротив Тимофея никто долго продержаться не мог, а ты его самого уложил. Приходи сюда еще, пока тебя никто не знает, можно хорошую деньгу срубить.
        Я поблагодарил за деньги, насчет «приходить на бой» обещал подумать. Нет, не мое это. Понимаю необходимость знания и умения постоять за себя, но регулярно бить морды противникам на потеху публике, извините, я не гладиатор. Отойдя в сторонку от зрителей, пересчитал деньги — два рубля и алтын. Совсем неплохо.
        Я направился в оружейный ряд, надо было купить маленький, используемый для еды ножик и большой, для хозяйственных нужд и для боя. Выбрал ножи в чехлах, подвесил на пояс, начал выбираться с базарной площади. Кто-то тихонько взял меня за руку. Я обернулся. Рядом стоял небольшого ростика тщедушный человечек. Свисающие пейсы, ермолка на темечке и характерный нос выдавали в нем иудея. Картавя, он извинился и попросил для разговора отойти в сторону.
        — Слушаю вас.
        — Я видел, как вы дрались с этим бугаем, восхищен вами.
        — Спасибо, это все?
        — Нет, что вы! Я ювелир, моя фамилия Ройзман. Вам это о чем-либо говорит?
        — Нет.
        — Будем знакомы, меня зовут Изя.
        — Меня — Юрий Котлов.
        — Вы похожи на порядочного человека.
        — Спасибо.
        Еврей помялся:
        — Я ювелир, мне нужен человек для охраны.
        — Ну так наберите вот таких удальцов, что выходят на кулачках драться, в чем проблема?
        — Нет-нет, мне не надо людей, которые плохо владеют кулаками. Я наблюдал за вами во время боя: вы не потеряли самообладания, редко били сами и не давали ударить вас противнику. Способ вашего боя как-то резко отличается от общепринятого, вероятно, вы этому учились в Персии или еще где-то. Я не видел, чтобы русичи дрались ногами.
        — Видите ли, уважаемый Изя! У меня свое, пусть и маленькое, дело, и мне не хотелось бы бросать его для того, чтобы махать кулаками. Этот бой — так, прихоть, желание немного осадить самонадеянного удальца. Мне бы хотелось работать головой.
        Изя пожевал губами, подумал, высморкался в платок — большая редкость здесь, продолжил:
        — Хорошо, вы не хотите постоянную работу, но один-то раз можете съездить со мной?
        — Куда и на сколько?
        — Во Владимир. Поездка, думаю, займет две седьмицы.
        — Сколько платите?
        — С моим коштом — десять рублей серебром.
        Я немного подумал. Десять рублей — сумма немаленькая. Кивнул, соглашаясь.
        — Но два рубля — задаток.
        Изя повздыхал, но достал из поясной калиты два рубля и отдал.
        — Подойдешь завтра с утра ко вторым петухам к Покровским воротам, жди там.
        — Буду.
        Я развернулся и пошел на торг. Предложение побыть охранником было неожиданным, но и пускать все на самотек было нельзя. Слишком прочно была вбита в мое сознание необходимость обстоятельной и вдумчивой подготовки — к операции ли, к чему другому.
        Пошел к рядам оружейников. Кроме ножа, у меня ничего не было, а нож — крайнее средство, когда ничего другого уже не осталось. У первых лавок я встал: на чем остановить выбор? Лук — оружие неплохое, да учиться им владеть надо сызмальства; сабля хороша для конного, мечом в одночасье тоже владеть не научишься.
        Глаза мои блуждали по смертоносному железу, не зная, на чем остановить выбор. Из-за прилавка вышел степенный мужик с окладистой бородой и в кожаном фартуке. Скорее всего кузнец, что и сработал это все.
        — Что хочешь, мил-человек? У меня все есть, выбирай, к чему душа лежит.
        — Подскажи, уважаемый, не знаю, что делать. В опасную дорогу собираюсь, оружие попроще хочу взять: так, чтобы привыкать долго не пришлось, но и с оружным справиться.
        — Воинский опыт есть ли?
        — Нет.
        Не мог же я ему сказать, что после института пришлось год отслужить в разведбате, командиром медицинского взвода. И на учениях по болотам ползать, и научиться маскироваться, и стрелять из «калашникова». Эх, сейчас бы сюда «калашникова», все проблемы отпали бы.
        — Тогда возьми арбалет. Силой, я смотрю, тебя Бог не обидел, тетиву натянешь. Постреляешь немного, быстро набьешь руку. А еще предложу боевой топор, ежели сила есть — ни один рыцарь, даже в полном доспехе, не устоит, любые латы пробьет, о кольчуге даже не говорю.
        — Давай посмотрим.
        Продавец вытащил из-за прилавка арбалет, оружие с виду совсем не грозное. Так, можно сказать, ложе от ружья, если бы не плечи лука. Сбоку от ложа торчала деревянная рейка, усиленная железной полосой.
        — А это что?  — указал я на рейку.
        — Да это же «козья нога», тетиву натягивать! Руками не совладать, спину сломаешь.
        Кузнец вытащил из небольшого колчана арбалетный болт — коротенькую, сантиметров двадцать пять, стрелку с куцым оперением, показал, как укладывать в желоб. Подняв арбалет вверх, нажал на спуск. С громким щелчком болт врезался в бревенчатый навес, пробив почти насквозь бревно толщиной чуть не с мое бедро. Лишь оперение торчало.
        — Берешь?
        — Беру, болтов к нему поболее дай.
        — Отдаю с колчаном, тут два десятка будет. Топор показывать ли?
        — А то!
        Мастер снял со стены устрашающего вида железяку. С одной стороны топорища — небольшой ширины лезвие, с другой, вместо обуха,  — острый стальной шип, слегка загнутый. Ручка длинная, отполированная, ясеневая. Я взял в руку — сидит удобно, хоть и тяжеловат, килограмма два с лишним.
        Кузнец выжидающе посмотрел на меня:
        — Ну как?
        — Хорош топор, тоже возьму.
        Мы еще долго торговались, но все-таки договорились: я отдал за железо два рубля, что получил авансом от Изи, и часть оставшихся от рукопашного боя денег.
        Придя домой, заявил Дарье, что уйду на пару седьмиц. Пошел на задний двор и попробовал зарядить арбалет и выстрелить из него по стене бани. Получилось неплохо. Еще бы потренироваться, да болты вытащить из бревен было невозможно — они уходили вглубь почти полностью. Эдак и в путешествие отправляться не с чем будет. Поужинав, улегся спать, наказав Дарье разбудить при первых петухах. Собирать вещи в дорогу не понадобилось: у меня их не было.

        Глава II

        Дарья растолкала меня, когда было еще темно. Быстро вскочил, умылся, позавтракал вчерашними пирожками, запив сытом, засунул за пояс топор, забросил за плечи арбалет с колчаном. Прощание с Дарьей было коротким — крепко поцеловал и, не оглядываясь, вышел со двора.
        Где находятся Покровские ворота, я уже знал. Полчаса быстрого хода по спящему еще городу — и вот я на месте. Изя был уже тут. Он сидел на повозке, на дне которой лежал прикрытый рогожей груз. На второй подводе сидели двое парней. Изя подвел меня к ним:
        — Мои люди, тоже охрана — Кузьма и Соломон, мой племянник. Садись ко мне на подводу, поехали. Надо сегодня успеть верст тридцать проехать. Пока ведро, не дай бог дожди зарядят — не поспеть.
        Мы уселись на подводу; солнце еще не встало, но темнота уходила, уступая место наступавшему дню. Вокруг уже серо, но видно было метров на десять-пятнадцать. Охранники, благосклонно приняв от Изи монету в руки, распахнули одну половину ворот, и мы выехали.
        Долго тянулись посады и пригороды; движения не было, пыли тоже. Воздух был чист и свеж. Не прошло и пары часов, как навстречу стали попадаться крестьянские телеги, верховые всадники, пешие путники, идущие в Москву. Над дорогой стоял туман из пыли, щедро садившийся на одежду, подводы, лошадей.
        В обед, когда уже захотелось кушать, а от тряски на подводе ныли внутренности, мы свернули с наезженного тракта и через несколько минут добрались до небольшой деревушки. Видимо, Изя дорогу знал, так как подъехали к третьей избе с краю и въехали во двор. Оба охранника соскочили с телеги, привязали лошадей, разнуздали и стали их кормить. Изя откинул рогожу, мы оба взяли по тяжелой сумке и вошли в дом.
        Здесь, в большой и чистой комнате, стоял длинный стол, на который хозяйка скоро стала ставить еду — щи в глиняных мисках, исходящие мясным духом и паром, запеченную курицу с грудой гречневой каши вокруг на большом оловянном блюде, отварную рыбу, ломти хлеба и кружки с пенистым пивом. Похоже, Изю здесь уже ждали, и бывал он в этой избе не раз.
        Ополоснув руки, все четверо уселись за стол. Охранники пробормотали молитву и перекрестились, я, дабы не привлекать внимания, последовал их примеру. Дружно налегли на еду, на свежем воздухе да от тряской подводы у молодых мужиков аппетит был отменный. Схарчили все быстро, поблагодарили хозяйку. Изя расплатился, и, подхватив тяжелые сумки, мы снова погрузились и продолжили путь.
        К вечеру, когда уже начало темнеть, съехали с тракта и переночевали в деревушке. Похоже, у Изи на всем пути были купленные места, где он мог столоваться и ночевать. Шустрый малый. Спали все в одной комнате, не раздеваясь, с оружием под рукой, сам Изя — на полатях с сумками под подушкой, а мы, трое охранников, на полу, на набитых сеном матрасах.
        К концу второго дня миновали Покров, в ночь третьего — ночевали в Костерево. Погода благоприятствовала; укладываясь спать, Изя мечтательно произнес:
        — Хорошо бы завтра до Собинки добраться, а там — Юрьевец да Владимир.
        Четвертый день был похож на предыдущие, только тракт стал уже, телег и людей по мере удаления от Москвы — значительно меньше.
        Тут все и произошло. Мы проезжали маленький хуторок в три избы, когда из-за поворота выскочили всадники. Со второй телеги закричали:
        — Татары, арбан! Тикайте!
        Я столкнул с телеги замешкавшегося Изю, бросил ему сумы с грузом. Тот их подхватил и бросился в ближайшую избу, причем так быстро, что я, зная вес сумок, просто подивился.
        Я сунул за пояс боевой топор, «козьей ножкой» стал натягивать тетиву. Рядом со мной со стуком вонзились в телегу две стрелы. Я упал на пыльную землю, наложил болт на готовый арбалет, прицелился и выстрелил. Конного как ураганом сорвало с лошади. По другую сторону дороги щелкал луком Кузьма, лук был у него одного. Еще два татарина упали с лошадей. Но и татары успели налететь, зарубить Кузьму и Соломона. Меня от татар удачно прикрывали телеги.
        Я успел еще раз взвести тетиву и наложить болт. Вовремя! Из-за второй телеги появился верховой татарин. На нем был короткий кафтан с нашитыми металлическими бляхами, правой рукой он размахивал саблей, в левой держал небольшой круглый щит. Я вскинул арбалет и выстрелил. Татарин, заметив мое движение, попытался поднять щит и прикрыться. Куда там! Болт пробил деревянный щит вместе с татарином, тело завалилось назад, сабля выпала из руки.
        С той стороны дороги прямо с лошади соскочил на телегу татарин и кинулся на меня, дико визжа. Отбросив арбалет, я рывком выдернул из-за пояса топор и успел подставить его под удар сабли. Бам! Удар, хруст, и лезвие сабли переломилось у рукояти. Ну да, это вам, басурмане, топор, а не сабелька.
        Перехватив топор поудобнее, я хэкнул от напряжения и всадил татарину в грудь. Лезвие вошло по самое топорище, и враг стал заваливаться назад. Черт, лезвие вошло настолько глубоко, что татарин падал вместе с топором. Лишь когда он свалился, я смог вытащить топор из тела, да и то, упершись ногой.
        За подводой что-то визгливо кричали на татарском, из-за телеги и лошади выбежали трое пеших татар. На лошади здесь было просто не повернуться.
        Против троих с неповоротливым топором и без щита и кольчуги было не устоять. Даже не имея здешнего боевого опыта, это было понятно.
        Чтобы не получить саблю в спину, я бросился к избе. Дверь была заперта, я прижался спиной к стене. Все равно они не смогут все трое напасть спереди, только мешать друг другу будут, а против двоих шанс еще есть: рукоять боевого топора длинная, значительно длиннее сабельного лезвия. Продержаться бы. А до чего продержаться? Кто знает, что татары здесь, и кто придет на помощь? Да и что это за татары? То ли передовой разъезд более крупной группы, то ли весь десяток, что первоначально въезжал в деревню, был с Дикого поля: пограбить да рабов новых захватить, пройдя лесными тропами. От десятка пяток остался, но для одного меня много, еще бы хоть одного бойца.
        Татары обступили меня полукругом. Потные, усатые, узкоглазые азиатские лица. В глазах — ярость и бешенство. Я понял, что биться придется насмерть. Гибели своих сотоварищей мне не простят.
        За спинами татар раздался повелительный окрик, татары расступились. Шагах в десяти от меня стоял еще один татарин, похоже, их командир, в богатом халате, в железном шлеме-мисюрке, но самое отвратительное — в руке он держал лук. Конечно, чего жизнями сородичей рисковать, когда меня, как жука, можно пришпилить стрелой к стене.
        В это мгновение из-за угла избы вылетел здоровенный мужик с вилами в руках и с воплем всадил их ближайшему татарину в спину; татарин не видел мужика, стоял лицом ко мне, за что и поплатился, завалившись телом вперед. Но и мужик недолго прожил. Татарский начальник пустил стрелу, и мужик, выронив вилы, упал со стрелой в груди. Татарин мгновенно выхватил из колчана еще одну стрелу и положил на лук.
        Сейчас моя очередь умирать, понял я. Вжался спиной в стену, неожиданно почувствовал, что стена упруго поддается, как густой холодец; еще чуть нажал и, внезапно для себя, упал на спину, но уже в избе. В это же мгновение услышал стук стрелы в бревна стены, крик татар:
        — Урус! Шайтан!
        Чудо какое-то. Я поднялся, ощупал стену — бревна как бревна, никакого изъяна.
        Размышлять о происшедшем было некогда. Надо спасать жизнь. На печке сидела испуганная крестьянка, прижимая к себе белобрысого сопливого мальчугана, под полати забился Изя, торчали лишь ноги, подрагивавшие от испуга.
        Я огляделся — оконца маленькие, взрослому не пролезть, единственно, могут сорвать с оконца бычий пузырь и перестрелять из лука. Я встал сбоку от окна, от греха подальше. В голове что-то перемкнуло, и я неожиданно спросил:
        — Изя, а что такое арбан?
        Из-под полатей раздался приглушенный матрасом Изин голос:
        — Десяток татарский.
        Что же делать? В голову лезли разные мысли, но ничего путного. Снаружи раздался голос одного из татар на плохом русском:
        — Выходи, чичаза изба жечь будима, кто выходит — плен, убиват нэ будим.
        Все в избе притихли. Но вскоре запахло дымом, затрещала от огня соломенная крыша.
        Баба с мальчуганом шустро спрыгнула с печи, подбежала к двери и вытащила деревянный запор. Через проем было видно, как ее быстро связали и подтолкнули к нашим телегам. Изя тоже не стал искушать судьбу: быстро перебирая руками, выбрался из-под полатей и засеменил к выходу. Двое татар тут же веревкой стянули ему сзади руки.
        Что делать? Идти сдаваться? Но я уже наслышался о тяжкой судьбе попавших в плен. У Изи полно сородичей, его могут выкупить, что часто и происходило, но кто выкупит меня? Родственников нет, у Дарьи денег нет, да и будет ли она беспокоиться обо мне? Кто я ей? Так, переспали несколько раз, но ведь не родня, не жена. Женщина приятная, помог я ей немного встать на ноги с мелким, но доходным делом. Но! Даже в более благоприятных обстоятельствах меня предавали близкие люди, та же жена, например. Поэтому я не обольщался чужой помощью.
        Так, решать надо быстро, изба наполняется дымом, времени немного. В голове засвербила мысль: «Я прошел сюда сквозь стену, пока не разобрался как; а нельзя ли таким же образом выйти? Окна и дверь только спереди, их стерегут татары, может быть, попробовать через заднюю глухую стену?»
        Я засунул свой топор-клевец за пояс, подхватил в обе руки Изины сумы — не оставлять же их татарам?  — и подошел к стене. На мгновение остановился в нерешительности. Сумасшедший дом просто, скажи кому — не поверит.
        Я решился, двинулся на стену, наткнулся на бревна, поднажал. Тело стало погружаться, как в густой кисель. Голова прошла наружу, я покрутил ею, оглядываясь. Никого — ни татар, ни селян. Да и откуда взяться селянам? Отважные убиты, шустрые уже в лесу, а нерасторопные пленены татарами и связаны. Татары же наверняка успели осмотреть дом, убедились, что окон и дверей нет, чего же здесь стоять?
        С некоторым усилием я прошел через стену, пригнувшись, бросился в близкие кусты малинника. Черт, как царапает! Найдя небольшую ямку, сложил туда обе сумы — не бегать же с ними, очень уж тяжелые; ладонями нагреб земли и присыпал. Не забыть бы теперь место. У дороги раздавались крики, женский и детский плач.
        Через какое-то время, обшарив все три избы, татары погрузили узлы с добычей на обе Изины телеги и тронулись в обратную дорогу. Связанные пленники понуро брели за телегами, женщины оглядывались — удастся ли им вернуться в отчие дома?
        Татары гарцевали на низких лохматых лошаденках. Я пересчитал — их оставалось четверо. Всего четверо уродов, да как их взять? У всех за спинами луки, коими пользуются басурманы неплохо. А у меня из оружия — только топор. Арбалет теперь, вместе с колчаном, уезжал на передней телеге.
        Ага, вот и Изя бредет связанным, бросая исподтишка взгляды на горящую избу. Гадает небось — сгорел я или выбрался, прихватив его сумы?
        Пока ничего не придумав, я пробирался вдоль дороги по лесу, стараясь не терять из виду обоз. Встанут же они на обед? Утомились небось, воюя с бабами и детишками. Нет, татары гнали обоз дальше и дальше, забирая к югу. Дорога становилась совсем уж узкой, малоезженой. Двое татар ехали впереди, двое замыкали колонну. Дети, устав плакать, замолчали.
        Наступал вечер, это было плохо. Лес густой, не видно, куда наступаешь: попадет сучок под ногу, треснет, насторожатся татары. К тому же непонятно, куда идут, хуже, если на встречу с более крупной бандой, тогда мне их не одолеть. Вот проклятые, шастают по Руси, как у себя дома. Князья платят дань, так им еще мало — рабы нужны. Хрен вам! Смерть татарская на Руси живет, это все басурмане на носу зарубить должны и детям наказать.
        Хотелось пить, устали ноги, но обоз двигался, и я шел тоже. Не хватало еще отстать или заблудиться. Наконец стемнело. Татары остановили обоз на берегу небольшой реки. Пленные кинулись пить. Татары с ленцой слезли с лошадей, пустив их щипать траву. Сами стали рыться в узлах, достали сыр, хлеб, куски вареного мяса, сели ужинать. Дети издали смотрели, как татары весело ужинают их продуктами. Я наблюдал, чуть не скрежеща зубами.
        Поев и обтерев руки о халаты, татары стали осматривать пленных. Найдя понравившуюся им молодую женщину, тут же, на глазах у всех, стали ее насиловать. Действительно, что стесняться, вокруг одни рабы, бесправные твари, а хозяева жизни — они. Захотят — убьют, захотят — помилуют. Когда они вдоволь натешили свою плоть, улеглись на конских потниках спать, завернувшись в свои халаты. Тихо плакала изнасилованная женщина. Оставшийся на охране татарин подошел к ней и хлестанул камчой. Женщина замолчала.
        Татарин прохаживался по берегу, посматривая по сторонам, трое его подельников уже вовсю храпели. Лука на татарине в свете луны я не увидел, да и зачем он ему ночью, все равно не видно, куда стрелять. Вот сабля на боку была, это я рассмотрел.
        Я медленно, на четвереньках, стал подбираться к часовому, ощупывая землю впереди себя руками. Не дай бог какой шум или треск, татарин поднимет тревогу.
        Удалось подобраться к опушке, татарин проходил буквально в трех шагах. Когда же он подустанет и остановится? Убить его надо тихо, чтоб остальных не разбудить. Невольники, утомленные переходом и голодом, тоже спали. В конце концов татарин остановился, периодически поворачивая голову в разные стороны; даже не присел, видно, службу знает и порядки у них строгие.
        Медленно, мелкими шажками, я приближался сзади, сжимая в руках топор. Занес руку с топором для удара, и в это время татарин, как почувствовал что, стал разворачиваться. Но топор уже летел к нему. Раздался тупой стук, топор просто снес татарину голову. Я еле успел подхватить тело, чтобы не было шума. Тихо положил на землю, снял с татарина пояс с саблей и ножом, нацепил на себя. Медленно потянул из ножен саблю, выходила она легко и бесшумно. По песку пробежал туда, где лежали остальные трое, прислушался — спят. Лишь храп да почесывание слышны — блох да вшей нахватались, мыться чаще надо, уроды. Раньше, чем я их услышал, я их учуял. Пахло от них конским и своим потом, прогорклым жиром, дымом и еще черт знает чем. Скунсы!
        На мгновение я замер: чем воспользоваться — топором или саблей? От топора при ударе звук сильный, зато наверняка. Саблей можно просто заколоть, тихо, но неизвестно — остра ли чужая сабля, и еще вопрос: а если под халатами кольчуги? Не пробьет сабля, но все проснутся. Стало быть — топор!
        Я подкрался со стороны голов, прислонил топор к ноге, вытащил свой нож из ножен и резко чиркнул по шее ближнего ко мне. Раздался булькающий звук, татарин затих. Неся в левой руке топор, медленно и бесшумно подобрался ко второму. Он лежал на боку, спиной ко мне, и громко пукал. Я вонзил ему под левую лопатку нож и для верности еще провернул в ране. Татарин задергался, засучил ногами. Уже не таясь, схватив топор обеими руками, я прыгнул вперед и с размаху ударил лезвием в грудь третьему, это был их начальник. Топор с хрустом проломил грудную клетку и до ручки вошел в грудь.
        Я с трудом выдернул топор из раны, обмыл в реке, собрал оружие у убитых. Я помнил, сколько оно стоит на торгу.
        Подошел к спящим невольникам, покашлял, чтобы не испугать детей. Ночью звуки далеко разносятся. Растолкал Изю, тот с испуга прикрыл голову руками.
        — Тихо, Изя, это я, Юра. Сейчас я перережу веревки — и все, плену конец.
        Глаза Изи забегали:
        — А татары? Ну как проснутся?
        Я усмехнулся:
        — Эти уже не проснутся.
        — Так ты в избе не сгорел?
        — Как видишь.
        Я прошел вдоль невольников. Мало того, что у каждого были связаны руки, так они еще были повязаны одной общей веревкой, один конец которой был привязан к телеге. Тихо будил людей, разрезал веревки. Попросил вести себя тихо, детей уложить на подводы. Надо идти обратно. Да, я понимал, что люди устали, ночью плохо видно дорогу, но я не знал, где мы и далеко ли могут быть другие отряды, если они есть.
        Трупы с помощью Изи побросали в воду — ни к чему оставлять следы. Перед выступлением я предупредил женщин, что разговаривать громко не надо, в стороны не отходить. При появлении татар всем бежать в разные стороны, в лес. В лесу конному сложнее догнать пешего.
        Двинулись в путь, шли долго, пока женщины от усталости не стали падать.
        — Привал,  — объявил я.
        Подойдя к сумам и узлам на подводах, порылся, нашел съестное, раздал его изможденным и голодным людям. Дети и женщины с жадностью набросились на еду. Надо дать им подкрепиться и немного передохнуть. Изя, чавкая, уселся рядом с набитым ртом, что-то пытаясь сказать.
        — Изя, ты прожуй, не понять, что молвить хочешь.
        Изя прожевал, откашлялся, все-таки всухомятку, и спросил:
        — Как ты нас нашел ночью?
        — А я за вами с самого хутора шел, чтобы не потерять.
        — Где Соломон? Почему его не видно?
        — Убит Соломон, вместе с Кузьмой.
        — Вай, что я его матери скажу?
        Я пожал плечами. Не повезло парню. А как такие вещи, как нападение татар, предусмотреть? Мужчина не может все время сидеть дома. Поев, Изя начал раскачиваться и причитать.
        — Изя, племянника уже не вернешь, перестань убиваться, надо к людям выходить.
        — Ай, я, бедный еврей, все деньги потерял.
        — Изя, не о том плачешь. Племянника не вернешь, сам из плена освободился, радуйся!
        — Чего радоваться, я теперь беден как церковная мышь!
        — Изя, целы твои сумы, вынес я их из горящей избы. Если никто не нашел, все будет в целости.
        Последующей реакции еврея я не ожидал. Он бросился передо мной на колени, пытаясь поцеловать руки. Я отодвинулся:
        — Изя, ты что, перестань!
        — Я тебе и свободой обязан, и ценностями, век тебя помнить буду и детям накажу — пусть помнят Юрия.
        — Все, Изя, встань, впереди еще дорога, дойти живыми до хутора надо.
        Я встал с пенька, хлопнул в ладоши, привлекая внимание:
        — Кто знает хорошо дорогу, подойдите ко мне. Привал окончен, в дорогу!
        Ко мне подошла женщина, которую насиловали татары.
        — Я знаю дорогу, родилась в этих местах.
        — Показывай, впереди со мной пойдешь.
        Мы двинулись в путь. Детвора сидела на подводах, лошадей женщины вели под уздцы. Сначала я хотел сбросить узлы и усадить на подводы всех, но женщины запротестовали:
        — Это наша рухлядь, годами наживали, как без нее.
        Я плюнул: не хотите — не надо.
        К исходу дня добрались до хутора. У дороги лежали убитые Соломон и Кузьма, недалеко от сгоревшей избы — мужик со стрелой в груди, у другой хаты — зарубленный старик. Я попросил женщин взять лопаты и по-людски похоронить павших. Все молча принялись за дело.
        Пока обряжали убитых, я сходил в малинник, нашел сумы и принес Изе. Тот обрадовался, как ребенок подарку от Деда Мороза. Тьфу на тебя, племянник еще не упокоился в земле, а у него руки от радости дрожат.
        Покойных обернули мешковинами и опустили в могилы. Да и где взять сразу четыре гроба в хуторке из трех изб, одна из которых сгорела? Убитых похоронили. Я неумело распряг лошадей, дал им воды и насыпал в торбы зерна.
        На постой остановились в переполненной избе. Изя прижимал к себе сумки, боясь с ними расстаться. Утром подхарчились кашей, что успели приготовить женщины.
        Я запряг в телегу одну лошадь.
        — Изя, зачем нам вторая лошадь и подвода? Мешать только будут.
        Изя вынужден был согласиться, и мы оставили лошадь и подводу на хуторе.
        Когда сели в телегу, собираясь в дорогу, вышло все небольшое население хуторка, поклонились в пояс, пожелали легкого пути и удачи.
        Снова впереди дорога. Я завалился на подводу, решил вздремнуть. События последних двух дней меня здорово утомили. Изе наказал смотреть в оба, в случае опасности толкнуть меня в бок. Телегу потряхивало, позвякивали рядом трофейные сабли, на сене было мягко, и я провалился в сон.
        Проснулся от толчка, сразу схватился за топор. Изя меня успокоил — привал, кушать пора. Я огляделся — солнце стояло уже высоко, мы были в небольшой деревушке, стояли во дворе. Ага, очередное Изино прикормленное место. Я спрыгнул с телеги, потянулся, подойдя к колодцу, ополоснул лицо. Изя с обеими сумами уже вошел в избу. Я прикрыл трофейные сабли и луки рогожкой от чужих взглядов и тоже вошел. Изя с блеском в глазах рассказывал хозяевам, как он счастливо избавился от плена. Про сумы Изя благоразумно умолчал. Сытно покушали, в этот раз Изя не экономил, накормил от пуза. Вышли во двор, я снова улегся, а Изя взялся за вожжи.
        Как я успел заметить, Изя изменил свое отношение ко мне. Нет, оно не стало отношением равного к равному, Изя оставался хозяином, а я — нанятым работником. Но в отношении Изи ко мне прорывались нотки угодничества, подобострастия.
        После ночевки на постоялом дворе к исходу второго дня прибыли во Владимир. Изя по известным ему улицам проехал к своему соплеменнику, пыхтя, затащил сумы. Испросив разрешения, я уселся на подводу и, узнав у прохожих дорогу, поехал к ближайшему оружейнику. Надо было продать трофейные сабли и луки. Зачем они мне, если владеть не умею, да еще и целый десяток? Татары-то с убитых своих оружие сняли и уложили в телеги, железо стоило дорого.
        Нашел оружейника, оптом продал ему свои трофеи, тут же купив арбалет. Понравилось мне это оружие, тихое при выстреле, мощное. Свой я так и не нашел — ни в телеге, ни на хуторе. Может, сгорел? Со злости забросили татары в горящую избу. Решили, что урус-шайтан сгорел, ну и отправили его оружие туда же. На вырученные деньги подобрал себе и кольчугу. Теперь я знал цену и необходимость воинского железа, знал, что мне надо купить.
        Вернулся к дому, где остановился Изя. У дворни взял торбу, покормил коня. Через час, когда я уже стал придремывать, из дома вышел Изя:
        — Едем назад, в Москву.
        — Изя, да ты что, покушать надо, переночевать, куда же ехать на ночь глядя!
        — И то верно!
        Мы нашли постоялый двор, я распряг лошадь, попросил парнишку в конюшне напоить и накормить ее и вошел в дом. Изя сидел за столом, уставленным заказанными блюдами. На еде Изя не экономил, это уж точно.
        Ополоснув руки, я сел напротив. Не спеша поели, поднялись на второй этаж, в отведенную комнату. Изя рухнул на постель, я — на пол, постелив матрас. Изя долго лежал молча, я уже думал, что он уснул. Однако он повернулся ко мне:
        — Спишь, Юрий?
        — Если мешать не будешь, усну.
        — Я думаю, тебе можно верить, ты человек надежный, хотя и не благородного звания. Смотри!
        Изя вытащил из поясной калиты небольшой кожаный мешочек, развязал и вытряхнул на ладонь несколько камешков. Огонь светильника, попадая на камни, отражался ослепительным голубоватым блеском.
        — Бриллианты?  — спросил я.
        И в прежней, и в нынешней жизни я не сталкивался с бриллиантами, денег просто у меня таких не было.
        — Тихо, не дай бог кто услышит. Да, это бриллианты. Помнишь две сумы? Там золото было, а погляди — все в маленьком мешочке уместилось.
        — И что ты с ними дальше делать будешь?  — сонно спросил я.
        — Как же, сделаю красивую оправу, жуковинья тогда заиграют, когда им оправу соответствующую подберут. И цена им удвоится.
        Но я уже не слышал, я спал. И снилась мне Юлька, наш пикник на даче, и так мне стало хорошо во сне.
        Обратная дорога домой была хоть и длинной, но без приключений. Расставаясь, ювелир, на радостях от избавления из плена и сбережения ценностей, вручил мне сверх оговоренного двадцать серебряных рублей, подробно расспросил мой адрес. Вот незадача: улицы в то время не имели наименований, на домах не было номеров. Я начертил прутиком на пыльной дороге, где мой, вернее Дарьин, дом.
        Расстались мы тепло, Изя обещал не забывать и при нужде обязательно зайти.
        Быстрым шагом я направился к моему временному пристанищу. На мой стук в калитку вышла женщина в переднике.
        — Мне бы хозяйку.
        — Ныне хозяйка не подает.
        Чертовщина!
        Я плечом оттер в сторону женщину и прошел в дом. Увидев меня на пороге, Дарья бросилась на шею, засыпая поцелуями. Я отстранился.
        — Дарья, это кто?  — я указал на женщину, стоящую недалеко.
        — Я прислугу наняла, не успеваю за всем одна уследить. Переваром (так здесь назывался самогон, а еще — хлебным вином) двое нанятых по твоему совету занимаются, а еще я леденцы сахарные варить начала, вот она и делает.
        — Молодец, Даша, не клади яйца в одну корзину.
        Дарья всплеснула руками:
        — Да что это мы стоим? Проходи в трапезную, сейчас покушаем, баньку натопим. Устал с дороги небось?
        — Устал и кушать хочу.
        Я помыл руки, уселся за стол. Дарья носила из кухни пирожки, копченую рыбу, кашу с зайчатиной, пиво. Все со стола быстро мною сметалось. Наевшись, пошел в баню. Воду натаскали нанятые на самогон работники, они же и затопили печь.
        Я улегся на полку, ополоснулся теплой водой. Хорошо-то как! Ведь две с лишним недели не мылся, а уж пропылился! Вошла Дарья, похлестала веничком, потерла мочалкой спину и вышла. Ну конечно, во дворе нанятые люди.
        Выйдя, оделся в чистое, прошел в дом. Зайдя в комнату, повалился на мягкую постель. Даже у собаки должна быть своя конура. Я понимал, что дом не мой, и сладится ли в дальнейшем с Дарьей, еще неизвестно. Но сейчас я чувствовал себя на своем месте, дома, можно сказать. Пришла Дарья, разделась и нырнула ко мне в постель.
        — А работники?
        — Ушли уже, я калитку заперла.
        Мы предались бурным ласкам, все-таки две недели воздержания для молодого мужика — это много. Утолив первый голод, мы лежали, обнявшись. Дарья рассказывала о том, как занималась хозяйством. Видно, ей это нравилось, да с моей легкой руки и получалось. Теперь ей не приходилось считать каждую полушку.
        — Тебя мне сам Господь послал за мое терпение, я в церкви все время свечку ставила Николаю-угоднику, вот Бог меня и услышал. Расскажи, как ты съездил?
        Я подробно рассказал о моей с Изей поездке, единственно умолчав, что дважды прошел через стену. Где-то подсознанием я понимал, что говорить этого не следовало.
        Рассказ был долгий, часто прерываемый Дарьиными вопросами, оханьем и аханьем.
        — Ты молодец, Юра, настоящий воин!
        Дарья наградила меня жарким поцелуем, и мы занялись любовью. Бедная девочка — телевизоров и газет нет, серая жизнь, а тут такой интересный рассказ, в котором я — почти герой.
        Утром мы проснулись от стука в калитку, то пришли нанятые работники. Дарья подхватилась, накинула платок, побежала открывать. Я же решил еще поваляться: имею право, две недели без отдыха, да еще и бурная ночь. В легкой дремоте провел время до обеда, когда меня вытащила из постели раскрасневшаяся Дарья:
        — Вставай, лежебока, обед готов!
        И когда я отказывался от обеда? Вскочив, оделся, по-армейски быстро умылся и — в трапезную. Ба! Расстаралась Дарья, вот уж молодец! Стол был царский — жареные куски белорыбицы, молочный поросенок, заяц, тушенный в сметане, расстегаи, тушеные овощи.
        — Дарья, да мы столько и не съедим. Откуда все? Это ж денег стоит!
        — Должна же я после похода накормить, как положено, своего мужчину,  — лукаво улыбалась Дарья.
        Ну что ж, есть в этом своя сермяжная, она же посконная, правда. Нельзя пускать мужика за такой стол: вышел я объевшимся, хотелось попробовать всего, а попробовав — добавить.
        Я поблагодарил Дашу и поцеловал — вкусно готовишь, молодец! Женщина расцвела от похвалы. Я достал из поясной калиты деньги, отсчитал половину — четырнадцать рублей, вручил Дарье.
        — Вот что, хозяюшка. Не дело — самогон в предбаннике варить. Найми плотников, пусть привезут леса, места во дворе много — пусть ставят вроде небольшой избенки, там и будут перевар делать; дело пора расширять, вижу — на лад идет.
        Дарья поцеловала меня на радостях и умчалась по делам. После сытного обеда снова потянуло в сон, противиться я не стал и завалился в постель. К вечеру проснулся бодрым, но вставать не спешил. В мозгу, как заноза, сидела мысль: как же я смог пройти через стену? Не замечал раньше за собой таких чудес. Но сколько я ни думал, придумать ничего вразумительного не смог. Видимо, когда меня закинуло на пятьсот лет назад, тело приобрело и другие, новые для меня свойства. Нужно будет еще попробовать на досуге, но так, чтобы никто не видел: сочтут за порождение дьявола — сожгут живьем на костре, и все дела.
        Ведь Изя был под полатями, когда я ввалился в избу, пройдя сквозь стену, и не видел моего появления; потом он вышел к татарам и не видел повторного перехода. Так что, если молчать, никто и не узнает.
        Ночь опять прошла в любовных битвах: Дарья была ненасытной. Вот женщина — как у нее на все хватает сил?
        Утром снова в калитку забарабанили, Дарья пошла открывать и сразу вернулась:
        — Это к тебе!
        Я удивился, быстро оделся и вышел во двор. На улице, у калитки, стоял Изя и с ним пожилой господин, похоже, тоже иудей. Вроде я свои обязательства перед Изей выполнил, совесть моя была чиста. Я пригласил гостей в дом, разговаривать на улице — верх неприличия по местным правилам. Дарья поднесла гостям по ковшику кваса.
        Мы уселись в трапезной. Я молчал, ожидая, что скажут гости. Первым начал Изя, он принялся расхваливать меня — мою храбрость, честность, верность данному слову. Я быстро прервал поток красноречия:
        — Изя, ты ведь не хвалить меня пришел. Ты — деловой человек, давай беречь время, переходи к делу, ради которого ты пришел.
        — Вот, познакомься, Юра, мой соплеменник — Абрам. Он тоже ювелир, у него нужда возникла в охраннике, ему надо в Торжок. Как только я услышал о его поездке, сразу вспомнил о тебе и сказал: «Абрам! Человека лучше ты не найдешь, послушай старого и больного Изю, этот человек сделает для твоей охраны больше, чем родственники». Разве я не прав?
        — Когда, на сколько идем и сколько денег?
        — Абрам,  — воскликнул Изя,  — я же говорил — он почти как еврей, сразу о деле!
        — Надо выходить послезавтра, груз невелик, но очень ценен; у меня есть трое своих людей, но Изя так расписывал тебя, Юрий!
        Мы договорились об оплате и месте встречи, гости ушли. В комнату тут же вошла Дарья:
        — Что они хотели?
        — Да вот снова работа подвернулась, послезавтра ухожу, недели на две.
        Дарья ответила просто:
        — Ты мужчина, тебе решать.
        Не скрою, мне были приятны такие слова. В моем мире, моем времени женщина бы повисла на шее, распустила слезы и сопли, уговаривая не ехать и не рисковать.
        Пройдя в свою комнату, я подошел к зеркалу, всмотрелся. Неужели я похож на иудея? Второе деловое предложение, и снова от еврея. Я что, охранник ЧОПа?
        Этот день и следующий пролетели в хозяйственных хлопотах. Наутро, провожаемый Дарьей, я вышел на улицу. За спиной так же висел арбалет с колчаном болтов, за поясом — верный боевой топор; попробовав его в деле, я мысленно благодарил оружейника, мне его присоветовавшего. Мощное оружие, да только два недостатка — тяжел и лишь для ближнего боя.
        Обоз из трех подвод был уже на условленном месте. Двое из охраны сидели на передней телеге, двое — на задней. Абрам, в одиночестве, на средней. Я поздоровался и уселся к нему. Тронулись в путь.
        Не заладилось сразу — к концу первого дня заморосил мелкий дождик. Дорогу не развезло, только пыль прибило, но мы все промокли и к вечеру мечтали об одном — обсушиться и согреться.
        Впереди смутно серели в наступающих сумерках дома.
        — Кобылятьево — деревня такая,  — вздохнул Абрам.  — Будем ночевку делать, здесь постоялый двор есть.
        Мы въехали во двор. Судя по подводам, постояльцев было много. Слуги бросились распрягать лошадей и заводить под навес, мы же направились в дом. Трапезная оглушила людским гомоном. В воздухе густо стоял запах влажной одежды, готовящейся еды, пролитого на пол пива, немытых тел. Бр-р!
        Выбора не было, потирая руки, уселись за освободившийся стол. Абрам сам заказал еду — отварных кур, лапши, вина, пряженцев. Все быстро поели, что-то дождливая погода утомила, и поднялись на второй этаж, в отведенную нам комнату. Абрам сначала для себя хотел снять отдельную комнату, но свободных комнат не оказалось. По праву хозяина он занял полати. Мы же довольствовались местами на полу.
        Утомившись, все быстро уснули. В середине ночи я проснулся по нужде, улегся затем с краю, ближе к стене. В соседней комнате бубнили какие-то голоса, и, уже засыпая, я услышал — «ювелир». Не очень отчетливо, но все же. Сон как рукой сняло. Я встал, приложил ухо к стене, но лучше слышать не стал. Оглянулся — все спят, лишь в углу слабо мерцает масляный светильник, бросая скудный свет. Надо решаться. Приложив усилие, головой прошел сквозь стену. Удачно! Голова находилась в неосвещенном закоулке, и я никого не всполошил.
        В соседней комнате сидел на скамье солидного вида мужчина, по одежде судя — купец. На скамье напротив — трое молодых, здоровых парней, одетых неплохо, но как-то неряшливо. Речь держал купец:
        — Я давно его знаю, имел дело с ним в Новгороде, жук еще тот. Не зря сейчас едет с охраной, стало быть, не пустой. Надо отъехать подале, верст за пять, место там есть удобное, дорога в распадке проходит, там все и сделать.
        — Ага, сделать,  — подал голос один из парней.  — Их шесть человек, а нас трое!
        — Дурень! Охраны — только пять, ювелир не в счет, от страха в штаны наделает. Вы трое впереди путь закроете, я со своими людьми сзади, мышеловка-то и захлопнется. Куда им деваться? Соглашайтесь, половина ваша будет. Быстро и легко, не надо в Москве на дворян али бояр спины гнуть, домой, в деревню, богатыми возвратитесь. Любая девка ваша будет.
        Парни переглянулись, зашушукались. Купчина сидел молча, ожидая ответ.
        — Да мы бы и согласились, только оружия, окромя ножей, у нас нет.
        — Не вопрос, утром я дам, потом вернете. Только пусть выедут, я путь короткий знаю, на подводе там не проехать, а по тропке мы их обгоним. Ну?
        Парни дружно закивали. Я не стал искушать судьбу — убрал голову в свою комнату. Так, неплохо придумал купчина. Нас в распадке порешить, затем наверняка и этих дурней, а ценности достанутся ему. Все подозрение потом на этих крестьян падет. Ловок!
        Я стоял в нерешительности. Разбудить Абрама и рассказать? А ну как запаникует? Хорошо, что мне повезло, разговор услышал, но Абрам может в страхе сделать неверный ход, разбойники сразу поймут, могут засаду и в другом месте сделать, когда мы и ожидать не будем. Нет, выедем со двора, где не будет посторонних ушей, там и скажу. Если сейчас разбудить, спросят, как услышал, что мне, рассказывать, что голову в соседнюю комнату просунул?
        Я улегся спать и, к своему удивлению, быстро уснул.
        Растолкали меня мои товарищи, посмеиваясь надо мной — все проспишь, так и Абрама украдут, а ты не услышишь! Абрам, собираясь, недовольно сопел отвислым носом. Быстро позавтракали гречневой кашей с мясом, запили сытом, запрягли коней и выехали.
        Когда отъехали около версты, я попросил остановиться.
        — В чем дело?  — недовольно пробурчал Абрам.  — Время теряем, вдруг снова дождь пойдет?
        Я призывно махнул рукой, охранники лениво подошли.
        — Так, слушайте, ребята. На нас готовится нападение. Утром, когда я в нужник ходил, разговор интересный подслушал. Сейчас не время все обговаривать, сделайте, как я скажу. Версты через три-четыре распадок будет.
        Абрам кивнул:
        — Знаю такой, не первый раз здесь езжу.
        Я огрызнулся:
        — Не перебивай! Спереди нас остановят трое парней — не думаю, что они хорошие воины, да и скорее всего луков у них не будет, сабельки да копья. Сзади в ловушку нас запрут еще несколько человек, сколько — не знаю, не сказали. План такой: у кого есть кольчуги — надеть, оружие держать наготове, но не на виду, в телеге под рукой. Едем в том же порядке; как только пойдут деревья, я с телеги спрыгну, буду бежать по лесу, вроде как в дозоре, тыл прикрывать. Задним смотреть в оба: основной удар, думаю, сзади будет. Луки есть ли?  — Один из охранников с задней телеги кивнул.  — Бей сразу на поражение, не случайные прохожие это будут, время не упусти. Все, нельзя стоять больше, заподозрят, в другом месте нападут. Лучше их мы здесь сами кончим, чем потом ждать, когда в спину ударят.
        Абрам попытался начать разговор:
        — Надо назад повернуть, переждать на постоялом дворе.  — Но я цыкнул на него:
        — Начнется заваруха, падай на дно телеги, как бы стрелой не задело, и лежи тихо — будешь цел!
        Абрам втянул голову в плечи и кивнул. Столь командирского тона от меня никто не ожидал, для охранников хозяином был Абрам, они подчинялись ему. Но и Абрам понял опасность ситуации.
        Тронулись прежним порядком. Охранники сбросили сонное оцепенение и зыркали по сторонам, руки лежали на оружии. Мы въехали в плавный поворот, ни спереди, ни сзади никого не было видно. Все, мне пора.
        Я спрыгнул с телеги и метнулся в кусты. Забежав за ракитник, «козьей ногой» натянул тетиву, наложил в желоб болт. Топор немного мешал, оттягивая пояс, но что делать — своя ноша не тянет, так в поговорке.
        Обоз медленно удалялся; держа его в виду, я трусцой побежал параллельно дороге.
        Поворот закончился, и вот — здравствуйте, я ваша тетя. Поперек дороги лежало дерево. Если бы я не знал о засаде, подумал — случайно упало, бывает.
        Из-за дерева вышли три вчерашних парубка, стали приближаться к первой подводе. Охранники резво соскочили, бросились навстречу. Зазвенела сталь. Я повернулся назад. Черт! Из-за поворота выехало шестеро конных, но купчины среди них я не заметил. Или под конец разборки пожалует, или в кустах прячется, выжидает.
        Охранники с задней телеги открыли стрельбу из лука. Удачно. Один конный упал, лошади второго стрела попала в шею, конь встал на дыбы, и всадник, не удержавшись, грохнулся на землю. Зато остальная четверка пришпорила коней и выхватила сабли. Пора и мне вмешаться. Я прицелился в заднего, спустил тетиву. Болт с шелестом ушел в цель. Всадник взмахнул руками, выпустил саблю и кулем упал на шею лошади. Передние не заметили потери, чего я и добивался. Я, как мог быстро, перезарядил арбалет, выбрал цель и уже вдогон выстрелил в спину разбойнику. Отлично! Тать завалился на бок, застряв ногой в стремени, бился головой о дорогу, а лошадь скакала вперед.
        Да, сюрприза с конными я не ждал, купчина об этом не обмолвился. Охранники с передней подводы добивали парней, Абрам кулем лежал в телеге, а вот дела у задней подводы были не так хороши. Одного из охраны конный убил копьем сразу, второй, по-моему, его звали Пантелеем, отбивался от сабельных ударов обоих конных, прыгая то на телегу, то ныряя под нее. Надо помочь.
        Я взвел тетиву арбалета, но не успел наложить болт, как почувствовал спиной опасность. Мгновенно обернулся и присел. Вовремя. Надо мной, буквально задев волосы, просвистел нож и воткнулся в дерево. Впереди, недобро ухмыляясь, стоял купчина. Вот он где объявился, вражина, тоже решил подстраховаться. Умен!
        — Ты что думаешь, я настолько глуп, что не пересчитал людей в телегах и не вычислил, где ты будешь? Хитер, да я похитрее буду. Бросай стрелялку!
        Я бросил арбалет — в руке купчина держал саблю, а расстояние между нами было очень мало, не успею достать топор или нож.
        — Теперь пояс расстегни!
        Я подчинился. Пояс упал к ногам, а с ним нож и топор. Надо выбрать момент и кинуться вниз, к обозу. Наверное, я себя как-то выдал.
        — И не думай,  — ощерился купчина,  — сейчас мои охранников добьют, а я — тебя.
        Он сделал шаг навстречу, рука его с саблей пошла влево, видно, поперек туловища решил рубануть. Я смотрел на его ноги, ожидая нападения, надо было попробовать успеть отклониться назад и влево. Купчина уставился на меня, ожидая увидеть страх на лице, наслаждаясь властью над жизнью противника. Неожиданно нога его попала на арбалет, который я бросил, тетива сорвалась со спуска и с силой ударила купчину по ноге. Тот ойкнул и посмотрел вниз. Я бросился вперед, на купца. Он успел направить лезвие сабли на меня, но оно лишь рассекло рубашку и скрежетнуло по кольчуге. Знать, не зря купил, такие деньги потратил. Купчина отбросил саблю, теперь она ему мешала.
        Мы схватились в рукопашной. Мужчина был силен и хотел меня одолеть, да куда ему против самбиста, даже бывшего. Я захватил его руку, швырнул через бедро, не отпуская руки, и заломил ее назад, пока купчина не заорал от боли. На ковре я тут же отпустил бы руку — прием судьи засчитали, но здесь не борцовский ковер, ставка в схватке — жизнь. Я завел руку дальше и повернул. Раздался треск, рука неестественно вывернулась в суставе. Купчина орал как резаный. Я метнулся к своему поясу, сдернул с него ножны с ножом, поясом крепко связал купчине ноги и притянул назад здоровую руку, примотав ее к ногам. Теперь купчина лежал на боку, сильно прогнувшись назад, и матерился сквозь зубы.
        Я бросился к арбалету и сам выматерился. Тетива оказалась порванной. Кинул взгляд на схватку внизу. Двое охранников с переменным успехом сдерживали натиск единственного оставшегося в живых конного. Я подхватил топор и кинулся по склону вниз. В пылу схватки меня никто и не заметил. Подбежав, размахнулся и топором ударил конного по бедру, практически его перерубив. Выше я не доставал — конь был высок. Тать посерел лицом, из перерубленного бедра мощной струей хлестнула кровь. Я обежал его с другой стороны и обратной стороной топора, где был клевец, ударил в бок. Раздался металлический скрежет и хруст ломаемых костей. Разбойник бездыханным упал в дорожную пыль.
        Я оглядел поле боя. Двое наших тяжело дышат, но целы. Абрам, не слыша звуков боя, поднял голову из телеги и оглядывался, пытаясь узнать, чья взяла. Увидев, заулыбался, сполз с телеги и направился к нам:
        — Ой, как нам повезло, от татей отбились!
        — Не всем повезло,  — я показал на наших убитых.
        — Да, да, да, не всем, но на то — Божья воля. И так от девятерых отбились, удачно у тебя, Юрий, получилось разговор подслушать.
        — Не девятерых, Абрам. Десять их было, один наверху лежит, помял я его немного в схватке, но живой, поговорить с ним надо — кто таков, что замышлял.
        — Да, да, да,  — заулыбался Абрам.
        Я с охранниками поднялся наверх. Пока они развязывали главарю ноги, забросил за плечо арбалет — в ближайшей оружейной мастерской только тетиву заменить, надел свой пояс, нацепил ножны. Охранники уже тащили вниз, к дороге, упирающегося купчину.
        — О! Старый знакомый!  — закричал Абрам.  — Что ты тут делаешь?
        В это время подоспел и я:
        — Абрам, это человек, организовавший нападение; он хотел меня убить в роще, но я его пленил.
        — Ай, ай, ай, как нехорошо, Григорий, ты же был честным человеком, а сейчас достойных людей грабить вышел, как же это?
        Купчина молчал. Абрам обратился к охранникам:
        — Что по «Правде» с таким делать положено, коли на месте преступления схвачен?
        — Казнить!
        — Вот и повесьте его, да чтобы с дороги видно было, в назидание другим. Наших в телегу сложите, церковь встретим на пути — похороним. А эти ублюдки тут пусть валяются.
        Купец упал Абраму в ноги:
        — Пощади, Абрам, ты же меня давно знаешь, не раз за одним столом сидели.
        Абрам проявил неожиданную твердость:
        — Ты по мою жизнь пришел, людей моих положил, а у них — дети. Почему раньше не подумал? Вешайте его, ребята.
        Охранники потащили купчину к одинокому дереву у дороги, а я стал собирать оружие у убитых. Самим может пригодиться, да и продать с выгодой можно. Охранники тем временем перекинули через сук веревку и без затей вздернули упирающегося купчину. Все вместе мы собрали тела наших погибших товарищей, уложили их на телегу. Молодые же все ребята были, светлая им память, всем троим.
        Лошадей разбойников связали веревкой и привязали к задней телеге. На ближайшем торгу продадим, только деньги на них переводить, кормить же животину надо. Абрам на наши трофеи — лошадей и оружие — не посягал, по «Правде». Хоть и иудей, а «Правду» чтил, все же на Руси жил. Так же дружно оттащили в сторону сваленное дерево и направились дальше.
        К вечеру прибыли на постоялый двор, где удачно продали лошадей хозяину. Через пару дней, уже в Твери, я починил в мастерской свой арбалет; по-братски поделили трофейное оружие между охранниками, продали его. Телеги заметно полегчали.
        Еще через пару дней были уже в Торжке. Абрам, к нашей радости, буквально за пару часов выгодно решил свои дела, и мы сразу поехали обратно. Абрам весь вечер напевал тихонько веселые еврейские мотивчики, видимо, был доволен сделкой.
        Путь до Москвы оказался на день короче, и уже к исходу второй недели я обнимал радостную Дарью. Прощаясь, Абрам щедро отсыпал серебра, коим я поделился с Дарьей.
        На следующий день я с удивлением осматривал почти готовый бревенчатый сруб рядом с баней. Быстро Дарья обернулась, сегодня плотники обещали закончить стены, а через неделю и всю избенку. От моей похвалы Дарья покраснела. В хозяйственных хлопотах время летело незаметно. После неспешной трапезы я прошел в свою комнату и лег.
        Мне всегда хорошо думалось в постели, чтобы никто не беспокоил. После второго похода с Абрамом в голове крутилась мысль: «Не организовать ли что-то вроде охранного предприятия?» Стоит хорошо себя зарекомендовать — заказы и клиенты будут, уж больно жизнь на дорогах беспокойная, в этом я уже убедился.
        Что для этого надо — набрать и обучить людей, вооружить серьезно. Решив так, я с утра отправился на торг. Торг — это не только место для торговли, здесь решаются многие вопросы, узнаются городские новости; на торгу есть пятачок, где можно нанять рабочую силу — плотников, каменщиков, рыбаков, охотников, кожевенников и прочий люд. Кому нужна была рабочая сила, шли сюда.
        Вот на этот пятачок я и пришел. Начал разговаривать с людьми, желающих оказалось для первого дня много — двенадцать человек, но одиннадцать я отсеял сразу. Многие сабли в руках не держали, физиономия других выдавала любовь к Бахусу, у третьих плутовато бегали глазки. Почти за неделю ежедневных посещений торга удалось отобрать четырех человек, да и те нуждались в проверке и обучении.
        Удалось найти старого воина, который взялся обучать моих людей и меня владению саблей. Меч, как оружие охранника, я отмел сразу — тяжел, хорош в массовой битве, но уступает сабле, им можно только рубить. Оружие охранника должно быть по возможности скрытого ношения, но эффективное в бою. Решил для своих молодцов остановиться на сабле, ноже и арбалете. Ежели владеет кто другим видом оружия — не возбраняется, вдруг в деле пригодится?
        Тренироваться начали за городскими стенами, для начала — на палках. Старый вояка Терентий гонял нас до седьмого пота, руки были в синяках и ссадинах, но появилось понимание сабельного боя. Один из кандидатов отсеялся после первой недели тренировок.
        Когда вояка не мог заниматься, я сам тренировал своих людей. Учил маскироваться на местности, незаметно подбираться к врагу, оказывать первую помощь раненому. Мы усиленно занимались физическими упражнениями, таскали камни, бегали кроссы. Поначалу было тяжело, хотелось бросить, но постепенно втянулись. Здоровье у всех было хорошее, легкие не испорчены табаком. Команда потихоньку сплачивалась, люди притирались друг к другу. Я старался внушить им мысль, что нужно при стычке с любым противником заботиться в бою о товарище, стараться прикрыть его спину, тогда и товарищ поможет тебе.
        Постепенно наша выучка росла, пора было обзаводиться оружием. Деньги, пусть и небольшие, у меня были, и в один из дней мы направились на торг. Каждый выбрал себе саблю по руке; арбалеты с изрядным запасом болтов выбирал я сам. Ножи у всех были свои, какой же мужчина здесь ходит без ножа? В голове вдруг мелькнула веселая мысль: нашу бы милицию на этот рынок, да в оружейный ряд! Вот потеха была бы…
        Неделю отрабатывали стрельбу из арбалета, угробили кучу болтов, но научились сносно попадать в чурбачок со ста шагов.
        Теперь я был относительно спокоен: все могли работать саблями, из арбалета поразить цель, а один из моих молодцов, Сергей, неплохо кидал нож. Неизвестно, правда, как они поведут себя в реальном столкновении; но тут уж не угадаешь, время все расставит по своим местам.
        Был конец октября, становилось прохладно, листья пожелтели и облетели. Лес стоял унылый. Поздно вечером, когда по крыше стучал дождь, в ворота постучали. Взяв в левую руку нож и памятуя, что береженого Бог бережет, а небереженого караул стережет, пошел открывать.
        На улице стояли две фигуры в промокших плащах. В темноте мне удалось узнать Изю. Я пригласил их в дом, помог снять промокшие плащи и повесил их у печки на кухне.
        Провел нежданных гостей в трапезную. Дарья подсуетилась и преподнесла каждому по ковшу горячего сбитня. Не угостить зашедшего гостя — проявить неуважение, это я уже уяснил. Гости степенно расположились за столом. Лицо второго мне было незнакомо. Волосы светлые, глаза голубые, рыжеватая борода. Похож на русича.
        Посетовав на ненастную погоду, Изя представил незнакомца:
        — Вот, моя родня — Моше, он издалека, помощь твоя нужна. Мы решили обратиться снова к тебе, поскольку уже вся иудейская община знает, что тебе, Юрий, можно доверить жизнь и деньги. В наше время найти порядочного и надежного человека — удача, а ты еще и хитер, как еврей. У тебя не было в роду иудеев?
        — Нет, Изя.
        — Жаль. Хорошо, ближе к делу. Моше прибыл издалека, надо проводить его до Киева с большим грузом.
        — Что за груз?
        Моше замялся с ответом. Изя его подбодрил:
        — Говори как есть, это очень надежный молодой человек.
        — Меха, много, целая ладья. Ладью с людьми я нашел, а охраны нет. Мои люди ждут меня в Киеве, надо торопиться: скоро морозы, реки встанут. На подводах, сам понимаешь, не дойти, везде дожди, дороги непроезжие. Не выберусь сейчас — все шкуры погниют.
        — Что же, я согласен, только для ладьи меня одного мало будет.
        Купцы огорченно переглянулись.
        — У меня есть люди, мои люди; коли сговоримся о цене, об охране можно будет не беспокоиться.
        Моше начал торговаться, выгадывая каждый рубль, Изя скромно сидел в стороне. Наконец ударили по рукам. Моше объяснил, где стоит ладья, я же пообещал с утра собрать людей и сразу явиться к кораблю. Тянуть не следовало, это я и сам понимал. Покроет реки льдом — до весны на корабле сидеть придется. Тем более обратно уже налегке сподручнее — не пойдет попутное судно, так по снегу на санях. Все равно обозы пройдут. Для торговцев сейчас самое неудобное время.
        Рано утром я обежал сам всех своих людей, приказал явиться с оружием на пристань; уходим надолго, месяца на два. Снова примчался домой, прихватил узелок с вещами, оружие, распрощался с Дарьей. Когда пришел на пристань, мои люди были уже там — Сергей, Кирилл и Алексей. Моше в нетерпении прохаживался по палубе, и не успели мы взойти по сходням, как матросы отдали концы, вытянули сходни на палубу судна и отчалили.
        Дул холодный северный ветер, паруса надулись, судно вышло на стремнину.
        Москва медленно уходила назад. Удастся ли всем нам вернуться целыми домой? Мы расположились на носу, где матросы натянули полог из холстины, вроде небольшого шатра. Моше расположился в небольшой палатке на корме. Судно сидело высоко, со стороны и не скажешь, что груженое, да и то — меха-то мягкие, что в них весу? Это неплохо, маленькая осадка — по отмелям пройти легче, да и недоброму глазу — не подсказка. Груженое судно — лакомая добыча для разбойников всех мастей. Я выставил одного человека на охрану, пусть ребята не расслабляются, наблюдают за обстановкой, поглядывают на берега, на проплывающие мимо суда. Мне бы не хотелось, чтобы нападение, ежели таковое случится, застало нас врасплох.

        Глава III

        День шел за днем, тихо журчала за бортом вода, по мере продвижения к югу становилось теплее. И хотя трава в этих местах была пожухлая, на деревьях еще сохранялась листва. Ночью было холодно, но в полдень — вполне сносно, даже в отдельные дни тепло.
        Пока судно шло, караульный был один. Когда приставали к берегу на ночевку, я ставил двух часовых — выше и ниже по течению метров за сто. Днем часовые отсыпались. На воде напасть сложнее, надо судно иметь для нападения, возможность маневра хуже. А ночью да на берегу можно было ожидать любых неприятностей. И они не заставили себя ждать.
        Ночью ко мне в шатер на судне прибежал взволнованный Алексей, растолкал меня.
        — Там, недалеко, за пригорком слышно лошадиное ржание, топот копыт.
        — Может, дорога рядом?
        — Нет здесь дороги, я был в этих местах; дорога идет по левому берегу, подозрительно это.
        Да, подозрительно. Надо сходить, глянуть. Я разбудил Кирилла, Алексея отправил на прежнее место, в дозор, сам же с Кириллом, прихватив оружие, отправился на берег.
        Крадучись прошли через небольшую прибрежную рощицу, поднялись на пригорок, залегли. В лощине за пригорком виднелись смутные тени, слышался неясный разговор. Надо понаблюдать, может, заблудился кто, и вовсе не по нашу душу.
        Пролежали с полчаса, пока ничего подозрительного.
        Из лощины на пригорок поднялись два человека, остановились совсем рядом, метрах в четырех-пяти. Мы вслушались, затаив дыхание. Незнакомцы говорили тихо, но отдельные фразы долетали:
        — Надо перед рассветом… сон глубокий, а стража, коли есть… уже устанет, будет носом клевать.
        — Только полная тишина, пусть Кривой сначала сходит, коли дозорный есть — прирежет, потом мы пойдем.
        — Сделаем, как договорились.
        Я оглянулся назад. С пригорка, где мы лежали, через редкие деревья был виден костер и смутно темнел борт судна. Незнакомцы спустились в лощину, и мы с Кириллом тихо отползли назад.
        Вернувшись на судно, я собрал всех своих ребят, забрались под навес, стали совещаться.
        — Мы не знаем, сколько их: судя по звукам — до десятка будет, есть лошади, наверняка для вывоза захваченного груза. Насколько я понял, нападение думают осуществить перед утром, предварительно сняв часового. Что думаете, вояки?
        Умных мыслей в голову никому не пришло: видимо, опыта нет; все молчали. После некоторых раздумий я изложил свое решение:
        — Думаю известить команду, пусть тоже приготовятся к утреннему бою, чтоб для них схватка не оказалась неожиданностью. Я сам предупрежу. Все трое берете арбалеты и сабли, перейдете рощицу, заляжете и будете ждать. Когда сверху спустится разбойник, чтобы дозорного снять,  — пропустить, не трогать, он мой. Как только начнут спускаться основные силы, бить из арбалетов залпом и, пока они не опомнились, сразу за сабли — и рубить. Ясно?
        Почти все трое сразу спросили:
        — А дозорным кто будет?
        — Я и буду, сидеть придется у костра, чтобы издалека видно было. К тому же у меня единственного кольчуга есть; ежели с ножом придет, то хоть надежда есть. Как только я с разбойником решу, сразу к вам на подмогу; но и вы не оплошайте, это первый наш поход. Сложится удачно — будут деньги и новые заказы. Ну а если не сложится…  — Я замолчал.  — Все, хлопцы, пора! Если за нами кто следит, то спускайтесь по одному, с носа. Я сверху глядел: борт виден, а нос ладьи — в темноте. Скрытно, где ползком, где перебежками — в рощу; там определитесь, где лучше залечь. Предупреждать, я думаю, не надо — все в полной тишине. С Богом!
        Хлопцы по одному, забрав оружие, исчезли в темноте. Поднявшись, я направился к шкиперу — на ладье он был главным. Разбудив, рассказал обстановку. Шкипер был в возрасте, почти весь седой, и сразу понял ситуацию:
        — Хорошо, я подниму своих; оружие кое-какое имеется, будем судно защищать, коли прорвутся тати.
        — Большая просьба — тихо, скрытно, чтобы с берега раньше времени не увидели. Заподозрят чего — уйдут, но нападут в другом месте или большими силами. Надо здесь им укорот дать.
        — Купца, ну, Моше этого, предупредил?
        — Нет, чего человека волновать, будет стонать и охать почем зря.
        — Твоя правда. Будет туго — зови; у меня пара ребят — бывшие воины, помогут.
        — Договорились. Пусть твои люди за бортом хоронятся.
        — Знаю, не впервой, да сам видишь — жив пока. Удачи тебе!
        Я поднялся и, не таясь, играя роль часового, прошелся по судну, спустился на берег, прошелся вверх и вниз по течению. После неяркого света костра темень на берегу стояла кромешная, не видно ни зги. Набрал валежника, подбросил в костер. Сел лицом к костру, спиной к роще. Не очень грамотно, но придется рисковать. Надо сыграть роль простоватого и неосторожного члена команды, которому не повезло попасть на ночь в дозор.
        Раза два за ночь я вставал, обходил берег, набрав валежника, подбрасывал в костер.
        Время шло; на востоке небо посерело — скоро восход. Пора бы им и быть. Пока тихо. В роще крикнула какая-то птица. Я насторожился, обратившись в слух. Слева раздался тихий шорох. Довольно неожиданно. Я ожидал со стороны рощи. Хитер, подбирается со стороны корабля, видимо, прошел по берегу. Уж со стороны ладьи никакой дозорный ожидать нападения не будет.
        Шорох стих. Я понял — готовится к броску. Правой рукой я взялся за рукоять топора, что лежал на земле. Каким-то чутьем понял — пора. Резко вскочил и без замаха ударил топором. Кто-то приглушенно охнул от боли, но и по спине моей скрежетнуло железо.
        Сжимая в руке топор, я сделал пару небольших шагов вперед. Огляделся — нет ли еще кого? На земле передо мной лежал человек, из глубокой раны на боку толчками изливалась темная кровь. Сразу было видно — не жилец. Одним глазом — ага, вот почему упоминали Кривого!  — он уставился на меня. Даже при скудном свете костра глаз пылал ненавистью и болью.
        — Твоя взяла, оплошал я чуток,  — еле слышно прошептал он.
        — Сколько вас?
        В ответ одноглазый лишь сплюнул кровью, дернулся и затих. Черт! Не удалось «языка» взять, да и то ладно — сам живой остался.
        Я ощупал бок — рубашка распорота. Видимо, нож метнул, не предусмотрел, что я в кольчуге. Урод, только рубаху испортил.
        Пригнувшись, я кинулся в рощицу. После света костра видно было плохо. Где же мои? Кто-то схватил за руку, прошипел:
        — Свои, здесь мы, вон они, показались поверху.
        Я улегся и первым делом наложил болт в желоб арбалета.
        Глаза адаптировались к темноте, теперь я и сам различил смутные тени, спускавшиеся по склону вниз. Идиоты — они шли тихо, но группой.
        — Подпустим еще шагов на тридцать — и залпом,  — прошептал я.
        Разбойники приближались, в предутренней серости на темном фоне одежд стали видны светлые пятна лиц.
        — Залпом, стреляй!  — скомандовал я.
        Тренькнули четыре тетивы. По толпе промахнуться тяжело, все болты угодили в цель. Отлично, четырьмя разбойниками меньше. В толпе раздавались стоны, ругань. Вся группа остановилась.
        — Быстро заряжаем!  — скомандовал я.
        Но мои хлопцы уже и сами, без моей команды, тянули «козьи ножки», взводя тетивы. Мы должны были успеть сделать еще по выстрелу.
        — Как только будете готовы — стреляйте, не ждите команды!
        Один, второй, третий выстрел. Тати падали один за другим. Многовато их было, человек двадцать, сейчас вдвое меньше.
        Несколько человек от испуга или растерянности кинулись обратно наверх. Остальные, подгоняемые предводителем, бросились бежать к рощице. Пора и нам.
        Мы дружно поднялись и бросились навстречу; в руках моих товарищей были сабли, я держал топор, сабля в ножнах болталась на боку. Каким-то чудом увернулся от короткого копья, коим попытался пырнуть меня набегающий тать. Разбойник по инерции пробежал мимо, и я не замедлил всадить ему в спину по самый обух лезвие топора. Уже убитый, он покатился по склону вниз.
        Я выхватил саблю; на меня набегал еще один разбойник — небольшого роста крепыш с короткой саблей в руке. Крича что-то непонятное — нерусский, что ли?  — он начал бешено размахивать саблей. Пару раз лезвие чуть не задело мою руку, я успевал только отбивать удары, выжидая, когда он хоть немного устанет. Куда там! Он вертел саблей, как мельница. Мне пришлось медленно отступать назад.
        Вдруг этот бешеный закатил глаза и рухнул. За ним с окровавленной саблей стоял Алексей. Я огляделся. Кирилл с Сергеем вдвоем наседали на единственного оставшегося в живых разбойника, и участь его, похоже, уже была предрешена.
        — Алеша, за мной, надо посмотреть, что там в лощине.
        Мы рванули вперед, сердце выпрыгивало из груди, воздуха не хватало. Забежали — пусто. Вдали, исчезая в предрассветных сумерках, вились клубы пыли. Ушли! На лошадях ушли те, кто остался в живых, кто в начале стычки побежал через холмик в лощину. Не догонять же их пешком.
        Всходило солнце, край неба светлел, становилось виднее. Весь склон холма был усеян трупами, мои храбрецы все были целы, даже царапины не было. Повезло, удача нам явно благоволила.
        — Так, хлопцы, собрать оружие — оно денег стоит, в Киеве продадим. Это наш законный трофей.
        С полчаса ходили по склону, собирая оружие. Пришлось оттирать его от крови разбойничьей же одеждой.
        На выходе из рощи к берегу я остановил свою ватагу:
        — Постойте-ка!
        Медленно вышел из рощи, крикнул:
        — Я — Юрий, все хорошо, не стреляйте,  — и поднял вверх пустые руки.
        Из-за борта показался шкипер и с ним все шесть человек его команды; у одного в руке был лук. Я похвалил себя за предусмотрительность. Не выдержали бы нервы у лучника при виде выходящих из леса людей, могла приключиться беда.
        Я махнул рукой, парни вышли из рощи, тяжело груженные железом. Шкипер с матросами сбежали навстречу по сходням, обступили, начали расспросы.
        — Лучше помогите железо на борт поднять, потом сбегаете за рощицу, бояться уже некого.
        Шкипер кивнул, матросы похватали сабли, ножи, копья и с шутками потащили на ладью, с грохотом свалив у нашего навеса на носу. Двое тут же бросились в рощу, вернулись через какое-то время удивленные — там двадцать один убитый.
        — Двадцать два,  — поправил я и указал на Кривого, который лежал на берегу недалеко от судна.
        — Вот это удача!  — восхитился шкипер.  — У вас ни одной царапины, все живы, а вражинами весь склон усеян. Не ожидал такого! Видно, добрые вояки у тебя в команде, Юра! Моше будить ли? Пусть посмотрит, что вы хлеб не даром едите, а то так и будет думать, что вы все бока отлежали от безделья.
        Я немного подумал — да и пусть разбудит. Надо товар лицом показать, нашу проделанную работу предъявить. Четверо против двадцати двух — это серьезно.
        Конечно, сыграли свою роль два фактора: наше упреждающее и потому неожиданное нападение с применением арбалетов и правильно выбранная тактика боя. Правда, положа руку на сердце, и госпожа удача была на нашей стороне.
        Из каюты вышел заспанный Моше, поздоровался, выглянул за борт и увидел только одного убитого.
        — И это все ваше геройство?  — скривился купец.
        Тут уж я взял его под ручку и, как он ни упирался, спустил по сходням и провел через рощицу. Увидев склон с телами, Моше изменился в лице:
        — Как же это я проспал битву? Это все вы?
        — Да!
        — Вчетвером?
        — Да!
        Моше поглядел на меня с восхищением:
        — Говорил Изя — не верил, говорил Абрам — сомневался. Сейчас всем словам верю, ты — герой.
        — Моше, когда будешь расплачиваться, не забудь этот холм и свои слова.
        Миновали Смоленск, давнюю причину раздоров между Москвою и княжеством Литовским. Днепр становился шире и полноводнее, движение судов — оживленнее.
        После стычки с разбойниками все на судне поглядывали на нас с уважением, а дозорные несли службу с усердием. Ходом прошли Оршу и Могилев, в небольшом Рогачеве шкипер решил сделать стоянку, подкупить продуктов. Вечером мы причалили к городской пристани и выставили двоих людей для охраны.
        Команда занималась покупкой на торге продуктов и их доставкой на ладью, я же решил пройтись по городку. Ничего примечательного: кривые улицы, немощеная мостовая, пыль, грязь, беднота. От скуки зашел в оружейную лавку недалеко от торговой площади. Из-за прилавка выскочил бойкий чернявый мужичок:
        — Чего изволите, господине?
        — Посмотреть товар зашел, может, полезное для себя увижу.
        Товар был скудноват и качества неважного. Я уже собрался уходить, как мужичок спросил:
        — Огненного зелья не надо ли?
        Я секунду постоял — порох, что ли?
        — Покажи.
        Продавец вытащил из-под прилавка небольшой деревянный бочонок ведерного объема, поставил на прилавок:
        — Вот!
        — И где ж ты его взял, любезный?
        — Купец с судна о прошлой неделе вдрызг в кости проигрался, оставил в уплату.
        Я вытащил пробку, высыпал на ладонь несколько крупинок. Настоящий дымный порох, крупинки ровные, блестящие. Стало быть, не подмок, хороший порох. Кому же он тут, в глухомани, его продаст?
        — И сколько просишь?
        — Серебряную денгу.
        Я почесал затылок. Сколько стоит бочонок пороха, я не знал, да, собственно, ружей или пушки у нас и не было. И зачем нам порох? После некоторого размышления решил взять: цена невелика, и какая-то интуиция подсказывала, что приобретение может пригодиться. Поторговался, но продавец твердо стоял на своем, и я, отдав одну новгородскую денгу, забрал бочонок.
        Наши на корабле встретили меня восторженно. Вначале я не понял причины, но когда ко мне потянулись с кружками и просьбами налить немного, расхохотался. Парни решили, что я купил бочонок вина. Дабы никто не подумал, что я зажилил, я вытащил пробку и, к разочарованию собравшихся, высыпал на ладонь черные крупинки пороха.
        — Перец?  — спросил кто-то.
        Перец, как и другие пряности, был в цене.
        — Огненное зелье.
        — Зачем нам оно? У нас на судне даже кулеврины нет.
        — Пригодится, потом расскажу.
        Зачем я его купил, я пока и сам не знал. Правда, бродила, бродила в голове одна мыслишка. Приобрести огнестрельное оружие я не думал: больно оно здесь тяжело, неповоротливо, пока зарядишь — четверть часа пройдет, да и запал фитильный. Его перед выстрелом зажечь надо, а если дождь идет, так и вовсе не выстрелишь. Нет, не о нем были мои мысли. Вспомнилось, как в босоногом детстве мы с мальчишками делали из спичек маленькие бомбочки с селитрой. Почему не попробовать нечто вроде гранат? Заказать в кузнице обрезки труб, один конец заплющить, засыпать порох, приладить фитиль. В нужный момент зажигай и бросай в толпу.
        Еще когда мы залпом стреляли из арбалетов по спускавшимся с холма разбойникам, я остро пожалел, что нет гранат. Самоделки мои никак с гранатами конкурировать не могут, но для этого времени будут вполне. А что — грохот, огонь, осколки опять же. Надо попробовать, а пока пусть бочонок пороха полежит в сухом месте. Я определил его в трюм, подальше от влаги.
        Снова потянулись однообразные дни. В один из таких дней команда забегала, засуетилась.
        — Случилось чего?  — спросил я пробегавшего матроса.
        — Киев рядом, вон на холме постройки, не видишь?
        Я всмотрелся. Действительно, на правом берегу Днепра виднелись блестящие маковки церквей, дома, городские стены.
        Путешествие заканчивалось как-то уж очень неожиданно. А и ладно — люди живы, груз цел.
        По прибытии шкипер долго искал место, где бы пришвартоваться — все причалы были заняты. С трудом нашли место на рыбной пристани. Сильно, если не сказать — тошнотворно, пахло рыбой.
        Недалеко от пристани женщины чистили рыбу, коптили, вялили, требуху выбрасывали тут же, к радости бездомных собак. Но запах! Я был рад, что мы будем здесь недолго. Вот Моше рассчитается с нами, и можно искать попутное судно в обратную сторону. В Киеве тепло; глядишь, пока река не встанет, сколько-то пути на корабле проплыть удастся, все ноги не бить.
        Моше убежал искать своих и заявился только утром. Груз — меха — Моше решил перегружать с судна на судно, так не надо было платить за склад. Я подошел, показал рукой на город:
        — Киев?
        — Киев, Киев,  — закивал Моше.
        — Мы подряжались до Киева, ждем расчет.
        Моше насупился и направился в свою каюту. Ох и прижимист Моше, не любит расставаться с деньгами. Выйдя, отсчитал деньги, скрипя зубами, добавил сверху еще пять рублей. Ну что ж, и на том спасибо.
        Моя команда быстро собрала вещи; нашли на пристани возчика с телегой, перегрузили трофейное оружие и мой бочонок пороха и направились в город. Надо было найти оружейника, продать оружие и тогда уже отправляться в обратный путь, не таскать же с собой железо.
        Возчик подвез нас к постоялому двору. Мы быстро сгрузились и перетащили добро в отведенную комнату.
        С утра вдвоем с Кириллом отправились на поиски покупателя. Нашли быстро. В стольном граде Киевском в каждом почти квартале кто-нибудь занимался железом. И то — дикая степь рядом, все железяки востребованы. За цену сильно не торговались и продали быстро.
        На постоялом дворе я отложил часть вырученных денег на обратную дорогу, остальное разделил поровну. Выручку от Моше разделил пополам. Половина — мне, за купленное в Москве оружие. Другую половину снова поделил на четыре равные части, три из которых и отдал моей троице. Все остались довольны и уговорили меня еще денек-другой побыть в Киеве. В городе раньше был только Сергей, остальным не терпелось сходить на торг, купить подарки домашним, город поглядеть. Ладно, уговорили, побудем в Киеве еще пару дней.
        Утром отправились на торг. Это было что-то. Громадная торговая площадь была больше небольшого городка. Здесь было все, что можно купить и продать: меха, ткани, посуда, лошади, оружие, изделия из золота и серебра, мясо и рыба, зерно и масло, изделия из кожи и лечебные травы. Вся торговля сопровождалась бойкими криками зазывал, задорными воплями свирелей и рожков бродячих музыкантов, жаркими спорами продавцов и покупателей, блеянием овец и мычанием коров, криками обворованных, хохотом толпы вокруг балагана кукольников с неизменным Петрушкой. Я немного оглох и растерялся.
        Мы быстро потерялись в толпе. Походив несколько часов и подивившись некоторым диковинам, купил у турка изумрудного цвета отрез шелка, а у венецианца из Крыма — красивые серьги. Будет чем порадовать Дарью по возвращении.
        На постоялый двор вернулся усталый, пропыленный. Умывшись, улегся на полати. Постепенно подходили мои бойцы. Каждый хвастался приобретениями, только одного не было очень долго — Сергея. Мы забеспокоились уже вечером. Знакомых в Киеве у него нет, запить не должен — Сергей меру знал во всем. Никак беда какая случилась.
        На совете было решено с утра идти на торг, постараться узнать, в чем дело.
        Придя после завтрака на торг, я разделил людей по направлениям, чтобы сэкономить время. Уговорились встретиться у ворот. Я обходил продавцов, спрашивал вездесущих мальчишек, разговаривал с нищими. Пока никаких следов.
        Через пару часов подошел к воротам, Кирилл и Леша были уже там. Как только я подошел, Леша меня сразу обрадовал:
        — Нашелся Сергей!
        — Тогда где же он?
        — В темнице у посадника.
        — За что?
        — Подрался с каким-то купцом, его стража и задержала. Говорят, будет суд, только не знаю — княжий или посадничий.
        Час от часу не легче, Сергей — и подрался? Для этого должны быть серьезные причины. Хоть на торг ходили и без оружия, исключая ножи, но в драке всякое могло быть. Надо попробовать хотя бы узнать, в чем дело, и попытаться выручить. Не след бросать на произвол судьбы боевого побратима.
        Расспросив людей, направились к посадской тюрьме. Однако тюремные стражи разговаривать не захотели, отвечали с каменными лицами — не положено, узнаете на суде. Черт, как все не вовремя. Уходить из Киева пора, скоро дороги развезет, совсем застрянем.
        Пришли на постоялый двор, ребята мои приуныли.
        — Не робей, мужики! Есть у меня одна задумка. Ночью попробую разузнать.  — Глаза ребят засветились надеждой и любопытством.
        Говорить я им ничего не стал, сам еще не знал, получится ли. Чтобы не заблудиться на незнакомых улицах, отправился еще засветло, нашел тюрьму, сел в сторонке. Дождался темноты, подошел поближе. Здание из камня, стены толстые, получится ли проникнуть внутрь? Несколько моих предыдущих, скажем так, прохождений были сквозь деревянные стены, и не такой толщины. Попробую.
        Я прижался к стене, попробовал надавить. К моему удивлению и радости, стена поддалась. Единственно, была более плотной. Если бревенчатая стена давала ощущение киселя, то каменную стену можно было сравнить, ну, не знаю, с плотным холодцом, что ли.
        Я прошел сквозь стену и попал в камеру. Темно, лишь над дверью тускло мерцает масляная плошка. Почти все спали, в камере стояла вонь от давно немытых тел, параш в углу, прелой соломы на полу.
        — Сергей!  — негромко позвал я.
        В ответ — тишина. Я медленно обошел спящих — здесь его нет. Через внутреннюю стену прошел в соседнюю камеру. И здесь не повезло. Снова попробовал пройти в следующую камеру и чуть не попался — это была комната тюремщиков. Я вовремя сделал шаг назад, меня не успели заметить — освещение и здесь было неважным. Придется обойти.
        Я высунул голову в коридор — никого — и вышел туда. Прошел по коридору мимо комнаты тюремщиков и сунулся в следующую камеру. Не то — женская.
        Сделав несколько шагов, снова проник головой в камеру. Здесь спали не все. Улучив момент, когда никто не смотрел на стену, прошел весь. В углу сидел Сергей, с ним в камере было еще человек десять страдальцев.
        Когда я подошел к Сергею, тот от неожиданности вздрогнул:
        — Ты как здесь, Юрий? Тебя из-за меня схватили?
        — Нет, успокойся, сам прошел. Времени у нас мало. Из-за чего тебя схватили?
        — Купец новгородский обманывать стал, когда ткань мерил, ну я и не сдержался, врезал ему по наглой роже. Приказчики его — тоже в драку, я и им насовал, да стражники неподалеку случились, меня и повязали.
        — Не надо было драку затевать, а уж коли затеял, не надо было позволить себя связывать; чему я вас только учил. Ладно, дальше-то что будет?
        — Тюремщики говорят — завтра суд,  — понурил голову Сергей.
        — Попробуем тебя вызволить отсюда.
        Говоря эти слова, я пока и сам не знал, как это сделать. Не брать же тюрьму штурмом?
        — Не падай духом, посмотрим, что суд покажет. По ярославской «Правде» тебе грозят битье батогами и штраф. Со штрафом дело хуже — меньше двух гривен не присудят. Где их взять — ума не приложу. Завтра посмотрим, не горюй.
        Я отошел к стене, постоял немного; многие арестанты уже спали, положив руки под головы. Сергей задумался, а может, и задремал.
        Я сунулся сквозь стену. В коридоре было пусто, он еле освещался редкими масляными светильниками на стенах. Пройдя почти весь коридор, свернул налево, пересек пустующую камеру, беспрепятственно вышел на улицу. Темно, пустынно. Гавкают собаки да слышится стук колотушек ночных сторожей. Пора и мне на постоялый двор, полночи уже прошло. Надо выспаться. Неизвестно, что будет завтра, наверняка понадобятся силы.
        Мои бойцы не спали, ждали меня. Я рассказал, что видел Сергея, пересказал наш разговор. Хлопцы повесили носы.
        — Всем спать, завтра мы должны быть сильными и отдохнувшими,  — и погасил светильник.
        С утра, после завтрака, отправились к дому посадника. Небольшая площадь уже была полна народа. Мы протолкались поближе к креслу, пока пустому. Рядом стояли стражники. Со стороны тюрьмы раздался шум. Народ загомонил — ведут. Тюремщики вели арестантов на суд. Было их много — человек двадцать, связанных между собой за левую руку одной веревкой. Стражники растолкали толпу, освободив проход, провели арестантов.
        Через какое-то время из дома вышел посадник в богатых одеждах: синий, отделанный бобровым мехом плащ, красные сафьяновые сапоги, из-под плаща при каждом движении выглядывала рубашка из лазоревого китайского шелка с серебряными пуговицами. На голове — горлатная шапка, на шее висела массивная золотая цепь, пальцы усыпаны перстнями. Ну, прямо новый русский розлива девяносто второго года.
        Посадник, отдуваясь, важно уселся в кресло. С боков его окружили дьяки с бумагами в руках. Начался суд.
        Дьяки выкрикивали фамилию арестанта, зачитывали его вину, затем выступал потерпевший, далее выступали свидетели, коли такие имелись. Решения были быстрыми — никого в тюрьме кормить за городской счет не собирались. Одного, разбойника с Черниговского шляха, приговорили к повешению, по другим делам арестованных приговаривали к штрафам или битью кнутами или батогами. До уплаты штрафа арестованный сидел в тюрьме.
        Дошла очередь и до Сергея. Коротко высказался потерпевший купец, затем свидетели — его приказчики. Сергей вину не отрицал, суд был скорым — на все ушло десять минут. Приговорили Сергея к двум гривнам штрафа. Я внутренне был готов к такому исходу и не очень удивился.
        Ребята приуныли. Даже если мы сложим все наши деньги, не наберется и одной гривны, а тут — две. Где их взять? В молчании пришли на постоялый двор. Знакомых в Киеве нет, занять в долг не у кого. Если оружие продать — все равно не наберем, да и домой безоружными возвращаться рискованно. По дорогам можно было передвигаться только группой и с оружием. Разбойниками из разорившихся и беглых крестьян дороги кишели.
        Я улегся в постель, попросил мне не мешать — надо было все обдумать. Ребята почтительно замолчали.
        После долгих размышлений я пришел к единственно реальному в данных обстоятельствах решению. Посвящать соратников я не хотел, если попадусь — буду виновен сам, мне и отвечать. А решил я вот что: воспользоваться своим внезапно открывшимся даром, пройти в дом посадника, найти кладовую, забрать оттуда две гривны серебра, а на следующий день заплатить их в виде выкупа. Таким путем мы освободим Сергея, а гривны снова вернутся на место. По крайней мере, совесть моя будет чиста — я ничего не украду, все вернется на место, а мы с освобожденным Сергеем тронемся в обратный путь.
        Придумать план легко, но как его выполнить? Мне кажется, только доверенные слуги знали, где в доме хранилище ценностей. Придется пройти по всем комнатам, а учитывая, что ночью все в доме, сделать это быстро и просто не получится. В конце концов, не получится за одну ночь — продолжу во вторую. Единственный минус — Сергей лишнее время будет сидеть в тюрьме. Может, после этого поумнеет и будет выдержанней?
        Хлопцам я объяснил, что вечером иду по делу. Все металлическое, кроме ножа, я оставил в комнате: не дай бог звякнет в неподходящий момент.
        Стемнело. Я направился к дому посадника и по дороге поймал себя на мысли: уважаемый в прошлой, нет, в будущей жизни доктор идет воровать, нет, брать взаймы серебро.
        Низко же ты пал, Котлов! Меня успокаивало только то, что делал я это ради товарища. Если ничего не предпринимать, он так и сгинет в тюрьме или посадят гребцом на галеры, тоже верная и мучительная смерть. Выручить балбеса надо, у него семья в Москве, он же кормилец. Я успокаивал себя, хотя на душе кошки скребли — иду на дело, как вор-домушник.
        Вот и дом посадника — стоит темной глыбой. Что меня радовало — дом выходил на площадь, сам двор с хозяйственными постройками был сзади. Это очень хорошо, во дворе наверняка собаки. Осмотрелся — никого не видно. Подошел и с бьющимся сердцем вжался в стену, сие действие уже становилось привычным. Угодил в темную комнату, постоял, давая глазам привыкнуть. Фонарик бы сюда. Я чуть не засмеялся от пришедшей мысли: ага, еще металлоискатель, чтобы искать быстрее было.
        Пока стоял — решал, откуда начать.
        Где обычно хранят ценности? Не бумажные, пусть и валюту, здешние не знают бумажных денег. Все ценности — в золоте или серебре, вес и объем большой; стало быть, надо искать сундук или шкаф, скорее всего в отдельной комнате и, вероятнее всего, недалеко от опочивальни хозяина. А где спальня посадника? Да наверху. На первом этаже обычно трапезная, кухня, людская, оружейная, чтобы железо не таскать наверх.
        Пройдя через дверь, вышел в тускло освещенный коридор, нашел лестницу и тихо, чтобы не скрипнула ни одна ступенька, поднялся на второй этаж. В этом коридоре тоже мерцал масляный светильник, давая неровный, колеблющийся свет. Коридор был застелен коврами. Отлично, звуки глушить будет, летать-то я не могу.
        Подойдя к ближней двери, я сунул через нее голову. Нет, не то: комнатенка маленькая, у посадника должна быть большая. Вторая дверь — в слабо освещенной комнате спят дети. Сладких вам снов, ребятки! Третья дверь — женщина на полатях, обстановка скромная, наверное, их няня. Следующая дверь — вот оно. Комната большая, два светильника на стене, огромная кровать, на ней посадник с женою, оба в ночных рубашках. Спите крепче, супруги.
        Сунул голову в следующую дверь — темно, как у негра в ж… Вернулся к светильнику в коридоре, снял со стены, снова сунул голову и руку со светильником. Вот комната, что мне нужна! Окон нет, чуть не весь зал уставлен сундуками. Одно плохо — на всех сундуках пудовые замки. Как их открыть без ключей? Если сбивать, шума будет много, весь дом разбужу. А что я на ровном месте проблему увидел? Ключи-то рядом должны быть, у посадника.
        Оставив горящий светильник в кладовой, я через боковую стену вошел в опочивальню посадника. Пошарил по карманам одежды и почти сразу нашел связку ключей. Матерь Божья! Вот это ключи! Ключ от сейфа в три раза меньше, каждый ключ чуть не полкило, а связка — килограмма два.
        Прошел в кладовую, попробовал один ключ, другой, замок щелкнул, и дужка откинулась. Я поднял крышку; весь сундук был забит золотыми — турецкие, греческие, итальянские, французские монеты тускло поблескивали. Нет, мне их не надо. Я закрыл сундук, запер замок.
        Открыл второй — то, что мне надо. Сундук был наполовину заполнен гривнами, вперемешку киевскими и новгородскими. Их я уже научился различать: киевские — поменьше и кривые, новгородские — почти в два раза больше и прямые, бруском. Так какие же взять? Наверное, киевские, мы же в Киеве. Я сунул в карман две гривны.
        Запер сундук, прошел в комнату посадника. Тот храпел так, что дребезжали слюдяные окна. Сунул ключи на прежнее место. Все, можно уходить. И тут я чуть не влип. Не зря говорят — спешка до добра не доводит. Чтобы осмотреться, высунул голову в коридор и почти прямо перед собой увидел усатое лицо. От неожиданности человек выронил светильник и заорал. Как не вовремя он мне попался! Я убрал голову назад. Человек орал благим матом. Надо срочно прятаться — если посадник или его жена проснутся, мне каюк, никакого суда не будет: мне, как татю, пойманному на месте преступления, саблей снесут голову. Не думая долго, через стену прошел к няньке, а от нее — в детскую. Надо быстро убираться из дома.
        Я осторожно выглянул в коридор. Разбуженный посадник стоял возле мужика:
        — Ты что блажишь, Никола? Весь дом перебудил, ночь на дворе.
        — Здесь из стены голова вылезла,  — мужик показал рукой на стену.
        Посадник принюхался к слуге:
        — Ты сколько сегодня выпил?
        Мужик стушевался.
        — Меру знать надобно, вот я тебя батогами на дворе да при девках поучу завтра! Спать не дал, стервец, а такой знатный сон был. Сгинь с глаз моих!
        Мужик рванул по лестнице вниз, стал кому-то жаловаться.
        Немного подождав, спустился по лестнице и я и тут же просочился сквозь стену. Надо убираться отсюда подобру-поздорову.
        Когда я пришел на постоялый двор, темнота стала сереть, знать, рассвет близко. Только раздевшись, рухнул на полати. Хлопцы мои спали мертвым сном, хоть выноси самих.
        Утром меня разбудило покашливание. Сотоварищи мои стояли у полатей и смущенно переглядывались.
        — Просыпаться пора, Юрий! Полдень уже.
        — Я всю ночь делами занимался, хоть бы выспаться дали.
        — А Сергей?
        Да, Сергея надо было выручать. Встал, оделся. Оба смотрели на меня, как нашкодившие собачонки.
        — Нашел?
        Я сделал непонимающий вид:
        — Чего нашел?
        — Да гривны, будь они неладны.
        — Нашел, сейчас поем чего-нито, да и пойдем Сергея выручать.
        Мы спустились в зал, быстро перекусили квасом и пряженцами и направились к тюрьме. У входа толпился народ. Кто-то принес передачу, кто-то ждал известий о своих родственниках. Мы дождались своей очереди, я назвал имя Сергея и вытащил из калиты гривны. Тюремщик кликнул старшего, тот осмотрел гривны, клейма, долго водил заскорузлым пальцем по спискам и кивнул — выпускай.
        Гремя ключами, надзиратель ушел по коридору, и через несколько минут к нам вывели Сергея. Он немного спал с лица, был бледноват, но держался молодцом. Одежда его была грязной — как же, на грязной соломе спал, да и припахивал изрядно.
        Мы обняли его, но Сергей отстранился:
        — Не стоит, вшей нахватаетесь.
        Для начала мы отправились на торг, купили ему новую рубашку и штаны и пошли на постоялый двор. Здесь по моей просьбе уже натопили баню, и Сергей прямиком отправился туда. Его одежду мы тут же кинули в огонь — не хватало еще нам обзавестись насекомыми.
        Когда собрат наш, чистый и одетый в новые одежды, вышел из бани, мы ждали его в трапезной; на столе стояла обильная пища — жареный молодой поросенок, курица с лапшой, тушеные овощи, жаренный в сметане карп и, конечно же, вино. Я решил отметить вызволение из узилища нашего товарища. Мы выпили по кубку вина, и, едва поставив кубок на стол, я от всей души врезал Сергею в ухо. Тот кубарем полетел со скамьи. Кирилл и Алексей перестали жевать и с удивлением уставились на меня. Сергей встал, обиженно потирая левое ухо.
        — Догадываешься, за что?
        — Догадываюсь.
        — Из-за тебя мы потеряли три дня, две гривны, я потратил кучу нервов.
        — Кучу чего?
        Я махнул рукой — садись. Разлили по второй, крымское вино было неплохим. Выпили по второму кубку, Сергей опасливо отодвинулся от меня к краю стола.
        — Чтобы больше никто и никогда не попадал в такие ситуации. Зачесались руки — уйди, не ищи приключений. В следующий раз будете умнее, это всех касается.
        — Ладно, атаман, поняли мы все, прости.
        — Как ты меня назвал?
        — Атаман, а что?
        — Какой из меня атаман?
        — Так ведь ты же у нас предводитель, вроде батьки, атаман и есть.
        Пусть будет атаман, хотя в моем понятии атаман — что-то вроде батьки Махно или предводителя разбойничьей шайки.
        Прозвища в этом мире давали часто и довольно меткие, не в бровь, а в глаз.
        Вечер мы провели за столом, за обильной едой и разговорами. Первый кувшин вина стал и последним, завтра в дорогу, и я не хотел, чтобы мои хлопцы имели скверный вид и тяжелое самочувствие.
        Когда уже ложились спать, Сергей спросил:
        — Юра, а как тебе удалось пройти в тюрьму?
        — Деньги тюремщикам дал — вот и прошел,  — соврал я.
        Утром я с Алексеем отправился на пристань. Надо было искать попутные корабли. Но полдня ушло в напрасных поисках. На север уже никто плыть не хотел, боялись ледостава. Нанять целиком корабль, даже небольшой,  — не было денег. А попутные… В общем, не было попутных.
        На постоялом дворе стали обсуждать ситуацию. Пришли к мнению — надо идти на торг, искать торговый караван. Или к каравану пристать, или, еще лучше, наняться в охрану к торговым людям.
        На том и порешили: все четверо пошли на торг, расспрашивали людей — не знает ли кто, не пойдет ли обоз на полуночную сторону. Нам бы большую часть пути пройти с обозом — до Курска или Одоева, скажем.
        Наконец, повезло. Нашли купца, сговорились об охране: платил немного, но харчи его. Выходили завтра утром.
        На постоялом дворе все, не сговариваясь, легли спать. Конный обоз — не корабль, не расслабишься, да и ножками придется потопать, не все на телеге трястись.
        Утром собрались быстро: голому собираться — только подпоясаться. Единственное, что оттягивало руки,  — мой бочонок пороха, так его несли по очереди. Остановились у Черниговских ворот, как и договаривались с купцом. К сожалению, обоз шел только до Курска, но и это — уже треть пути. Мы заждались. Я уже начал беспокоиться, но вот из-за угла уже стали выезжать подводы — одна, другая… Я насчитал двадцать две. Однако, длинный. Тяжело будет охранять, но я тешил себя надеждой, что мы — не единственные охранники. Так и оказалось.
        Мы поздоровались с купцом, он сразу сказал, что наша забота — последние десять подвод. Уже легче. Когда подъезжали «наши» подводы, я распределил своих ребят и забросил бочонок с порохом на телегу. Выехали из города, долго тянулись предместья.
        — Куда мы сейчас?  — спросил возницу.
        — Куды, куды… Знамо — на самолет.
        Я подумал, что ослышался — шестнадцатый век, какой тут может быть самолет? Оказалось — есть самолет.
        Обоз подтянулся к берегу Днепра и встал. С другой стороны медленно переползал реку паром; на палубе стояли подводы, толпились люди.
        — Вишь, энто самолет и есть!  — сказал возница.
        Ну хоть какая-то ясность, а то — самолет.
        Пока возница пошел в голову обоза, я отстегнул холстину — кожи, отлично выделанные телячьи кожи. Можно при нужде и сверху прилечь, даже мягко будет.
        Переправиться удалось только в три приема, со скандалами и руганью возчиков других обозов. Каждому хотелось побыстрей оказаться на другой стороне и продолжить путь. Переправа заняла половину дня.
        Да, если так и дальше дело пойдет, в Москву к весне поспеем. Но вот обоз собрался, тронулись. Я поглядывал по сторонам, но движение по дороге было уж слишком оживленным, и напасть днем могли только отмороженные. Так, в тихом движении, спокойствии и пыли прошло четыре дня.
        Въехали в Чернигов. На постой встали сразу на двух соседних постоялых дворах, в одном дворе все телеги просто не поместились бы. В Чернигове от обоза отделились две телеги, ушли на Дорогобуж. Простояли в Чернигове сутки и двинулись на Путивль. Погода стояла сухая, но по утрам подмораживало, трава покрывалась инеем. Становилось теплее только к обеду, поэтому до обеда я не ехал на телеге, а шел пешком, чтобы не замерзнуть, одежда у нас была легковатая. Ежели в Путивле остановимся на день, надо будет с командой моей на торг идти, покупать кафтаны. Для тулупов еще время не пришло, да и движения будут стеснять.
        До Путивля тянулись по разбитым дорогам неделю. С утречка, узнав у купца, что день пробудем в городке, отправились на торг, довольно большой для маленького города. Купили себе кафтаны, теплые, с тонкой войлочной поддевкой, крытые синим сукном. Теперь получалось, что я и моя троица облачились в одинакового цвета кафтаны — просто по размеру был один синий цвет. Все-таки ехали на холод, а приближение его чувствовалось — пока солнце не прогревало по утрам воздух, изо рта шел пар.
        До Курска было еще дня три-четыре пути. Телега погромыхивала колесами на выбоинах, я широким шагом шел рядом. Вдруг обоз встал, впереди послышались крики. Я подал своим знак приготовиться. Сам натянул тетиву арбалета, наложил болт. Попробовал, легко ли выходит сабля из ножен, на край телеги, под руку, положил боевой топор. От головы обоза в нашу сторону бежал возничий, на ходу кричал:
        — Там разбойники, выручать надо!
        Я оглянулся — обоз стоял в неудобном для обороны месте. Узкая дорога имела изгиб, так что я не видел головы обоза. С обеих сторон подступал лес, отойди с дороги пять метров — и уже не видно. Может, на голову обоза напали специально, чтобы затем атаковать с обеих сторон. Ладно, была не была. Я зычно гаркнул:
        — Ко мне!
        Хлопцы прибежали быстро, у каждого в руках взведенный арбалет, на поясе — сабли.
        Заткнув за пояс топор, я с бойцами побежал к голове обоза. Там уже шел бой. Разбойники осаждали телеги, возничие отбивались топорами — самое крестьянское оружие. Еще несколько охранников были окружены разбойниками. Оттуда раздавался звон оружия, крики. Я показал рукой — туда!
        Не добежав десяти-пятнадцати метров, крикнул:
        — Стой!  — Хлопцы остановились.  — Выбирайте самых резвых, бейте из арбалетов.
        Защелкали спускаемые тетивы. Трое татей упали сразу, один был ранен в руку: уронив саблю, заверещал тонким голосом, как заяц, и бросился в лес.
        Отбросив арбалеты, хлопцы обнажили сабли и бросились в бой, ударив разбойникам в тыл. Пока те не очухались, мы успели убить четыре-пять человек. Я лично топором снес головы двоим; видел, что товарищи мои тоже не сидели сложа руки, но отвлекаться на них не было времени.
        Ко мне кинулся здоровенный бугай в меховом жилете на голое тело. В мускулистых руках он держал громадную дубину. Вот кого бы из арбалета завалить! Бугай с разбегу попытался ударить дубиной. Я присел, и дубина пролетела над головой. С присядки бить неудобно, но надо пользоваться моментом, и я ударил топором по ногам. Жалко, почти без замаха, удар вышел несильным, но сосуды и связки задеть удалось. Бугай упал, попытался вскочить, но ноги подвели, и он рухнул снова. Из положения лежа попытался достать меня дубиной, тыча ею, как копьем.
        Помог Сергей: подбежал сзади и саблей снес бугаю голову. Я даже поблагодарить не успел — на нас кинулись разбойники. Сергей отбивался от кряжистого мужика с рыжей окладистой бородой. На меня насели двое молодых парней, видимо, недавних крестьян. Ладони у них были здоровенные, как лопаты, и держали они свое оружие, старенькие иззубренные мечи, уж очень неумело. Но куда мечу против топора! Я с легкостью отбивал их атаки.
        Однако парнишки решили взять хитростью и числом. Один из них, в рваном кафтане явно с чужого плеча, начал обходить справа с намерением зайти за спину. Отбивая нападение первого, я краем глаза следил за вторым. Когда нападавший спереди оступился и, чтобы восстановить равновесие, сделал шаг назад, я стремительно повернулся и ударил второго топором. Вышло не совсем удачно, до тела не достал, но руку с мечом почти отсек. Увидев кровь, парень заорал дурным голосом и осел кулем на землю. Я резко повернулся влево — вовремя! Первый уже заносил над головой меч, держа его обеими руками,  — решил силой взять, чтобы отбить удар у меня не получилось. Молодец, сам открылся; я с оттяжкой рубанул его поперек груди и поднырнул под его правый бок. Парень как наносил удар руками, так и упал по инерции вперед, унося в своей груди мой топор. Некогда вытаскивать; я выхватил из ножен саблю, но драться было уже не с кем. Несколько оставшихся в живых разбойников убегали в лес. Обе обочины — слева и справа от дороги и до деревьев — были усеяны телами погибших и раненых. И наших, обозных, было много среди них.
        Я подозвал своих ребят, руки их еще сжимали сабли, глаза горели азартом.
        — Все, мужики, бой окончен, мы победили. Соберите возничих, пусть тела наших погибших сложат на телеге, похоронить надо в ближайшей деревне на кладбище. Сами обойдите вокруг обоза. Оружие, которое в хорошем состоянии,  — собрать, уложить на телегу. Дубины и прочую гадость сжечь или сломать.
        — А коли разбойники раненые попадутся?
        — Ты не знаешь, что делать?
        Я знал, что здесь принято раненых противников добивать, чтобы не мучились, даже в честном поединке, а что уж говорить про разбойников. По ярославской «Правде» разбойник должен быть повешен. Тогда какой смысл его лечить, выхаживать, чтобы потом все равно лишить жизни?
        Оружия набралось немного — сабель, мечей, копий. В основном оружием разбойников были дубины, цепи, кистени.
        Наших убитых было много — полтора десятка. Пришлось их распределить на три телеги, благо ехать до деревни было недалеко, возчики подсказали, они часто бывали в этих краях и дорогу знали. Хуже было, что из охранников остались только мы, возничих с десяток да купец, слегка раненный.
        Пока разобрались с ранеными и убитыми, пока привязали уздцы лошадей к повозкам впереди стоящего воза — возчиков-то не хватало,  — ушло два часа. Следовало торопиться, чтобы успеть до вечера в деревню. Да и оставаться в негостеприимном лесу не хотелось. Не все разбойники погибли, часть успела скрыться, сам видел.
        Нас же, боеспособных мужиков, на весь обоз осталось только четверо. Ежели разбойники соберутся, да еще и подмогу соберут, придется худо, можем и не устоять. Здорово арбалеты выручили, первым залпом четверых, наиболее рьяных, из боя вывели.
        Мы распределились по телегам — я в голове обоза со своим оружием, Леша — в хвосте, Кирилл и Сергей — в средине. Так и поехали.
        Деревня и в самом деле оказалась недалеко, уже через час впереди показались крытые соломой и дранкой крыши. Обоз занял всю небольшую улицу.
        Кладбище было маленьким.
        Оставшиеся возничие принялись копать могилы, мы всей четверкой стояли недалеко с оружием в руках — лес был в двухстах метрах. Поскольку церкви и священника в деревне не было, заупокойную молитву прочитал купец. Кладбище выросло сразу вдвое.
        Определились на постой, пройдясь по избам. Местные крестьяне косились на нас недоброжелательно: я подозревал, что в разбойничьей шайке были родственники деревенских. Мы все вместе — четверо и с нами купец — заночевали в одной избе. Тесно, но в деревне всего пять домов, выбирать было не из чего.
        Когда улеглись на пол, застланный соломой, я прошептал Сергею:
        — Не спи, оружие держи под рукой, через два часа разбудишь Лешу. Не нравится мне деревня, как бы худого не случилось, небось в разбойничьей шайке и отсюда людишки были.
        Уснул я сразу — сказалась дорога и схватка, устал очень. Среди ночи проснулся от грохота в сенях, вскочил уже с оружием в руке. Мои хлопцы встали рядом. Послышался топот убегающего человека.
        — Что это было?  — спросил я.
        Ответил Сергей:
        — Я ведро в сенях поставил, у дверей. Вот ведро и громыхнуло, сигнал подало.
        — Молодец,  — похвалил я,  — сигнал твой сработал.
        Мы снова улеглись спать, ведь с утра в дорогу.
        Утром выяснилось, что убит один из возничих: вышел ночью по нужде из избы, тут его и зарезали. Снова задержка — пока хоронили, не везти же тело с собой. Наконец запрягли лошадей, и обоз тронулся. Помятуя ночные происшествия, все были настороже: арбалеты лежали на коленях, готовые к действию. Но — обошлось.
        Добрались до Курска. Купец продал здесь часть груза, освободившихся лошадей и подводы. Обоз уменьшился, и когда после двухдневной остановки мы вышли из Курска, наша колонна насчитывала всего десяток подвод. Купец сокрушенно качал головой — еще не дошел до Одоева, а половины обоза уже нет.
        Пока были в Курске, я тоже не терял времени, удачно продал трофейное оружие. И нам прибыль, и лошадям легче. Теперь наша дорога шла на Ливны. Ехали медленно и долго — восемь дней, но без происшествий.
        Купцу с обозом надо было в Одоев, еще неделя пути — и мы расстанемся, поэтому задерживаться в Ливнах он не собирался. Но жизнь распорядилась иначе.
        Утром, после завтрака, когда обозники запрягали лошадей, раздался звон колокола, через несколько минут к нему присоединился колокол другой церкви, потом еще и еще. Колокольный звон звучал со всех сторон. Обозники стали креститься, тревожно переглядываться: почто звонят, сегодня праздника нет, не случилось ли чего?
        Я быстрым шагом направился к торгу: все городские новости можно узнать там. Но собравшийся на площади народ и сам недоумевал. Наши сомнения разрешил подскакавший на жеребце воин из городской дружины:
        — Расходитесь по домам, готовьтесь к осаде,  — татары!
        Вот оно что! Народ бросился врассыпную, опрокидывая мешки и тачки, сбивая с ног не слишком ловких. Везде слышались крики. Не успели мы уйти из города, а может, оно и к лучшему. Лучше за стенами отсидеться, чем быть застигнутым в поле, где татарва просто стрелами посечет издалека, играючи сабельками добьет оставшихся или возьмет в полон.
        Я вернулся обратно на постоялый двор. Обозники понуро распрягали коней, купец чуть волосы на голове не рвал от досады. Немного до цели не доехал. Если всерьез осадят, то задержка может быть и на месяц, и на два. Больше не продлится — наши на помощь подтянутся. А за месяц многое произойти может, даже сам город взять могут. Закидают стрелами защитников — и ну ворота ломать или другую какую гадость учинят. Басурмане и есть басурмане, нехристи.
        — Так, пошли, ребята, на стену, посмотрим, что и как.
        Хлопцы взяли арбалеты, сабли все время висели на поясе, и мы пошли к городской стене; не туда, откуда приехали, а на восход, к Елецким воротам. Народу у стены почти не было, только воины-дружинники. Взойдя по лестнице, осторожно выглянули. Да можно было и не опасаться. Метрах в трехстах клубилась пыль, передвигались конники. С первого взгляда и не понять было, куда они движутся, прямо броуновское движение. Стоящий неподалеку дружинник повернулся к нам:
        — Ты гляди, как басурмане город обходят, со всех сторон обложить хотят. Хорошо, смерды прибежали, успели обсказать, что татары рядом. Это уж потом дымы поднялись.
        Конская масса растекалась влево и вправо, и казалось, что их — тысячи. Не сложить бы здесь, в Ливнах, буйную головушку. Городишко невелик — тысяч десять всего, дружинников человек двести; пусть ополченцев соберут из местных, сколько в городе боеспособных соберется — ну полтысячи. А татар — тьма. Я даже приблизительно прикинуть их численность не смог. Ведь известное дело — татары переняли у китайцев камнеметные машины и порох. При толковом применении городишко этот они сровняют с землей за пару дней. При одном, но важном условии: если в поход собрались налегке, пограбить с налету, то и тяжелых осадных машин с собой не тащили, а если пришли города брать — худо дело.
        Татары близко к городской стене не приближались, опасаясь стрел защитников. На воротной башне сиротливо стояла одна небольшая пушечка. Город невелик, и оружие скромное.
        Постояли с полчаса, поглазели. Пока ничего интересного. Спустились, делясь на ходу впечатлениями. Мимо пробегал дружинник, бросил нам на ходу:
        — На торгу ополчение собирают, туда идите.
        — Ну что же, пойдем, посмотрим.
        По боковым улицам к торговой площади стекался народ, в основном мужики, но встречались и женщины. На площади уже было людно. У мужчин в руках было оружие, взятое с собой из дома: сабли, мечи, копья, рогатины, луки. Ждали посадника.
        Вскоре появился городской голова вместе с сотником дружинников. Голоса на площади стихли.
        — Земляки! Для всех нас настают тяжелые дни, город окружили татары. Известно, что хотят басурмане — денег, добра вашего, рабов для своих улусов.
        Толпа взорвалась возмущенными криками:
        — Не отдадим ворогу города, лучше сами костьми поляжем, чем быть под татарином!
        Посадник поднял руку, и голоса стихли.
        — Криками татар не испугаешь. На каждой улице старшина есть, вами же избранный. Будете подчиняться ему. Всем старшинам подойти ко мне. Женщинам, коли желающие есть,  — приготовить воду и дрова недалеко от всех трех ворот.
        К посаднику потянулись старшины с улиц. Посадник коротко с ними разговаривал, и очередной старшина, забрав своих людей, направлялся к отведенному участку городской стены.
        Когда почти все разошлись, подошел к посаднику и я, поздоровался.
        — И тебе доброго здоровья.
        — Мы — охранники с обоза, москвичи, уйти должны были сегодня, да татары помешали. Теперь судьба города — и наша судьба. Можете нами располагать.
        — Как звать-величать тебя?
        — Юрий Котлов, со мной еще три человека, оружны.
        — Это хорошо.
        Посадник повернулся к сотнику:
        — Куда определим молодцов?
        — Думаю, к воротам, что на Елец. Полагаю, татары там в первую очередь ударят. Перед теми воротами поле, есть где на конях порезвиться.
        — Слышали? Ступайте с Богом, храни вас Господь.
        Мы направились к воротам. Здесь уже было десятка три-четыре дружинников и столько же ополченцев. Распоряжался всеми усатый кряжистый десятник. Наверху на стене были только дозорные. По приказу десятника, Панфила, разобрали ближайшую избу и заложили бревнами ворота — самые уязвимые места любой крепости. Теперь, даже если татары разобьют тараном ворота, дальше им не пройти. Нет, кое-где пролезть ползком можно, но ведь и мы ждать не будем, когда татарин сползет с бревен.
        После разборки одной избы взялись за другую. Уцелеет город — отстроят новую избу, леса вокруг полно, а не уцелеет — некому в избе жить будет. Рационально мыслят горожане, в этом им не откажешь. Бревна второй избы скоро принялись пилить, надо было приготовить дрова — греть в здоровенных котлах воду и смолу, чтобы при приступе лить на нападающих со стены.
        Жестоковато, но и век такой. Хочешь выжить — все средства хороши. Когда вся изба оказалась попиленной на чурки, присели отдохнуть, и почти тут же дозорные закричали:
        — Переговорщик едет!
        Мы взобрались на стену. Через поле, прямо к воротам скакал татарин, держа на поднятом копье белое полотнище. Подскакал поближе, встал у ворот:
        — Эй, русичи, мурза Бакжа к вам пожаловал. Почему ворота закрыли, не встречаете посланца великого хана Ахмад-Гирея?
        Десятник тут же прокричал в ответ:
        — В гости с оружием да без приглашения не ходят!
        — Русичи, лучше открыть ворота, тогда город останется целым.
        — А зачем же тогда открывать?
        — Мы заберем себе только золото да серебро да девок на потеху. Не повезем же мы с собой ваши дома из деревьев.
        — Нет, уходи. Передай мурзе — легкой добычи вам здесь не видать!
        — Тогда готовьтесь к смерти!
        Гонец сорвал с копья белую тряпку, развернул коня и ускакал. Воины загомонили:
        — Ишь, ворота ему открой. Живо сами без голов останемся, женок да деток в полон угонят, добро по своим узлам растолкают, а город сожгут.
        — А кто такой этот Ахмад-Гирей?
        — Хан ногайский, уж не первый раз на Русь приходит. Только это — не главные силы, коли мурза Бакжа у них главный. Небось часть войска в набег послал, за добычей, только поздновато что-то, обычно они летом набеги делают, а тут уж осень на дворе, скоро белые мухи полетят.
        — А то и ладно, побыстрей от наших морозов в свои степи уберутся.
        Воины спустились со стен вниз, готовить город к обороне. Пока шли разговоры, женщины успели в котлах приготовить кашу с мясом. Запасы из подвалов не трогали, в первую очередь резали скотину: через неделю ее кормить нечем будет, подвоза из деревень не будет, да и есть ли они еще, деревни-то? Дымы не зря поднимались, небось татары уже там прошлись.
        Не спеша покушали — чего торопиться? Теперь у мужчин одна задача — удержать город. Нет других, более важных, дел. Оставлена работа, все мастеровые — кожевенники, гончары, ювелиры, кузнецы, плотники — стали ополченцами.
        Я собирался, пока нет дел, прилечь в укромном месте со своими молодцами, как дозорные закричали:
        — Тревога, татары на приступ идут!
        Все вскочили и бросились на стены. В клубах пыли на город мчались татары. Стучали копыта, дрожала земля, воздух звенел от визга татар:
        — Алла, Алла!
        Лава приближалась, стали видны лица, блестели сабли в руках.
        — Поберегись!  — закричали сбоку.
        От неожиданности, а может, рефлекторно, я присел. Со зловещим шелестом на город и стены обрушились стрелы. С тупым стуком они входили в бревна стены, перелетая и за стену. Закричали раненые. Я осторожно выглянул. Татары крутили так называемое колесо. Одни подскакивали, пускали стрелы, тут же уносились прочь, а их место занимали другие. За считаные минуты стены стали похожи на ежа. Повсюду — с навесов стен, с крыш домов, из земли — торчали татарские стрелы. На площади, у котлов, билась в агонии женщина. Остальные в страхе убежали в избы. Несколько ополченцев, неосторожно высунувшихся со стены, были убиты.
        Я зарядил арбалет, не поднимая головы, высунул руку за стену и спустил тетиву. Тут и целиться не надо: сплошная масса людей и лошадей, в кого-нибудь, да попадет. Просто было противно — сидеть и бездействовать.
        Десятник сразу заметил и шикнул на меня:
        — Чего болты зря переводить? Подожди, пока на приступ пойдут!
        — А сейчас не приступ?
        — Нет, попугать хотят, силу свою показать. На конях они не штурмуют. Может, сегодня и не будут. Чай, в окрестных лесах пленники из деревень лестницы срубят, вот с ними они и пойдут. Стены-то невысоки, не Псков, чай, али Новагород.
        И правда, поорав и постреляв, татары отхлынули, только пыль оседала на стены.
        — А чего же они зажженными стрелами не стреляют?  — проявил я осведомленность.
        — Зачем же зажигать? Добыча сгорит. В целости взять хотят. Ладно, дозорным остаться на стенах, остальным — вниз. Наши стрелы достать можно, соберите, пригодятся еще.

        Глава IV

        Спать нас уложили в ближних избах: если распустить ополченцев по домам, не соберешь во время нападения. Хотя бывалые воины утверждали, что по ночам татары не воюют. «Языка» бы взять, узнать, один ли мурза Бакжа пришел или соседние города осадили другие мурзы? Ждать ли помощи? Что замышляют татары? Упрежден — значит вооружен. Плохо у них здесь с разведкой, да и тактики никакой. Увидел — стреляй. Напали — обороняйся. Никакого полета мысли. При численном превосходстве и хитрость нужна.
        В голове теснились разные соображения, заснул я поздно. С утра нашел десятника:
        — Слушай, Панфил, надо бы «языка» взять.
        — Чего взять?
        — Ну, пленного из татар, да поговорить с ним, что они замышляют.
        — Что они могут замышлять — город взять, и вся недолга. «Язык» какой-то придумал!
        С тем я и ушел.
        День прошел относительно спокойно, татары накатывались лавой, осыпали тучей стрел и исчезали. После каждого наскока у нас были и убитые, и раненые. Если так и дальше дело пойдет, татарам и штурмовать не придется, через месяц город защищать некому будет. И береглись ведь, но иногда вскипала кровь, высовывался воин или ополченец, пускал стрелу в нападающих и почти всегда падал сам, утыканный стрелами. Даже кольчуги не спасали: татары стреляли бронебойными стрелами с узкими гранеными наконечниками, а кольчуги были не у всех городских.
        После обеда я отозвал своих молодцов в сторонку, объяснил, что хочу взять пленного, нужна их помощь и веревка.
        — Веревку найдем, не вопрос, а что ты задумал?
        — Потом узнаешь, ваше дело — на стене ночью сидеть, по моему сигналу пленника на стену втянуть.
        После обеда удалось вздремнуть — ночью надо было быть бодрым. Дождался вечера, стемнело. Ополченцы и дружинники с облегчением покидали городские стены: удалось пережить еще один нелегкий день.
        Мои хлопцы забрались на стену, прихватив веревку. Я отошел в сторону, чтобы меня никто не видел. И в мое-то время прохождение через стену вызвало бы большое удивление, а в Средние века сразу обвинят в дьявольщине, сожгут на костре — и все дела.
        Прижался к стене, нажал, ощутил сопротивление дерева и… прошел сквозь стену. Сразу за стеной начинался ров с водой, грязной, застоявшейся, с мусором и зеленой ряской. Осторожно, вдоль стены, чтобы не свалиться в ров, дошел до моста перед воротами и вышел в поле. Вдали мерцали многочисленные костры татар, указывая направление. Да тут и заблудиться было сложно, куда ни пойди — наткнешься на них, город окружен. Только с одной стороны, где река Сосна, татар не было, но плавать в ледяной воде я не собирался. В открытую, не таясь, шел по полю. Было темно, сомнительно, что меня кто-нибудь сможет увидеть.
        Моя самонадеянность чуть меня не подвела, слух выручил. Невдалеке послышался тихий разговор, я упал на землю и замер. Рядом, буквально в трех шагах, проехали двое конных: все-таки мурза отрядил дозорных, опасаясь ночного нападения. Впредь надо быть осторожнее.
        Выбрав место, где между кострами разрыв был побольше, направился туда. Лег на землю и пополз к близкому лесу. Я рассудил так: делать мне в стане татар нечего — языка татарского не знаю, одет как русич, меня схватят или убьют сразу же. Значит, надо спрятаться в лесу: по нужде небось в лес бегают, тут я и подстерегу «языка». Плохо, что я один, но вдвоем или втроем просочиться было бы сложнее.
        Отойдя от опушки вглубь метров на двадцать, прижался к сосне и замер. От костров раздавался смех, ругань, слышался стук — воины бросали кости. На кострах жарилось мясо; татары подходили, ножами срезали уже готовый кусок и, обжигаясь, толкали в рот. Жирные руки вытирали о халаты.
        Вот один воин нырнул в лес, воткнул в землю копье, облегчился. Далековато; осторожно подбираться — долго, броситься — ветка хрустнет, татарин тревогу поднимет. Надо ждать.
        На небе ярко сверкали звезды, наверное, утром будет холодновато. Мне и сейчас было нежарко — стоять приходилось почти неподвижно.
        Ага, после нескольких часов ожидания появилась цель. Пошатываясь, видимо, от изрядно выпитого кумыса, в лес вошел татарин. Расстегнул пояс, сыто отрыгнул, уселся. Я осторожно, скользя ногами по земле, чтобы не наступить на ветку, приблизился. В самый последний момент татарин что-то почувствовал, повернул голову, тут я его и тюкнул аккуратно ручкой ножа по темечку. Войлочная шапка смягчила удар, но тем не менее татарин упал лицом вперед.
        Я натянул на него штаны, заткнул рот кляпом, связал сзади руки. Выждал еще с часок. Лагерь противника утихомиривался, костры догорали. Пленник мой очухался, задергал ногами. Ну да, похмелье после кумыса получилось неожиданным. Я повернул его к себе лицом, показал нож. Пленник понятливо закивал. Я рывком поднял его и, взяв за руку, повел. Очень удачно получилось пройти мимо костров. Теперь бы поле пересечь.
        Быстрым шагом мы удалялись от лагеря; я вертел головой и прислушивался. Правду говорят в народе — везет дуракам и начинающим. Мне повезло, дошел с пленником до ворот, тихо свистнул. Со стены свесилось несколько голов:
        — Атаман, ты?
        — Я, спускайте веревку.
        Сверху упала толстая пеньковая веревка. Я завязал татарина узлами поперек туловища, подергал за веревку:
        — Тащите, только осторожно.
        Хлопцы потянули, татарин смешно сучил ногами в воздухе, ударяясь о стену то головой, то задницей. Все, втащили. Теперь можно и мне. Отойдя чуть в сторону, вжался в стену и вышел уже внутри города.
        Хлопцы положили татарина на стену и вглядывались вниз, высматривая в темноте меня. Я засмеялся. Парни обернулись, увидели меня и остолбенели.
        — Чего стоим? Спускайте нехристя вниз.
        Пленника подтолкнули, он засеменил ногами по лестнице и, не удержав равновесия, грохнулся вниз, замычал: во рту до сих пор был кляп. Я поднял его, вытащил кляп. Пленник открытым ртом жадно вдохнул воздух и вдруг заматерился. От неожиданности я растерялся. Хлопцы стояли вокруг и ржали.
        — Ты по-русски понимаешь?
        — Мала-мала.
        — Парни, поспрашивайте у дозорных, понимает ли в городе кто-то по-татарски, поговорить с ним хочу.
        Через полчаса поисков ко мне привели заспанного ополченца.
        — По-татарски понимаешь?
        — А что, толмачить надо?
        — Да вот, поймали нехристя, поговорить хотим.
        — Это можно.
        По-быстрому расспросить я решил прямо здесь.
        — Сколько воинов у мурзы?
        Ополченец исправно переводил.
        — Много.
        Я от души врезал ему по морде.
        — Сколько воинов у мурзы?
        — Десять раз по сто.
        — Молодец, будешь правильно отвечать — никто не тронет. Будешь врать — завернем в свиную шкуру, не попадешь в рай. Уяснил?
        Пленник закивал.
        — Что собирается делать мурза?
        — Город на копье брать.
        — Ну, это мы и без тебя знаем. Что завтра, тьфу, уже сегодня делать будет?
        — Пленные лестницы сделали, штурм сегодня, однако, будет, Аллах поможет город взять.
        Глаза его злобно сверкнули.
        — Ты глазками не сверкай: первый, кто умрет в городе, если татары через стену ворвутся,  — это будешь ты.
        — Бачка, зачем меня убивать, меня обменять можно, мы много пленных взяли.
        — Мурза один пришел?
        — Нет, с войском.
        — Дурак, понятно, что с войском. Кроме мурзы есть ли другие воины, не пошли ли они в другие города?
        — Нет, нет других. Мурза Бакжа сам решил по землям русичей пройтись. Летом в походах не везло, добыча маленькая была, да еще и засуха. Зимой в юрте сидеть надо, кумыс пить, но мурза поднял воинов в поход.
        Так, уже какая-то ясность.
        — А где штурм будет?
        — У всех трех ворот.
        Мы с хлопцами взяли пленного, пошли к избе, где ночевал воевода. Постучали в дверь, воевода вышел быстро, в кольчуге и при оружии, видно, спал одетый.
        — Что случилось?
        — Вот «языка», тьфу, пленного взяли. Поговорить не хочешь? Говорит, что сегодня штурм будет у всех ворот сразу, лестницы уже готовы.
        Воевода повернулся к толмачу, видно, его в городе знали:
        — Спроси, есть ли у них тараны и камнеметные машины?
        После перевода татарин отрицательно покачал головой. Я со своей командой повернулся и пошел назад. Мы свое дело сделали, пусть теперь воевода думает, а моя совесть чиста.
        Уж светало. Мы подошли к своим, я отыскал проснувшегося десятника, передал, что рассказал пленный. Сонная оторопь с него сразу слетела: женщинам велел кипятить воду и смолу, воинам далеко от стены не отходить да есть поменьше. С этим я был согласен на все сто: при ранениях в живот это опасно, лучше быть голодным. Сам же я с чувством выполненного долга завалился на душистое сено под навес и уснул, допреж наказав своим разбудить перед штурмом, но не будить по пустякам.
        Кажется, только положил голову и уснул, как тут же и разбудили.
        — Чего еще случилось?
        — Так сам велел разбудить. Татары на приступ идут.
        Сон мигом пропал. Вскочив, проверил оружие и побежал к стене. Воины и ополченцы были уже наверху. Поднялся и я, присоединившись к своим.
        По полю двигалась темная масса — спешившиеся татары бежали к городской стене, каждый десяток нес свою лестницу, желтевшую свежим деревом. С диким визгом и улюлюканьем они перебросили лестницы через ров, приставили к стене, как саранча полезли на стены. Защитники поливали их кипятком и смолой, длинными крюками сбрасывали лестницы в ров. В некоторых местах татарам удалось взобраться на невысокую стену. Увидев опасность, я со своими ребятами бросился туда. Сначала залпом из четырех арбалетов значительно уменьшили число врагов, потом взялись за сабли. Ну, кто за сабли, а я — за топор. Понравилось мне это оружие: тяжелое, мощное — любой доспех проломит, на длинной ручке, позволяющей не подпустить близко противника с саблей. Одно плохо: момент инерции великоват, если промахнулся, не сразу вернешь оружие назад и в этот момент, считай, безоружен, правый бок открыт врагу.
        Мы яростно набросились на татар, быстро посрубали головы, а кому и руки-ноги и сбросили тела вниз, на лестницу, по которой лезли новые противники. Лестница не выдержала веса и удара тел, переломилась. Только собрался перевести дух — недалеко, в десятке метров, пара татар уже была на стене. Бросились туда, укоротили врагов на голову, бросили тела вниз — чего им тут смердеть? Так и бегали битый час по стене, помогая заткнуть образовавшиеся бреши. Наконец, все закончилось.
        Татары по сигналу трубы отхлынули, оставив кучу трупов и бросив на произвол судьбы своих раненых. Мы стали приводить себя в порядок. Рубашки и штаны порваны, в крови и грязи, но главное — я сам и моя команда живы. Повезло нам, но не всем. Со стены воины и ополченцы оттаскивали вниз тела убитых горожан. Многовато для одного боя, только убитыми на нашем участке стены потеряли восемнадцать человек. Да тяжелораненые есть, ими женщины занимаются. Если такое творилось и на других участках, сотни защитников город недосчитался за один день. Татары потеряли больше, значительно больше: штурмующие город всегда несут серьезные потери, но, учитывая подавляющее превосходство в силе, для них эти потери не катастрофичны. На мой взгляд, на нашем участке только убитыми было около восьмидесяти татар.
        На площадь перед воротами на коне въехал городской воевода:
        — Как тут у вас?
        К нему подбежал десятник:
        — Нападение отбили, но сеча была изрядная.
        — Вижу, что устояли, отошли нехристи. С силами соберутся — на новый приступ пойдут, времени для долгой осады у них нет, зима на носу. Насмерть стойте!
        Хлестнул коня плетью и поскакал дальше: наш участок был у воеводы не единственным.
        — Слышь, Панфил,  — подошел я к десятнику,  — каверзу какую-то придумывать надо. Будет новый приступ — еще людей потеряем, а если он будет не один? Кто останется на стене?
        — Завсегда так наши деды и отцы воевали, и ничего, били супостата.
        — А пушка над воротами чего же не стреляла? Что-то я не слышал.
        Десятник поскреб затылок.
        — Боязно! Огненным боем у нас никто не владеет. Был один, да о прошлом годе утоп в реке.
        — Панфил, распорядись пороха да картечи к пушке поднести хоть на один выстрел; я заряжу, а как совсем туго будет, стрельну.
        — А смогешь?
        Я кивнул.
        — И то дело.
        — Кузнец есть ли под рукой?
        — Есть, как не быть!  — Панфил крикнул пробегающему ополченцу:  — Димитрия позови сюда. А для чего кузнец нужен-то?
        — Думаю пакость для басурман учинить, завтра увидишь. Ты что бы на месте татар при приступе задумал?
        Панфил потеребил окладистую бороду.
        — Таран, наверное. Камнеметных машин у них нет, пленный твой сказал. А таран сделать — пара пустяков. Вон лес рядом стоит, выбери ствол потолще, приделай перекладины — и таран готов.
        — Правильно, Панфил, и я так думаю. А куда тараном они бить будут?
        — Вестимо куда — в ворота.
        — Правильно! Мы их как-то задержать сможем?
        — Да как же ты их задержишь?
        — Мост, Панфил! Перед воротами мост.
        — Ага, понял. Сжечь его надо!
        — Зачем жечь? Стены и башня деревянные, тоже заняться могут. Я похитрее придумал — подпилить опоры; как только татары с тараном на мост взойдут, он и рухнет, да еще и татар придавит. Сам посуди, таран тяжелый, да и понесут его десятка два. Выдержат ли подпиленные опоры?
        Панфил задумался.
        — Нет, не наберу охотников для такого дела. Увидят татары — стрелами издали посекут.
        — Я сделаю, причем ночью, чтобы татары не видели, пусть для них сюрприз будет.
        — Смогешь ли?
        В это время подошел кузнец. Стянул с головы картуз, поздоровался, спросил, зачем понадобился.
        — Вот гость московский тебя видеть хотел.
        Поздоровавшись, я отошел с Дмитрием в сторону.
        — Сможешь ли сделать из железа что-то вроде кувшинов с узким горлом?
        — Сложно.
        — Да мне не нужна форма кувшина, пусть это будет трубка,  — я показал пальцами длину и диаметр,  — только запаянная с одного конца.
        Кузнец был краток:
        — Сколько и когда?
        — Штук десять-двенадцать; чем быстрее, тем лучше.
        — Тогда я пошел делать.
        Кирилла я послал за бочонком с порохом, Алексея обязал найти бечевку, порезать на куски в локоть длиной, Сергея озаботил задачей найти хоть немного земляного масла — так здесь называли нефть, обычно им пользовались знахари.
        Где-то через час-полтора хлопцы мои вернулись с добычей, вскоре подошел и кузнец с железяками. Все вчетвером принялись готовить изделия — рассыпали из бочонка порох в трубки, мочили в нефти фитили, вставив, осторожно зажимали горловину. Примитивно, конечно, но самодельные бомбочки были готовы. Сунув их в узел из старой холстины, я поднялся с хлопцами на башню. Осмотрел пушечку, ввел руку в ствол — паутина. Э, как тут у вас все запущено! Стоящий рядом десятник смущенно крякнул.
        Взяв банник, прочистил ствол, высыпал из находившегося рядом бочонка три пригоршни пороха, из тряпья скрутил пыж, затолкал в ствол. Ничего свинцового рядом не нашел — ни дроби, ни ядра. Один из воинов принес ведро камешков. Сгодится на один раз, решил я; набил в ствол камней, скрутил пыж из тряпья. Вроде готово. Конечно, меня брали сомнения — не разорвет ли ствол? Я не был уверен, я не знал, сколько пороха надо, мала навеска или велика. Ну, рисковать мне одному, но завтра.
        — На сегодня все, теперь ищите пилу, желательно небольшую, не двуручную.
        Парни помчались искать. Пока все мои действия были для них непонятными.
        Начинало темнеть. Подойдя к дружинникам, я попросил их быть наготове, слушать и смотреть,  — ведь, пока я нахожусь под мостом, увидеть или услышать татар я не смогу и буду фактически не в состоянии дать отпор, в руке ведь не оружие, а пила.
        Парни принесли пилу. Я попросил их подстраховать меня на стене с арбалетами.
        — Сделаем, атаман!  — дружно гаркнули хлопцы.
        — Какой из меня атаман,  — пробурчал я, отходя.
        Найдя место поукромнее, где почти не было отблесков от костров, вжался в стену и очутился вне города. С трудом балансируя на узкой полоске земли, дошел до моста. Спустился, рукой прощупал опоры. Крепко сделаны, на совесть, долго пилить придется, а их аж четыре штуки. Ладно, назвался груздем — полезай в кузов. Осторожно начал пилить, причем наискосок. Пилить дольше, зато гарантия, что мост при нагрузке рухнет.
        Несколько раз высовывался из-под моста, спрашивал, сильно ли слышно. Пилы почти и не слыхать, мост звуки глушит. Уже хорошо.
        В поте лица, до мозолей на руках трудился полночи. Тяжело перепилить ножовкой в темноте четыре толстых дубовых опоры. Уф! Последняя, четвертая, закончена. Можно и за стену. Отдохнуть надо, завтра может быть трудный день.
        Просочившись сквозь стену, вызвал удивление моих ребят — они хоть и не видели, как я прохожу, но удивлялись: веревки нет, а я уже тут, внутри.
        Все улеглись спать, я отключился напрочь — сказывалась вторая ночь почти без сна.
        Утром только успели перекусить, как со стены дозорные закричали:
        — Идут! Татары идут на приступ!
        Начало было, как вчера. Татары несли лестницы, с ходу перебрасывали через ров, поднимали на стену.
        Я взял с собой Кирилла, он нес в руках зажженный масляный светильник. Сам же за плечами тащил очень увесистый узел с бомбочками. Выбрал место, где татары скучковались погуще, зажег фитиль, подождал несколько секунд, пока он разгорится, и швырнул в самую гущу нехристей. Несколько мгновений ничего не было, потом ка-а-а-к жахнуло! У меня аж заложило уши. Во все стороны полетели клочья тел, куски земли, обломки лестницы, щепки от стен. Клубы черного дыма от пороха поднялись вверх.
        Я выглянул из-за стены. В разных позах валялись убитые враги — кто без руки, кто без головы, кто с распоротым брюхом, из которого вывалились сизые кишки.
        Очень неплохо. И что интересно — на какой-то миг все поле боя замерло, стихли крики и звон оружия. И наши и татары смотрели, где и что так бабахнуло.
        Пока над полем боя царило оцепенение, мы с Кириллом перебежали чуть подальше, я снова поджег фитиль, бросил под лестницу, у которой толпился десяток басурман, присел. Бабахнуло здорово, оторванные конечности аж перелетали через стену. Таким образом я пробежал вдоль всей стены. Памятуя, что запас бомбочек мал, кидал их только там, где врагов было много и положение становилось угрожающим.
        Неся тяжелые потери, татары не выдержали и побежали. Бой стих. Ко мне подошел десятник и с чувством обнял:
        — Молодец, здорово выручил! Где ты так с огненным зельем обращаться научился? Я только слышал о таком, научи моих дружинников.
        — Потом, уйдут татары — научу. Сейчас учить смысла нет — пороха-то нет, да и время нужно.
        На стене остались дозорные, мы спустились вниз, было бы неплохо и подкрепиться. Навстречу нам скакал воевода:
        — Удержали? Кто из пушки стрелял?
        Десятник показал пальцем на меня:
        — Он, только не из пушки. Бросал огненное зелье в железных трубках, татар поубивало — страсть!
        Воевода окинул меня внимательным взглядом.
        — Молодец, всегда московиты чего-нибудь учудят. Держитесь, голубь прилетел с донесением — из Ельца подмога идет, дня три бы продержаться.
        Хлестнул коня и умчался.
        Сели на чурбаны. Только поесть успели, снова дозорные руками машут:
        — Идут! Тревога!
        Все помчались на свои места. Я — в башню, к пушке, парни мои — со мною. Эх, жалко, бомбочка одна осталась!
        Татары накатывались ближе и ближе. Среди клубов пыли, поднятой множеством ног, проглядывало что-то непонятное. Я пристально вглядывался — что еще удумали татары. Ба! Да это же они таран тащат! Человек двадцать несли здоровенное бревно, по бокам их прикрывали щитами от стрел еще два десятка воинов. Таран был как раз напротив ворот. Метров за сто татары с тараном начали разбегаться, предполагая со всей силой ударить в ворота. Давайте, не споткнитесь только!
        Ополченцы и дружинники взялись за луки, у кого они были. Щелкали тетивы, выбивая одного за другим татар. Что было силы я заорал:
        — По тарану не стреляйте, он мой!
        Меня услышали, перенесли стрельбу на другие цели, благо их было в избытке.
        Татары домчались до моста, взбежали, успели сделать три-четыре шага, и тут мост обрушился. Таран покатился в сторону, подмяв под себя татар, затем рухнул в ров, рядом упали остатки сломанного пролета, похоронив тех, кто нес таран и прикрывал щитами. Татары сначала оторопели, потом дико взвыли от неудачи и бросились на штурм. У башни их было много, и я тут же швырнул бомбочку. Бабахнуло! Из-за дыма неслись крики раненых и вопли ужаса оглушенных.
        Вдвоем с Кириллом развернули пушку вдоль стены. Я подбил клинья, наклоняя ствол ниже, взял у Кирилла тлеющий трут, выгнал его из башни. Вдвоем тут делать уже нечего, случись что, пушку разорвет. Я это затеял, мне и жизнью рисковать. Поднес трут к затравочному отверстию и отбежал. Несколько мгновений ничего не происходило, потом пушка рявкнула, подскочила и отлетела к стене, назад. Я остался цел, и пушка тоже. Повезло! Я бросился к бойнице. Метров на пятьдесят стена была чистой — ни лестниц, ни татар. Здорово! Я побежал из башни на стену. Перезаряжать пушку долго и хлопотно, потом сделаем. Выхватил из-за пояса топор, но повоевать не пришлось, татары бежали. На радостях я заорал: «Ура!» Мой клич подхватили другие. Отступали, драпали мародеры, воры и насильники мурзы Бакжи.
        Поскольку день клонился к вечеру, наверное, можно и отдохнуть. Не сунутся они сегодня сюда, а завтра — посмотрим.
        Я высунулся со стены, хорошо повоевали — пространство у стены и во рву, рядом с остатками моста,  — все было усеяно трупами неприятеля. Каждый раз бы так, и скоро от воинства мурзы ничего не останется. Все, устал я, надо передохнуть. Вместе с хлопцами спустились со стены, подошли к чурбачкам, приготовленным для котлов, сели. Напряжение боя постепенно отпускало, уступая место апатии, усталости. Подбежал возбужденный Панфил:
        — Что ты сделал, а! Нет, что ты сделал?
        Я вскочил и слегка перепугался — чего я мог натворить?
        — Да ты один десятка воинов стоишь! Тебя сам Господь к нам послал. Сотни три на приступ шло, а сейчас половина под стенами лежит. Молодец! Благодарность и низкий поклон тебе от горожан. Не хочешь со своими молодцами в дружину к нам? Хороши воины, видно, опыт большой да смекалка воинская есть! Вишь что удумал — мост подпилить, а с огненным зельем как удачно вышло! Недооценивал я сие зелье, да, не прав был, при всех говорю — не прав.
        — Ладно тебе, Панфил. Еще татары не ушли, осада не снята, а ты уже к себе в дружину сманиваешь. Я ведь купцу слово давал — до места довести обоз.
        — Доведешь и возвращайся.
        — Подумаем, а сейчас кушать охота.
        Женщины уже раскладывали по оловянным мискам кашу с мясом.
        — Герою нашему самолучший кусок положите!  — прокричал Панфил и ушел, надо думать, к воеводе, хвалиться, что отбились удачно.
        Поели не спеша, добрались до избы, скинули оружие и попадали на сено. Спать, так хочется спать. Эти двое суток урывками удалось вздремнуть часов шесть всего. Веки сомкнулись, я провалился в глубокий беспробудный сон.
        Выспался на славу, проснулся сам, от того, что во сне было светло, очень светло. Парни мои сидели за столом и пили пиво.
        — Полдень, атаман, вставать пора!
        И дружно засмеялись.
        — А татары?
        — Снег выпал, татары утром лагерь свернули и ушли.
        Хорошая новость, за такую и выпить не грех. Я встал, и парни налили мне самую здоровую кружку. Эх, хорошее пиво, крепкое, пенистое, аж язык пощипывает!
        — Где взяли?
        — Хозяйка угостила. Ты у нас теперь вроде как герой, дружинники с других участков стены утром приходили, посмотреть на тебя хотели, да мы не дали будить.
        Я умылся, все вместе пошли на стену. Действительно, лагеря татарского не видно. Ни костров, ни юрт, ни лошадей, везде только снег режет глаза белизной. Уцелели, себя спасли, городу помогли. Надо на постоялый двор идти, купец с обозом там. Его надо проводить до места, да и домой возвращаться. Загостились мы в Ливнах. Дарья небось заждалась.
        Собрали оружие, пошли на постоялый двор. Купец, живой и здоровый, уже хлопотал у обоза, проверяя подводы с грузом. Поздоровавшись, он сразу принялся за дело:
        — Сегодня завалы у ворот разберут, пока снега мало, можно и на подводах добраться, недалеко уже. Все у вас живые? Ну и хорошо, ну и славно. А у меня двоих обозных убило на стене. Говорят, у вас там какой-то атаман воевал, просто герой. Вот бы поглядеть, наверное, здоровый, как Илья Муромец. Вы его видели?
        — Нет, не пришлось.
        Ребята мои еле сдерживали смех.
        — Жалко, о нем здесь только и говорят. Десятник ваш, Панфил, приходил, рассказывал. Воевода городской обещал героя наградить, ежели не уедем — пойду посмотреть.
        Парни пошли в комнату постоялого двора. Я же отправился искать Панфила. Если завтра уезжать, то надо показать его дружинникам, как делать бомбочки. Нашел я его, где и ожидалось, у дома наместника.
        — Панфил, отбываем завтра, обещал я твоим воинам показать, как делать бомбы с огненным зельем. Надо, чтобы кузнец сделал несколько железных труб, да пороха немного взять, что у пушки остался.
        — Конечно, бери. Я тебе сейчас дружинника дам, он и к кузнецу сводит, и бочонок зелья принесет.
        Панфил окликнул проходящего мимо дружинника, дал ему наказ. Запутанными улицами вышли к кузнице Дмитрия, я попросил сделать три железных трубы, как вчера. Пока кузнец занимался делом, мы прошли к башне, забрали порох, нарезали фитилей, смочили земляным маслом.
        Вернувшись к кузнице, забрали железяки, прошли к воинской избе — прообразу современных казарм. Панфил собрал свой десяток. Я медленно зарядил одну бомбочку, подробно объясняя, что и как делать. Две другие собрали сами дружинники. Теперь надо опробовать их в деле. Поднялись на городскую стену. Я подробно объяснил, как поджечь, бросить и самому укрыться от осколков. Вызвался самый смелый, остальные опасливо мялись. Вот интересное дело: с татарами бились — мечами, копьями, многие перевязаны — не боялись, а как до нового дела дошло — струхнули.
        Воин поджег фитиль, швырнул за стену. Все сразу присели. Жахнуло хорошо, аж эхом по полю прокатилось.
        — Ну вот, считай, что если удачно попал во врагов, в самую их гущу, то пять-десять человек из строя вывел. Быстро, просто, мечом махать не надо.
        Воины опасливо жали плечами — а ну как в руках рванет? У самого кишки на дереве будут.
        — Ну, я вам объяснил, решайте сами. Думаю, что, ежели прижмет, вспомните мою науку. Желаю счастливо оставаться, мне с утра в дорогу.
        В ответ услышал нестройные голоса — желали легкой и удачной дороги.
        Я сунул две оставшиеся бомбочки за пояс: ну, не хотят мужики приучаться к огненному бою — их дело. Только, хотят они или не хотят, жизнь все равно заставит.
        Утром встали рано — купец спешил. Едва перекусили, как обоз тронулся со двора. У ворот меня ждал сюрприз: дорогу преградили дружинники. Обоз встал.
        Из башни вышел воевода. Увидев меня, подошел, поздоровался.
        Махнул рукой, вышли дружинники с узлами в руках. Подойдя к воеводе, они торжественно развернули узлы.
        Воевода встряхнул сверток, и в его руках под лучами утреннего солнца заискрилась бобровая шуба, которую он протянул мне:
        — Владей! От города подарок за доблесть воинскую, за то, что, не жалея живота своего, хоть город тебе и чужой, сражался с басурманами. Твоим сотоварищам дарим по тулупу. Одеты вы легко, а уж зима на дворе, вишь, снежок выпал. От людей, всех горожан, низкий тебе поклон.
        Воевода поклонился, за ним, как по команде,  — все дружинники. Я тоже поклонился в ответ, хотел сказать ответное слово, да ком в горле стал, слезы на глаза навернулись. Приложил руку к сердцу, еще раз поклонился, сел в телегу. Дружинники расступились, освобождая дорогу, и обоз тронулся. Надолго я запомню этот город Ливны, ставший для меня почти родным.
        Я накинул теплую шубу, товарищи мои уже сидели в тулупах. Немного проехали, ко мне подбежал купец:
        — Слушай, а где атаман-то? Говорили — воевода атамана награждать будет.
        Парни мои так и покатились от хохота. Купец, по-моему, так ничего и не понял.
        Дорогу присыпало первым снежком, она лишь угадывалась среди травы, что торчала из-под снега по обочинам. Но купец дорогу знал — почти свои места, многажды езженые.
        За неделю успели добраться до Одоева. Конечно, на телегах ехать по снегу, пусть и небольшому, плохо, кое-где в лощинах встречались переметы, приходилось всем дружно толкать телеги, даже жарко было. В Одоеве купец отсчитал оговоренную сумму, поблагодарил за охрану; мы ударили по рукам и расстались. Все-таки довели мы его обоз до места, ни одной телеги с грузом не пропало; возничие не все дошли, так это уже не наша вина.
        Спать пошли на постоялый двор. Сытно поужинали, улеглись на постели, стали размышлять — как до Москвы добираться. Осталось двести верст с небольшим. Пешком по снегу — долго, суда не ходят, реки уже замерзли. Придется попутный обоз ждать, коли охрана им не нужна будет, так хоть деньги заплатить и на санях ехать. Мороз нам теперь не страшен, тулупы овчинные да шуба бобровая грели хорошо.
        До Москвы добирались муторно и долго. На перекладных до Тулы, затем где охранниками нанимались в обоз, где платили за извоз, но двадцатого декабря прибыли в Москву. Щеки и носы местами обморозили, теперь они шелушились, осунулись; но мы были веселы — домой вернулись живые, без единой царапины.
        Я расстался с сотоварищами почти у своего дома, парни жили дальше. Постучал в калитку, открыла сама Дарья. Она меня не сразу и признала в бобровой шубе, шапке.
        — Вам кого, барин?  — Потом ойкнула и бросилась на шею:  — Уж не чаяла живым увидеть, да думки разные ночью приходили — вдруг в чужом краю девицу встретил, что приворожила. Ни весточки никакой не прислал, испереживалась я.
        — Полно, Дарья, вот он я, живой, к тебе вернулся. Домой-то пустишь или на улице стоять будем?
        Дарья заойкала, потащила меня за рукав в дом.
        — Как чувствовала, пряженцев напекла с зайчатиной, с печенкой, с картошкой. Раздевайся, за стол садись. Сейчас мужикам скажу — пусть баню топят.
        Я от души наелся пряженцев с разной начинкой, домашних, с пылу с жару, запивая молочком. Пока ел, Дарья сообщала московские и свои новости, перемешав все в кучу. Потом начала расспрашивать меня, что видел, где был. Телевизоров и газет не было, скучно. Все новости передавались только устно.
        Согрелась баня, вечерело. Работники разошлись по домам. Мы с Дарьей отправились в баньку. Давно я так не блаженствовал. Тот, кто путешествовал, возвращаясь домой, мечтает об одном — смыть с себя дорожную грязь, а с нею часто и неприятные воспоминания, как бы очиститься и телесно, и духовно.
        После того как грязная вода с меня стекла на пол и кожа стала поскрипывать от чистоты, дышать, я улегся на полку. Тут уж Дарья прошлась веничком, поддала жару. Я терпел, сколько мог, но когда волосы стали трещать на голове, заорал благим матом и, выскочив из бани на улицу, бросился в снег. Тело обожгло, я снова заорал и кинулся в предбанник. Вот где хорошо — ни холодно, ни жарко. Да еще и квас свежий, холодный, прямо из погреба. Выпил здоровенный жбан, оделся в чистое, крикнул Дарье через дверь, чтобы заканчивала помывку, и пошел в дом.
        Здесь, в трапезной, уже был накрыт стол — мясо, овощи, печеное-жареное. Но есть не хотелось, слишком давно я не был с женщиной, соскучился. И не успела Дарья войти, розовая после бани, как я схватил ее в охапку и понес наверх, в спальню. И пусть меня простят, если я откажусь от дальнейшего рассказа.
        Пару дней я отъедался и отсыпался, пока не почувствовал, что пришел в норму. На кухне, сидя за столом, неожиданно для себя ляпнул: скоро Новый год, елку будем ставить? Дарья как-то странно на меня посмотрела:
        — Новый год уж четыре месяца как, с первого сентября.
        Вот это я лопухнулся, совсем забыл, что только Петр I ввел смену года с января, по западному образцу.
        — Юра, а почему в церковь не ходишь? Уж два дня как приехал, надобно сходить.
        М-да, сходить надо. В церковь народ ходил регулярно, не стоило вызывать подозрения, тем более что остался живым, без единой царапины. Стоило поставить свечку и поблагодарить Всевышнего.
        — А где ближайшая церковь?
        Дарья осуждающе покачала головой:
        — Направо от дома, два квартала — и налево, от перекрестка увидишь.
        Я постоял в церкви, поставил свечку, помолился, как умел, чтобы Господь не оставил меня, все-таки я и мои люди из жестокой сечи живыми вернулись. Даже воздух, сама атмосфера в церкви были особые, легко дышалось и думалось. Просветленный, погруженный в думы, вышел на улицу и чуть не попал под коней. В последний момент успел ухватиться за оглоблю, меня немного протащило, и лошади встали. Из возка, поставленного на полозья, выглянул сухощавый мужчина в богатых одеждах — что, мол, за остановка. Кучер заматерился, пока я стоял в стороне, отряхивая от снега штаны и шубу, неожиданно перетянул меня кнутом. Больно не было — шуба смягчила удар, но было обидно: я не раб, свободный человек, а тут — кучер кнутом! Я мгновенно освободился от шубы, у нее всего одна застежка была — на груди, взлетел на козлы, сбросил кучера на снег. Тот оказался проворным: пока я спрыгнул, он уже был на ногах и занес руку с кнутом для удара. Резко пригнувшись, я подсек его ногу; кучер упал и из положения лежа нанес удар по ногам. Бедра обожгло болью.
        Ах ты, ублюдок! Пока я с татарами воевал, ты здесь важных господ возил да кнутом по спинам охаживал. Ребром ладони я врезал по шее, противник закатил глаза и захрипел. Живой останется, не смертельный удар, но, может быть, наука будет.
        Сзади раздалось:
        — Ловок! Кучер мой не из последних бойцов будет, а ты его за два удара.
        Я обернулся: сзади стоял вышедший из возка господин.
        — Он первый ударил, я защищался.
        — Я видел,  — спокойно кивнул господин.  — Ты где так драться научился? Я не видел таких приемов. Не у басурман ли?
        — Басурман я в Ливнах жизни лишал, учиться у них мне нечему, пусть они поучатся.
        — Ты посмотри, гордый какой! Гордыня — грех, у церкви стоишь. Так ты в Ливнах воевал? Слышал, слышал про Ливны, вчера гонец оттуда был, пергамент привез с донесением. Упоминается там про московскую ватажку, зело помогли гости заезжие! Не про тебя ли пишут?
        — Я донесение не читал, не знаю.
        — Кто таков будешь?
        — Свободный человек, именем Юрий.
        — Вот что, Юрий, помоги-ка кучера в возок положить, не дело — слуге на снегу валяться, как шпыню ненадобному. Да сам оденься, холодно.
        Я помог господину затащить беспамятного кучера в возок, подобрал и надел шубу и шапку.
        — Ты вот что, человек Юрий, подойди завтра к Кремлю, спросишь меня — тебя проводят. Человек ты, как я смотрю, лихой да дерзкий, мне такие нужны.
        — А кого спросить?
        — Адашева, Алексея Адашева.
        Я слегка поклонился, пошел домой.
        Зайдя в дом, не раздеваясь, спросил у Дарьи:
        — Кто такой Адашев?
        — Советник государев, ныне в большом почете и уважении у царя-батюшки.
        Вот ешкин кот! Вот всегда у меня так. Запросто могли сейчас меня в кандалы заковать. Хоть и оборонялся, но начальство всегда право по праву сильного, это я еще по своей прежней жизни знал. Я разделся, присел к столу. Дарья подошла сзади, положила руки на плечи:
        — А что случилось? Зачем ты об Адашеве спросил?
        Я рассказал ей о случае рядом с церковью. Дарья заохала, запричитала:
        — Худо ведь могло случиться, кучер сей — Митька Косорылый, наглый больно. Да боец изрядный, в кулачном бою мало кто против него устоит. Неужто его уложил?
        Я кивнул. Дарья оценивающе меня оглядела:
        — Да, ты можешь, не зря я глаз на тебя положила. К Адашеву пойдешь ли завтра?
        — Схожу, коли человек пригласил. Коли в кандалы заковать хотел, уже бы сделал, а если приглашает — нужда у него ко мне есть.
        Утром следующего дня я натопил баньку, помылся не спеша; неудобно ведь, к начальству приглашен, как я успел уже узнать — серый кардинал этот Адашев, без его совета Иван IV никаких решений не принимает, считай, второй человек в государстве. После бани слегка перекусил, неизвестно, сколько я у Адашева пробуду. Надел новую рубашку, штаны, накинул суконный кафтан, поверх него — бобровую шубу. Оружия никакого решил не брать, даже ножа, вряд ли меня с железом в кремлевские палаты пустят.
        Пока дошел до Кремля, успел в шубе изрядно вспотеть. Плохо, что у меня нет лошади и саней или, еще лучше, возка. Ехал бы себе сейчас, закрыв ноги какой-нибудь шкурой, разглядывая прохожих. А теперь топаю по рыхлому снегу вперемешку с конским навозом. Нечего сказать, презентабельный вид у меня будет в грязных сапогах.
        У ворот Кремля тщательно обтер сапоги снегом, внутрь на лошадях не пускали, снег был чище. Прямиком направился в сторону дворца, что рядом с колокольней Ивана Великого. Стражники у дверей посмеялись, указали на другой, более скромный вход в пристройке. У этих дверей даже охраны не было. Вошел. Навстречу выскочил дьяк в суконном кафтане.
        — Мне к Алексею Адашеву назначено.
        Дьяк попросил подождать в комнате, исчез за дверью. Выйдя, поманил за собой, переходами провел в небольшую светлицу, усадил на скамью. После непродолжительного ожидания дверь резко распахнулась, порывисто вошел Адашев. Одет он был довольно скромно, без изысков, только пальцы были унизаны перстнями.
        — А, бретер!  — с легким французским прононсом проговорил Алексей.  — Все-таки решился прийти. Вот что, Юрий, не хочешь ли послужить государю и Отечеству?
        — Делать-то что?
        Адашев садиться не стал, ходил по комнате, похоже, нервничал.
        — Мне нужны верность, умение держать язык за зубами и ловкость, даже дерзость. Насчет ловкости и дерзости — это я уже видел. Как с остальным?
        — И с остальным все в порядке.
        Адашев хихикнул:
        — Будет не в порядке — попадешь в подвал, к палачу.
        По спине пробежал холодок: а может, ну их, кремлевских жителей? От политиков во все времена ничего хорошего ждать не приходится.
        Он уловил в моих глазах искорку сомнения.
        — Успокойся, будешь держать язык за зубами — все будет хорошо.
        — Хорошо — это сколько серебром?
        Адашев засмеялся:
        — Ловок, палец в рот не клади, я тебя таким и представлял. Тебя случайно не атаманом кличут? Из донесения ливенского — сегодня опять перечел.
        Я кивнул.
        — Да ты герой просто! А велика ли у тебя ватажка?
        — Кроме меня — трое еще.
        — Да-да, в донесении так и написано.
        Я понял, что он меня проверяет. Тоже, НКВД нашелся! Может, ты и хитер, да я из двадцать первого века, знаем, проходили. Такие уловки хороши для недалекого и необразованного, к коим я себя не относил.
        — Ладно,  — что-то решил для себя Адашев.  — Есть такой князь — Владимир Старицкий, его подворье на стрелке Москвы-реки и Яузы. Дальний родственник государя нашего, пусть будут долгими его годы. Так вот есть подозрение, что сношается сей князь с ливонцами. Ты грамотен ли?
        Я кивнул.
        — Смотри-ка!  — удивился Адашев.  — Так вот в путевом дворце князя, что по Смоленской дороге, думается мне, пергаменты важные от ливонцев должны быть.
        Я не выдержал, перебил:
        — Коли пергаменты важные, здесь, в Москве, их хранить будет.
        Адашев внимательно на меня посмотрел:
        — Еще и умен, похвально. Так вот документов этих в московских хоромах нет, за это ручаюсь. Возьмешься ли за это дело?
        — Попробовать могу, но коли грамот сих в путевом дворце нет — не взыщите.
        Адашев кивнул.
        — Завтра выезжай, князь будет в Москве еще несколько дней; время есть, но немного. Как вернешься — сразу ко мне. А пока — прощай.
        Вышел я от Адашева в смятенных чувствах. Выполнить поручение — опасно. Наверняка в путевом дворце сильная охрана, если схватят, повесят без суда, как татя. А если и не повесят — князю передадут, известное дело, не вино пить — в руки ката, чтобы пытками выведать, зачем полез во дворец.
        Пренебречь поручением Адашева — чревато, ведь я уже знаю о тайных дворцовых делах, пусть и самую малость. Найдут потом мое тело в Москве-реке, если вообще найдут. И на кой черт меня понесло к дьяку? Любопытство подвело, наверное. Пока шел к дому, раздумывал, что делать и как поступить? В конце концов решил взять своих ребят, съездить на место, разузнать — разведать, может, что и сладится.
        Решив так, я успокоился и повеселел. По пути зашел домой к Алексею, попросил его предупредить Кирилла и Сергея — завтра с утра в путь, при оружии. Поскольку коней у нас не было, зашел на торг, нанял возчика с санями.
        Выехали с утра. Ехать было недалеко, верст десять. Сытая лошадка бодро тянула сани. Чтобы размяться, периодически спрыгивали с саней и бежали сзади. В деревушке Марфино оставили сани с возчиком, сами пошли пешком — полчаса ходьбы всего до путевого дворца.
        Из-за пригорка показалось высокое, в два поверха, деревянное здание, окруженное высоким забором. По обе стороны от дворца, уже вне территории, теснились небольшие избы крестьян.
        Мы сошли с дороги, углубились в лес, идя след в след. Выйдя на опушку, укрылись за деревом и стали разглядывать дворец. Поскольку хозяина не было, челядь лениво передвигалась по двору; с пригорка двор проглядывался великолепно. Я высматривал, нет ли где слабых мест, возможности проникнуть в здание, и пока не находил. Даже обнаружил неприятную для себя вещь — собак. Если человек ночью может и не увидеть, то собака обязательно учует, поднимет тревогу. Я в задумчивости теребил бородку, ничего разумного в голову не приходило. Хлопцы мои стояли рядом, тоже разглядывая дворец.
        — Атаман, на кой ляд нам эти хоромы? Мы их что, штурмом брать должны?
        — Нет, наоборот, мне надо по-тихому в дом попасть.
        — Ты никак татем стать решил? Тогда мы тебе не помощники.
        — Нет, ребята, воровать я ничего не собираюсь, можете мне верить. Разве я давал повод усомниться в этом? Мне надо бумаги посмотреть, только и всего.
        — Велико дело — бумаги посмотреть. Возьми на торгу и смотри сколько угодно.
        — Так, дело не обсуждать. Коли не нравится, я никого не держу, сам справлюсь. Только думал я — мы боевые побратимы, а на поверку оказалось — шелуха.
        Сзади обиженно засопели. После некоторого молчания кто-то тронул за плечо:
        — Слышь, атаман, извини. Не подумавши сказали. Говори, что делать.
        — Сказал бы, да и сам пока не знаю.
        Голос подал Кирилл:
        — Давай мы у ворот драку понарошку устроим, отвлечем внимание, ты и проскочишь.
        — Днем я вряд ли незамеченным пройду, а если драку ночью устраивать — очень подозрительно будет.
        Постепенно в голове сформировалась мысль.
        — Так вот что, парни: надо найти земляное масло. Помните, как в Ливнах? Устроим пожар.
        Парни переглянулись — пожар был самым страшным бедствием городов. Деревянные постройки горели жарким пламенем, а поскольку дома в городе стояли плотно, в скором времени пожаром оказывалась охвачена вся улица, и часто выгорала значительная часть города.
        — Нет, дом и деревню жечь не будем. Подожжем забор, все холопы кинутся тушить, в суматохе я и проскочу, тем более в переполохе на лай собак никто внимания не обратит.
        — Ну, коли так,  — облегченно вздохнули хлопцы.
        Полдня ушло на поиски по окрестным селениям земляного масла. Нашли небольшую корчажку, должно хватить.
        Снова вышли на опушку. Дворец погружался в темноту, электричества не было, телевизоров — тоже; стемнело — все ложились спать, чего попусту лучины или светильники жечь, но и вставали рано, сразу после восхода солнца.
        Решили так: хлопцы обольют забор нефтью в нескольких местах, подожгут и сразу уходят; когда забор разгорится и возникнет суматоха, я проникну в дом. Сколько я там пробуду и как выберусь — будет видно по обстоятельствам, поэтому, чтобы не привлекать внимание, хлопцы уходят в соседнюю деревню, где остались сани, и сидят в теплой избе, ожидая меня. С собой я брал только нож и масляный светильник. Сабля и топор мне только будут помехой.
        Наступила ночь, изредка побрехивали собаки в деревне. Темно, лишь взошедшая луна скупо освещала местность.
        — Пора!
        Парни перекрестились, хором пожелали мне удачи и ушли. Я стоял на опушке, глядел на темные дома, но так и не смог увидеть хлопцев. Неожиданно в нескольких местах появилось пламя — забор загорелся. Какое-то время было тихо, затем в доме захлопали двери, раздались крики. Пора и мне на выход.
        Я вышел на дорогу, навстречу мне бесшумными тенями поднимались мои товарищи. Я скинул им на руки свою шубу — уж больно тяжела, да и движения сковывает — и налегке, только в кафтане, пошел к дому.
        Пожар пока никто не тушил, по двору лишь бестолково метались люди, а уж от женских криков и визга происшествие казалось вселенской катастрофой.
        Я обежал забор, зашел сбоку. Никого. Просочился сквозь высокий тын, оказавшись во дворе. Мама родная, по двору метались полуодетые холопы, то хватаясь за ведра, то крича:
        — Багры давайте!
        Полное броуновское движение; организатора не нашлось, да мне это и на руку. Бочком, укрываясь от лишних взглядов, подошел к бревенчатой стене, вжался и оказался во внутренних покоях. В доме было пустынно, все были на улице. Почти бегом пробежал по коридору, распахивая двери: людская, спальня, кухня, кладовая — не то. По лестнице метнулся на второй этаж, снова открываю двери: гостиная, трапезная, спальня — не то. Оп! Закрытая дверь. Посмотрим. Я сунул голову сквозь стену — кабинет. Мне туда. Прошел. От горящего забора через слюдяные оконца проникало достаточно света, чтобы сориентироваться. Почти в центре большой комнаты стоял стол, слева от него, у стены, нечто вроде бюро. Мне — туда. Подошел, открыл крышку — пергаменты, стопка чистой бумаги, чернильницы, перья, песочница для осушения написанного. Никаких документов нет. Сбоку ящички. Дернул один, другой — закрыто. И что занятно, нигде ни замочков, ни скважины для ключа. Не иначе, хитрый запорчик где-то есть.
        Я пошарил по боковым стенкам — пусто, запустил руку вниз. А это что такое — небольшой деревянный выступ. Повернул — не удается, нажал — внутри что-то щелкнуло, и обе дверцы приоткрылись.
        Секрет Полишинеля!
        Это уже интересно — бумаги и пергаменты с записями, на некоторых видны следы сломанных сургучных печатей. Ну-ка, ну-ка, посмотрим. Я вытащил бумаги из верхнего отделения, подошел к окну. Пожар и суматоха продолжались. Так, подушная перепись крестьян, дарственная от государя на землю, закладная, вексель, расписка дворянина Ильина. Ничего интересного.
        Сложив бумаги в прежнем порядке, начал просматривать документы второго отделения. Здесь поинтереснее — письмо от датского конунга, принца Cаксонского, и прочее, прочее, прочее. Стоп, в тексте какой-то бумаги упоминается Ливония. Времени разбираться в записях при неверном свете пожара просто не было. Я сунул бумагу за пазуху, скрутив ее трубочкой, остальные бумаги снова вернул на прежнее место. Прикрыл дверцы, еле слышно щелкнули пружины потайного замка. Оглядел бюро, вроде все в порядке, ничто не привлекает внимания. Я усмехнулся: хорошо, что в Средние века не знали о дактилоскопии.
        Высунул голову в коридор — пусто, вышел из комнаты. Теперь так же уйти совсем было бы хорошо. Спустился на первый этаж — добротная лестница, ни одна ступенька даже не скрипнула. Постоял минутку, вспоминая, откуда вошел в дом. Не хватало выйти через стену при публике.
        Надо поторапливаться, пожар уже угасал, лишь в углу еще полыхало, но холопы под чьим-то руководством шустро таскали воду из колодца и плескали на огонь. Нефть тем и хороша, что водой ее не очень-то потушишь.
        Сориентировался и прошел через стену, выйдя почти в прежнем месте. Несколько быстрых шагов, и я почти у забора. Оглянулся — ко мне несся огромный пес, лохматый, с зелеными горящими глазами. Я рванул сквозь стену и через мгновение услышал, даже больше — почувствовал, как зверюга ударил лапами в забор и разочарованно взвыл. Уф, пронесло.
        Вдоль забора тихонечко вышел в проулок, обошел дом и по дороге стал подниматься на пригорок. С каждым метром пройденного пути крики становились глуше, но я стал мерзнуть. Ночью мороз усилился, а на мне был тонкий суконный кафтан. Я ускорил шаг, потом побежал. Стало теплее.
        Вот и деревня, где мы останавливались. Черт! В темноте все дома одинаковы. Не заходить же в каждый дом, будя хозяев. От одного из темных заборов отделилась тень, я схватился за нож.
        — Атаман, ты?
        Я перевел дух:
        — Я!
        Молодцы парни, подстраховали.
        Зашли в теплую избу. Хорошо! Я уселся на лавку. В тепле, да после испытанного напряжения нахлынула какая-то опустошенность.
        — Иди, атаман, ложись, я посторожу.
        Голос Сергея. Молодцы, уже и выучка сказывается, как в боевом походе — не все спать завалились, часового поставили. А то бегал бы я по деревне, замерзая, дурак дураком.
        Утром, довольно рано, на голодное брюхо выехали. Надо было убираться скорее. Вдруг кому-то умному придет в голову, что пожар не случаен. В первую очередь начнут выяснять, были ли в соседних деревнях незнакомцы.
        Быстро, за полдня, добрались до Москвы. Я расплатился с возчиком и расстался со своей командой. Прямиком, не заходя домой, направился в Кремль, к Адашеву.
        Тот же дьячок проводил в прежнюю комнату. Торопливо вошел Адашев. Я протянул свернутую бумагу:
        — Это единственная вещь, где упоминается…
        Адашев меня прервал:
        — Тихо! И у стен бывают уши.  — Он развернул бумагу, быстро пробежал глазами.  — Нет, это не то. Других бумаг не было?
        — Нет, были закладные, подушевая перепись и прочее.
        — Верю. А пожар зачем было устраивать?
        — Без переполоха было не проникнуть, тем более все осталось на своих местах: никто из холопов меня не видел, никто не ранен и не убит. А пожары… Ну что ж, случаются.
        Адашев улыбнулся:
        — Хорошо! Мы никак не могли проникнуть в дом, ты первый. Это о многом говорит: ты не только дерзок, но и умен. Похвально.
        Адашев достал из-за пояса мешочек с серебром, бросил мне. Я взвесил на ладони, ухмыльнулся:
        — Нас ведь четверо было.
        В конце концов, я решил придерживаться личины дерзкого, наглого и любящего деньги.
        Адашев оценивающе поглядел на меня.
        — Лошадей надо купить, еще кое-чего, как я думаю, это ведь не последнее поручение?
        Алексей молча достал еще один мешочек, ловко бросил мне в руки, повернулся и вышел. Я пожал плечами: не поймешь, доволен или нет. Но какое мое дело? Поручение я выполнил.
        По дороге домой зашел к Сергею — как раз было по пути из Кремля,  — предупредил, чтобы все ребята с утра были у меня.
        Шел домой и думал. Вот что было интересно — Адашев знал о пожаре, не я ему сказал. В дороге нас никто не обгонял, из деревни выезжали без посторонних. Люди — на конях или пешком — стали встречаться значительно дальше от деревни. Стало быть, все-таки кто-то за нами следил и доложил, как обстояло дело. Очень впечатляет! Интересно, Алексей Адашев случайно проговорился о пожаре или намеренно, выказав тем самым, что мне не доверяли и следили за исполнением? Или все это не более чем проверка? А умен, чертовски умен, по повадкам и делам — прямо выпускник школы ФСБ или ЦРУ. Надо держать с ним ухо востро. Выглядит он простовато, но голова соображает, да по-иному быть и не может. Простолюдин, не князь, а вот поди ж ты — советник царя. Наверное, его голову не я один оценил.
        Придя домой, расцеловал Дарью, спросил, есть ли что покушать, с утра во рту маковой росинки не было. Дарья начала метаться по кухне, накрывая стол. Я выложил мешочек серебра. Дарья вопросительно на меня взглянула, я кивнул. Она развязала мешочек, оттуда серебристым ручейком потекли монеты — свежеотчеканенные, еще блестящие, не затертые множеством рук. Дарья ахнула.
        — Юрий, ты никак ограбил кого-то?  — И испуганно прижала ладонь ко рту.
        — Тьфу на тебя, разве я похож на татя? За работу — поручение одного видного человека исполнял.
        — А, тогда хорошо. А что мы с деньгами делать будем?
        — Думаю, в дело вложить надо. В какое — обдумаем, хватит деньги в хлебное вино вкладывать, нельзя все яйца класть в одну корзину.
        Дарья подошла, прижалась теплым боком.
        — Любый, а ты уже придумал?  — Под одеждой моей ощутила плотный бугор.  — А это что?
        — Еще мешочек, но это для моих ребят и на дело: лошадей покупать надо, не пешком же по делам бегать.
        — И то правда; делай как знаешь, ты у меня хозяйственный.
        Во как! Я уже «у нее». Ладно, не стоит цепляться к словам. Я и вправду «у нее»  — в доме, в делах, сплю с ней, нравится она мне, возвращаюсь ровно к себе домой. Ну чем не жена?
        С утра, едва встать успел, вся моя тройка в сборе уже стучала в ворота. Пошли на торг. Я лично в лошадях ничего не понимал, зато мои орлы словно родились в седле, лошадей знали, покупали со знанием, осматривали копыта, смотрели зубы, до хрипоты спорили с продавцами о цене. Все-таки купили себе по коню, кому какой понравился, и сообща выбрали мне. После настала очередь седел, упряжи и много чего еще: сумок чересседельных, попон. Мешочек мой после покупок изрядно похудел, но треть осталась.
        Мы вернулись ко мне домой, завели лошадей во двор. У Сергея во дворе была пустая конюшня, и поэтому решили всех лошадей ставить у него. Возражений мое решение ни у кого не вызвало.
        Пока суть да дело, Дарья накрыла в трапезной стол, богатый стол. Не царский и не княжий, конечно, но боярину не было бы стыдно. После первой рюмки и закуски я вытащил мешочек и разделил монеты на три равных кучки. Мужики мои изумились — за поход с Моше, после Ливен и то меньше получилось, а тут за два дня — куча монет. Сразу же стали обсуждать, кто куда деньги потратит. В общем, вечер провели неплохо.
        Когда парни ушли, уводя за собой лошадей, я еле добрался до постели. Утром проснулся поздно, голова была тяжелой, и во рту сушило. Рядом с кроватью, на лавке, обнаружил кружку с рассолом. Молодец, Дарья, знает, что мужику с похмелья надо. С удовольствием, морщась от головной боли, выпил холодный рассол. Полежал, в голове прояснилось.
        Пока никто не мешал и не было дел, стал обдумывать, во что же вложить деньги? Еще изучая в институте политэкономию и прочие науки, понял, что деньги должны работать, а не лежать в доме, в чулке. Какое дело здесь может быть самым прибыльным? Банк? Так их еще нет на Руси. Торговля? Уже ближе к истине. Отправиться с караваном или на судне в чужие страны? Прибыль велика, но и риск соразмерно велик. Скупать недвижимость? Это не двадцать первый век: первый же пожар в деревянной Москве — и плакали все денежки. Вот что, надо дать деньги в рост купцам под расписку. Какие-то проценты будут.
        Решив так, встал, оделся, спустился вниз. Дарья хлопотала на кухне, там вкусно пахло. Я чмокнул ее в пухлые губки.
        — Даша, ты купцов знаешь?
        — А чего тебе надобно?
        — Мне бы кого покрупнее, поразворотливей.
        — Морозов есть — мехами торгует, Тишин — лесом, еще Демидов…
        — О, Демидов! Где его найти?
        — Где живет — не знаю, его лавки на торгу, можно у приказчиков узнать.
        — Спасибо, милая, я на торг.
        — Ты бы хоть поел.
        Но я уже накидывал шубу и шапку. Надо ковать железо, пока горячо.
        На торгу нашел приказчиков, узнал, где живет купец, основатель известной в дальнейшем на Руси фамилии, и отправился к нему. Непросто дался разговор с купцом — больно был недоверчив, но в результате я отдал серебро, взамен получив долговую расписку под двадцать процентов на полгода. По моим меркам — неплохо.
        Дома показал Дарье расписку. Даша сначала не оценила мою предприимчивость, но когда я подсчитал будущую прибыль — заулыбалась. Шустро накрыла на стол, есть уже хотелось; время обеденное, а у меня с утра — ни крошки во рту, кроме рассола. После вчерашнего застолья еще много чего осталось, наелся от пуза. От выпивки с отвращением отказался, даже при одной мысли о ней тошнило.

        Глава V

        В домашних хлопотах пролетела неделя. С помощью моих друзей, которые умели сидеть в седле и обращаться с лошадьми, я научился ездить на лошади. Кобыла мне попалась спокойная, такую я и просил при покупке, но и с ней обращаться на первых порах для меня было непривычно. Седло немилосердно било снизу, бедра растирало. После первого дня активных занятий я даже идти толком домой еле смог. Но я был из упрямых. Все могут, и я должен научиться. После замечаний и советов получаться стало лучше, и через неделю ежедневных занятий я уже мог сносно держаться в седле.
        Размеренный ход жизни был прерван утром. В ворота сильно застучали.
        «Кого это там принесло?»  — подумал я, торопясь к калитке.
        На улице стоял стрелец в синем кафтане:
        — Котлов ты будешь?
        — Я.
        — Один важный господин именем Алексей видеть тебя хочет.
        — Хорошо.
        Я по-скорому оделся подобающе и направился в Кремль. Мне показалось, что жизнь здесь не замирает ни днем, ни ночью. Утро раннее, а народ служивый так и шастает туда-сюда.
        Прошли знакомым путем, но встретил меня не служка, а сам Адашев. Либо дело очень секретное, либо срочное, решил я. Поздоровались.
        — Коня осваиваешь?  — спросил Адашев, желая показать осведомленность.
        — Уже освоил.
        — Вот и чудненько, вижу — деньги мои даром не пропали, тратишь с умом. Дело к тебе есть, да и ватажка понадобится.
        Я молчал, ожидая продолжения. Адашев мерил шагами небольшую комнату.
        — Дело срочное и тайное. Поклянись, что письмо, которое я тебе вручу, не попадет в чужие руки; лучше сожги, разорви в клочья, съешь, но ни в коем случае оно не должно попасть в чужие руки. Доставить государевыми слугами не могу, потому как дело уж очень…  — Адашев замолчал, подыскивая слово,  — щепетильное. Ты знаешь значение этого слова?
        Я кивнул.
        — Вот и хорошо. Вот тебе подорожная, чтобы на порубежье пропустили свободно, вот само письмо.
        Адашев вручил две бумаги, одна из них была запечатана восковой печатью с узорным рисунком. Подробно объяснил адрес: ехать предстояло в Полоцк, а это уже княжество Литовское, не наша земля. На прощание дьяк вручил мешочек серебра на дорожные расходы.
        — Котлов, все, что угодно, но письмо не должно попасть в чужие руки!
        — Да понял я, понял.
        Я откланялся и ушел. Парни мои были уже в сборе, думали заняться верховой ездой, как и в предыдущие дни. Я их огорошил, что надо выезжать.
        — Сбор через час, с оружием, здесь же.
        Парни мгновенно исчезли — времени было в обрез. Сам я тоже направился домой.
        Поцеловав Дарью, объявил, что срочно уезжаю. Даша без лишних слов кинулась собирать тормозок со снедью.
        Из оружия я решил взять арбалет и саблю. Топор уж больно тяжел, да и не на битву еду. Через четверть часа был готов, присел на дорожку, обнял Дарью, перекрестился и вышел.
        Парни уже были в сборе, кони оседланы. Вскочив на коней, выехали за ворота. Мороз стоял несильный, ехать было в удовольствие, но, когда мы выехали на Cмоленскую дорогу, перешли на рысь. Гнали с небольшими остановками весь день, лишь уже в потемках остановились на постоялом дворе. Кони устало поводили боками, от их шкур валил пар. Наказали прислуге поводить лошадей и накрыть их попонами. Мы же, поужинав, завалились спать.
        Так, без происшествий, добрались до Полоцка за восемь дней утомительной скачки. Когда показались могучие стены Полоцкой крепости, кони уже могли только идти, на галоп не было сил. Да и я с трудом держался в седле, пятой точки уже не чувствовал совсем.
        Стража в воротах посмотрела внимательно, но останавливать не стала. Въехали, и я удивился толщине крепостных стен — метра четыре, не меньше. Серьезное сооружение, сделано на века.
        — Так, парни, сначала ищем постоялый двор, кони от усталости упадут скоро; перекусим и займемся делом, ради которого прибыли сюда.
        Квартала через два попался постоялый двор. Определили коней в конюшню, сняли комнату. Я с Сергеем решил сходить к адресату, Кирилл с Алексеем должны были ждать.
        Выйдя на улицу, расспросил прохожих, где находится нужный нам трактир. Не спеша направились по адресу. Мы сами устали от гонки не меньше, чем лошади. Я периодически поглядывал по сторонам, а сворачивая на перекрестках, оборачивался назад. Интересно, послал ли Адашев за нами шпиона или решил дать нам свободу действий? Вроде никого подозрительного, по крайней мере, примелькавшихся лиц я не увидел. А Сергей шел спокойно, даже спросил:
        — Чего ты крутишься? Али увидел интересное что?
        Пришлось соврать:
        — Я в Полоцке в первый раз, поглядеть хочу.
        — Чего на него глядеть — дома, они дома и есть, одни бревенчатые, в Москве получше.
        До трактира не дошли метров сто. Меня остановил Сергей:
        — Стой, атаман, гляди-ка.
        Я остановился:
        — Что случилось?
        — Сам посмотри — дружинники литовские у трактира, в кольчугах и при оружии.
        — И что с этого? Может, выпить зашли.
        — На любителей выпить не похожи, в трактир в кольчугах не ходят. Неладно что-то.
        Надо понаблюдать, все-таки чужая страна, хоть и говорят здесь по-русски. Не хватало только влипнуть.
        Мы остановились на углу, за деревом. Не бог весть какое укрытие, но лучшего не было. Терпение наше было вознаграждено. Из дома вывели мужика в рубашке и штанах, избитого, со связанными руками. Окружив охраной, погнали вдоль улицы.
        — Ты не к нему шел?
        — Не знаю, Сергей, я его никогда не видел.
        Мы пошли за дружинниками, держась на почтительном расстоянии. Шли недолго. Дружинники завели мужика внутрь каменного здания.
        — Тюрьма!  — сказал Сергей.
        — Почему ты так решил?
        — А решетки на окнах видишь?
        Да, недосмотрел, похоже, и в самом деле тюрьма, поруб по-местному.
        Так, что же делать? Адашев ничего не говорил о таком варианте событий. Наверное, знал бы — не послал письмо, стало быть, произошедшее было для дьяка тоже неожиданным. Надо что-то решать.
        — Сергей, остаешься здесь. Мужика запомнил, которого арестовали?
        — Запомнил.
        — Если из поруба куда-нибудь поведут — проследи. Я на постоялый двор, к ребятам. Надо подготовиться. К вечеру, если ничего не произойдет, я тебя сменю.
        Быстрым шагом я направился на постоялый двор.
        — Вот что, други, ситуация изменилась. Берите деньги,  — я протянул горсть серебра,  — идите на торг, покупайте лошадь, сбрую и седло. Как только вернется Сергей, выезжайте из города, забирайте всех лошадей и вещи. Ждите в лесу. Мне придется вывести из поруба человека. Наша задача — доставить его в Москву. Оставаться на постоялом дворе до утра нельзя, побег обнаружат стражники, закроют ворота, выйти не удастся. Я, может быть, выйду не с ним, как получится. Если он будет один — скажет условное слово «котел», вы узнаете, что он от меня. Кирилл и Сергей пусть вместе с освобожденным, не теряя времени, скачут на Великие Луки — это уже Россия, встретимся на торгу. Алеша пусть с моей лошадью ждет вместе с вами. Ждать сутки; если я не появлюсь — тоже отправляться в Великие Луки.
        — Атаман, ты что задумал? Почему один на дело идешь? Может, и мы чем поможем?
        — Лучшая помощь, парни,  — доставить человека в Москву. Куда в Москве — то он ведает. Попробую выкрутиться, не впервой. Лишние люди только помехой будут.
        Я порылся в сумке, нашел обе бомбочки, что я еще с Ливен в Москву привез да с собой в Полоцк взял. Саблю отдал парням, так же как и сумку. Лишнее сейчас — только обуза. Я попрыгал на месте: ничего не бренчало, не шумело.
        — Все, некогда! Вам на торг, мне — к тюрьме. С Богом! Вопросы есть?
        — Нет, все понятно.
        Мы разошлись. Сергея я застал на прежнем месте.
        — Мужик должен быть там, дружинники ушли,  — коротко и четко доложил боец.
        — Хорошо, отправляйся на постоялый двор. Ребята должны коня купить, указания им я уже дал; выезжайте за город, на дорогу к Великим Лукам, ждите меня с мужиком или одного мужика, как получится.
        — Ты что, в одиночку его из поруба освободить хочешь?  — изумился Сергей.
        — Да, именно.
        — Может быть, я пособлю?
        — Сергей, исполнять, что я сказал!
        Сергей обиженно хмыкнул и ушел.
        Ждать темноты пришлось долго, но я был терпелив.
        Пожалуй, пора. Улицы почти опустели, редкие окна, не закрытые ставнями, бросали скупые полоски света от светильников.
        Я подошел к тюрьме, огляделся — никого. Вжался в стену и оказался внутри, в пустой камере. Уф, повезло. Сунул голову через внутреннюю стену — в полутемной камере было несколько человек, скупо освещаемых светильником над дверью. Мужика здесь нет, рубашка у него приметная, красная. Перешел к другой стене, снова сунул голову через стену — здесь горело два факела и было светлее. В углу догорали огни в жаровне, стоял стол, какие-то бревенчатые козлы. Что-то на камеру не очень похоже, и запах — запах горелого мяса.
        В комнате никого не было. Я уже собирался пройти дальше, как услышал стон. Уже интересно! Прошел сквозь стену.
        За столом, который мешал мне все сразу увидеть, лежал на полу мужик, руки и ноги были привязаны веревками ко вбитым в пол железным штырям. Можно сказать — распят. Лицо походило на отбивную котлету. Так вот что это за комната — камера пыток! До меня только сейчас дошло. И железяки — клещи, цепи и еще что-то непонятное, что лежит в углу,  — инструменты палача.
        — Мужик, ты живой?
        Узник приоткрыл один глаз, второй сильно заплыл и не открывался.
        — Ты из трактира?
        Мужик не ответил, сплюнул только кровавой слюной.
        Ладно, терять мне нечего, времени мало.
        — Я из Москвы, от Алексея, фамилию сам вспомнишь. Ты как — идти сможешь?
        Мужик отвернулся. Так, не верит.
        — Смотри сюда!  — Я достал предназначенную ему бумагу, показал восковую печать.
        — Узнаешь печать?
        В глазах мужика блеснула надежда.
        — Смогу.
        — Что «смогу»?
        — Идти смогу, ежели недалеко.
        — Вот и ладненько. Из-за чего тебя повязали и чего хотят?
        — Знамо чего. Сдал меня один из местных, стервец. Пытали, да я ничего не сказал.
        — Это пока, вернутся завтра — все узнают; коли палач толковый, это вопрос времени. Как звать тебя?
        — Иван.
        — О, хорошее имя и, главное, редкое.
        Я достал нож и разрезал веревки. Мужик сел, стал растирать ноги и руки.
        — А как мы уйдем?
        — То моя забота. Ты только будь готов идти, не смогу я тебя тащить, здоров ты уж больно; да еще и хвост, ежели появится, обрубать надо.
        — Нельзя мне назад, в трактир.
        — А в трактир и не пойдем, тебе вообще в городе оставаться нельзя. Мои люди на опушке, по дороге на Великие Луки ждут, если без меня доберешься, скажешь им слово заветное: «котел». Лошадь и сопровождающие уже там.
        Мужик помрачнел:
        — Не выпустят нас из города. На ночь ворота всегда закрывают, а утром меня уже хватятся и никого без досмотра не выпустят.
        — Не переживай, ночью уйдем, и не через ворота. Ты лучше скажи — стражники где?
        — От входа вторая дверь о правую руку.
        — А вход где?
        Иван выпучил глаза:
        — Ты же через вход вошел? Или тут потайной выход есть?
        — Болтаешь много! Руки-ноги растирай, я скоро.
        Подошел к двери. Стол удачно закрывал меня от Ивана. Высунул голову в коридор. Никого. Вышел весь. Знать бы еще, в какую сторону выход, там и комната надзирателей. Осторожно сделал несколько шагов, впереди виднелся поворот. Выглянул из-за угла, метрах в пяти от меня на стене горел факел. Прислушался. Вроде голоса впереди. Прошел вперед, голоса стали слышны отчетливо. Прижимаясь к стене, подошел поближе. За открытой дверью у стола с кувшинами пива или вина и нехитрой снедью сидели пятеро тюремщиков. В углу стояли сабли и, удивительное дело, мушкет, связки ключей лежали на столе.
        Диспозиция ясна. Сабли или ружья у меня нет, придется кидать бомбочку. Шумновато получится, но в данной ситуации другого варианта нет. Возможно, будь у меня побольше времени на подготовку, я бы придумал что-либо другое.
        Подойдя к факелу, зажег фитиль и в три прыжка подлетел к двери. Чего теперь скрываться? Бросил бомбу и захлопнул за собой дверь. Испугаться или как-то среагировать времени у тюремщиков не было. Едва я успел прикрыть дверь, как тюрьму сотряс взрыв. Хорошо, что дверь была сделана основательно, от нее полетели щепки, но сама она устояла.
        Я выбил ногой остатки двери. Разбросанные тела тюремщиков лежали в живописных позах. С первого взгляда было ясно — живых нет. Комната была полна едкого порохового дыма. Я сгреб со стола все связки с ключами — тяжеловато! Из угла прихватил саблю в ножнах, прицепил к поясу. Помчался к уже знакомой двери пыточной камеры. Сунул один ключ, второй, третий — не подходят. Начал пробовать другую связку — то же самое. Здоровенный навесной замок не поддавался. Время уходило. Я вытащил из ножен саблю, вставил под дужку, нажал. Раздался хруст железа, и в руках моих оказался обломок сабли. Но и замок не выдержал, дужка сломалась.
        Я распахнул дверь — Иван стоял рядом. Подхватил его за локоть, и мы поспешили к выходу. У комнаты тюремщиков я схватил в углу другую саблю, посмотрел на Ивана.
        — Нет, руки как чужие, не удержу оружье-то.
        Я сунул саблю в ножны взамен сломанной.
        Входная дверь запиралась изнутри на кованый железный ригель. Хорошо смазанный, он открылся легко и бесшумно. К моему удивлению, на улице было тихо.
        — Уходим, все время везти не может. Как можно быстрее надо убраться от тюрьмы.
        Иван поспешал за мной, как только мог, но сил у него после избиения и пыток было немного. Я пристроился рядом, обнял его левой рукой — так дело пошло чуть быстрее. Никакого плана у меня пока не было, просто я двигался к городской стене. Там будет видно, как переправить Ивана за стену. Что толку строить планы, когда находишься в незнакомом городе несколько часов и не знаешь улиц, крепостной стены, вообще ничего, ровным счетом ничего. Был бы еще Иван посильнее… Видимо, крепкий был мужик, под рубашкой чувствовались мышцы.
        Однако зябко ему в рубашечке. Даже меня под кафтаном пробирало, чай, не май на дворе.
        Впереди смутно проступили контуры стены.
        — Стой,  — послышался голос Ивана.  — Мы вышли к стене. Немного влево — башня будет, там всегда стража. Надо подальше от них.
        — Нет, Иване, слаб ты больно, через стену не перелезешь, а перетянуть на веревке я не смогу. Мои люди недалеко. Сможешь продержаться немного?
        — Смогу. В этом городе я не жилец. Если найдут, утром повесят. Одна надежа — на тебя. Как тебя звать-величать?
        — Юрий. Тогда стой и жди. Живой буду — вернусь за тобой.
        Прижимаясь к стене, я подобрался поближе к башне. У небольшого костра сидели двое стражников в кольчугах, с мечами у пояса. Рядом в снег были воткнуты копья. Из комнаты в башне раздавались голоса караула. Нет, мне одному в сече их не одолеть, практика сабельная у меня невелика, а здесь не мальчики сидят — воины. Пошинкуют, как капусту. Думай, Юра, думай.
        Сбоку от башни виднелась деревянная лестница, ведущая на стену. Взобраться бы на нее, да не получится — лестница перед глазами у стражей. О! Наверняка на башне пушка есть: Полоцк — крепость серьезная. Сама пушка мне не нужна. Но к пушке есть запас пороха. Вот порох-то мне и нужен. Только где его хранят? У пушки — вряд ли, порох сырости боится.
        Я отошел подальше от костра и, прижимаясь к домам, обошел башню по кругу, зайдя с левой стороны. Приблизился к стене, вжался и прошел насквозь. Здесь, в помещении, было темно и пыльно. Я чуть не чихнул, зажал нос пальцами. Не хватало себя выдать.
        Так, надо сориентироваться. За спиной у меня стена, выходящая в город. Надо двигаться правее. Вскоре я уткнулся в стену, просунул голову. Нечто вроде подъезда, лестница наверх. Слышны голоса стражников. Прошел через стену, осторожно поднялся по лестнице на второй этаж. Деревянная дверь на замке. Просунул голову. Ни черта не видно. Прошел в комнату, вытащил кресало, запалил фитилек. Е-мое! С огнем я поторопился. В комнате полно бочек с порохом, кадушек с картечью, в углу — ядра. Попал, куда надо.
        Освещение от фитиля скудное, еле видно в двух шагах. Я закрепил фитилек у двери. Зажигать что-то более существенное просто нельзя, опасно для жизни. Ногой выбил дно у ближайшей бочки, высыпал порох на пол, придвинул сюда еще четыре бочонка, ножом проковырял в днище каждой бочки изрядные дырки. Теперь надо найти веревку или шнур в качестве замедлителя. Нету! Всю комнату обшарил, именно обшарил — руками, весь вымазался в пыли и паутине. Ну что же, за неимением гербовой пишут на простой.
        Я выбрал дальний от бочек с порохом угол, насыпал туда дорожку найденным мушкетным порохом. Теперь надо поджечь и, пока огонь поползет — нет, побежит по пороховой дорожке, быстро отсюда сваливать.
        Я просунул голову сквозь стену. Вот незадача. Дальний угол, куда я провел дорожку, выходил к наружной стороне, а там ров с водой. То есть это была вода, а сейчас все покрыто снегом и льдом. Как бы ноги не сломать, высота метра три-четыре, в темноте и не разберешь.
        Я поджег от фитилька порох, прошел сквозь стену и упал. Упал удачно, ничего себе не сломав и не вывихнув. Поднявшись, побежал в сторону. Сколько у меня в запасе времени — сказать сложно, но желательно отбежать подальше. И я бежал так быстро, как только мог. Но попробуйте бежать по льду, занесенному снегом. Ноги оскальзывались, я падал, поднимался и вновь бежал.
        Сверху меня заметили: какой-то чересчур ретивый стражник окликнул:
        — Кто такой? Стоять!
        И в это время бабахнуло. Сначала башня как бы вспухла изнутри, потом вырвались языки пламени, и раздался сильный взрыв. Полетели доски, камни и еще неизвестно что. Хорошо, что во время взрыва я успел открыть широко рот, а то бы барабанные перепонки порвало. От башни остались одни руины.
        Не теряя времени, я прошел сквозь крепостную стену — толстая очень. Вышел почти к тому месту, где оставил Ивана. Он лежал на животе, прикрыв голову руками. Мне пришлось его сильно толкнуть, на мой голос он не среагировал. Увидев меня, он пальцем показал на развалины:
        — Ты?
        Я кивнул, схватил его за руку, и мы побежали к бывшей башне. Надо успеть, пока не очухались воины. Рядом с башней живых уж точно никого не осталось, но ведь другие башни целы, да и на стене кто-нибудь из стражей мог уцелеть.
        На развалинах начинался пожар — горели доски пола, остатки массивных дубовых ворот. Очень некстати. Спотыкаясь о камни, лавируя между огнями, мы все-таки пробрались наружу. Впереди угадывались в потемках контуры дороги.
        — Быстрее, быстрее, Иван, надо уносить ноги.
        Я почти бежал, держа за руку Ивана. Пер, как буксирный катер с баржей на буксире.
        Опушка ближе и ближе. Я периодически оглядывался. На фоне пожара были видны маленькие фигуры суетящихся людей. Вовремя проскочили, главное — погони нет.
        К опушке подбежали взмыленные, хватая ртом воздух. Ивану было совсем худо. Но искать или ждать не пришлось. Из темноты возникла фигура:
        — Атаман, это ты?
        — Нет, не я. Помогай, видишь, человек совсем без сил после пыток.
        Алексей взвалил Ивана на спину, и мы по дороге направились вглубь от опушки леса. Сзади еще раздавались тревожные крики и были видны отблески пожара. Метров через сто мы увидели смутные контуры лошадей.
        — Наши,  — выдохнул Леша, с облегчением свалил Ивана на руки подбежавших товарищей.
        Вчетвером мы усадили Ивана на лошадь. Кирилл снял с себя тулуп и накинул на Ивана, оставшись в кафтане.
        — Все, будем уходить, сколько сможем. Переполоха я наделал много, утром обнаружат побег из тюрьмы. Если найдется кто умный и свяжет побег со взрывом башни — разошлют погоню по всем дорогам.
        Я стегнул лошадь плеткой. Застоявшееся на морозе животное с ходу рвануло галопом. За спиной слышался топот коней моих боевых товарищей. Скакали всю ночь, сделав лишь две короткие остановки, да и то из-за Ивана. Ему бы сейчас в тепло да отлежаться. Я — здоровый мужик, но и то после скачки до Полоцка сейчас держался в седле с трудом, стиснув зубы,  — до того болело седалище. А каково ему после пыток? Пока не въедем на свою землю, надо гнать и гнать. Не ровен час, на порубежье литовском остановят, я ведь не знаю, может, голубиная почта есть или гонец по более короткой дороге нас опередить сможет; поэтому задача номер один — добраться до своих, там немного и передохнуть можно.
        Перед рассветом с ходу проскочили сонную деревушку. Лошади стали уставать, хотя мы периодически переходили с галопа на шаг, они уже были в мыле.
        — Парни, кто дорогу знает? Далеко ли до порубежья?
        Отозвался Кирилл:
        — Был я в этих краях, давно только, помню плохо. По-моему, еще верст двадцать осталось.
        М-да, двадцать — это много, не выдержат кони, отдых нужен.
        Остановились в лесу, но рядом с дорогой.
        — Сергей, корми лошадей, Кирилл и Леша — к дороге. Взять с собой арбалеты. Будет всадник — бить сразу наповал. Некогда разбираться. Кто пешим или на подводе — тех не трогать.
        Сам я занялся Иваном. Уложил на тулуп, осмотрел, подбинтовал взятой про запас холстиной, на сломанные пальцы левой руки наложил фиксацию — примотал кору веток, хотя бы не так больно ему будет. Иван вообще держался молодцом. Еще не знаю, как на его месте выдержал бы я сам.
        Перекусили замерзшим хлебом, с трудом отгрызая куски. Приготовить ничего было нельзя — костер и дым видны издалека, нам пока хорониться надо.
        Часа два мы и лошади передохнули, и гонка продолжилась. Рассвело, но дорога была пустынной. Это хорошо, если будет погоня — нет свидетелей, никто не ответит, сколько нас и в каком направлении мы двигаемся. Снова вскочили на лошадей, и опять — галоп, шаг, рысь, галоп.
        Вот впереди показалась избенка у дороги.
        — Порубежье,  — выдохнул Кирилл.
        Мы перешли с галопа на шаг, чтобы лошади немного успели отдохнуть и хоть чуть обсох их пот, иначе у порубежников могут возникнуть вопросы: а чего это русичи так лошадей гонят, никак натворили чего в княжестве Литовском? Но стражники лишь лениво взглянули на подорожную и махнули рукой — проезжай.
        Мы с облегчением проехали заставу, миновали небольшой мосточек, и вот она — родная земелька. Была ли погоня — не знаю; но вырвались, считай — уже дома.
        С трудом добрались до первого русского городишка Невеля; шатаясь от усталости, завели лошадей на конюшню постоялого двора. Сами даже ужинать не стали, повалились прямо в одежде в постели. Тепло! Сон сморил сразу.
        Утром я проснулся первым. Солнце уже стояло высоко, ярким лучом било в слюдяное окошко. Надо дать людям и лошадям отдых, да и Иван не вынесет такой дороги. Решив так, я снова улегся в постель и уснул.
        Разбудили меня мои бойцы:
        — Атаман, вставай. Обед уже, проспали.
        — Ничего не проспали, всем отдых, выезжаем завтра утром.
        В ответ раздался нестройный восторженный рев мужских глоток.
        — Тогда пойдем кушать, животы уже подвело.
        Кто бы отказывался подхарчиться. Дружной гурьбой спустились вниз, в трапезную. В зале было немноголюдно. Холопы и немногочисленные гости уставились на Ивана. Лицо заплывшее, в синяках, рубашка порвана и в пятнах крови. Выглядел он живописно.
        Мы выбрали стол в углу и направились туда. Проходя мимо обедающих купцов, я услышал:
        — Вот это погулял мужик!
        Да уж, вам такие гуляния и в страшном сне не приснятся.
        Ну, обедать так обедать. Я заказал жаренного на вертеле поросенка, уху из стерляди, расстегаев, вина. Ели не спеша, зная, что впереди полдня заслуженного отдыха. Когда первый голод был утолен, бойцы дружно уставились на меня.
        — Вы чего?
        — Ждем.
        — Чего?
        — Расскажи, что ты там учудил и как из города вырвались?
        — Как-как! Башню порохом взорвал, вот и все.
        — Атаман, ты силен, мы бы не смогли.
        — Поэтому я — атаман, а вы — простые бойцы. Кушайте, парни, завтра в дорогу.
        Поросенка обглодали до костей, похлебали с удовольствием замечательной ушицы, заедая расстегаями. После такого обеда и вино-то не брало, так, раскраснелись только.
        Поднявшись наверх, дружно завалились спать: кто его знает, когда снова удастся поспать в тепле и поесть горяченького?
        Утром все проснулись бодрыми. Все бы ничего, да седалище болело. Сколько же можно мучиться? А впереди еще долгая дорога. Я аж зубами заскрипел. Вот приеду в Москву — не сяду больше на коня.
        День шел за днем; мы проехали Великие Луки, Нелидово, Оленино, Ржев, вот уже и Волок Ламский. Ура, Москва рядом!
        В город въезжали уже вечером, торопились, чтобы не закрылись перед носом городские ворота.
        Сразу же направились в Кремль. Дьячок вызвал Адашева, я вернул ему его письмо и указал на Ивана — узнаешь? Отек на лице спал, но все лицо было покрыто желтыми, зелеными пятнами синяков.
        — Это за что же вы его так?
        — Да ведь это Иван, адресат полоцкий.
        Адашев охнул:
        — Извини, Ваня, не признал сразу. Что случилось?
        Ну, пусть беседуют, у них разговор долгий, а может быть, и тайный, мне чужие секреты ни к чему.
        У ворот Кремля меня ждали мои бойцы.
        — Все, парни, расходимся по домам; отсыпайтесь, отъедайтесь. Ежели денег отсыплют — позову.
        С радостью встретила меня Дарья, все-таки двадцать дней не было. Вкусно накормила, мы натопили баню и совместно вымылись. Ну, а когда я впервые за двадцать дней раздетым лег в чистую постель — это что-то. В дороге, на постоялых дворах, спали не раздеваясь. С другой стороны — едем по делу, раздеваться опасно, вдруг случится, что уезжать надо мгновенно, или нападение какое?
        Впрочем, на постоялых дворах все спали не раздеваясь, сбросив только тулуп и сапоги. И вообще, как я заметил, мужчины здесь взрослели рано, семнадцатилетний подросток уже мог быть подготовленным воином, мог жениться.
        К жизни относились всерьез, все делали основательно, как теперь говорят — на века, не осрамиться чтоб. А к смерти своей, в бою ли, в походе, относились удивительно просто. Умирать придется всем, и один раз, поэтому лучше умереть с оружием в руках и на виду у товарищей, чем немощным стариком в постели. Вот к ранам относились серьезно, медицина была на нижайшем уровне, можно сказать — медицины и не было. Любое ранение могло привести, и приводило часто, к нагноениям, осложнениям в виде гангрены или заражения крови. Трагедий из смерти не делал никто, из десяти родившихся детей до взрослого возраста хорошо если доживали два-три. Людские потери были велики — бесконечные набеги татар, литовцев, шведов, поляков и прочих косили людей не меньше, чем часто случающиеся эпидемии чумы, холеры, сибирской язвы.
        На следующий день в ворота постучал гонец:
        — В Кремль просят, человека уже знаешь.
        — Да знаю, знаю.
        Оделся понаряднее и отправился в Кремль.
        Адашев уже ждал, мы вместе прошли в маленькую комнатушку, где я бывал уже не раз.
        — Так ты у нас герой! Вчера Иван рассказал, как ты его из полона выручил да башню в Полоцке разрушил.
        Я пожал плечами — получилось так, поручение ваше выполнял.
        — Что поручение с блеском выполнил — хвалю. Многие жизни спас, не только Ивана. В городе и другие люди есть, что к Ивану Васильевичу голову склонить хотят, вот их головы ты и спас. Сам понимаешь, в умелых руках палача немногие смолчать смогут.
        — Как я понимаю, неспроста там Иван развернулся, никак быть войне?
        — Тсс!  — Адашев прижал палец к губам.  — Я этого не говорил, а что сам догадался — хвалю. Только говорить об этом никому нельзя.
        — Нем как рыба.
        — А как у тебя получилось из поруба Ивана вытащить?
        — Я из Ливен две бомбы ручные с порохом привез, вот их и использовал.
        Тут я немного слукавил — бомбу я использовал одну.
        — А башню как же?
        — В арсенал залез, где порох к пушке у них хранился, поджег и смылся. Башню-то не я развалил — порох.
        — Ты гляди, какой он еще и скромный. Что-то раньше я этого не замечал. С башней хорошо получилось. Раньше лета они ее восстановить не смогут, на руку нам это. Молодец! Придется о тебе при случае государю нашему, Ивану Васильевичу, сказать, что вот, мол, есть у нас герой, башню в одиночку развалил. Проси чего хочешь!
        — Знамо чего, семья у меня, да еще и бойцов в ватажке кормить надо.
        — Известное дело.
        Адашев вытащил небольшой кожаный мешочек, подбросил. Я перехватил на лету — тяжел.
        — Прощевай пока. Жди, понадобишься — позову, не теряйся!
        Я слегка поклонился и вышел.
        Любопытство меня одолело; свернул за угол, достал мешочек, развязал тесемки — ого! Золотые монеты. Здорово! Никак за башню заплатили?
        Дома поделил монеты на две части. Одну половину решил пустить на дело, другую кучку разделил на четыре части, по числу бойцов ватажки. Когда я свою часть отдал Дарье, та удивленно уставилась на меня:
        — Откуда, Юра? Это же целое состояние!
        — Откуда, откуда — из Кремля, вестимо.
        — Я уж подумала, что ты ограбил кого-то.
        — Тьфу, Дарья, откуда у тебя в голове такие поганые мысли?
        — Да как же можно: двадцать ден — и такие деньжищи?
        На следующий день я собрал свою команду, раздал деньги и долго не мог утихомирить восхищенных и обрадованных бойцов. Ну ровно малые дети.
        Когда страсти улеглись, мы отправились на торг. Я закупал ткани — белую, зеленую, коричневую. Еле притащили домой, не тяжело, но нести неудобно.
        — Атаман, ты что, решил портным стать?  — захихикал Алеша.
        — Нет, портными будете вы все.
        Лица бойцов вытянулись от удивления.
        — Нет, мы не могем.
        Это я, впрочем, пошутил. Дарья по моей просьбе присмотрела женщину, которая взялась пошить на всех четверых маскировочные костюмы, только мерки надо было снять.
        Когда костюмы были готовы, мы выехали за город. Я попросил бойцов отойти метров на десять и отвернуться. Быстро натянул костюм, лег рядом с кустом, слегка толкнул кустик, и меня немного припорошило снежной пылью. Отвернувшись в сторону, чтобы звук шел вбок, я крикнул:
        — Ищите меня!
        Бойцы со смехом разбрелись по поляне. Чем дольше они меня искали, тем больше падало их настроение. Сначала они бродили поодиночке, весело перекрикиваясь, затем встали цепью и с серьезными лицами прочесывали поляну вдоль и поперек. Наконец, устали, встали рядом со мной.
        — Схитрил атаман, отошел в лес — найди его, попробуй.
        Но когда Кирилл чуть не помочился на меня, я не выдержал и встал. Бойцы испуганно отшатнулись.
        — Ну, поняли теперь, зачем нам такие костюмы?
        — Надо же!  — Ошарашенные бойцы не сразу поверили, что ходили чуть ли не по моим рукам и ногам, но не могли обнаружить.  — Теперь понятно, спасибо, атаман, за науку. Слушай, откуда в тебе такая хитрость? Ведь простая вещь — костюм, но мы не видели и не слышали про такое диво, и дружинники наши тоже.
        — Вот потому я и атаман, а вы — мои бойцы.
        Бойцы помялись, затем Сергей спросил:
        — Скажи, атаман, как тебе удается в тюрьму проникнуть, башню взорвать? Ты никак дьяволу душу продал, и он тебе помогает?
        Все уставились на меня, чувствовалось, что ждут ответа.
        Я вытащил из-под одежды крестик, поцеловал его и перекрестился. Бойцы облегченно вздохнули. Вот и ребята хорошие, но темные они какие-то.
        — Вишь, атаман, никто из нас не видел, чтобы ты в церковь ходил или крестился перед едой, на постоялых дворах ходишь иногда неопоясанный. Сомнение нас взяло.
        Вот черти, со мной уже полгода, а все в каких-то сомнениях. А с другой стороны, мне урок. Внимательнее надо к окружающим приглядываться. Ведь видел же, что молитву перед едой каждый шепчет да крестится, а не учел.
        Вечером ко мне заявился Изя вместе с дальним родственником, в этом сомневаться не приходилось — лица очень похожи, только Изя постарше.
        — Вот, познакомься, Юра, мой рязанский родич — Шимон. Надо бы уважить человека, он возвращается к себе домой, в Рязань, с очень ценным грузом — жуковиньями.
        Родственник протестующе поднял руку.
        — Шимон, не спорь с дядей, Юре можно говорить все, я ему верю почти как себе. Он спас мое дело, вернув из полона меня, и самое главное — уберег ценности. Не спорь, мой мальчик. Жену я, быть может, ему и не доверю, но в остальном на него можно положиться.
        Ну что же, никаких поручений от Адашева не было, время было скучное, зимнее, можно и размяться. До Рязани рукой подать, верст двести всего. Я дал согласие, мы договорились о цене, и с утра я уже ждал Шимона вместе со своей командой. Были мы на своих конях, им тоже было полезно пробежаться, застоялись животины в стойлах.
        Шимон ехал на санях, укрывшись меховой полостью. Там же лежал и его мешочек с каменьями. Видел я тот мешочек, размером с два моих кулака, ничего особенного.
        Так и ехали — впереди я с Сергеем, сзади, за санями,  — Кирилл с Лешей. Поездка протекала спокойно, до Рязани оставалось верст двадцать, как вдруг мы услышали впереди тонкий девичий, даже детский, вскрик. Не сговариваясь, мы с Сергеем пришпорили коней.
        За небольшим пригорком стоял невеликий, из четырех саней, обоз. Дородный мужчина с окладистой бородой и в коричневом зипуне хлестал кнутом девушку, девочку даже, в рваных отрепьях. Бедное создание лишь руками закрывало лицо.
        — Ты пошто самоуправство творишь?  — грозно спросил я, подскакав.
        — А ты кто таков будешь, чтобы мне, Игнату, боярину рязанскому, указывать? Мое дело, как холопку уму-разуму учить.
        — Я вольный человек, именем Юрий, московит.
        — Вот от московитов вся беда! Иди своей дорогой, не встревай.
        Я уже знал, что барин волен делать со своими холопами все, что захочет. Отобрать холопа силой нельзя, пожалуется князю — не миновать суда. Но и оставлять как есть совесть не позволяла.
        — Продай мне ее.
        — Скоко дашь?
        — А что хочешь?
        — Две денги серебряных.
        Я молча достал из поясной калиты две денги, отдал хозяину. Причем сделка совершилась при свидетелях — к моменту ее совершения уже подъехали сани с Шимоном и Кирилл с Алешей.
        — Иди,  — Игнат подтолкнул кнутом в мою сторону девчонку. Но не удержался, хлестанул на прощание кнутом.
        А вот это уже перебор, дядя. Как только сделка свершилась и были отданы деньги, девчонка — моя собственность и бить ее могу только я.
        — Ты почто, собака, мое добро портишь?
        Я спрыгнул с коня, двинулся к Игнату. От страха тот икнул. По закону прав я, и он это осознал. Я вырвал кнут из его рук и рукоятью ткнул его в зубы, причем резко, жестко. Игнат выплюнул на снег вместе с кровью пару зубов.
        — Ты что, ты что, вольный человек Юрий? Ну, оплошал я маленько, так извиняй, ради Бога.
        Ладно, стоило избить мерзавца, но как бы не переборщить, в Рязань едем, а не обратно. Я сломал кнут, взял девчонку под локоть, подвел к саням с Шимоном, усадил. Мы тронулись. Отъехав немного, я осадил коня и поехал рядом с санями.
        — Как зовут тебя, девочка?
        — Варвара,  — еле слышно донеслось в ответ.
        Ну и ладно, Варвара так Варвара.
        К вечеру мы уже были в Рязани, довели Шимона до его дома, я получил деньги, и мы отправились на ночевку на постоялый двор. Девчонка совсем замерзла в своем рванье. Я подошел к хозяину:
        — Баня у тебя натоплена?
        — Днем купец мылся, должно, осталась еще теплая вода; попариться не получится, но обмыться можно.
        Я отправил девчонку в баню.
        — Хозяин, не продашь ли одежонку какую на девчонку — рубашку, платье? Хорошо бы и тулупчик нашелся, серебром плачу.
        — За серебро — как не найдется. Не новое, правда, но детское, еще носить и носить.
        Хозяин окликнул слугу, приказал ему, и вскоре я разглядывал одежонку. Неновая, но добротная, даже обещанные тулуп и валенки. Я отсчитал монеты.
        Зашел в баню, кончиком сабли собрал в предбаннике ее рванье и выкинул за порог. Мне только вшей не хватало. Кликнул Варвару, указал на одежду:
        — Наденешь вот это, свое рванье не ищи — выкинул.
        Господи, тело худое, ребра торчат, на спине и ногах свежие, багровые, и старые, уже пожелтевшие, следы от ударов кнутом или палкой.
        — Тебе сколько лет?
        — Пятнадцать.
        — Родители есть?
        Варвара отрицательно помотала головой. Плохо. Были бы родители, завез бы домой — и все дела. Что же с ней делать?
        Варвара правильно поняла мои раздумья. Подбежала, упала на колени.
        — Барин, возьми меня к себе; не смотри, что я маленькая, я все по дому делать могу — коров доить, птицу кормить, белье мыть, на кухне помогать. Ты добрый, я сразу поняла.
        Вот приобрел себе заботу, даже и сам не понял, что меня толкнуло — жалость, что ли?
        Варя оделась, стала похожа на человека, а не пугало огородное. Мы пошли в трапезную. Мои бойцы уже доедали пшенку с мясом, еще две миски стояли полные, на средине стола стояло большое блюдо с расстегаями и сметана. Я степенно уселся, перекрестился и приступил к еде. Варя начала есть медленно, но затем голод пересилил, и ложка застучала часто-часто.
        — Варя, не торопись, теперь у тебя никто ничего не отберет.
        Я боялся, что после голодухи она переест и получит заворот кишок.
        После ужина отправились спать.
        Утром встал еще один вопрос — если я беру Варвару с собой, то на чем ее везти? В душе я уже пожалел, что не отпустил ее в город. Но к кому она пойдет? С голоду помрет под забором, ведь зима. Придется покупать еще и лошадь. Если нанимать сани до Москвы — выйдет дорого и долго.
        Делать нечего, я отправился на торг вместе со своей командой — в лошадях я пока понимал мало. Выбрали лошадку, сторговались, купили седло и упряжь. Моя часть серебра, вырученная за поездку, растаяла, как утренний туман,  — да и черт с ними, с деньгами, еще заработаю.
        До Москвы добирались неделю, хоть и были налегке. Был конец февраля, солнце днем уже пригревало, и дорога, истоптанная копытами коней, просела, кое-где снег был перемешан с землей, кони шли тяжело. Еще пару-тройку недель, и дороги станут непроезжими, а реки еще будут подо льдом. Все движение между городами остановится.
        Въехали в Москву ближе к вечеру.
        У дома я расстался с командой, мы с Варварой спрыгнули с лошадей и пошли в дом. Дарья, как увидела Варвару, всплеснула руками:
        — Это еще кто такая?
        — Купил.
        — Зачем нам лишний рот?
        — Надо было.
        Дарья замолчала. С мужчинами спорить в эти времена было не принято. И хотя я был в этом доме примаком, Дарья меня слушалась, как мужа. Вначале Дарья приняла Варю холодно, в дальнейшем отношения их потеплели. Варя отогрелась, отъелась и целые дни хлопотала — убиралась, мыла, готовила, сняв с Дарьи множество хлопот. Мы не перегружали этого воробышка работой, но Варвара, видимо в благодарность, сама не сидела на месте.
        Варя была неграмотной и круглой сиротой, но холопство у Игната ее не ожесточило, была она доброй, работящей и преданной, и в дальнейшем я не пожалел о своем поступке.
        Прошло два месяца, снег уже сошел, дороги подсохли. Об Адашеве стало как-то забываться, но вдруг он сам напомнил о себе. Одним ярким, солнечным майским днем вызвал к себе:
        — Не засиделся ли дома, витязь?
        — А что, дело есть?
        Адашев, как всегда, мерил шагами комнату.
        — Знаю, тебе можно сказать, не проболтаешься. Царь наш, Иван Васильевич, вскоре на Литву пойти хочет. Первым делом Полоцк на меч взять надо, зело крепость сильная, обойти ее можно, токмо за спиной оставлять нельзя — неожиданно ударить могут. А отряжать часть войска для осады — никаких сил не хватит. Думаю тебя сотоварищи привлечь. Уж больно мне по нраву пришлось, как ты башню полоцкую порушил. Не возьмешься ли еще воинству русскому помочь?
        — Можно попробовать, коли заплатишь. Я не дружинник, не боярский сын, деревни для кормления не имею, у меня ватажка.
        — Разве я обижал тебя когда, атаман?
        — Тогда по рукам. Когда выходить будем?
        — Как воинство соберется, я извещу; из Москвы надолго не отлучайся.
        Только через месяц от Адашева прибыл гонец.
        — Через седмицу выступаем, рать готова, стоит в Коломенском. Сам Иван Васильевич поход возглавит. Я буду при нем. Поскольку ты со своей ватажкой не приписан в Приказ и к дворянству не относишься, столоваться будешь сам. Держи!  — Адашев протянул мне мешочек с серебром.  — Можешь идти впереди войска, можешь сзади — твое дело. Когда к Полоцку подойдем — извести, где тебя найти можно. Все понял?
        Я кивнул.
        — Да поможет тебе Бог, удачи.
        Собрав бойцов, я изложил, что выходим вместе с ополчением, столуемся отдельно, идем в знакомое место — на Полоцк. В ответ услышал восторженные голоса:
        — Давно пора Литву приструнить, под Ивана Васильевича Полоцк подмять!
        — Так, бойцы, тихо! Я так думаю, надо идти сбоку от войска, на удалении верст пяти.
        — Это почему?
        — Перед войском опасно, наверняка литвины узнают, что рать московская выступает,  — заслоны выставят, нам достанется на орехи, ежели за войском пойдем — голодные будем. Многие тысячи воинов по деревням пройдут, да мы там и курицу потом не сыщем на обед. В самом войске идти не стоит, не ополченцы мы и не дружинники. Мой повелитель из Кремля не советовал нам особо светиться перед воинством, думаю, мы будем исполнять особые поручения. Какие возражения есть? Может, у кого мысли дельные, так вы сейчас скажите, до похода, у нас в запасе семь ден.
        Бойцы молчали.
        — Значит, мое предложение принимается. Идем обочь войска. Выходим через семь дней, на конях, все оружие брать с собой, не забудьте одежду маскировочную, что мы шили.
        Неделя пролетела в хлопотах по дому и подготовке к походу. Я успел заказать у кузнеца и сделать десяток ручных бомб, и когда за мной заехали мои бойцы, я вручил каждому по одной, напомнив, как ими пользоваться.
        Доехали до Коломенского. Можно было и не спрашивать, куда пошло войско. Широкая утоптанная полоса шла на закат. Тысячами ног и копыт земля была утрамбована как камень, на ней не было ни одной травинки, даже кустов. Как бульдозером прошли.
        По этой полосе мы двигались долго, почти до вечера. Часа за два до заката свернули влево; проехав верст семь, уткнулись в перекресток и свернули вправо. Теперь мы шли параллельно воинской колонне. Сделали правильно, потому что на следующий день, ближе к обеду, мы догнали колонну и удивились. Не нужно было никакой разведки — над колонной стоял громадный, высотой метров двести, столб пыли, даже и не столб, а сплошная пелена. Представляю, каково было дышать в таком строю. Так и двигались, не спеша, приноравливаясь к скорости войска.
        До Полоцка добирались почти месяц. Встали на берегу Западной Двины, в виду крепости. В сумерках были видны стражники с факелами на стенах, город притих. Верст за несколько от города все деревни — здесь их называли веси — были пустынны. Дома стояли, а людей и животных не видно. Всю мягкую рухлядь крестьяне тоже забрали с собой.
        Оставив бойцов с лошадьми на опушке, я пошел искать Адашева. На выходе из леса, уже перед воинским лагерем, дорогу мне преградили двое ополченцев:
        — Куда прешь, литвин?
        — Не литвин я, свой, русский, мне — к дьяку Адашеву.
        Ополченцы переглянулись:
        — А к царю не надо?
        — Ваше дело служивое — охрану нести, отведите к десятнику.
        Стражи насупились, но отвели. С десятником состоялся почти аналогичный разговор. В общем, пока пробился к Адашеву — полночи ушло.
        Встретил меня дьяк в походной палатке, освещенной масляными светильниками.
        — Вот что, Юрий. Хорошо, что пришел — искать не пришлось. Пленных взять не смогли: пустая земля, ушли все в крепость. Завтра царь посылать парламентера в крепость хочет. Надо бы и твоей ватажке немного пошевелиться, посмотреть — где, как и что. Сможете?
        — Попробуем.
        Придя в свой маленький лагерь, я натянул поверх обычной одежды маскировочный костюм, взял из запасов несколько листков бумаги и писало, сделанное из угля. Наказав бойцам стоять на месте, чтобы их не пришлось искать, ушел в темноту.
        Мимо крепости не промахнешься, ее контуры обозначались стражниками с факелами на стенах. Шел в открытую и только метров за пятьдесят, куда уже достали колеблющиеся, неверные отсветы от факелов, лег и пополз. Увидеть меня не могли, но я перестраховался. Черт! Я забыл про ров с водой. Окунаться в грязную, застоявшуюся, вонючую воду не хотелось, и я пополз к мосту, опустился под него и по сваям, цепляясь за бревна, преодолел ров. Теперь дело должно пойти быстрее.
        Я прижался к стене и прошел сквозь нее. Чуть не попался, буквально несколько секунд назад прошли воины, в темноте еще поблескивали кольчугами их спины.
        Я перебежал небольшое пространство между стеной и домами, стянул с себя маскировочный халат, туго его свернул и пристроил в листве. Внимательно огляделся, запоминая место. Теперь, хотя бы внешне, я выглядел, как обычный горожанин. Только горожане ночью спят, по улицам ходят одни стражники. Надо переждать до утра.
        Я нашел укромный закуток между избой и баней, присел и задремал. Проснулся от лая собаки на соседнем дворе. Пора уходить, уже светало, небо на востоке окрасилось в розовый цвет. Пройдя сквозь забор, вышел на улицу.
        Не спеша прошелся по городу — с прошлого моего посещения народу изрядно прибавилось — ну конечно, съехались все крестьяне с окрестных деревень. Улицы были забиты телегами, мычали и блеяли привязанные к телегам животные. На телегах, под телегами спали люди. А я втайне опасался, что привлеку внимание — да здесь полно вновь прибывших, никто никого не знает. Осмелев, прошелся до площади, осмотрелся. Затем направился вдоль крепостных стен, замечая, где стоят пушки, где полно воинов, выискивая слабые места. И пока таких не находил.
        Голову мою посетила дерзкая мысль — а не посмотреть ли, не послушать, о чем говорит городской воевода? Трудно, особенно если учесть, что я не знаю, где его дом. К тому же одет я по-цивильному, а в доме наверняка одни воины. Ладно, была не была, надо попробовать.
        Остановив первого же прохожего, поинтересовался, где дом воеводы. К моему удивлению, прохожий подробно объяснил. К дому я подошел беспрепятственно, остановившись неподалеку. Надо понаблюдать, опасно сразу вот так, без подготовки. Жалко, карт еще не было. Так, были схематичные наброски, да и то у больших воинских начальников. Вот на море уже были, а на суше как-то не удосужились. Местные воеводы и так достаточно хорошо знали окрестности.
        У дома и в доме было постоянное движение. Подъезжали и подходили воины, выбегали гонцы. Было видно — воевода работал; конечно, крепость окружена сильным войском, надо продержаться да за помощью послать.
        Наконец, мне повезло. К дому воеводы подъехали две телеги, груженные оружием — копья, мечи. Возничие брали их в охапки и носили в дом. Была не была! Я подошел к телеге, набрал ворох сулиц — это такое короткое метательное копье — и вошел в дом. Стоящий у входа дружинник показал, куда нести. По коридору прошел к оружейне, свалил сулицы на пол. Не спеша стал ставить в угол, где было некоторое подобие оружейной пирамиды. Оглянулся — никого не было. Прошел по коридору. За одной из дверей слышались мужские голоса, что-то горячо обсуждавшие. Надо послушать.
        Я подошел к следующей двери, толкнул. Похоже на комнату прислуги, никого нет. Я запер дверь изнутри на засов, подошел поближе к углу, просунул голову сквозь стену. Расчет мой оказался верен — голова вышла под иконой и оказалась прикрыта рушником. Ничего не видно, зато хорошо слышно.
        Обсуждался вопрос — как усилить слабые места. Очень интересно. Я навострил уши. Оказывается, у крайней к берегу башне фундамент и стены были в трещинах — после весны грунт пополз с высокого берега. Невидимый мне человек предлагал у башни сделать завал из бревен и телег, чтобы проклятые москали не могли прорваться с ходу, а напротив завала выставить несколько пушек, взяв их из арсенала.
        — Взять-то можно, только пушкарей у меня нет, все расписаны по башням. На одну пушку — один пушкарь, в помощь ему — артель горожан, да только толку от них немного. Выстрелов боятся. И кого мне на пушки к завалу ставить?
        — Ты воевода, ты и думай.
        — Об обороне голова не только у меня болеть должна, но и у тебя — ты посадник, Болеслав, с тебя тоже спрос будет, коли выживем,  — уж больно войско Иваново велико.
        — Ушел ли гонец к великому князю?
        — Давно уж посланы два гонца разными дорогами. Может, послать еще одного — на Речь Посполитую, к Жигмонту?
        — Должны сами обойтись, у нас в войске Ивановом ценный человек есть, да не на вторых ролях — князь Андрей Курбский. Как помощь нам подойдет, он изнутри поможет.
        Я чуть не чихнул, дым от горящей перед иконой лампадки так и лез в ноздри. Быстро убрал голову назад и руками зажал нос. Я услышал страшную для русских новость — в стане воинском среди воевод предатель затесался. То, что мне удалось услышать, многого стоит. Не надо больше рисковать, необходимо как можно быстрее сообщить Адашеву.
        Я подошел к двери, прислушался. Вроде тихо. Открыл засов и вышел в коридор. Когда я выходил из здания, меня остановил дружинник:
        — Твои на телегах давно уехали, ты чего задержался?
        Я сказал первое, что пришло в голову:
        — Пожрать искал.
        Дружинник окинул меня подозрительным взглядом.
        — Ну-ка, пойдем к десятнику.
        Ага, как же, мне это надо? Я повернулся и сделал шаг назад. Дружинник шагнул за мной. Резко, ребром ладони я ударил его с полуоборота в кадык. Воин захрипел и осел кулем в прихожей. Я рванул через дверь, но буквально силой заставил себя не бежать, а идти спокойно. На бегущего обратят внимание сразу.
        Я немного не дошел до поворота, как из дома выскочили двое.
        — Вон он,  — они указывали руками на меня,  — держи его, шпыня!
        Я рванул по улице. Надо хотя бы оторваться и где-нибудь спрятаться. Удалось пробежать почти квартал, когда сзади, из-за угла, вывалилась гомонящая толпа. Ой, худо будет! Я перескочил через небольшой забор, обежал избу, перемахнул еще один забор, вспомнив вдруг армейские навыки. Пробежал через двор, сквозь открытую калитку вышел на соседнюю улицу. Быстрым шагом пошел к городской стене. Не тут-то было.
        Из-за поворота раздались крики и выбежали дружинники. Увидев меня, двое присели на колено и наложили стрелы на тетивы луков. Ешкин кот! Запросто подстрелят, расстояние невелико. Я стал петлять, чтобы сбить прицел. Одна стрела прошипела рядом, вторая вскользь зацепила ногу. Я мельком глянул — брючина распорота, сквозь прореху видна царапина. Ерунда. Я добавил ходу.
        Навстречу, из поперечной улицы, выбежали ополченцы. Эти хоть и без кольчуг, но глаза полны решимости, в руках мечи, кистени, у одного — сулица. Как же они, однако, быстро. Я оказался меж двух огней. Выбора не было, и я с ходу перемахнул через забор. Ко мне из будки рванул здоровенный пес, вцепившись в штанину. Мне удалось вырваться, оставив в пасти пса большой ее клочок.
        Обежав избу, орлом взлетел на сарайчик. Надо оглядеться. Ага, чуть левее городская стена, куда и надо пробиваться. Только как? Ворота и заборчик уже тряслись от ударов ополченцев. Взгляд упал на сено, стоявшее копною около бани. Вот! Я прыгнул на сено, скатился вниз, на землю. Выхватил из кармана кресало, один удар, второй… Робкий пока огонек жадно взялся за сено, на глазах вспыхивая красным пламенем и пуская вонючий дым. Не успел я отбежать, как вся копна вспыхнула одним факелом.
        Нет ничего страшнее пожара в осажденном городе. Все постройки — избы, сараи, бани, заборы — все деревянное. Если займется пожар — весь город полыхнет, страшное дело! А уходить некуда — снаружи московиты. Ворвавшийся во двор народ понял это сразу. Забыв про меня, схватили ведра, бросились к колодцу. Успехов вам, флаг в руки, тушите.
        Я на одном дыхании проскочил до городской стены, выбирая место между башнями — там было меньше всего дружинников. Сразу прошел через стену и скатился в ров с водой — не удержался. Сверху раздались голоса:
        — Кажись, во рву кто-то есть, смотри — по воде круги идут.
        Не мог же я сидеть под водой — не Ихтиандр все же. Выбрался на землю по другую сторону рва, быстро-быстро отполз на карачках от рва — берег был скользким,  — встал и рванул к своим.
        Буквально в сантиметре от головы прошипела стрела. Черт, увлекся. Надо хитрить, от стены недалеко, подрастерялись от неожиданности защитники, пока стрелок один и не очень меткий. Но сейчас могут подоспеть другие, и будет плохо. Я успел промчаться метров сорок пять — пятьдесят, как спиной буквально почувствовал: сейчас пролетит стрела. Плашмя упал на землю. Перед носом с тупым стуком в землю воткнулась стрела, задрожав опереньем. Снова вскочил и побежал, но теперь стал петлять.
        Несколько раз рядом пролетали стрелы, но ни одна не задела. Когда я отбежал метров на двести, стрелять перестали — для лука уже далековато, а вот из пушки угостить могут, коли пороха не жалко. Знали бы стражники, какой секрет я узнал,  — не пожалели бы пороха и на несколько пушек. Я обернулся, погрозил крепости кулаком.
        Навстречу мне, у дубравы, вышли несколько ополченцев:
        — Ты чо, литвин, сдурел?
        — Не литвин я, свой, русский, из крепости сбег.
        — Видели, как по тебе из луков стреляли, да охотников у них, видно, нет, все — мимо!
        — Ведите к Адашеву.
        — А к царю не надо?
        Я зубами заскрипел от злости — стоило рисковать жизнью, добыть важные сведения, чтобы на своей стороне, у русских, дружинники изгалялись.
        — Ведите, куда сказано, государево дело.
        Дружинники посерьезнели.
        — Коли такое дело, пошли.
        Выглядел я, конечно, не очень. Грязный, мокрый, меня трясло от пережитого.
        У палатки Адашева стражники остановились. Старший прошел внутрь, доложил, меня впустили. У стола стоял Адашев, рядом несколько родовитых бояр — в цветных кафтанах, вместо пуговиц — самоцветы. На войну собрались, попугаи.
        Увидев меня, Адашев попросил бояр удалиться. Напыщенные царедворцы с презрением меня оглядели и вышли.
        — Что случилось, узнал серьезное?
        — Да. Дальняя башня в трещинах — грунт весной осел, под пушками не устоит. За башней местный воевода завал из бревен и телег распорядился ставить. Пушки у них в арсенале есть, да пушкарей нет.
        — Это все?
        — Нет. Самое главное — мне удалось подслушать разговор городского посадника и воеводы. Гонца думают послать в Речь Посполитую, к Сигизмунду.
        Адашев кивнул, слушал со вниманием.
        — И напоследок самое главное и самое страшное. Изменник у нас в войске. Именем — князь Андрей Курбский. Думаю, зреет предательство. Как бы в спину полкам русским ворог не ударил.
        Лицо Адашева покраснело, он насупился.
        — Все, что ты мне здесь рассказал,  — занятно, о башне мои люди уже допрежь донесли. А вот что ты бездоказательно чернишь имя княжеское — за это и головой поплатиться можно. Ни в чем предосудительном князь не замечен, воюет исправно, храбрость великую проявляя. А ты — червяк, чернь безродная, хулу на князя возводишь? Вон с глаз моих, и больше видеть твое лицо богомерзкое не хочу!
        — Воля твоя, Алексей. Ты меня больше не увидишь. Но не для того я жизнью рисковал, чтобы князя очернить. Когда свершится предательство и войско русское разбито будет, вспомни мои слова.
        — Вон!  — заорал Адашев.
        Я не стал искушать судьбу, попятился задом и вышел из палатки. Надо уносить ноги. Передумает Алексей, прикажет в железа заковать да на дыбу вздернуть — в миг исполнят.
        Я быстро дошел до нашего бивака, застав всех бойцов в сборе. Они подбежали ко мне с радостными лицами, но я их огорчил:
        — Делал вылазку в Полоцк, мой доклад не понравился…  — тут я запнулся, чуть не проговорившись про Адашева,  — моему покровителю. Видеть меня не хочет, сказал убираться с глаз долой.
        Бойцы приуныли. Такого исхода вылазки никто не ожидал.
        — Что делать будешь, атаман?
        — Денег нам не дали, буду возвращаться в Москву, домой, снова купцов охранять. Вы со мной?
        Бойцы замялись, отошли в сторонку, начали шептаться, подошли ко мне:
        — Не обижайся, атаман. Мы все решили остаться: здесь рать русская, будет добрая сеча. Полагаем, всем трофеи богатые достанутся, Полоцк город большой и богатый.
        Я усмехнулся.
        — Всего говорить не могу, только предчувствие у меня нехорошее: не победа воинство русское ждет, а поражение.
        — Все под Богом ходим, на все Его воля, никому, даже тебе, не дано знать, как судьба повернется.
        — Тогда желаю оставаться, всем удачи.
        Я собрал пожитки, оседлал коня, перекинул переметную суму, вскочил в седло. Бойцы мои, на кого я так надеялся, стояли молча, лишь Сергей помахал на прощание рукой. Была бы честь предложена.
        Я ехал в одиночестве, на душе было горько. В стане русских предатель, битва будет проиграна — это я помнил еще по истории, боевые побратимы не поехали со мной, позарившись на трофеи. Известно ведь — покоренный город отдается воинам на три дня. Горе жителям — все мало-мальски ценное отбирается, грузится в их же телеги, запрягаются их же лошади. Кто сопротивляется — убивают нещадно. Почти все поголовно женщины будут изнасилованы — не трогали только старух и маленьких девочек. Участвовать во всем этом? Нет уж, увольте!
        Так и ехал я неспешно. Обидно было, что не поверили, вышвырнули, как поношенные тапки. Да Господь с ней, с обидой,  — жалко многих тысяч русских воинов, которые падут из-за предательства. Я помнил из истории, что Курбского тогда не обвинят в предательстве, а лишь заподозрят в связях с князем Владимиром Старицким, запятнавшим себя в посягательствах на царский трон. Курбский открыто изменит России и перебежит в княжество Литовское через год, и имя его проклянут потомки. Но все это будет потом.
        В раздумьях о человеческой неблагодарности и размышлениях о собственной судьбе я добрался до Москвы. Калитку открыла Варвара, обрадовалась, приняла коня и, пока я стаскивал переметную суму, успела сбегать в дом. Дарья вылетела стремглав из кухни и бросилась мне на шею. Вот уж где мне рады, так в доме. Здесь мой тыл, моя крепость. Ну их всех — Адашева, Курбского, царя Ивана. Правильно говорит пословица — не в свои сани не садись, на чужой погост приедешь. Дернула же меня нелегкая с Адашевым связаться, видно — не в добрый час. Все, с этим покончено.
        Пару дней я отсыпался, отъедался домашней снедью. Седалище отдыхало от седла. По дому, как всегда, оказалось полно дел.
        Через пару недель по Москве поползли нехорошие слухи о сече под Полоцком, о больших потерях русского воинства. Еще через неделю ко мне пришел Сергей. Сел в трапезной, повесил понуро голову.
        — Что случилось, Сережа?
        — Атаман, извини, ты оказался прав. Разбили русскую рать, а товарищи мои — Леша и Кирилл — погибли. Сам их потом на поле боя отыскал и схоронил. Не знаю, как и к семьям идти… Стыдно перед тобой — мы ведь не поверили, богатые трофеи глаза застили, ушли бы с тобой — все живы остались.
        Я кликнул Дарью, она принесла вина, закуски. Мы помянули своих погибших товарищей. Все-таки свыкся я с ними, год почти бок о бок провели, да не за столом пиршественным, а с саблей в руке. Не ожидал я трагического исхода, не ожидал. Выпили, поговорили о жизни. Решили: коли от меня по своему желанию ушли — пусть Сергей сам к вдовам идет, объясняется. А как дальше будет — жизнь покажет. Придется, видимо, вдвоем все сначала начинать. Определенный опыт и авторитет уже есть, клиенты найдутся, придется продолжить охрану купчишек и делового люда.
        Ночью не спалось, вспоминались погибшие товарищи. Уже под утро вдруг решилось — наказать надо Курбского, причем не откладывая в долгий ящик. И придумал я вот что — ограбить, экспроприировать ценности, нажитые князем продажей врагу русских жизней. Князь еще с войском домой идет, дружинники его вместе с ним, в доме — слуги, в том числе и оружные найдутся, будет сложно. Но когда вернется князь с многочисленной дружиной, совершить задуманное станет невероятно сложно, а может — и невозможно. Поступок, может, и не очень благовидный, но по сути — правильный. Убить его — охрана не даст, ежели поймают — под топор палача без разговоров попаду, у меня нет никаких документов или свидетелей измены князя. Решив так, я быстро уснул и проснулся лишь к обеду. Перед ночью надо было выспаться и набраться сил.
        Я приготовил заранее пару толстых кожаных мешков. Сергея решил не вмешивать. Где находится дом князя, я знал, даже проходил как-то мимо. Не поленился, пошел к дому, обошел весь квартал, высматривая удобные пути подхода и отхода. Отход даже важнее — груз тяжелый, бежать с ним не получится. А собственно, зачем с грузом идти, а если припрятать в укромном месте и вывезти потом? Мысль дельная, я даже место нашел неподалеку, между амбарами.
        Наступил вечер. Я вышел из дома, одетый в темные одежды. Дойдя до дома князя, спокойно прошел сквозь забор и стену дома. Осматривать первый этаж дома не стал, зная, что спальни, кабинеты, хранилища ценностей обычно на втором этаже. Сразу по лестнице поднялся.
        К моему удивлению, на втором этаже никого из жильцов не было, что, впрочем, и понятно. Князя нет, приближенных — дружинников и слуг — тоже, вся обслуга внизу. Я спокойно, не торопясь, проходил сквозь стены, одного взгляда хватало, чтобы оценить — спальня, кабинет, гостиная — все не то. Оп! Личная оружейная комната князя, уже интересно. На стене висели сабли в богато украшенных ножнах, кольчуга изящной выделки мелкого плетения, золоченый шлем с бармицей, целая коллекция ножей — охотничьих, боевых, обеденных — с богато украшенными рукоятками, ножнами с гравировкой и чеканкой. Похоже, князь любил холодное оружие.
        В углу стоял железный сундук с громадным навесным замком. Ломать — много шума будет, я вернулся в кабинет князя, обыскал стол, бюро, нашел связку ключей. Вернувшись, подобрал все-таки ключ и отпер замок. Дужка со щелчком откинулась. Я поднял крышку, приблизил светильник. Ого, да здесь куча бумаг и пергаментов. Мельком просмотрел несколько — ничего интересного: дарственные на землю, на деревни, купчая на дом, еще одна купчая — ха, это уже интересно,  — дом-то в Полоцке.
        Ай, князь, молодец. Правда, дом куплен давно, уже тому два года. Ну, это не преступление. Подняв бумаги, увидел ценности — киевские и новгородские гривны, завязанные мешочки — похоже, с монетами. Прикинул в руке — тяжелые, никак с золотом. Я перебрал мешочки в руках; тяжелые складывал в свой мешок, что полегче — обратно в сундук. В итоге в одном моем мешке оказались сложенные мешочки, в другом — гривны. Их я выгреб все. Увязал мешки, приподнял — тяжело, в обоих мешках было не меньше пятидесяти-шестидесяти килограммов.
        Я сложил в сундук бумаги, запер замок, отнес ключи на прежнее место. Теперь внешне все выглядело пристойно, ничего не говорило о происшедшем. Подхватив мешки, спустился вниз, прошел сквозь стену и забор. Мешки сильно мешали, оттягивали руки и били по ногам. Дойдя до амбара, я запрятал мешок с гривнами, с полегчавшим грузом, не встретив никого из прохожих, вернулся домой. Мешок уложил от нескромных взглядов под кровать.
        Утром выспался, взял одноколесную тачку, приоделся победнее — почти в рванье — и, не вызвав подозрений, привез домой второй мешок, укрыв его сверху старой холстиной. Дело сделано. С чувством исполненного долга не спеша поел, поднялся и улегся в постель. Мне всегда хорошо думалось лежа, и, когда надо было что-то хорошо обдумать, я ложился. Так и теперь. Встал вопрос — что делать с деньгами? Меня никто не видел, но умный и хитрый Адашев может догадаться. Улик против меня — никаких, но стоит перестраховаться.
        Сначала я подумал отдать часть денег семьям Кирилла и Алексея. Но! Тратить начнут, женщины не смогут удержаться. А откуда у вдов денежки? Вестимо — атаман Котлов принес, не дал вдов и сирот в обиду. Давайте у Котлова спросим, откуда у него денежки? Надо же — не знает, а может быть, атаман знает, кто рылся в сундуке у всеми уважаемого князя? Нет, этот вариант не пройдет. Расколюсь сразу. Но и дома оставлять мешки не следует. Вдруг обыск — вот они, улики. Безо всякого там суда — вздернут на виселице. Вот незадача. Придется вывезти за город и прикопать в приметном месте, пусть лежат на черный день.
        Решив так, вскочил с постели, оделся по-походному, взнуздал коня и перебросил мешки через конский круп. Мешки заранее сверху обернул потертой холстиной. Уж очень привлекательными выглядели кожаные мешки — из толстой свиной кожи, они так и кричали: мы набиты деньгами!
        Беспрепятственно выехал из города и направился на север в сторону Пскова. Не хватало мне еще встретиться с подъезжающей к Москве побитой русской ратью, особенно — с Адашевым.
        Миновав часа за три около двадцати верст, в небольшой деревушке купил лопату. Вроде все продумал, а про лопату забыл при выезде из дома.
        Долго искал приметное место — деревья в качестве приметы не годились: могут сгореть, упасть, в конце концов, их могут спилить. А вот и примета. На берегу небольшой речки стоит камень, здоровенный такой булыган — тонн на двадцать. Подойдет. Я обошел его вокруг, точно — подойдет. Яркая примета, не забудешь.
        Выбрал место поудобнее, вонзил лопату. Влажная от недалекой реки земля поддавалась хорошо. На какую же глубину копать? Полметра? Мелковато. Я выкопал узкую яму, вроде колодца, чуть выше пояса. Вылез, сбросил мешки, забросал землею, утрамбовал ногами и сверху прикрыл куском аккуратно срезанного дерна. Отошел, осмотрелся. Ничего не указывало на то, что здесь что-то закапывали. Вот и хорошо: пройдут дожди, осядет пыль, и никто, кроме меня, не будет знать, что здесь зарыты ценности. Я даже толком не посмотрел, что в мешочках. Князь уже мог вернуться домой, и пропажа быстро обнаружится, лучше перестраховаться. Домой возвращался не спеша, отъехав с версту от схрона, зашвырнул в чащу лопату. А то выглядеть буду странно — всадник с лопатой. Всадник может быть с копьем, мечом, но не с лопатой.
        К вечеру уже был дома; настроение поднялось, я шутил, заигрывал с Дарьей. Грохнуть бы мерзавца, да руки у меня коротки пока, но хоть так наказал. Небось бежать надумал — вишь, домишко прикупил в Литве, наверное, не маленький. Деньжат на дорогу собрал, а тут я его немного по носу и щелкнул. Может, невелика для князя потеря, но все же приятно.
        Войско вернулось в Москву, плач поднялся в городе — многих ратников в семьях не дождались. Прошла неделя, две. Ничего о краже в доме князя Курбского не было слышно.

        Глава VI

        Ясным августовским днем ко мне прибежал Сергей.
        — Атаман, на тебя одна надежда!
        — Что случилось, рассказывай.
        — Сестра у меня пропала.
        — Как? Где? Когда? Подробней.
        — Пошла вчера к матери, деревушка тут недалеко от города — Востряково, и не вернулась. Я уже к матери съездил — она не приходила. Случилось что-то нехорошее, даже думать боюсь; не знаю, куда идти со своей бедой, о тебе сразу вспомнилось.
        — Седлай коней, бери оружие, маскировочные халаты, поехали.
        Мы с Сергеем проскакали от Москвы до Вострякова. Каждый осматривал свою обочину: я — справа, Сергей — слева. Никаких следов. Речки поблизости нет, утонуть не могла. В голове крутилась одна мысль: похитили. Но кто? И куда повезли? Главное — куда, по какой дороге. Сутки всего прошли. Если знать дорогу, есть шанс догнать и отбить, если в плену у каких-то уродов. Девушка молодая, со слов Сергея — красивая, лакомый кусок для тех, кто похищает с целью продажи в рабство. Обычно, насколько я наслышан, этим промышляют шайки местных: воруют женщин, держат взаперти, когда набирается человек восемь-десять, везут или на юг, в Крымское ханство, или к татарам в Казань. Наверняка она пока здесь, после кражи человека притаятся, выжидать будут. Самый плохой вариант — если повезут кораблем; досмотреть невозможно, отбить — сложно, нас двое всего. Были бы все бойцы ватажки живы — было бы проще, да что уж теперь об этом сожалеть.
        — Сергей, надо сегодня все близкие деревни объехать. Не факт, что найдем, но с людьми поговорить надо, не видел ли кто телегу, людей. Если похитили, то не один человек — их двое-трое будет.
        Сергей немного воспрял духом:
        — Есть здесь деревни, я знаю, поехали быстрей.
        Подъехали к деревушке, постучали в крайнюю дверь, попросили воды напиться. Как бы случайно разговорились: отстали якобы от своих, теперь ищем — не проезжал ли кто, несколько человек?
        — Нет, не проезжали.
        — Благодарствуем.
        Поскакали в другую деревню. Здесь повезло. Вынесшая ковш с водою молодица припомнила — да, проезжали вчера люди, на купцов одеянием похожи, коней в деревне поили; сами на конях, и три телеги с ними.
        Мы с Сергеем переглянулись.
        — А не видела, добрая душа, куда они поехали?
        — Да одна у нас дорога — к Пскову, на шлях выходит.
        Мы вскочили в седла и помчались. Хоть какая-то ниточка, зацепка малая. Были все-таки люди, не ошибся я. Надо догнать, посмотреть, что это за купцы такие.
        Маленькая дорога вывела нас на большой тракт. Ага, влево — назад, на Москву, вправо — к Пскову. Нам направо.
        Въехали в деревеньку, соскочили с коней, начали расспрашивать. Да, были такие люди, проезжали, на Псков поехали.
        Удача от нас не отвернулась. Мы гнали лошадей до вечера. У них — телеги, едут медленно, но и фора у них приличная — сутки! Я молил только об одном — чтобы это оказались нужные нам люди. Если вытянули пустышку — упустили время. Пока мы мотаемся тут, девчонку могли увезти в другом направлении. Известно, что из татарского плена редко кто возвращается, в основном богатые, после выкупа. Сереге такая удача не светит, надо решать здесь и сейчас.
        Уже в темноте въехали в большое село. Здесь, на перекрестке дорог, даже был постоялый двор. Надо отдохнуть, не то коней загоним.
        Пока Сергей занимался лошадьми, я снял комнату, заказал ужин, успел расспросить холопов — не проезжали ли? Нет, ничего похожего не было. Неужели свернули куда? В молчании поели, легли спать.
        Рано утром позавтракали вчерашней гречневой кашей с мясом, в дорогу взяли расстегаев рыбных, пирогов с капустой. Некогда есть на постоялых дворах, время дорого.
        Я чувствовал, что мы их сегодня же догоним, надо только торопиться. Сергея не стоило и подгонять, он сам все делал первым. Утренняя свежесть быстро отогнала остатки сна. Отдохнувшие кони ровно шли галопом, только деревья мелькали по сторонам. Чу! Я остановился. Вроде как дымком пахнуло, да не просто дымком — пищей, что готовится на костре. Увидев, что я остановился, Сергей тоже придержал лошадь, развернулся и подъехал:
        — Ты чего встал, атаман?
        Я приложил палец к губам:
        — Нюхай.
        Лицо Сергея выразило недоумение:
        — Чего нюхать?
        Я прошипел:
        — Воздух нюхай!
        Сергей стал втягивать носом воздух, завертел головой:
        — Никак костром пахнет да кулешом мясным.
        — Наконец-то, дубина стоеросовая.
        — И на кой ляд нам костер?
        — Сергей, сам подумай — постоялый двор рядом, мы проехали всего ничего. Кто будет в лесу ночевать да на костре еду готовить? Те, кому не след соваться на постоялый двор, к людям. Тем, кто в лесу, есть что скрывать. Понял теперь?
        — Понял, атаман,  — сокрушенно покачал головой Сергей.
        — Отводим коней в лес, бери арбалет, стрелы, заряжай.
        Мы завели коней в чащобу, чтобы их не было видно со стороны дороги, привязали к осине. Я двинулся вперед, Сергей — за мной. Метров через сто пятьдесят — двести я услышал тихий мужской разговор. Остановился, жестом подозвал напарника:
        — Слышишь?
        — Говорят вроде.
        — Не вроде, а говорят. Делаем так: я, не скрываясь, иду к ним, посмотрю, что за люди. Свой арбалет оставляю тебе. Ты идешь сбоку и сзади, будешь подстраховывать. Если увидишь опасность, стреляй сразу, тем более у тебя оба арбалета. А дальше — действуй по обстановке. Чует мое сердце — они это.
        Дождавшись, когда Сергей отойдет в сторону, я двинулся на голоса. Я не скрывался, намеренно шел шумно, наступал на сухостой. Треск и хруст сопровождали мою ходьбу. Вышел на поляну. Мое продвижение услышали, были готовы.
        Четверо добротно одетых мужиков стояли у телег, накрывая их дерюжкой. Я опасался, что, если выйду тихо и появлюсь внезапно, мужики могут от испуга угостить стрелой из лука. На таком маленьком расстоянии и кольчуга не спасет.
        Я кашлянул, поздоровался. Мужики вразнобой ответили. Простые русские лица, открытые глаза, русые бороды. На шпыней не похожи, но слышал я не единожды, что купцы новгородские не брезгуют и прохожего ограбить, и девку, буде понравится, умыкнуть.
        — Куда путь держим, земляки?
        — В Псков, пскопские мы.
        — А-а-а, не бывал, не знаю. Чего везем?
        — Да тебе-то что за дело, паря?
        — Поглядеть хочу.
        — Вона чего удумал! А калиту тебе не показать? Бей его, Абросим!
        Не успел он досказать свои слова, как я метнулся на землю и кувырком ушел влево. Неслышно подошедший сзади мужик уже наносил удар мечом, к моему счастью — по пустому месту. Только он хэкнул после удара, как раздался щелчок тетивы, и меченосец рухнул навзничь с болтом в груди. Не подвел Серега.
        Стоявшие у подвод мужики, как по команде, сунули руки в телеги, под дерюжку. Я вскочил, вырвал из ножен саблю. Тетива щелкнула еще раз, и самый здоровый из мужиков осел на землю, хватаясь за борта телеги. Я прыжками добрался до мужиков и приставил саблю к горлу одного.
        — Бросайте оружие на землю, дернетесь — оба тут и останетесь.
        Сергей подошел сзади, с саблей в руке.
        — Атаман, позволь телеги осмотреть.
        — Давай!
        Сергей откинул дерюгу со второй подводы — сверток шкур, железные изделия — замки, навесы. Подбежал к передней телеге; сдернув дерюгу, подскочил от неожиданности. В телеге лежали три девушки. Во рту — кляпы, руки и ноги стянуты сыромятными ремешками.
        — Катерина!
        Сергей выхватил нож, перерезал путы узницам, вытащил кляпы. Узницы со стонами разминали затекшие руки и ноги.
        — Вот, значит, вы какие, купчины. И что мне с вами делать? Самому здесь казнить или посаднику на суд отдать?
        В принципе, по-любому им не жить. За похищение свободного человека имущество виновного отходило в доход властителю, а его казнили. Причем для человека свободного — смертью позорной, через повешение.
        Оба купчины упали в ноги:
        — Смилуйся, добрый человек! Не было у нас желания людей красть — это все он.  — Они руками показали на убитого.  — Давайте девок покрадем да в Пскове заезжим свеям продадим. У них женщин мало, спрос на них есть. Не губи души православные!
        — О, ты смотри, Сергей, о вере вспомнили. А что ж вы о вере, о Боге не вспоминали, когда святотатство замыслили?
        Оба пристыженно опустили головы. Тем временем, растерев руки и ноги, из телеги выбрались девчонки. Катерина обнимала Сергея, заливаясь слезами от радости. Она вместе с нами уже слышала об ожидавшей ее участи.
        — Девицы, решайте сами, что с ними делать, вы видели, кто из них что творил. Не врут ли?
        — Нет, тот, который убитый, у них за главного был. Он все и делал. А эти слова против не говорили.
        — Ну что же, хоть не наврали. Девочки, решайте — что делать с ними. Не стоять же нам здесь до вечера?
        Девочки переглянулись. Они до смерти были рады внезапному освобождению и не хотели портить себе настроение.
        — Отпусти их, не знаем имени твоего.
        Я подошел к мужикам, они опасливо попятились.
        — Стоять!  — рявкнул я. Оба застыли обреченно.
        — Скажите девчатам спасибо, не они — лежать бы вам сейчас без голов. За то, что девчат украли да помучиться им пришлось связанными, за то, что я время на погоню тратил, в виде наказания забираю у вас коней, телеги и груз.
        Один из мужиков вякнул было:
        — Так нечестно, это грабеж!
        Я подошел, ткнул саблей в горло:
        — А когда девчонок наших от семей уводили в рабство, ты чего о грабеже не вспомнил? Иди, пока я не разозлился, и больше чтобы я тебя не видел.
        Оба развернулись и пошли в лес.
        — Сергей, иди, лошадей наших приведи. Не дай бог эти уроды на коней в лесу наткнутся да на них и уедут.
        Сергей помчался в лес, туда, где остались наши лошади. Я подошел к костру, приподнял крышку котла. Пахло аппетитно. Сами поедим и девчонок покормим.
        — Девочки, вас кормили?
        — Как же, все три дня не евши.
        — Так чего стоите? Снимайте котел, ищите, где у них хлеб да припасы. Сейчас подхарчимся да в обратный путь.
        Пока девочки возились с котлом, я пошел осмотреть телеги. Две я мельком видел, но стояла еще одна.
        Я сдернул дерюгу и изумился, свистом подозвал появившегося с лошадьми Сергея.
        — Ого!  — только и сказал он, едва взглянув.
        Телега была полна шкурок соболя, горностая, куницы, бобра, лисицы. Вот это телега! А эти уроды еще и девок воровать вздумали. Да если это все богатство продать купцам иноземным, небольшой корабль купить можно, скажем ладью речную.
        Мы переглянулись и задернули дерюгу: ни к чему девкам видеть, соблазн одолеет.
        Нас окликнули:
        — Спасители, ау, кушать готово, только убитых оттащите.
        Мы подошли к расстеленной на земле холстине. Варево из котла уже было разлито по мискам. Немудреная еда, но после передряги есть хотелось, что же говорить о девчонках, которые не ели несколько дней.
        Запах от похлебки стоял просто одуряющий. Перекрестясь, приступили к трапезе. Тишина прерывалась лишь частым стуком ложек. Вкуснотищу стервецы приготовили. Почти все попросили добавки, и котел вскоре опустел. В животе разлилась приятная тяжесть, потянуло в сон.
        — Эй, атаман, уходить надобно. Земля здесь уже тверская, московитов не любят. Пожалуются твои купцы стражникам Конаковским — это ведь недалеко,  — поди докажи, что это не ты их в лесу ограбил, телеги с грузом отобрал.
        И то правда. Мы запрягли лошадей в телеги, посадив в качестве возничих девчат, сами сели на своих лошадей и двинулись в обратную дорогу. С телегами обратный путь занял времени значительно больше, но все равно через пять дней мы подъезжали к Москве. Я остановил обоз.
        — Девицы, всех ли ждут дома?
        — Всех, небось родичи уже все глаза проглядели да проплакали.
        — В следующий раз ведите себя осторожнее, не ходите поодиночке. Чтобы скрасить ваш плен, даю каждой по лисе-чернобурке на воротник.
        Девки от восторга завизжали, захлопали в ладоши. Сергей по моему жесту достал из последней телеги по шкурке лисицы и вручил их девицам. Лучше бы я это сделал позже. Ни о каком продолжении пути и речи быть не могло. Девицы стали накидывать меха на плечи, красуясь перед товарками, придирчиво осматривали шкурки у подруг по несчастью — а вдруг у них лучше? Потом дружно кинулись ко мне целоваться.
        Когда радость улеглась, я все-таки попросил занять места на телегах. Пока доедем, начнет темнеть, не дай бог ворота перед носом закроют. Чего в чистом поле ночевать, когда дом уже рядом?
        Въехали в Москву; двое девиц сразу попросились уйти, но Катя с Сергеем продолжили путь. Когда подъехали к их дому, я сказал Сергею:
        — Подводу с мехами забираю себе, две остальные — с кожами и железом — твои. Лошади — тоже.
        — Спасибо, атаман, трофеи по праву принадлежат тебе. Сестру от рабства спас, да еще и богатства прибыло — не знаю, как и благодарить тебя. Буду нужен — располагай мной.
        Я привязал верховую лошадь к телеге, сам сел на облучок и двинулся домой. Калитку на стук открыла Варя.
        — Открывай ворота, видишь — с прибылью приехал.
        Когда я въехал во двор, выбежала Дарья, кинулась обниматься.
        — Что это в телеге у тебя?
        — Тебе подарки, одну лису — Варе.
        Женщины откинули дерюгу, увидели шкурки, стали примерять на себя, любуясь мехом. Дарья обняла:
        — Это все мне?
        — Одну лису Варе, я пообещал, остальное — тебе.
        Дарья мечтательно закатила глаза:
        — Шубку пошью горностаевую, шапку из куницы, муфту для рук соболиную — все купчихи от зависти лопнут.
        Эх, одно слово — бабы!
        — Распоряжайся, как хочешь.
        Женщины скоро перенесли легкий груз в дом, а я распрягал лошадей. В принципе телега в доме нужна, стало быть, надо конюшню строить — для своей верховой лошади да трофейной. А сейчас — баня, кушать да спать. Притомился я что-то.
        Август пролетел в хлопотах по постройке конюшни и других домашних делах. Только успел конюшню завершить, завел туда лошадей, как заявился Сергей.
        — Опять что-нибудь приключилось?
        — Нет, слава богу. Посоветоваться пришел. Царь Иван Васильевич охочих людей набирает, со стрельцами вместе ханство Крымское воевать. Пойдешь ли?
        — Нет, Сергей. Сам не пойду и тебе не советую, плохо поход кончится. Хочешь — слушай совет, ты же за этим пришел, хочешь — иди, я тебя держать не могу, ты человек вольный. Дело какое-то делать надо, согласен. Что-то давно клиентов нет, а деньги нужны. Как подвернется путное что — сообщу.
        Дело не заставило себя ждать. Через несколько дней заявился Изя, мой старый клиент. Радостно поздоровался, пожал руку. Я проводил его в трапезную, поставил кувшин вина с немудрящей закуской.
        — Есть дело для тебя, Юрий.
        — Куда, когда?
        — Завтра, со мной в Тверь; ненадолго — туда и обратно.
        Что-то мне в нем на этот раз не понравилось — глаза бегали, не смотрел он мне в глаза. Никак пакость какую-то удумал? В душе появилась тревога, легкое чувство неуверенности и беспокойства. Темнит Изя, не договаривает важного. С чего бы это?
        Я не подал вида, что насторожился. Сам Изя не развеивал моих сомнений, руки суетливо бегали по столу, он периодически вытирал лицо платком. Отказаться, что ли? Но мне уже стало интересно: в том, что это он задумал пакость, я сомневался, стало быть, игрушка в чьих-то руках.
        Поговорили, выпили по стакану вина, встали, пошли к выходу. Изя, как гость, шествовал впереди. У дверей я выхватил нож и, левой рукой схватив за голову, приставил нож к шее:
        — Изя, что ты задумал и зачем меня предал? Ты же жизнью мне обязан — не говорю о богатстве.
        — Не убивай, я не сам.
        — Кто?
        — Я их не знаю. Пришли вчера двое, одеты как купцы, но это переодетые люди — у купцов на ладонях нет загрубевших мозолей от весел или оружия.
        — Дальше!
        — Предложили выманить тебя из города, а дальше — не моя забота.
        — Убить хотят?
        — Не знаю, Юра, чем хочешь поклянусь!
        — Как думаешь, чьи люди?
        Изя помялся.
        — Точно не могу сказать, но думаю — кого-то из князей.
        — Почему так решил?
        — Повадки у этих людей, как у дружинников. Сам припомни — кого обидел.
        — Ладно, Изя. Сделаем так. Встречаемся у городских ворот, едем, как будто я не знаю ничего. Если нападут — падай на дно телеги и лежи тихо, чтобы случайная стрела не задела. Никому ни слова!
        — Хорошо, хорошо, отпусти голову и ножик убери.
        Я сунул нож в ножны. Изя потер шею, повернулся ко мне:
        — Так даже лучше. Не нравилось мне быть подсадной уткой, да семья у меня — жена, дети, племянников куча, всех кормить надо. Пригрозили мне: или тебя за город выманить, или головы лишишься.
        — Сделаешь, как я сказал,  — цела будет твоя голова.
        Изя, бормоча слова извинения, попятился к двери и исчез.
        Я присел на лавку. Желать мне неприятностей могли два человека — Адашев и Курбский. У Адашева хватало сил и власти, чтобы меня задержать и доставить к себе или в Пыточный приказ. Отпадает. Остается князь Курбский. Как он смог узнать? Не Адашев ли под Полоцком меня слил? И теперь Курбский хочет убрать свидетеля своего предательства? О похищенных деньгах он по приезде узнал, это факт. Связать похищение со мной — вроде оснований нет. Никто меня в ту ночь не видел. Из домашних только Дарья заметила мою отлучку, но даже она не знала о мешках с монетами. Отпадает.
        Точно. Люди князя пакость учинить хотят, причем пока непонятно — убить или захватить в полон. И пока неясно — выяснить пропажу денег или найти источник, откуда я узнал о предательстве князя. Скорее — второй вариант.
        Я собрался, натянул старые лохмотья, вымазал лицо грязью и пошел домой к Сергею. На мое счастье, он оказался на месте. Вначале он меня не признал, буркнул, что нищим подает только на паперти у церкви, но, когда я заговорил, узнал по голосу:
        — Атаман, ты ли это?
        — Тс-с, не кричи так громко, я это. Теперь твой черед помогать.
        Сергей положил на верстак струг, сел на лавку и предложил сесть мне.
        — Говори, Юрий. Все, что смогу, сделаю.
        Я объяснил ситуацию с Изей. Сергей задумался.
        — Если их будет несколько человек, можем и не управиться; если это дружинники, то оружием владеют лучше нас, противники серьезные.
        — Надо, чтобы ты меня подстраховал. Я буду отбиваться, как смогу, не вмешивайся. Если всерьез убивать будут — только тогда. Ежели в плен возьмут — не лезь, проследи, куда отвезут. Вот тогда ночью забросай дом ручными бомбами, я принес тебе парочку. Не забыл, как пользоваться?
        — Как можно? Ты про дом упомянул — чей дом-то?
        — Думаю, князя Курбского.
        Сергей присвистнул:
        — Ничего себе!
        Я поднялся.
        — Чтобы не привлекать внимания, я ухожу. Ты седлай коня, поезжай по дороге, выбери место для засады — завтра с утра выезжай пораньше, займи удобное место, чтобы обзор хороший был, да в случае необходимости из арбалета можно было стрелять, затихарись и жди. Если напасть хотят, далеко от города отпускать не будут.
        На том мы и расстались.
        Придя домой, я проверил оружие, сказал Дарье, что отъеду на несколько дней.
        С утра надел кольчугу под рубашку, взял арбалет, саблю и в карманы засунул по бомбочке, выбрав самые маленькие, чтобы карманы не оттопыривались. Сердце гулко бухало в груди — как-то пройдет сегодняшний день? Запряг коня и выехал.
        Изя уже был на месте, беспокойно вертел головой. Поздоровавшись, выехали из города. Изя ехал впереди на телеге, я держался сзади. Маловероятно, что нападение будет в виду городских стен — слишком много людей на дороге, да и укрытия нет. Окружающие город леса давно вырубили на избы.
        Дорога делала плавный поворот между двумя небольшими холмами, поросшими лесом. Вот они!
        Навстречу нам ехали четверо верховых. Одеты купцами, да выправка выдает. То, что сабли на поясе,  — не диво, почти все торговые люди в походах были оружны — дороги неспокойны, много развелось шпыней, охочих до легкой добычи.
        Я наложил болт на арбалет. Конные все ближе и ближе. Когда между нами осталось несколько метров, конные выхватили сабли — дружно, как по команде. Не медля ни мгновенья, я поднял арбалет и всадил болт в грудь первому всаднику. Готов, тело безвольно упало на шею коня. Я отбросил арбалет — не успею перезарядить, только мешать будет — и выхватил саблю. Против троих опытных, да без щита — хреновато. Но схватка окончилась быстрее, чем я думал. Один из конных ловко бросил аркан, развернув коня, дал ему шенкелей. Меня просто выдернуло из седла, и я больно грохнулся о землю — так, что даже дыхание перехватило. Всадник проволок меня немного по земле, остановился. Двое других быстро спрыгнули на землю, завернули мне руки за спину и связали. Тот, что кидал аркан, спрыгнул с коня, подошел и от души несколько раз врезал ногой по ребрам. И хотя на мне была кольчуга с поддоспешником, было очень чувствительно.
        — Засранец, Ивана завалил. Он сколько битв с супостатами прошел и целым выходил из сечи. Ну погоди, отдаст тебя князь после разговора — будешь Бога просить, чтобы умереть скорее.
        Меня подняли за связанные руки, закинули в телегу. Рядом положили тело убитого мною дружинника. Изя сидел на облучке ни жив ни мертв от испуга. Один из дружинников прошел по дороге, подобрал мой арбалет и сабли — мою и убитого дружинника, бросил в телегу. Нас накрыли сверху грязной дерюгой. Телега развернулась, и мы стали возвращаться в Москву. Трясло в телеге немилосердно, лежал я неудобно, на боку. На каждой колдобине на меня наваливался труп. Соседство не из приятных. Снизу было мокро из-за подтекшей крови.
        Телега остановилась; приглушая разговор, колеса застучали по деревянной мостовой. Стало быть, мы уже в городе.
        Остановка, заскрипели открывающиеся ворота, телега въехала во двор. Дерюгу откинули, глаза резанул яркий свет. Меня грубо свалили с телеги, как мешок с зерном, и я больно ударился подбородком. Один из дружинников не упустил случая снова меня пнуть:
        — Это тебе за Ивана!
        Убитого дружинника куда-то уволокли, вернулись за мной. Подняли за связанные руки и потащили в дом. Войдя в сени, по лестнице спустились вниз, в подвал. Солидно сделано — коридор, двери в несколько комнат. Никак здесь небольшая домашняя тюрьма? А что в подвале — то и хорошо. Никаких криков не услышат на улице. Вывезут потом труп на телеге, прикопают в ближайшем леске.
        «Котлов? Кто такой? Не знаем такого и не видели никогда». Черт! Надо было собрать хотя бы знакомых Серегиных — ведь предлагал вчера. Ладно, еще не вечер.
        Меня завели в одну из подвальных комнат. Я огляделся и слегка замандражировал — по стенам висели разные железяки, очень похожие на пыточные — клещи, какие-то винты с шипами, кнут. Похоже, я тут не первый, инструменты носили следы использования — ручки лоснились от употребления и на стенах виднелись старые темные пятна, уж больно походившие на засохшую кровь. В углу комнаты горела небольшая печь, потрескивая дровами. В подвале, конечно, сыровато, неужели печь для сушки топят? Или для меня?
        Меня усадили на стул. Руки так и остались связанными сзади. Пояс с меня сняли еще раньше, вместе с ножнами от сабли и ножом. Но вот обыскать меня никто не удосужился, и я чувствовал тяжесть бомбочек в карманах кафтана.
        В коридоре раздались шаги и голоса, в комнату вошли трое: впереди князь Андрей Курбский — я его узнал, видел мельком в лагере воинском под Полоцком, и с ним еще двое — оба небольшие, жилистые, в простых рубашках с закатанными рукавами. Князь посмотрел на меня с любопытством:
        — Так это ты убил моего лучшего дружинника? Ты гляди, какой резвый! Уж на что Иван воин опытный был, а гляди-ка, и на него умелец нашелся. Ты знаешь, кто я?
        — Князь Андрей Курбский.
        — Верно.
        Князь прошел в середину комнаты, уселся на стул, руки положил на стол.
        — Поговорить с тобою хочу, смерд.
        — Я не смерд, я вольный человек.
        — И откуда ты такой взялся, что пакости людям чинишь, напраслину возводишь?
        — Какую же напраслину на кого я возвел?
        — А кто Адашеву про меня наговорил, что я с литовцами в дружбе?
        — Я и сказал, да только не я придумал.
        — Кто же тебе подсказал про навет такой?
        — Сам слышал, как в Полоцке воевода с посадником разговаривал.
        Серые глаза князя потемнели.
        — Вот я сейчас кнутами бить тебя велю — у меня мужики ох какие мастера по этому делу.
        Мужики в углу гаденько захихикали.
        — Говори, кто надоумил Адашеву про меня гадости говорить?
        — Никто, сам слышал!
        Андрей повернулся к мужичкам, кивнул. Тот, что стоял ближе, махнул рукой, и меня обожгло болью. И когда он кнут в руки успел взять?
        — Ну, будешь говорить?
        — Я все сказал, и все — правда.
        Князь налил себе из кувшина вина в ендову, не спеша выпил, обтер усы.
        — Потрудитесь, ребятки.
        Кнуты захлестали по моей спине, и через несколько минут кафтан оказался изодран в клочья.
        — Хозяин, кольчуга на ем!
        — Так снимайте!
        Мне споро развязали руки, разорвали кафтан и бросили его в угол. Стянули через голову кольчугу, войлочный поддоспешник. Я остался в нательной рубахе. Все снимать не стали, просто разорвали на спине. И давай кнутами охаживать! Я решил не сдерживаться и орал. Господи, и зачем я связался с Изей, влез в эту авантюру? Я уже начал жалеть о содеянном — забьют насмерть, и тела потом никто не найдет. Продержаться бы до вечера, не должен Сергей сдрейфить — покидает бомбочки в окна, а там и я с Божьей помощью выкручусь. После каждого удара тело обжигало нестерпимой болью, остатки исподней рубашки из белой превратились в кровавую, прилипнув к телу.
        В коридоре послышались шаги, вошел дружинник, поклонился князю, подошел и начал шептать в ухо. Князь кивнул, поднялся и пошел к двери.
        — На сегодня хватит, дайте ему воды, пусть набирается сил, завтра все расскажет.
        Мужики вытерли тряпицей руки, один поднялся наверх, принес ведро воды.
        — До встречи, голубок!
        Дверь захлопнулась, проскрежетал замок. Я перевел дух. О деньгах — ни слова, все попытки выбить признание — только о полоцком предательстве. В принципе, план сработал, я узнал, что мне надо, можно и бежать из этого недоброго дома. Только надо князю должок за битье кнутом вернуть. А проговорился князь насчет Адашева… Хорош дьяк, нечего сказать. Я рисковал шкурой, а он меня Курбскому же и сдал за три копейки.
        Я встал и чуть не закричал от боли — так заполыхала огнем спина. Напился воды, во рту и в самом деле было сухо. Половину ведра вылил на спину. Чуть полегчало. Добрел до кафтана, вытащил из карманов бомбочки, положил на стол. Поискал, нет ли в комнате жира какого-нибудь или мази. Наткнулся на целый туесок с какой-то мазью, принюхался — на травах. Видимо, палачам приходилось и раны смазывать, дабы жертва не отдала концы раньше времени. Сорвал остатки исподней рубахи, обильно изнутри смазал мазью поддоспешник, напоминавший жилет из войлока, и надел на себя. Затем натянул кольчугу, что лежала кучкой рыбьей чешуи на полу, поверх нее — рубашку и кафтан.
        В подвале было сыровато, хоть печка и тлела. Скоро она погаснет и остынет, будет совсем нежарко. Дрова лежали недалеко; я стал подбрасывать по полешку, поддерживая огонь. Мне нужно было не только тепло, но и огонь, чтобы вовремя запалить шнур от бомбочки. С кресалом все выполнять долго и неудобно, мешкотно — как здесь говорили. Кстати, очень точно.
        Я сидел на стуле, бомбы — на столе, и ждал. Интересно, услышу ли я, как взорвутся бомбы в доме? Все-таки подвал глубокий. Очень мне Серегина помощь нужна. Князь дома, даже если отлучился куда, то дружинников в доме, как холопов и слуг, полно. Нужны переполох, испуг, шум, неразбериха.
        Время тянулось медленно. Часов у меня не было, окна в комнате — тоже, сколько часов прошло с тех пор, как меня бросили в это узилище, я не знал. Но чувствовал — пора уже.
        Точно! Наверху жахнуло так, что затряслись стены, сверху посыпалась земля и какой-то мусор. Через несколько минут жахнуло еще раз, по-моему, даже сильнее, чем первый. Видно, пороху поболее положил, не на заводе, чай, делали — сам, без весов, на глазок. Надо сматываться. Я поджег фитили, прошел сквозь двери; пройдя по коридору, поднялся по лестнице. Остановился еще перед одной дверью. Снизу, через щель, ощутимо тянуло дымом, прислушался — по дому топало множество ног, кричали. Ну, твой выход, атаман!
        Я прошел сквозь двери — надо было торопиться, от фитилей остались небольшие кусочки, как бы самому не взорваться, а становиться террористом-смертником мне вовсе не хотелось. Швырнул в коридор дома бомбу и выскочил во двор. Там было полно народа. Я швырнул вторую бомбу в самую гущу, упал на землю и откатился за угол.
        Первой взорвалась бомба в доме, вынесло остатки окон, двери повисли на петлях, из провалов окон и дверей повалил дым, через мгновение взорвалась бомба во дворе. Ученым я уже был, прикрыл уши ладонями и открыл рот. Людей поразметало, среди дыма слышались стоны и крики. Из окон появились языки пламени. О, классно!
        Я промчался через дым, наступая на раненых и убитых. Калитка — нараспашку, и я выскочил на улицу. К дому уже бежал народ, огонь в деревянной Москве — страшная стихия.
        Я уходил от дома дальше и дальше, крики затихали. Из переулка вынырнул Сергей, живой и здоровый.
        — Атаман, рад тебя видеть!  — И хлопнул по плечу. Меня от боли перекосило.
        — Осторожно! На спине живого места от кнутов нет.
        — Извини, не знал.
        Мы добрались до моего дома, причем, если бы не Сергей, не дошел бы, силы покидали меня.
        Дарья очень удивилась, увидев меня: уезжал на пару недель — вернулся через пару дней. А когда я снял рубашку с кольчугой и поддоспешником, и вовсе заплакала. Кожа на спине вся была в кровавых рубцах. Хорошо, врачебный опыт помог, мазью поддоспешник смазал обильно, иначе сейчас его от живой плоти отдирать бы пришлось.
        Дарья сбегала в свою комнату, принесла какую-то вонючую мазь, намазала спину, обмотала чистой холстиной. Я натянул рубашку.
        Надо решать, что делать дальше. Из дома уходить — это однозначно. Даже если князь или его подручные не знают, где я живу, примчатся к Изе — тот покажет. Стало быть, времени у нас немного.
        — Дарья, быстро собирайся, бери только деньги, все что есть. Вещи не бери, времени нет. Как бы обидчики мои сюда не нагрянули, под горячую руку и тебе достанется, или, еще хуже, заложницей возьмут.
        Женщина не стала засыпать меня вопросами — о том, что положение серьезное, говорила моя спина. Я поднялся наверх, оделся, через несколько минут появилась Дарья:
        — Я готова, держи деньги.
        — Ого, молодец, собрала целый мешочек серебра.
        Мы спустились на первый этаж, я разбудил Варвару, отсыпал ей серебра.
        — Варя, нам надо срочно уйти, оставайся за хозяйку, присматривай за домом.
        Мы вышли на темную улицу. Плохо, что у меня не было оружия. Саблю, нож, арбалет — все забрали люди князя. Сейчас меня можно было брать голыми руками. «Черт, зазнайка, дальше своего носа не видишь, трудно было купить еще один комплект оружия?»
        Мы отошли от дома, я стал размышлять — куда направить ноги. На постоялый двор? Там могут оказаться люди князя. К Сергею? Тоже могут вычислить. Дарья как будто прочитала мои мысли:
        — Тут недалеко живет брат моего отца. Он уже старый, у него можно остановиться. Дом небольшой, переждем.
        — Тогда чего мы стоим?
        Дошли до дома, долго стучали, пока от крыльца не раздалось:
        — Кого носит по ночам, чего добрым людям спать не даете?
        — Дядя Вася, откройте, я — Дарья.
        — Ох ты, Господи, сейчас, сейчас!
        Калитку открыл седой старик. Мы поздоровались, Дарья обняла родственника. Василий провел нас в маленькую комнату, вышел. Я с облегчением разделся, улегся в постель на живот. Спина болела. Так и уснул. Утром не смог встать с постели, слабость и резкая боль в спине уложили меня. Как не вовремя!
        Пришлось несколько дней отлеживаться. Дарья выходила в город, принесла с торга продукты и новости. В городе только и говорили, что о пожаре в доме князя Курбского, о жертвах пожара. Ну, я думаю, что жертвы были не столько от огня, сколько от бомбочек. Все-таки две бомбы от Сергея в окна да две моих в гущу слуг князевых.
        Когда я уже отлежался, когда затянулись слегка мои раны, пошел на торг, купил саблю, нож и после некоторых раздумий и колебаний — мушкет. Это была новинка. Пользоваться им было неудобно — заряжается долго, нужно иметь с собой мешочек пороха, мешочки с пулями, картечью, пыжами. Но! Если зарядить крупной картечью, при выстреле в толпу можно просеку проложить, в отличие от арбалета. У арбалета одно преимущество — бесшумность. От мушкета грохота и дыма много, пулей стрелять — недалеко и неточно, а для картечи — в самый раз, поэтому пули я и не покупал. А вот картечь взял самую крупную, около сантиметра в диаметре. По заряду пороха получалось восемь картечин. Ха! Считай, магазин от пистолета Макарова или Токарева, да все разом. К дому Дарьи не ходил и ее туда отговорил идти — если нас где и ждут, так только там.
        Через неделю после моего пленения я уже отошел настолько, что был готов к путешествию. Пока я отлеживался, решил покинуть Москву и лучшего места, чем Новгород, не придумал. Да, формально Новгород — под Москвой, посадник и суд — московские, но, по сути, как была новгородская вольница, так и осталась. Даже деньги свои делали — часто на торгу в руки попадала «денга новгородска».
        Вечером посоветовался с Дарьей. Она решила остаться у родственника. Я знал, что через полгода князь Курбский перебежит к литвинам и получит за свое предательство обширные владения в Литве и на Волыни. Оказавшись в Литве, он выдал властям всех сторонников Москвы. В дальнейшем Курбский активно действовал против Руси и царя Ивана, не раз возглавлял литовские отряды, и, надо сказать, не безуспешно. В одном из походов он загнал в болото русскую рать и полностью истребил ее. При этом князь не считал себя изменником. Он полагал, что пользуется старинным боярским правом «отъезда»  — смены подданства и службы.
        Мне нужно было укрыться всего на полгода. Уедет князь — минует гроза, тогда и Адашев убедится в черной душонке князя, поймет, что прав был я тогда, под Полоцком. Итак, решено — уезжаю в Новгород, Дарья остается в Москве. Я подробно объяснил, где в случае нужды найти Сергея — он должен помочь.
        Расставались тяжело. Я уезжал не на неделю, не на месяц, причем — в неизвестность. Половину денег из мешочка я оставил Дарье, смогу ли я поддержать ее деньгами — в будущем,  — я тогда не знал.
        Пешком вышел из города. Нанял у рыбаков лодку с парусом и дошел до Волока Ламского, там нашел попутное судно и с купцами по Шоши, Тверце, Мсте добрался до Господина Великого Новгорода. Старинный русский город встретил мощными городскими стенами и сиянием многочисленных церковных куполов.
        Лепо!
        На первое время остановился на постоялом дворе, решил пару дней осмотреться, отдохнуть после дороги. Чтобы узнать городские новости, хоть как-то быть в курсе городских событий, решил сходить на торг. Когда я вышел на торговую площадь, чуть не оглох от многоголосого шума, мычания коров, блеяния овец — торг поистине был велик, пожалуй, и за день не обойти. Я постоял, осмотрелся, пошел по рядам. Приценивался к товарам, завязывал разговор, слушал, о чем говорят люди. И неожиданно для себя попал в поруб.
        Я спокойно стоял у оружейной лавки, оглядывая выставленное для продажи смертоносное железо. По проходу шел явно поддатый норманн — здоровенный верзила с вислыми усами, рожа красная от выпитого, жилистый, с руками чуть не до колен, ладони — в грубых мозолях от весел. И хоть он был без кольчуги, из-за спины выглядывали рукояти перекрещенных мечей, висящих на перевязи. Молодцу явно хотелось почесать кулаки, он искал приключений. Намеренно толкнул одного прохожего, другого. Навстречу ему шла пара: мужик с окладистой рыжей бородой и с ним явно жена, в кике, с лукошком для покупок. И хотя пара посторонилась, норманн качнулся в сторону и выбил лукошко из рук женщины. Из выпавшего лукошка покатились немудреные покупки — яблоки, морковь, репа. Норманн ухмыльнулся, пнул ногой овощи. Женщина бросилась собирать продукты, мужик стиснул кулаки.
        — Что, русич, силой померяться хочешь? Или кишка тонка? Все вы, русичи, трусы!
        Такого принародного оскорбления мужик выдержать не смог, кинулся на обидчика. Но куда мастеровому против воина, сызмальства росшего в воинских забавах. Норманн ловко увернулся и завесил кулаком мужику в ухо. Тот упал, затем поднялся, присел и, покачиваясь, затряс головой.
        — Ну, кто еще хочет?
        И вдруг меня как черт под руку толкнул. Все происходило на моих глазах, да и окружающие видели, но броситься на помощь никто не спешил. Уж больно нехорошая слава закрепилась за норманнскими гостями. Буйны, несдержанны, в питие неумеренны, оружием, с которым не расстаются никогда, владеют отлично.
        Я вышел вперед, из оружия был только поясной нож. Норманн — я их пока не различал, швед ли (по-местному — свей), норвег?  — выхватил оба меча из-за спины и завращал ими. Мечи слились в два сверкающих круга. Гиблое дело — он обеерукий. Обычный воин держит в правой руке меч, в левой — щит. Мастера — в каждой руке по мечу. Очень опасно! Но я ничего предпринять не успел: растолкав зевак, вышли трое городских стражников — в кольчугах, опоясаны мечами.
        — Брось оружие!  — это норманну.
        Тот скрипнул зубами, но подчинился. Будь это в другом месте, я думаю, норманн запросто уложил бы всех троих, но в чужом городе, на торгу — ни князю, ни посаднику это не понравится, до корабля своего такой храбрец и не дойдет. В городской дружине тоже умельцы есть.
        Воины подобрали брошенные мечи, связали меня с норманном веревкой, старший встал впереди, двое воинов шли сзади. Я был обескуражен — я-то за что? Можно сказать, никаким боком. Единственное, что я успел,  — сказать мастеровому: «На суд приди, свидетелем».
        Нас провели мимо златоглавой Софии, по переулкам — на окраину, к небольшой бревенчатой избе, тюремщикам отдали мечи норманна и мой нож. Нас развели по разным камерам, заперли. Я не особенно переживал — ну, посижу ночку в тюрьме, не впервой в поруб попадаю. Завтра — княжий суд, разберутся, свидетелей много. В конце концов, если что пойдет не так, я всегда смогу беспрепятственно покинуть стены узилища. Но не хотелось и в Новгороде быть беглецом. Я чувствовал, что правда на моей стороне.
        Я сгреб в кучу лежавшую на полу солому и улегся. Чего зря время тратить, когда можно выспаться. Плохо, что знакомых нет — никто не придет, еду не принесет, а кормить арестованных за городской счет не принято.
        Так началась моя жизнь в Новгороде.

        Глава VII

        Воспользовавшись безопасным помещением с бесплатной охраной, я безмятежно проспал до утра, пока меня не разбудили тюремщики:
        — Вставай, тут тебе харчей принесли.
        Я удивился — кто бы это мог быть? Но все вопросы заглушили голодные спазмы желудка. В конце концов, какая разница, кто принес еду?
        Тюремщик подал лукошко, я откинул холстину. Так, вареные яички, полкаравая хлеба, кусок вяленого мяса и соленая рыба. Разумно: холодильника нет, ничего не испортится. Чтобы добро не пропало, я все съел за один присест, правда — не спеша. В животе приятно затяжелело. Но предаться перевариванию мне не дали, появился тот же тюремщик:
        — Выходи, суд княжий, всех на площадь велено.
        Голому собраться — только подпоясаться.
        Меня вывели из тюрьмы, во внутреннем дворе уже стояло с десяток арестантов. Всех связали одной веревкой и колонной повели на площадь. Народу было довольно много, человек триста-четыреста.
        Нас подвели к помосту, на котором стояло кресло, пока пустое. Вскоре вышел князь, уселся в кресло.
        Сначала разбиралось дело о краже скота. Мне это было неинтересно, я стал вглядываться в толпу. О! Знакомые лица: я узнал мастерового с женою и оружейника, у лавки которого я стоял тогда. Это хорошо, свидетели, причем с моей стороны. Я бросил взгляд на норманна — он был через несколько человек от меня. Тот стоял, сохраняя невозмутимость, с пренебрежением поглядывая на народ.
        Дошла очередь и до нас. Стражники вывели меня и норманна вперед, поставив перед князем.
        — Имя?
        — Юрий Котлов.
        — Из каких будешь?
        — Свободный человек.
        Князь повернул голову к норманну. Тот не стал дожидаться вопросов.
        — Кнут Ларсен, из данов, свободный человек.
        Князь нахмурил брови:
        — На торгу, сказывают, задирал людей, меч обнажил. Это правда?
        — Меч обнажил в ответ на обиду.
        — Видаки есть?
        Из толпы протолкалось вперед человек шесть-семь, почти все сразу начали говорить. Князь поднял руку:
        — Тихо, по очереди.
        Каждый из свидетелей рассказал, что он видел. Князь обратился к норманну:
        — Люди сказывают, ты первый начал их задирать, обиды чинить: толкался, женку чужую зацепил. Что можешь сказать в свое оправдание?
        Норманн заносчиво пожал плечами.
        — Присуждаю к гривне штрафа в княжеский доход, из города изгнать без права появляться.
        Норманн насупился, сквозь зубы что-то забормотал по-своему. Стражники развязали меня, и я оказался свободен. Они подтолкнули — поклонись князю, невежа.
        Я поклонился и отошел назад, к людям. Ко мне тотчас же подошли мастеровой с женой, пожали руку.
        — Поблагодарить хотим за помощь, совсем норманны обнаглели, нигде проходу от них нет — ни на улице, ни на торгу. Гостю обнажить оружие — не по «Правде», грех.
        Меня пригласили в корчму отметить мое освобождение. Кто был бы против? В корчме, недалеко от площади, где состоялся суд, было полно народу. Но нам местечко нашлось. Мастеровой протянул руку:
        — Нифонт.
        — Юрий.
        — Пелагея.
        Ну вот и познакомились. После поруба есть хотелось, и я заказал курицу, пирогов и вина. Нифонт запротестовал:
        — Я приглашаю, и заказывать должен я.
        — Да ради бога.
        Служка живо приволок поднос с едой и кувшин вина. Мы выпили по стаканчику за праведный суд и мое освобождение. Немного посидев с нами, Пелагея ушла. В Москве женщин в корчме не увидишь, а в Новгороде — свобода.
        Нифонт оказался гончаром, и, вероятно, искусным. Многие из сидевших в корчме с уважением с ним раскланивались. Когда мы приканчивали второй кувшинчик вина, я уже знал все городские новости. Я уже подумывал о прощании — уж больно хотелось спокойно отоспаться на мягкой перине на постоялом дворе, когда в корчму ввалились три норманна. Были они явно навеселе, правда — без оружия, если не считать поясных ножей. Да только те ножи мало уступали длиною мечам — уже и тоньше, вот и вся разница. Лица уже багровые от выпитого, мутные глаза блуждали по корчме. Они нагло подвинули сидевших на лавке за столом каких-то крестьян, плюхнулись, заказали подскочившему служке вина и закуску. Не обращая внимания на сидевших, громко горланили по-датски.
        Вечер явно обещал быть томным. По-моему, пора сматываться, приключениями я уже был сыт.
        Нифонт это понял тоже. Подозвал служку. Расплатились, поднялись и направились к выходу. Все трое норманнов уставились на нас, один вытянул руку и пальцем с обгрызенным ногтем указал на меня:
        — Порази меня Один, это он!
        Сидевший ко мне ближе норманн схватил меня за руку:
        — Отвечай, это ты?
        — Конечно, я!
        Норманны взревели. Я свободной рукой схватил норманна за руку, провел прием и ткнул его носом в стол. Помимо моего желания, он случайно угодил лицом в похлебку. Норманны вскочили, сидевший в корчме народ бросился врассыпную. Все знали буйный и драчливый нрав северных гостей.
        Лишь один здоровенный мужик схватил лавку поперек и со спины здорово врезал двум норманнам, сбив их на пол. Да не на тех напал. Норманны почти мгновенно вскочили, в руках их уже зловеще поблескивали ножи. Оба почему-то кинулись на меня. Чем-то я им точно не нравился.
        Одному вовремя подставил подножку Нифонт, от удара второго я ловко уклонился, в ответ завесив ногой со всей силы по причинному месту. Норманн завыл, бросил нож и упал.
        Я схватил его нож и отступил назад. На меня, свирепо сверкая покрасневшими глазами, надвигался тот, которого я окунул в похлебку. Я сделал движение влево и тут же вправо. Норманн, хотя и был пьян, отслеживал ножом мои движения. Конечно, с детства привык к железу, навык есть. Медленно он надвигался на меня. За ним мужики боролись с двумя другими норманнами, слышались звуки ударов, крики, грохот бьющихся горшков и посуды.
        Надо что-то срочно предпринимать. На мне лишь рубашка да кафтан — неважная защита от ножа. Я периодически взмахивал своим ножом, не давая норманну подойти ближе; спиной я уже чувствовал стену.
        Выхода не было — я вжался в стену и вывалился спиной вперед во двор. Вскочил, обежал дом и побежал ко входу. Из дверей выбежали посетители, внутри было шумно, норманны разошлись не на шутку. Оттолкнув субтильного мужичонку, я влетел внутрь.
        Вся троица наступала на здоровенного мужика с лавкой в руках. Нифонт и еще один посетитель хватали со столов миски, горшки, ендовы и кидали в норманнов. Те лишь отмахивались, как от надоедливых мух.
        Недалеко от дверей на кухню валялся ухват. Хороший такой, с железной рогатиной. Я метнулся к нему, схватил, размахнулся и со всей силы врезал одному противнику по голове. С глухим стуком норманн упал на пол. Двое его побратимов повернулись ко мне, поглядеть — это кто там еще?
        Мужик с лавкой не упустил момент и хрястнул ею со всей своей медвежьей силищей. Норманнов как ветром сдуло. Я схватил Нифонта за руку и потащил к выходу. Если нас сейчас прихватит городская стража, трудно будет оправдаться во второй раз.
        Когда мы уже отбежали почти на квартал и остановились перевести дыхание, Нифонт спросил:
        — А ты куда делся, когда на тебя норманн с ножом шел? Стоял, крутил ножом и вдруг исчез?
        Я нашелся с ответом:
        — Глаза им отвел.
        — А, волхвуешь маленько. Грех это, да уж коли на пользу пошло, отмолишь потом. Ловко у тебя получилось. Скорее бы они уже отплыли. У причала их корабль стоит, на носу морда драконья, страшная.
        Мы попрощались; я отправился на постоялый двор, Нифонт — домой. Норманнский трофей я сунул за пояс. Ежели к нему ножны заказать, может и пригодиться: сталь хорошая, в этом я уже научился разбираться.
        На постоялом дворе, где я остановился, комната моя с вещами была в целости — хорошо, что я заплатил за несколько дней вперед. Есть не хочу, приключениями уже сыт, надо полежать на мягком — в порубе, на перепрелом сене, жестковато.
        Я разделся, лег на лавку. Благодать! Но в голову лезли разные, причем дурные, мысли. Вот в Москве я норманнов не видел. То ли пути-дорожки не пересекались, то ли сказывалась близость Новгорода к Балтике, но явили они себя не с лучшей стороны. Но и мы, русские, тоже не были агнцами. Взять приключения в корчме. Да, остался жив, но, по большому счету, мы оставили поле боя противнику, бежали позорно. И было-то их всего трое, а русских мужиков — полная корчма. Конечно, они — профессиональные воины, кормятся с меча, но все же…
        Чем больше я размышлял о происшествии, тем сильнее чесались руки. Разум останавливал: ты в городе один, знакомых нет, помочь и прикрыть спину некому, что ты можешь? Обидно, да?
        Я поднялся, порылся в вещах: вот они, мои самодельные бомбочки. Поучить немного данов, что ли? Я постоял, раздумывая, потом быстро оделся, сунул бомбочки за пазуху и вышел.
        До городской пристани добрался быстро и корабль нашел сразу — не узнать или спутать драккар с другим судном невозможно: страшноватая драконья морда красовалась на носу.
        Был вечер. По кораблю бродили пьяненькие норманны. Мне показалось, что мелькнула фигура Кнута Ларсена. Подожду, когда все улягутся.
        Я сел в сторонке, в тени припортового амбара. До судна было недалеко — метров двадцать, добросить бомбочку было вполне реально. А учитывая, что на драккаре нет кают и все спят на палубе, так это даже на руку. Одно беспокоит: когда они улягутся спать, поражающий эффект бомбочек снизится.
        Я просидел в укрытии на чурбачке около двух часов, уж и ноги затекли. Наконец мореходы стали вытаскивать из трюма половички и укладываться на ночлег. На носу торчал часовой, но сделать ничего он не успеет — лука у него нет, а меч ему не помощник.
        Я отвернулся к стене, несколько раз чиркнул кресалом и поджег фитили на обеих бомбах. Загорелись! Я в несколько прыжков достиг берега и швырнул обе бомбы на драккар. Часовой не спал и меня заметил. Он громко закричал по-своему, и, к моему удивлению, норманны сразу же вскочили, как будто и не спали. И в это время бабахнула первая бомба. От драккара полетели щепки, люди, корабль окутался дымом — порох-то был дымный.
        Рвануло снова, дым стал гуще. Пора срываться. Я отбежал по берегу метров на сто, остановился у высокого дерева и стал наблюдать.
        На драккаре разрастался пожар: сначала появились робкие языки пламени, затем вспыхнуло сильно — то горели обильно пропитавшиеся жиром доски. Норманны даже не пытались тушить, хотя вода — вот она, за бортом. За канат, уцелевший после взрыва, норманны подтащили горящий корабль к берегу, стали выбрасывать на землю мечи, щиты, спускать раненых и погибших собратьев. Но вскоре жар от пламени стал столь силен, что все отбежали от корабля. Даже я на большом удалении ощущал на лице тепло от пожара.
        На берегу собирались зеваки, но, увидев, что горит норманнский драккар, плевались и уходили. Даны вмиг лишились одновременно дома и транспорта, на берегу лежал десяток неподвижных тел. Я счел себя удовлетворенным и решил вернуться на постоялый двор. Не хватало, чтобы меня увидели на берегу, рядом с горящим судном. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы заподозрить мое в том участие.
        Тихими ночными улицами я вернулся на постоялый двор. В трапезной народу было мало, служки стояли рядом с хозяином у прилавка. Не стоит приобретать свидетелей моего позднего возвращения.
        Я зашел сбоку, прошел через стену; поднявшись незамеченным по лестнице, прошел в свою комнатку. Вот и славно. Не забудут норманны Новгорода. Везде бы их так встречали, быстро спесь бы отлетела.
        С чувством выполненного долга уснул и проснулся, когда солнце стало слепить глаза. Да никак уже полдень. Вот это поспал!
        Я спустился вниз, ополоснул лицо, прошел в трапезную, заказал завтрак, а может — и обед. Вокруг только и было разговоров о пожаре в порту. Причем, как водится, правды в пересказах было мало. Каждый врал, как мог: что произошло чуть ли не сражение, что он-де самолично видел кучи трупов данов на берегу. После каждой выпитой кружки вина или перевара число убитых данов возрастало. Мне стало смешно.
        Доев, я пошел на берег. Из воды торчал обгоревший остов корабля. Некоторые балки еще исходили дымком. Убитых уже не было, как и самих норманнов. Корабелы сказали, что норманны дружно двинулись к наместнику искать правды, пообещав окружающим найти обидчика и сурово его покарать. Ну, флаг вам в руки!
        Весело насвистывая, я направился на торг и вдруг замер. В моей комнатке лежал норманнский нож, тот, что прихвачен мною из корчмы. Надо немедля убрать улику. Если кто обшарит, будут лишние вопросы.
        Вместо торга я помчался на постоялый двор. Прихватив нож, вышел во двор и в конюшне засунул его под стреху. Фу, пронесло. И как я раньше о нем не подумал? После некоторых размышлений решил на торг не ходить пока. Если кто-нибудь из норманнов свяжет меня с Ларсеном, дракой в корчме и пожаром на драккаре, то искать будут в людных местах, на торге в первую очередь. Норманны сейчас злые, наверняка прочесывают город, чтобы найти обидчика. Улик у них нет никаких, но и норманны — не следователи прокуратуры, им вполне хватит подозрений. А дальше — схватить да попытать, авось что и прояснится. Нет, лучше затихариться, пересидеть несколько дней.
        Забрав с постоялого двора свои вещи, с трудом нашел Нифонта в гончарной слободе и несколько дней провел у него дома, не показывая носа на улицу.
        Неизвестно, сколько бы я просидел еще, но Нифонт сказал, что норманны, наняв купеческий корабль, из Новгорода уплыли, на прощание сильно грозившись вернуться и разобраться с обидчиками. Обычно норманны слов на ветер не бросали.
        И тут же Нифонт сказал мне вторую новость. Несколько купеческих судов собираются в караван, хотят доставить груз в Киев, он может замолвить слово знакомому кормчему на шхуне, чтобы меня взяли охранником. Я был совсем не против, чего сидеть в незнакомом городе, а охранять — дело уже привычное, жаль, ребят знакомых со мной никого нет.
        На следующий день Нифонт повел меня к кормчему, потом — к купцу. Видимо, купцу я не очень глянулся — вид не боевой, ему, наверное, нужен был человек с пудовыми кулачищами, но слову Нифонта доверяли, и мы уговорились. Выход завтра утречком.
        На следующий день я сердечно простился с Нифонтом и Пелагеей, нашел на пристани корабль. Купец стоял у трапа; поздоровавшись, указал место на носу. Было еще несколько пассажиров, которых разместили в крохотных кормовых каютах. Сразу же и отчалили. Еще несколько кораблей-ушкуев и шхун уже дожидались на стремнине. Мы были последними, отошедшими от причала, и все дружно подняли паруса. Берега медленно поплыли назад.
        Я познакомился с тремя моими коллегами по ремеслу, плававшими с купцом Мефодием уже давно. Здоровенные парни — косая сажень в плечах — чинно подали руки для пожатия, назвались — Василий, Аксен, Афанасий. Покосились на мой мушкет, заулыбались в русые бороды:
        — Почто огненным зельем балуешься? Богопротивно!
        Я смолчал. Проверить в деле мушкет еще не доводилось.
        Сопровождаемый старшим — Аксеном — в качестве экскурсовода, обошел судно.
        — Караваном плыть безопасней,  — рассуждал Аксен,  — на каждом судне по три-четыре охранника да команда мечи в руках держать умеет: новгородцы — народ боевой, просто так ворогу нас не взять, а в караване людишек, почитай, сотня наберется. Так что повезло тебе, Юрий, спокойным плавание должно быть. Отстоял вахту да спи.
        Спокойно не получилось, сглазил, видно, Аксен.
        Наш караван мирно прошел озеро Ильмень, вошел в Ловать, миновал Парфино. Впереди, в дне пути, лежал городишко Холм. Впередсмотрящий закричал:
        — Паруса долой! Суда встали!
        Команда засуетилась, зашлепала босыми ногами по доскам палубы. Парус быстро свернули, по инерции шхуна прошла еще несколько десятков метров и слегка ткнулась в корму переднего ушкуя. Кормчий перебежал на нос, сложил руки рупором:
        — Чего случилось? Чего встали?
        C ушкуя прокричали:
        — Сами не знаем, впереди встали, вроде как река перегорожена!
        С таким я сталкивался впервые. И река-то здесь неширока, от силы метров пятьдесят, но чем ее можно перегородить?
        Команда беспечно бродила по кораблю, даже Аксен, как старший из охраны, не обеспокоился.
        Но мне ситуация не понравилась. Я на всякий пожарный проверил мушкет, подсыпал свежего пороха на полку, взвел замок. Глядя на меня, остальные охранники лишь обменивались недоуменными взглядами.
        Спереди, от головы каравана, которая сбилась в кучу, практически заполнив всю ширину реки, раздались шум и крики. Я присел за высоким фальшбортом, приподняв над ним голову. С гиканьем и свистом из прибрежного кустарника на конях вылетели вооруженные всадники. Азартно что-то крича и размахивая саблями, помчались к берегу. Да только вода — не земля. Кони у кромки резко остановились. Аксен с досады аж зубами заскрипел:
        — Литвины! Вот уж подловили! Хлопцы! За оружие!
        С других судов раздавались такие же команды, кое-кто даже успел пустить во всадников стрелы. В ответ захлопали пистолетные выстрелы, впрочем, без особого вреда. Конник с саблей или мечом хорош для атаки на пеших или таких же, как он, всадников. Но напасть верхом на корабли? Нападавшие это тоже поняли; оставив коней за кустами, густой цепью побежали к берегу. На кораблях защелкали тетивы луков.
        Подпустив поближе, я выбрал цель, прицелился и выстрелил из мушкета. Раздался грохот, приклад больно стукнул в плечо, все вокруг заволокло сизым дымом. Когда дым ветром снесло в сторону, я увидел, что моя картечь не пропала даром — двое нападавших лежали на берегу, а один, держась за окровавленную руку, сделал несколько неверных шагов и упал.
        Но нападавших это не остановило. Зажав во рту сабли, они с разбегу бросались в воду и плыли к судам. Тут и плыть-то — три взмаха руками. Разбойники хватались руками за низкие борта, подтягивались, переваливались через борт и тут же пускали сабли в ход.
        Если бы их было мало — запросто бы отбились. Команда отважно сражалась, пытаясь не допустить противника на судно, но взамен убитым или раненым появлялись все новые и новые разбойники. Литвины ли они либо просто лесные тати — какая разница? Хуже всего было то, что и с другого берега, а значит, и с другого борта нападали разбойники. Видимо, шайка разделилась на две части, но что-то у них не срослось или задумано было так, но напали не одновременно, с правого борта — на несколько минут раньше.
        На всех кораблях кипели схватки, раздавался звон мечей и сабель, крики ярости и боли, с корабля кто-то падал, поднимая фонтаны брызг.
        Я не оставался в стороне, метался с саблей от одного борта к другому — как только на борт ложилась черная рука, тут же рубил саблей. Моей задачей было не убить противника, а не пустить на корабль. В конце концов, если врагу отрубить кисть или руку, он будет думать, как бы целым добраться до близкого берега, а не штурмовать корабль.
        Все дрались отважно, палуба уже была скользкой от крови, но противник давил числом. Защитников на кораблях становилось все меньше, и наконец настал момент, когда я понял, что на корабле нас осталось двое — я и Аксен — и надо уносить ноги. Зажав зубами нож, я прыгнул в воду и поплыл по средине реки, пытаясь отплыть подальше. Выбираться на берег было нельзя, там полно чужих, с одним ножом не оборониться. Завидев небольшую заводь, поросшую камышом, поплыл туда. Ноги нащупали илистое дно. Тяжело отдуваясь, забрался в средину заводи и затихарился.
        Камыши затрещали, и показался Аксен. С мокрой бороды ручьем текла вода, был он только в нательной белой рубахе.
        — Ну, ты силен! Я за тобой угнаться не мог.
        Я приложил палец к губам:
        — Тс-с! Тихо!
        Мы оба замерли. От недалекого места боя еще были слышны крики и звон оружия. Аксен сплюнул:
        — Наших добивают!
        Я сунул нож в ножны. Аксен вообще не имел никакого оружия. Здорово — один нож на двоих. Нас сейчас могут запросто повязать или убить — это уж как повезет.
        Через какое-то время шум боя стих. Наступила тишина. Видно, разбойники занялись осмотром и дележом добычи. Мы с Аксеном, неподвижно стоя по пояс в воде, уже изрядно продрогли. Надо бы выбираться отсюда. И только мы решили выходить на берег, как услышали голоса и стук копыт. По берегу ехали возбужденные боем и победой разбойники. Мы с Аксеном присели в камышах, над водой — только головы. Кто его знает, вдруг с лошади мы будем видны, если останемся стоять?
        Небольшая группа всадников проехала. Мы прислушались — тихо. Надо выходить на берег, от холода уже стучали зубы. Первым осторожно двинулся я, огляделся — никого. Махнул рукой, и следом за мной на берег выбрался Аксен. Мы прошмыгнули в кустарник, осторожно пробрались в глубь густого леса. Остановившись, вылили воду из сапог и, раздевшись, выжали одежду. Надевать ее снова было неприятно, но не ходить же голым, а развести костер — самоубийство.
        Я решил пробраться к кораблям, посмотреть, что там происходит. Аксен отговаривал меня, как мог. Я махнул рукой:
        — Сиди здесь, один пойду. Ежели до вечера не вернусь — делай, что хочешь, хоть в Новгород пешком возвращайся.
        Медленно, стараясь не наступить на сухую валежину, пошел к месту боя. Раздвинул куст, улегся на землю, осмотрелся. Я думал, что погибли все, ну или почти все, но оказалось, что я ошибался. На противоположном берегу сидели связанные новгородцы, и было их немало — десятка три-четыре, сосчитать лежа было затруднительно. Разбойники, кто бы они ни были, подтащили за канаты суда к берегу и теперь, выстроившись цепочкой, выгружали весь товар из трюмов и сбрасывали в большую кучу на берегу. Хоть какая-то ясность.
        Я пробрался левее, всмотрелся. Так вот оно что! От берега до берега, замотанная за здоровенные деревья, свисала железная цепь. Она стала преградой для наших небольших корабликов. Ловко придумали, стервецы! Я подполз к дереву, где был закреплен один из концов цепи, размотал цепь — еле удержал в руках, чтобы она не грохнулась оземь с громким лязгом,  — медленно отпустил. Цепь под собственным весом ушла в воду, а я отполз в глубь леса и стал искать Аксена. Должен быть где-то здесь. Чу! Слышен разговор. Стараясь не хрустнуть сучками или веточкой, подобрался поближе. Рядом с Аксеном стояли двое незнакомцев, у обоих в руках обнаженные сабли. Похоже, это разбойники и, судя по разговору, пытаются узнать, не спасся ли еще кто. Надо выручать товарища.
        Я подобрался еще ближе и, улучив момент, прыгнул к стоящему ко мне спиной разбойнику, глубоко и мощно резанув его по шее ножом. В спину бить побоялся — вдруг кольчуга надета? Аксен мгновенно сориентировался и кулаком заехал второму под дых. Не ожидавший такого поворота событий разбойник согнулся в приступе боли. Разогнуться ему уже не дал я, всадив нож по рукоятку в спину. Мы оба с Аксеном одновременно схватили сабли убитых врагов. Ну хоть какое-то оружие. Обшарили убитых. В калите — медная мелочь. Аксен снял пояс с ножом с убитого, нацепил на себя. Я отстегнул ножны от сабли, прицепил к своему поясу, вложил саблю.
        — Слушай, Аксен, там наших, корабельных, в полон взяли, на берегу сидят связанные. Что делать будем?
        — А у тебя что, рать в две сотни мечей под рукой есть? Или ты хочешь, чтобы мы вдвоем напали на разбойников? Татей еще полно осталось, да и луки у них есть, сам видел. Мы и до наших добежать не успеем, посекут стрелами.
        — Тогда что делать?
        — Домой возвращаться, а по пути в Парфино зайти, известить, что с новгородцами приключилось, может, рать небольшую собрать успеют да перехватить, хотя вряд ли.
        — Это почему?
        — Разбойники-то конные.
        — А пленники пешие, да обоз под добычу надобен, а он медленно идет.
        Аксен поскреб голову:
        — А и правда! Тогда надо идти.
        — Аксен, ты иди один, поспешай, а я тут останусь, буду в отдалении от пленников идти, на дороге, на перекрестках знаки оставлять — скажем, веточки подламывать. Тогда пленников быстрее сыскать можно будет.
        — Это ты ловко придумал. Тогда удачи тебе!
        — И тебе того же!
        Мы обнялись на мгновение, затем разошлись каждый в свою сторону, молча и не оглядываясь. Я снова пробрался на берег, спрятался в кустах. На противоположной стороне за время моего отсутствия появились изменения — целый обоз. Разбойники лихо грузили на подводы добытые мечом трофеи, двое нарядно одетых в цветные жупаны внимательно за ними приглядывали. Не иначе как вожаки, дворяне небось литовские.
        Когда все товары были уложены, пленных пинками подняли. В это время освобожденные от тяжелой цепи суденышки, влекомые течением Ловати, медленно стали отдаляться от берега, спускаясь к Ильменю. Литвины загомонили сначала, увидев, как корабли отплывают, но потом махнули рукой — и правда, в княжество Литовское как на кораблях проплыть?
        Тяжелогруженые возы тронулись, сзади пошли понурые пленники, подгоняемые конвоем из литвинов. Выждав, когда берег опустел, я огляделся — никого. Спустился к воде; стараясь не плескать и не поднимать шума, переплыл реку. Перебежав к кустам, разделся, выжал одежду, слил воду из сапог, тут же все это натянул на себя. Двинулся вдоль колеи, пробитой десятками колес в мягкой земле.
        Вытоптанный ногами и колесами след извивался между деревьями, уходя на закатную сторону. Я двигался параллельно ему, но в глубине леса — не дай бог, если пойду по колее и кто-нибудь из литвинов обернется, сразу спалюсь.
        Иногда я выходил к колее, ломал несколько веточек — так, чтобы они бросались в глаза,  — надо оставить четкий след, где прошли разбойники. Я все еще лелеял надежду на помощь. Но при размышлении понял, что это маловероятно. Аксену идти до Парфино пешком два дня, да пока рать соберут, до места засады и боя доберутся — считай, семь ден, да по следу неизвестно как идти получится, а до порубежья литовского недалеко. Даже при медленном ходе обозном все равно за неделю литвины с обозом и пленными на свою землю уйдут. Я аж зубами заскрипел от злости: все просчитали, не ошиблись. Конечно, такие набеги на целый караван купеческих судов с бухты-барахты не делают. Все литвины прикинули — что до ближайших городков пешком идти за помощью долго, а порубежье — ближе.
        Я шел и матерился про себя. Что же делать? Чем дольше я шел, тем яснее осознавал, что я один и помощи ждать не от кого, и такое отчаяние накатило — впору плюнуть и обратно повернуть. Да только не привык я бросать начатое дело на середине. Вот веточки заламывать на пути разбойничьем бросил — лишнее.
        Начало смеркаться, затем стемнело. Я стал вдвойне осторожнее, шел медленнее, ощупывая ногами землю. Хоть и торопятся литвины, но ночью не пойдут. Места здесь глухие, болотца встречаются, рисковать обозом никто не захочет. А и правда — зачем? На полсотни верст вокруг — ни души, ни деревеньки. Покушать и выпить у них с собой есть — небось вчистую корабельные запасы вымели, захотят ночью согреться — костерок разведут, никто в глухомани не увидит. Так и есть — впереди, за деревьями, мелькнул огонек костра, потянуло дымком.
        Медленно я приближался к стоянке. Стоп! Костерок сыграл с литвинами плохую шутку — за одним из деревьев был виден силуэт дозорного. Я его на фоне костра видел, а он меня — нет.
        Обойдя часового сбоку, прикрываясь деревьями, подкрался поближе и, улучив момент, когда дозорный отвернется в другую сторону, в два гигантских скачка оказался рядом с ним и трофейной саблей снес ему голову. Вот подхватить падающее тело не успел, но на шум никто не обратил внимания. Литвины у костра уже чувствовали себя в безопасности — говорили свободно, смеялись, пили из кувшинов вино, что-то варили в медном котле. Я принюхался — мясной запах шел от котла, небось каша с мясом. Я сглотнул слюну, в животе забурчало. Когда был завтрак-то, а целый день пришлось то саблей махать, то в воде сидеть, то пешком идти. Не отказался бы я сейчас за тем котлом посидеть.
        Литвины пошарили в повозках, стащили к костру целую кучу снеди, выбили у одного бочонка с вином дно и стали шумно отмечать победу с богатыми трофеями. Когда ложки разбойников заскребли по дну опустевшего котла, мне пришлось лишь горестно вздохнуть.
        Насытившись, разбойники захотели развлечений. От пленников отделили солидного купчину в годах, приволокли к вожаку, бросили под ноги. О чем спрашивал вожак — слышно не было, только разговор принимал какой-то нехороший оттенок. Вожак вскочил, начал пинать купца ногами, потом ножом отрезал у него бороду — сильнейшее оскорбление на Руси для православного. Купец плюнул на обидчика. Вожак наклонился, вонзил нож в живот купцу и медленно, явно наслаждаясь мучениями жертвы, потянул нож кверху, увеличивая разрез. Купец надрывно закричал, затем стих. Литвины захохотали.
        Я стиснул зубы, в висках стучали молоточки, ненависть и злость захлестывали все мое существо. По взмаху руки вожака двое подручных притащили еще одного новгородца — совсем молоденького парнишку лет шестнадцати-семнадцати, с замотанной холстиной рукой, на которой темнела кровь. Парнишка в ужасе уставился на еще агонизирующего купца, глаза в страхе заметались по сторонам, на лбу заблестел пот. Вожак начал размахивать перед перепуганным парнишкой окровавленным ножом, потом неожиданно взмахнул рукой и отсек новгородцу ухо. Парень закричал — и от боли, и от испуга, по голове струилась кровь. Пленник дергался, но руки были связаны за спиной, и подручные надежно держали его за плечи.
        Ярость моя нарастала, требуя выхода. Да, пленников берут, но не издеваются, а возвращают за выкуп, в целости, между прочим. Я почувствовал, как мышцы и все тело наливаются упругой мощью. Было ощущение, что одежда моя вот-вот треснет от распирающей силы. Не в силах сдержаться, я вскочил, выхватил саблю и, не таясь, бросился к литвинам. Все-таки что-то произошло, время для меня необъяснимо сжалось — я летел, как ветер, а все вокруг застыли.
        Литвины медленно, как в кино, начали поворачивать головы на шум, с которым я ломился через лес, как лось во времена гона, а я уже был в гуще врагов и рубил, и рубил головы налево и направо. Вернее — даже не рубил. Я пересекал саблей шею и несся дальше. Какое-то время голова еще оставалась на шее, был виден лишь порез, голова еще моргала глазами, не осознавая, что уже мертва.
        Ураганом я прошел вокруг костра, рубя без пощады всех, до кого дотягивалась сабля. Описав первый круг, пошел на второй, увеличив радиус. Только тогда убитые мной стали оседать на землю, причем так медленно, что пока первый из убитых — а это был их вожак — упал на землю, я успел завершить второй круг, убив не меньше полутора десятков. Для меня они стояли почти неподвижно, лишь совершая медленные движения кистями рук или глазами. Я понял, что они видят мелькающую тень, но осознать, кто их враг, не могут.
        Я метался между этими неподвижными статуями и рубил, рубил, рубил. Что интересно, на мне не было ни капли вражеской крови — я успевал отскочить к следующему врагу, пока у убитого появлялись первые капли крови. Остановился на мгновение — оценил, кто еще жив из врагов,  — и безжалостным коршуном кинулся на противника.
        Вроде все. Возник шум в ушах, резко подступила слабость, ощущения были как у сдутого воздушного шарика. Силы уходили, подташнивало. Я через силу дошел до дерева и рухнул в траву.
        Через несколько минут шум в ушах стих, и я услышал журчание. Ручеек рядом, что ли? Господи, да это же льется кровь из обезглавленных шей моих врагов. Меня чуть не стошнило.
        Внезапный приступ дурноты и слабости медленно оставлял меня, и через какое-то время я смог сесть. Зрелище было не для слабонервных. Рядом с костром стоял остолбеневший от боли и пережитого непонятно чего, что рубило головы врагам, новгородец. Вокруг, по всей поляне, лежали бесформенными темными кучами враги с одинаковыми смертельными ранениями — без голов.
        Да, я убивал в бою, что делать — век жестокий, но и противники мои могли меня убить, у всех было оружие. Но сейчас? Надо было время осмыслить произошедшее. Что на меня нашло? Почему я стал двигаться в пять-десять-двадцать, да, наверное, в сто раз быстрее, чем все остальные? Неужели перенос во времени дал мне возможность не только проходить сквозь стены, но и сжимать время и ускорять до невероятной величины свои действия? Мне стало не по себе. Я что, превращусь в монстра, которого никто не сможет остановить? А впрочем, зачем меня останавливать? Я что, граф Дракула и пью кровь невинных? Все, что я до сих пор делал, шло во благо моих соплеменников, моей страны. Но не свихнусь ли я, не превратятся ли мои необычные способности в обузу, во вред окружающим меня людям?
        Все, хватит философствовать, новгородцы еще связанные лежат, да караульные в лесу ждут смены. Вдруг да заявятся сами? А меня после такого взрыва энергии теперь можно брать чуть ли не голыми руками — до того я был слаб. И сильно хотелось есть, очень сильно. Видимо, такие ускорения движений сжигали много энергии.
        Кое-как я вложил саблю в ножны и, опираясь на них, как на клюку, доковылял до костра. Увидев здоровенную копченую свиную ногу, я вцепился зубами в мясо, и довольно быстро от окорока остались одни кости. Парень по-прежнему стоял столбом и с удивлением и страхом смотрел на меня. Ну конечно, слопать за один присест такой окорок под силу только нескольким бугаям, да и то под хорошую выпивку.
        Утолив голод, я почувствовал, как силы возвращаются. Я вытащил из ножен нож, подошел к парнишке. От испуга он втянул голову в плечи, в глазах плескался ужас. Кто я — он не знал, очередной незнакомец с ножом. Протянув ему нож, я сказал:
        — Пленников освободи!
        У парня от удивления отвалилась челюсть. Затем он повернулся ко мне спиной — вот черт, он же связан. Я перерезал веревки, парень взял нож, но тут же выронил — так затекли руки.
        — Ладно, руки разомни и стой тут.  — Я направился к темному углу поляны. Там лежали наши новгородцы, у каждого руки связаны сзади, а кроме того, все связаны одной длинной веревкой.
        Я перерезал веревки, люди начали растирать затекшие руки, медленно вставать. Всех мучила жажда. Парнишка, которого я развязал первым, схватил котел и побежал к недалекому ручью. Пленники, вернее, уже бывшие пленники приникали к котлу со свежей водой и пили — жадно, не отрываясь. Когда насущная потребность была утолена, люди стали ходить по поляне. В первую очередь подошли к убитому купцу. На лице его застыла страдальческая маска.
        — Плохой смертью умер Глеб,  — промолвил один из новгородцев,  — похоронить бы надо.
        — Это уже завтра,  — отозвался другой.
        По мере того как новгородцы обозревали поляну, удивление их росло.
        — Это кто же такое сотворил?
        Ко мне подошли несколько новгородцев. Даже в разорванных одеждах, помятые, окровавленные местами, они выглядели солидно, держались с достоинством.
        — Я.
        — Ты один?  — Все поразились.
        Неожиданно подал голос парнишка:
        — Когда мне ухо отсекли, он, как демон, налетел, никто даже опомниться не успел, сабля летала, как молния, всех он един посек, Бог тому свидетель.  — Парнишка перекрестился.
        — Господь с тобой, ты не берсерк ли, какой у норманнов бывает? Говорят, они в бою боли не чувствуют, к ним даже товарищи близко не подходят, бо рубят они вокруг себя всех, света белого не видят, к тому же доспехов железных не носят.
        Ко мне осторожно подошли двое новгородцев, пощупали руки, спину, грудь.
        — На ем доспехов нету!
        Вокруг нас собрались почти все, и по толпе пробежал шепоток:
        — Берсерк, истинно — берсерк!
        Все замерли. Тишину нарушил солидный купчина:
        — А если и берсерк, что с того? Благодарить его всем миром надо, из полона освободил…  — И поклонился.
        Толпа мгновение стояла неподвижно, затем все дружно склонились в поклоне. Ей-богу, я засмущался. Не красна девица, но пробрало, до печенки достало.
        Купец, который первым поклонился, подошел, обнял:
        — Спасибо, сынок.  — Повернувшись к толпе, сказал:  — Жалую десятую часть моих товаров за вызволение.
        И почти тут же раздалось: «И я, и я тоже».
        Ну не фига себе! Отсюда еще выбраться надо.
        Корабли уплыли, на возах быстро не уйдешь, а они — уже про барахло. Я решил взять инициативу в свои руки:
        — Так, господа Нова города. Предлагаю вече закончить, собрать у врагов оружие. Сами определитесь, кого в дозорные выделить, а кто кашеварить будет. Небось и кушать хочется?
        — А и верно говорит. Как звать тебя, воин?
        — Юрий, свободный человек, в охрану к купцу Афанасию принят был.
        — Нет уж купца Афанасия, убит он, сам со шхуны трупы сбрасывал, литвины заставили.
        — О! Юрий, иди ко мне в охрану, втрое больше жалованье положу, мне такие парни нужны.
        — Так ведь кораблей нет!
        — А товар есть — вон в возах лежит. До Парфино бы только добраться. Все равно течением их в Ильмень-озеро снесет, там и найдем свои посудины.
        — Ну что же, не будем загадывать, но я не против.
        — Вот и ладненько.
        Купцы — люди деловые, быстро распределили обязанности: кто оружие собирал, кто ветки в костер таскал, кто кашеварить собирался. Я уселся в стороне на пенек. Устал, передохнуть надо. Люди поглядывали на меня с уважением и страхом, обходили стороной. Позже я обратил внимание, что, куда бы я ни шел, вокруг меня было пустое от людей место — этакий кружок метра два-три. Ага, понятно, берсерка боялись. «Парень он хороший, боевой, из полона освободил, но что у него в голове — непонятно, а ну как опять начнет саблей размахивать и всех в капусту рубать? Лучше от него подальше держаться».
        Я прислонился к стволу дерева и мгновенно провалился в сон. Показалось, что меня тут же растолкали. Но нет, уже и каша с мясом была готова — мне принесли здоровенную миску, а сверху лежал огромный ломоть хлеба. Я взял ложку и стал есть.
        От костра слышался разговор. Интересно — о чем? Голос что-то знакомый. Я перестал есть, прислушался. Рассказывал парнишка, я застал, видимо, уже конец повествования.
        — ….как молния. А опосля подошел к костру, схватил копченую свиную ногу и сразу всю умял, даже костей не осталось.
        Народ ахнул:
        — Неужто и кость сгрыз?
        Парнишка перекрестился:
        — Ей-богу, не вру.
        Все опасливо покосились на меня. А я старательно душил смех — пока до Новгорода доберемся, столько нового о себе услышу! Потом дошло — эдак все разговоры до церкви дойдут, примут за порождение дьявола, а инквизицию никто не отменял — сожгут живьем, и все дела. Надо будет как-то потихоньку все это спустить на тормозах.
        Разговор у костра продолжился неожиданным образом. Один из купцов подсел сбоку:
        — Слышь, паря, ты воин знатный, по всему видать. Переходи ко мне на службу. Авдей впятеро платить собирается, а я вдвое от него. За тобой, как у Христа за пазухой. Ты ведь пленных не бросил, от Ловати за нами шел. Я так понимаю — момент удобный выжидал. То грамотно, я сам когда-то дружинником был, понимаю. Ты больше, чем десять воинов, стоишь; я убитых поглядел — раны ровные, стало быть, удар правильный. А что берсерк, то я их не боюсь, встречал уже. Ты только когда в ярость входить будешь — знак подай, чтоб, значит, я отбежать успел.
        Я чуть не захохотал, но сдержался. За остаток ночи поодиночке ко мне подходили все оставшиеся в живых купцы. Я никому не отказывал, обещая подумать до Новгорода.
        Утром позавтракали кашей, запили сытом, запрягли в повозки коней и двинулись в обратный путь. Колея уже была пробита, дорогу искать не приходилось, и до места схватки на берегу добрались к обеду. Здесь купцы заспорили — часть предлагала идти по левому берегу, часть — по правому. Каждая из сторон приводила свои доводы. Я в спор не вмешивался — что спорить, коли местности не знаю. Однако же, если Аксен доберется до Парфино, рать наверняка пойдет вдогон по левому берегу, а может, и заберет на закатную сторону — если Аксен забудет, что я ему говорил про сломанные веточки на дороге. О том я купцов и известил. Споры тут же прекратились, как будто за мной оставалось решающее слово.
        Через два дня нелегкого пути по неторенным местам — плавали в основном здесь, а не на подводах ездили,  — подошли к Парфино. Крепостные ворота небольшого городка были закрыты, из надвратной башни высунулся стражник:
        — Кто такие?
        — Гости новгородские, разбойники пограбили, корабли отобрав. Назад, в Нова город возвертаемся.
        Стражник хлопнул себя ладонями по ляжкам:
        — Да что же это делается, второй раз ужо! Токмо один тут прибег, говорит — караван пограбили; наши рать собирают да посыльного в Новгород послали. Теперь вы.
        — Не Аксеном ли того человека кличут?
        — Аксеном,  — заинтересованно уставился на меня стражник.
        — Так мы из того каравана и есть.
        — Гляди-ко!  — удивился стражник.
        Тут зашумели купцы:
        — Долго ты нас перед закрытыми воротами держать будешь?
        — Сейчас, сейчас, только воеводе скажу!  — Стражник исчез.
        Вскорости загромыхали засовы и ворота распахнулись. Навстречу нам вышел воевода в полном боевом — в кольчуге, шлеме, опоясанный саблей. За ним шли несколько ополченцев и Аксен. Завидев нас, он издал радостный вопль и кинулся навстречу — обнял меня, повернулся к воеводе:
        — Наши-то сами из полона вырвались.
        — Ну и славно, заходите в город, отдохните. Мои люди ушкуй да шхуну чью-то в Ловати выловили, без команды, трюмы пустые, да палуба в крови. У причала стоят. Ваши?
        Купцы одобрительно загомонили, а несколько наиболее ретивых тут же пошли смотреть — кому повезло, чьи корабли у пристани.
        — Поздновато мы хватились, видать, другие корабли мимо нас по Ловати ночью проплыли, теперь их в Ильмень-озере искать надобно. Да ничего, Ильмень-озеро — не море-окиян, сыщутся.
        Обоз зашел в город, расположился на небольшой площади. Примчались те ретивые, что бегали смотреть корабли. После небольшого ремонта такелажа и приборки палуб суда вполне могли взять на борт всех — экипажи-то изрядно после боя поредели, даже тесно не будет.
        Не откладывая дело в долгий ящик, почти все пошли на пристань, оставив несколько человек для охраны. Остался и я. Какой из меня мореход? Я и парус поднять не могу — румпель от вымпела отличу, конечно, но куда какая веревка идет и как она по-морскому называется — уж извините, не тому учился.
        Что удивительно — среди пленных были только легкораненые. Либо раненые тяжело скончались от ран сами, либо их добили литвины, чтобы не обременять обоз. Надо для себя запомнить этот факт.
        К вечеру посудины наши были готовы. Решили переночевать в городе, с тем чтобы утром быстро погрузиться и отчалить. Не удалась купцам ходка, в Новгороде будут подсчитывать потери и зализывать раны. Купцы, конечно, огорчались, но не сказать, чтобы сильно.
        — Были бы кости,  — говорили они,  — а жир нарастет. Торговое дело без риска не бывает.
        В основном все грабежи и убийства случались в пути — в конном ли обозе, на кораблях. Много лихих людишек, не чувствуя сильной власти, не желая обременять себя ежедневным трудом, предпочитали добывать себе денгу острой сабелькой, кистенем да засапожным ножом. Мало того, что хватало с избытком своих, доморощенных лихих разбойников, так и соседи с пограничья норовили быстрым рейдом пройтись по соседским землям, хапнуть, что удалось, да быстрей домой.
        Часть людей ночевала по привычке на судах, кто побогаче — ушли на постоялый двор. Я был, где большинство, на причале, завалился на повозку с мехами — хорошо, мягко, тепло. Придремал. Проснулся от тихого говора, совсем рядом. Приоткрыл один глаз. Рядом стояло несколько горожан и один из наших, парнишка с отрезанным ухом. Парнишке, видно, нравилось чувствовать себя в центре внимания:
        — Ты не смотри, что на нем кольчуги али другой брони нет, он берсерк, его мечи не берут, в бою как ураган летает, сабля — как молния, глазом не успеваешь уследить, один всех литвинов уложил.
        — Иди ты! А не врешь, паря?
        Парнишка насупился:
        — У кого хочешь спроси. Как, по-твоему, мы из полона освободились?
        Мужики поглядывали на меня опасливо и близко не подходили:
        — Надо же, а с виду и не скажешь, человек как человек.
        Мне надоели эти разговоры — спать только мешают, и я шумно повернулся на бок. Мужики так и рванули врассыпную от телеги. Я усмехнулся — уже и берсерком стал, на норманнский манер. Е-мое, подзабыл я — ведь из Новгорода я исчез, потому как норманнов обидел, а ну как они вернутся? Смогу ли я, как в битве с литвинами, время сжать? Если да, то и черт с ними, норманнами, а если нет? Интересно, как это у меня получилось? Что-то новое о себе узнаю на тридцать пятом году жизни. Прямо как в поговорке — чем дальше в лес, тем толще партизаны. Весь сон перебили, чертяки.
        Я прикидывал, чем и как объясняются мои необычные способности, но так и не смог ничего для себя решить. Недоволен ли я такими способностями — пожалуй, нет. Пусть будут, коли есть. Вот только надо научиться владеть ими в полной мере. Интересно, это все, чего можно ожидать от организма, или я еще чего-нибудь могу? Знать бы заранее. Увы!
        Утром началась суматоха — все выстроились цепью и передавали с повозок в трюмы товары купцов. Закончили работу удивительно быстро, но купцы есть купцы. Теперь они направились в город — продать лошадей и повозки, что достались в качестве трофея от литвинов. С другой стороны — не пропадать же добру.
        Часа через два, распродав трофеи, вернулись назад, коротко посовещались и, подойдя ко мне, выложили мешочек с монетами:
        — Половину выручки за лошадей, повозки и оружие литвиновское тебе отдаем, другая половина — нам, за хлопоты.
        Да бог с вами, я особо не претендовал, но дают — бери. С деньгами жить проще.
        Вскорости отчалили и уже утром были в Новгороде. Такого быстрого возвращения никто не ожидал. Но слухи в городе распространились быстро, и скоро у причала стояла толпа. Все хотели узнать новости — кто вернулся, кто убит. Я не был нужен никому — это как-то царапнуло сердце. Идти тоже было некуда, и я направился на постоялый двор. Вещей после боя у меня тоже никаких не было, сгинули куда-то, как и мушкет, только сабля трофейная на боку да нож поясной. Хорошо хоть купцы деньги от продажи обоза дали, будет на что жить.
        Я пришел на уже знакомый постоялый двор — кормили здесь неплохо, место не шумное, меня устраивало. Хозяин меня вспомнил — времени от прошлого моего посещения прошло немного, отвел самолично в небольшую, но чистую и опрятную комнатку. С наслаждением я разделся и упал на мягкую постель. Только тот, кто путешествовал, не раздевался неделями, сможет это оценить. Бог с ним, с баней — ее еще заказывать надо, сейчас спать, в тепле и уюте, в спокойствии.
        Вечером мой сон был прерван осторожным стуком в дверь. На пороге стоял хозяин постоялого двора, из-за его плеча выглядывал Авдей:
        — Ты что же, друг любезный, от людей сбежал? Почитай, весь вечер по постоялым дворам езжу, насилу нашел.
        — А что случилось-то?
        — Так уговаривались мы с тобой, на службу ко мне охранником.
        — Авдей, отоспаться-то я могу?
        Купец захихикал:
        — Могешь, да токмо я первым быть хочу. Тебя уже другие торговые гости ищут, новгородцы — ребята хваткие, но я первым оказался.
        Купец прошел в комнату, уселся на лавку. Хозяин, видя чинный разговор, мгновенно исчез.
        — Юрий, я видал, как тогда, на поляне, к тебе другие купцы подходили, знаю, что ответ никому не дал — то хорошо, мужчина за свои слова отвечать должон. Давай уговоримся: плачу пять рублей в месяц, харч и жилье мое. Ну, по рукам?
        — С одним условием, Авдей.
        — Каким ишшо?
        — Только охрана и защита, никаких других дел. В свободное время я должен с оружием заниматься, чтобы навык был.
        Купец с облегчением вздохнул:
        — Согласен. По рукам?
        Мы скрепили рукопожатием наш договор. Кстати, на Руси договор, скрепленный рукопожатием,  — все равно что нынешний на бумаге с печатями. Дал слово — держи.
        Купец окинул взглядом мое жилище:
        — А вещи где?
        — Да все на мне.
        Купец покачал головой:
        — Зазорно что-то — воин знатный, а ничего не нажил. Пропил?
        Я чуть не поперхнулся:
        — На работе не употребляю.
        — А чего тогда гол как сокол?
        — Московит я, от гнева княжеского сюда перебрался, в Москве и дом и жена остались.
        — Ага, ясно теперь. И то мне странно было, почему раньше я о тебе ничего не слышал. Вот оно что — московит.
        — Ну, извини, где родился — там и пригодился.  — Я знал, что на Руси москвичей никогда не любили — что в эпоху Ивана Грозного, что в двадцать первом веке.
        — Собирайся, поедем ко мне: возок дожидается, банька натоплена — что одному, как бирюку, сидеть?
        — Считай, уговорил.
        Я поднялся, оделся, опоясался саблей. Готов. Внизу заплатил хозяину за комнату, раскланялся. За воротами стояли добротные дрожки, запряженные парой гнедых. На козлах восседал возничий. Едва мы уселись, как экипаж тронулся.
        Жил купец недалеко от храма Святой Софии, богато жил — большой двор с постройками, изба в два поверха, слуги по двору шастают — коли не знаешь, что купец, можно подумать — дворянин.
        Довольный произведенным впечатлением, купец провел в дом, познакомил с домашними, явно желая похвастать; отвел меня в выделенную комнатку на первом этаже — второй этаж был чисто хозяйский. После мы сходили в баньку, от души попарились. Когда вышли в предбанник, слуга дал мне новое белье, рубашку, штаны.
        — Носи, дарю, не след в рванье ходить.
        Одежда моя после боя, купания и ползания по лесу и в самом деле выглядела непрезентабельно. После было хорошее застолье, с обилием закусок и выпивки. Я пил мало, но хозяин явно решил воздать Бахусу за избавление от позорного плена и последующего выкупа. Когда хозяин уткнулся носом в миску, я пошел к себе, отдыхать.
        Утром, предупредив хозяина об отлучке, пошел на торг, в оружейные ряды. После нескольких стычек и длительного размышления решил подобрать себе оружие и нашел — взял шесть штук хорошо сбалансированных, хорошей выделки метательных ножей и случайно наткнулся на великолепный дамасский клинок. Я долго не мог отвести взгляд от матового лезвия, проверял клинок на гибкость, пробовал на остроту, срезал волоски на руке. Хорош клинок! Беру! Денег даже после ожесточенного торга едва хватило, поэтому ножны взял самые простые, деревянные, обтянутые кожей. Не ножны главное, да и богатые ножны привлекают чужой, не всегда добрый взгляд, мне это внимание ни к чему.
        Вернувшись в купеческий дом, ставший на время моим пристанищем, зашел на задний двор и начал упражняться в метании ножей. Плохо, учителя рядом не было, а в таком экзотическом применении ножа тонкостей много. Начал с близкого расстояния — метров с трех. Вначале ножи не хотели втыкаться лезвием — норовили то ручкой, то плашмя. Но после трех дней почти непрерывных упражнений я понял суть, и ножи стали входить в бревенчатую стену острием. Для себя я поставил цель — бросать ножи быстро и точно, пусть даже недалеко. Пять-шесть метров — вполне достаточно по дистанции. У ножа есть одно ценное качество — бесшумность. Лук тоже бесшумен, но велик, и, чтобы освоить его в совершенстве, нужны годы и практика. У меня же времени было мало, я подспудно чувствовал, что мне еще придется столкнуться с норманнами, и я хотел быть готов к этой схватке, может быть — решающей для меня. В работе с саблей практика была; конечно, против опытного фехтовальщика мне долго не продержаться, но участвовать в дуэлях я не собирался.
        В беспрерывных занятиях — метании ножей, упражнениях самбо — проходил месяц за месяцем. В качестве партнера я нашел себе хозяйского холопа — Ивана. Среднего роста, ловкий, подвижный, он неплохо подходил для этой роли. Я нагружал себя физическими упражнениями — растяжки, бег; вот только с тяжестями не занимался — мышцы накачать ими можно, сила будет, но теряется скорость — главное для бойца. Со временем к моим упражнениям привыкли, считали причудой, да что с берсерка взять.
        За зиму успел перезнакомиться с соседями, обзавелся знакомыми — на торгу, среди мастеров-оружейников, мастерового люда, купцов. Нравился мне Новгород; это в Москве — политические интриги, дрязги, подсиживание — как среди бояр, так и среди князей: чей род старше, у кого заслуг больше — все хотят поближе к государю пробиться.
        Наступила весна, потекли ручьи, вскрылся Волхов. Авдей начал поговаривать о новом караване судов с товарами — за зиму охотники набили много зверья, шкурками амбары полны. Зимний мех ценится выше — густой, красивый, прочный. Не хотел купец упустить своего, поэтому исподволь готовился, а ноне ждал, когда сойдет вода да судно просмолят, подремонтируют к дальнему походу. Да и мне хотелось размяться, засиделся я на теплой печи и сытном харче у хозяина, пора набираться новых впечатлений.
        По моим прикидкам выходило, что князь Курбский вскоре должен в Литву перебежать, а там и мне можно будет в Москву возвращаться. Соскучился я что-то по Дарье. Хорош Новгород, слов нет — храмы красивые, дома добротные, не теснятся, как в Москве, усадьбы обширные, нравы свободные, но — не родной мне город. По большому счету, и нынешняя Москва — тоже не родная, я появлюсь только через четыреста лет, но все же…
        Майским днем, когда судно было уже готово, товар в трюмах, Авдей ожидал только готовности других купеческих судов, я отправился на торг — так, прикупить что по мелочи. И услышал от горожан новость, которую и ждал, и боялся услышать: вечером к пристани пришвартовался драккар, норманны пришли числом четыре десятка. Настроение слегка испортилось. Ежели Авдей уйдет с караваном, все обойдется. Норманны — народ злопамятный. Будут искать обидчика, и, может быть, им это удастся. Что же, надо быть наготове, иметь при себе оружие — саблю и ножи. Физически и морально я был готов к встрече, но не со всеми сорока сразу.

        Глава VIII

        День как-то не заладился. Утром, узнав у Авдея, не будет ли каких-либо дел для меня, я опоясался саблей, заткнул за пояс чехол с метательными ножами, прикрыл его полой кафтана и отправился на торг. По дороге раскланивался с появившимися знакомыми. А на торгу, как у последнего раззявы, у меня срезали поясной кошель. Ведь знал, что мошенников у возов полно; кошель был прикрыт полой кафтана, я внимательно отслеживал всех вокруг, и тем не менее, когда захотел расплатиться за новые сапоги-коротки, мягкой кожи — к лету, кошеля не оказалось. Я с досады выругался и сплюнул. Месячное жалованье увели, ублюдки. Это какую ловкость рук надо иметь, чтобы у трезвого, в своем уме и осторожного человека срезать кошель, чтобы он не заметил? Впредь наука будет, не надо класть все яйца в одну корзину, можно было деньги по частям рассовать в разные места, но чего уж теперь?
        Я развернулся и отправился домой — что без денег делать на торгу? Недалеко от выхода навстречу попались два норманна. Были они без шлемов, кольчуг и щитов, но мечи по-норманнски висели на спине, лишь рукоятки торчали из-за плеча. Они внимательно, цепкими взглядами опытных воинов осмотрели меня, но не сделали попыток заговорить или задеть, спровоцировать на драку. Мне их лица были незнакомы.
        По пути с торга я несколько раз оборачивался, проверялся, одним словом. «Хвоста» за мной не было. Спокойно дойдя до дома, я взял деньги. Снова вернулся на торг — сапоги-то были нужны.
        Перед торгом, на небольшом пятачке у входа, стояло несколько норманнов, внимательно разглядывающих прохожих. Они никого не трогали, но очень это было похоже на цепь, некую гребенку, просеивающую подозрительных, с их, норманнской, точки зрения.
        Когда я подошел, один из норманнов дернулся, что-то бросил своим товарищам, повернулся ко мне, ткнул в грудь пальцем:
        — Ты был в корчме?
        — Я там каждый день бываю, это мое дело.
        — Мне кажется знакомым твое лицо.
        — А мне — нет. Что из того?
        Вокруг нас начал собираться народ. Норманнам это явно не понравилось, они отступили в сторону, и я прошел на торг. Сделав покупки, направился домой и на выходе опять наткнулся на тех же норманнов. Им что, заняться нечем? Или кулаки уж очень чешутся?
        Когда я проходил мимо, один из данов подставил подножку. Я был готов к их пакостям, споткнулся, но не упал. Не оборачиваясь, мгновенно сильно ударил каблуком по ступне норманна. Удар очень болезненный, уж поверьте. Норманн от неожиданности и боли взвыл, остальные как с цепи сорвались, кинулись ко мне. Ага, как же, буду я стоять, ждать, когда меня побьют или в потасовке сунут нож под ребра. Швырнув в лицо ближайшему норманну купленные сапоги, я получил ожидаемую реакцию — он вскинул руки, инстинктивно закрываясь, тут я ему и врезал ногой под ложечкой. Норманн согнулся. Инстинкт заставил меня присесть, и вовремя: там, где только что была моя голова, просвистел здоровенный кулак. Полуобернувшись, я в ответ врезал локтем в пах противнику. Норманн от боли даже выдохнуть не смог, схватившись руками за отбитые причиндалы. Я лично сомневаюсь, что в будущем он сможет стать отцом.
        Поскольку вокруг нас снова собрались зеваки, норманны не стали продолжать драку, помогли подняться своим пострадавшим друзьям и пошли прочь от торга. На прощание один прошипел мне:
        — Мы еще свидимся, рус!
        Подобрав валявшиеся сапоги, сразу направился к сапожнику, попросив подбить на каблуки и носки сапог жесткие набойки. Сапожник удивился, но сделал при мне. Бить будет сподручней: саблю и нож во время драки я не вытаскивал, а вот набойки железные очень бы пригодились — мои сапоги сейчас были без них.
        Дома купеческие слуги делились городскими новостями — норманны присутствовали во всех людных местах, провоцировали мужиков на драки, цеплялись к женщинам. В городе зрело глухое недовольство, но пока до открытых стычек не доходило.
        Пару дней я сидел дома, отрабатывал некоторые удары, метал ножи. Со слов холопов, то в одном районе города, то в другом происходили драки. Норманны вели себя просто вызывающе. Ну что же, негоже прятаться дома, когда незваные гости обижают хозяев.
        Опоясавшись саблей, заткнув за пояс ножи, я отправился в город. По дороге решил зайти в корчму, выпить сбитня, послушать городские новости. Только подошел к двери, как в корчме раздались крики, от удара распахнулась дверь, и мне навстречу вылетел мужик с окровавленным носом. Я успел подхватить бедолагу и положил на завалинку. Похоже, в корчме кто-то веселился на всю катушку.
        Я зашел в открытую дверь — здесь кипела драка. Несколько мгновений я стоял, пытаясь определиться, кто бьет, кого и за что. Ого, да здесь норманны наших бьют! До оружия дело не дошло, хотя мечи были у них за спинами. Дрались всем — ногами, руками, лавками, оторванными досками, били глиняные горшки о головы друг друга. Я улучил момент и кулаком изо всей силы треснул по затылку норманна, который неосторожно повернулся ко мне спиной.
        Надо помогать своим, и я кинулся в драку. В первую очередь необходимо свалить здоровенного норманна, что молотил кулачищами сразу троих мужиков. У них из разбитых носов и ртов уже текла кровь, запачкав рубашки и кафтаны, а норманн был свеж, как июньский нежинский огурчик. Ринувшись на дана, я вскочил на стол, с разбега ударил его ногой по ребрам и ощутил хруст. Хорошо ему досталось. Дан повернул ко мне взбешенную физиономию, и я тут же ребром ладони врезал ему по кадыку. Глаза норманна закатились, он захрипел и стал заваливаться вбок. Досмотреть и насладиться зрелищем не пришлось, поскольку в плечо мне ударился глиняный горшок, разлетевшись на мелкие черепки и обрызгав пивом.
        Через толпу дерущихся ко мне пробивался высокий, жилистый норманн. Руки длинные, кисти как лопаты, с мозолями от весел. Сильный противник, к себе близко не подпустит, и вынослив — это я оценил мгновенно. Только дойти в целости ему не дали. Сбоку мелькнула лавка и обрушилась на спину норманна. От удара его бросило на меня, он потерял равновесие. Я едва успел выставить согнутую ногу и принять его на подошву. Удар пришелся ему в средину живота. Дан рухнул на пол.
        Шум стих, я оглянулся. Мужики размазывали по лицам кровь, один вытаскивал из разбитого рта качавшийся зуб. Все шумно дышали, но победа была нашей. Все четыре норманна лежали поверженные на полу — двое в отключке, двое ворочались, пытаясь встать. Ладно, лежачих не бьют — на Руси испокон века действовал этот неписаный закон.
        Однако и уходить отсюда надо, не ровен час, городская стража прибежит. Когда они нужны — не найдешь, а когда все закончится — они тут как тут, похватать виновных и невиновных.
        Я осмотрел себя — рубашка в пятнах от пива из разбитого горшка, но не порвана, вид в целом — вполне, поэтому неспешной походкой, сдерживая себя, направился на торг. Основная часть норманнов постоянно находилась тут, и я не ошибся.
        Еще на подходе к торговой площади я услышал шум и крики. На площади явно происходило нечто неординарное. Растолкав толпу, подошел поближе. Ба! И здесь драка.
        Дюжина норманнов дралась с ватагой новгородских мужиков. Обе стороны дрались с остервенением, кровь текла из разбитых носов и ртов, стонали увечные. Мужиков было больше, но норманны брали опытом и организованностью. Они стояли полукругом, раз за разом отбивая с легкостью волны нестройной, неорганизованной толпы. Пока что ни один норманн не лежал на земле, в отличие от новгородцев. Непорядок!
        Я пристроился за атакующими новгородцами, разбежался за их спинами, за мгновение до столкновения оперся руками на плечи переднего мужика и, взметнув свое тело вверх, со всей силы врезал подкованным каблуком норманна в подбородок. Такой удар не выдержал бы и бык, норманн — тоже. От удара незваный гость стал заваливаться на спину, я же, приземляясь на его место, сильно двинул локтем в голову норманну справа. Тот закачался, поплыл, и я от души добавил хук в солнечное сплетение. Норманн упал. Видя потери среди доселе неприступной норманнской стенки, ватажка новгородцев восторженно взвыла и принялась с удвоенной силой молотить супостатов, но вскоре, понеся потери в виде выбитых зубов и подбитых глаз, откатилась назад. Вокруг лежащих товарищей норманны образовали круг.
        — Мужики, ко мне!  — скомандовал я.
        Подчинились не все, но десятка полтора подошли.
        — Ну, долго вас еще норманны дубасить будут? Вам что, нравится по сопелкам получать? Значит, так, берем пятерку, что спереди, к нам лицом, разбиваетесь по двое на каждого норманна. Нападайте одновременно, один бьет в живот, второй — в голову. Можно прикрыться от одного удара, но не от двух одновременно. Все ясно?
        — А ты кто будешь?
        — Знакомиться после драки будем, вперед! Будем бить дружно, обязательно одолеем!
        Воодушевленные, новгородцы рванули на врага. Этот наш наскок оказался результативнее прежнего, кровь пустили не только новгородцам. У данов тоже появились потери — у одного из рассеченной брови потоком струилась кровь, заливая глаза, второй выплевывал зубы. Новгородцы откатились назад. Побитые отходили, на их место рвались новые желающие.
        Видя постоянную смену мужиков с новгородской стороны, норманны сочли благоразумным уступить поле боя. Подняв с земли своих товарищей, так, в виде кольца, они пробились через толпу и направились к пристани. Новгородцы ликовали. Удалось немного сбить спесь с данов.
        Тут как тут появились городские стражники, но, поскольку драки уже не было, ушли ни с чем. Похоже, на сегодня приключения закончились.
        Утром я проснулся с четким ощущением, что сегодня произойдет что-то важное, и я знал, что будет решающее столкновение с норманнами. Откуда взялось это предчувствие — не знаю.
        После завтрака я не спеша пошел на торговую площадь. Народ вокруг только и говорил о вчерашней драке. Норманнов пока видно не было, но они точно будут — не в их характере оставлять поле боя за противником. Точно как бабка нашептала, только похоже, что идут они все. Некоторых участников вчерашней потасовки было видно — на лицах были свежие фиолетово-синие кровоподтеки и ссадины. Выглядели они угрюмо.
        — Эй, люди Нова города, вы вчера струсили, на дюжину наших воинов напала половина города. Кто желает сразиться в честном бою, один на один? Оружие любое, покажите свою храбрость.
        Я протиснулся поближе, но меня опередили. В центр площади вышел здоровенный молодой парень, щеки — кровь с молоком, в плечах — косая сажень. На поясе — прямой меч. Мне стало его жалко — силы много, но опыта в его годы маловато. Даны с детства учатся владеть мечом и секирой, управлять драккаром — это воины, пираты по духу.
        Навстречу ему вышел сухощавый, лет сорока, вислоусый дан в кольчуге, шлеме, при длинном мече. Щита не было ни у кого из противников.
        Воины встали в десятке метров друг от друга, изучая противника. Вокруг немедленно образовалась толпа зрителей. Многие, видимо, знали новгородца, подбадривали его криками:
        — Митрофан, не подведи, прибей норманна!
        Парень осклабился, вскинул в приветствии руки. Рановато, парень, радуешься.
        Я глядел, как двигается дан — мягкой, неспешной походкой, мышцы расслаблены, и угадывал, что за этой расслабленностью скрывается сжатая пружина.
        От норманнов вышел их предводитель, обратился к толпе новгородцев:
        — Как будут биться воины — до первой крови или до смерти?
        Сначала мнения зрителей разделились, но потом все слышнее стали крики: до смерти! Вожак норманнов поднял руки, все стихли:
        — Бой!
        Парень выхватил меч, легко им завращал, превратив лезвие в сверкающий круг. В толпе восторженно загудели. Норманн стоял неподвижно, потом внезапно выхватил из-за спины меч, в пару прыжков оказался рядом с парнем и ударом меча пронзил ему грудь. Толпа ахнула и смолкла. Бой окончился за секунды.
        Дан вытащил меч, парень упал. Норманн деловито вытер окровавленное лезвие об одежду убитого и, не глядя, бросил меч в ножны. Все вокруг подавленно молчали. Никто не ожидал столь быстрой и трагической развязки. Быстр, ловок этот норманн, к тому же никакой игры на публику, все буднично, деловито.
        Предводитель вышел в круг:
        — Кто еще желает померяться мастерством?
        Новгородцы, видевшие быструю и бесславную смерть своего земляка, желания не выразили, отступили, круг стал более обширным. Я решил, что настало мое время, протолкался вперед:
        — Я желаю.
        Взоры всех — норманнов и горожан — скрестились на мне. Норманны смотрели с удивлением и пренебрежением, взгляды горожан были полны надежды. Я подошел ближе, встал против противника. Предводитель-норманн оглядел обоих:
        — Готовы? Бой!
        Видя, как молниеносно расправился норманн с горожанином, я решил не дать шанса варягу. Саблю я не вытаскивал из ножен, впрочем, как и мой противник. Я смотрел на его нож. Перед броском человек переносит вес тела на одну ногу, затем следует бросок вперед. Для меня это жизненно важно.
        Вот норманну надоело стоять — подбадриваемый хриплыми голосами сородичей, он решился на атаку. Я видел, как закаменело его бесстрастное лицо, чуть-чуть, почти неуловимо, тело сместилось вправо. Сейчас! Я выхватил из-за пояса метательный нож и с разворота всем корпусом, снизу, от пояса, метнул в норманна. Тот уже был в прыжке, вытаскивая свой смертоносный меч. Но мой нож оказался быстрее. Не зря, не зря я угробил столько времени, превратил в труху стену сарая. Нож почти целиком вошел в его левый глаз. Норманн по инерции еще летел в прыжке, но я уже знал, что он мертв.
        Он упал передо мной, касаясь мечом моих сапог.
        Все застыли в оцепенении — стояла такая тишина, что была слышна песня жаворонка в вышине. По-моему, никто даже не успел заметить моего броска: стояли двое, один кинулся вперед и упал, будто споткнувшись. Все ждали какого-то поединка, звона мечей, брызг крови. А тут — в первом поединке единственный удар, во втором — вообще непонятно чего, но норманн лежит, а из-под его головы растекается кровавая лужа.
        Их вожак подошел к убитому, присмотрелся, кивнул:
        — Ты победил.
        Из строя норманнов подбежали двое, подняли убитого и понесли к пристани, на корабль. Конунг оглядел меня внимательно, как бы запоминая:
        — Мы еще встретимся, воин.
        Восторженная толпа бросилась ко мне, я даже испугался слегка — помнут или раздавят. Обошлось, покидали в воздух, все желающие пытались пожать руку и предлагали выпить. Сквозь толпу протиснулся еврей. Глаза возбужденно горят:
        — Я видел, я все видел сам. Молодец! Постоял за честь Новгорода, за Русь. Пошли в корчму, я угощаю.
        Ну, в корчму так в корчму. За нами потянулось множество горожан, так что корчма не вместила всех желающих. Поел я всего самого лучшего, выпил хорошего рейнского вина. Упиться боялся — все предлагали дружбу и желали скрепить совместной чашей вина. Если учесть, что в тех чашах было пол-литра, не меньше, то понятно, что через пару часов я уже был изрядно пьян, хоть и пил через раз.
        — Авдей, давай уходить, у меня скоро вино из ушей польется.
        Все гости в корчме уже были навеселе, и нам удалось ускользнуть незамеченными. Я помогал Авдею, почти тащил его на себе. Не рассчитал купчина своих сил, но мужик был неплохой, меня не обижал, сегодня я видел — был искренне рад за меня и горд знакомством со мной. Как бы это знакомство не сослужило ему плохую службу, было у меня такое предчувствие.
        До дома добрели, когда солнце собиралось садиться. Отдав почти бесчувственное тело купца в руки подбежавших холопов, я направился на задний двор. Зачерпнув из бочки холодной воды, умылся, снял кафтан, расстегнул и бережно положил пояс с саблей и ножами на завалинку. Сам взял чурбак и начал приседания — раз, два, три… двадцать… сорок. Пот катился градом, но с каждым приседанием я чувствовал, как в голове проясняется, с потом выходит хмель. В корчме нельзя было обижать отказом Авдея и весь остальной люд — невзирая на победу, могли обидеться. Но теперь мне надо быть трезвым, я просто всеми потрохами чувствовал, что день не закончится спокойно. И будет лучше встретить неприятности трезвым.
        Доведя себя до изнеможения, разделся по пояс, поплескался прохладной водой. Все, я в форме. Теперь надо отдохнуть. Поднявшись в дом, улегся на постель, только сняв сапоги. Пояс с оружием положил рядом, на расстоянии вытянутой руки. Придремал, в доме становилось тихо, все укладывались спать.
        Чу! У соседей залаяла собака. Я уже по лаю знал, когда она гавкает на чужих, а когда — просто так, чтобы показать хозяину, что не спит, несет службу, отрабатывает хозяйские харчи.
        Не зажигая света, поднялся, обулся, надел темную рубашку и опоясался. Теперь я был готов. К чему — я и сам не мог сказать точно.
        Тихо открыл окно; через слюдяные оконца и днем-то ничего не видно. Глаза привыкли к темноте, и я заметил две тени, перемахнувшие через наш забор. Началось! Не верилось мне, что норманнский конунг не попробует отомстить за гибель своего воина. Уж очень они смиренно ушли, не в повадках это норманнов.
        Я рыбкой нырнул через окно; хорошо, одежда темная, не выделяется на фоне дома.
        Перемахнув забор, двое непрошеных гостей присели и шептались. Как я ни напрягал слух, ничего не удалось услышать. Медленно, опасаясь шелеста сабли, вытащил ее из ножен.
        Незнакомцы поднялись и молча направились к дверям дома. Все, не стоит тянуть дальше, если это не норманны — то воры. Добрые люди ночью через забор не лазят. А с татями здесь разговор короткий.
        Я сделал шаг в сторону, оказавшись за спинами ночных визитеров, и ударил саблей первым, срубив голову левому. Правый мгновенно обернулся, и меня спасла от ножа только реакция. Просто я был готов к такому повороту событий. Тем не менее почти без замаха ударил саблей по руке: ориентиром служило лезвие ножа, поблескивающее в свете луны. Незнакомец со стоном схватился за руку — вернее, за ее обрубок: кисти не было. Я приставил саблю к горлу визитера:
        — Кто такой?
        Ночной гость молчал. Я надавил лезвием сильнее, из-под легкого надреза показалась кровь.
        — Если не скажешь, умрешь сейчас и здесь, как он.  — Я кивнул на неподвижное тело.
        — Ермоха я, по прозванию Косолапый, на Низовке живу.
        — А здесь чего забыл?
        Незнакомец замолчал. Я надавил саблей сильнее.
        — Норманны послали, по твою жизнь, денег обещали.
        — Сколько же?
        — Два золотых.
        Я хмыкнул: ежели на базар пойти — сумма неплохая. Но за мою жизнь — маловато. Не оценили меня норманны, подослали местную шваль, думали, ночью двое справятся.
        — Забирай своего друга и убирайся отсюда.
        — Как же я заберу, когда я ранен?
        Я молча расстегнул ремень на убитом, перетянул несостоявшемуся убийце руку выше кисти.
        — Хочешь жить — бери на загорбок друга и уходи. Не уйдешь — ляжешь рядом с ним. Выбирай.
        Постанывая, Ермоха поднялся. Я помог погрузить ему на спину труп — хорошо, что нетяжелым оказался, отпер засов на калитке.
        — Уходи, знакомым разбойникам передай: не надо сюда ходить, здесь живет ваша смерть. Больше никого отпускать не буду, все здесь поляжете, сколько бы вас ни пришло. Понял, урод?
        — Понял.
        — Тогда иди.
        Ермоха с грузом исчез в темноте улицы.
        Заперев калитку, через окно залез в комнату, закрыл окно, разделся и улегся спать. Думаю, сегодня уже никого не будет.
        Выспался отменно, проснулся от того, что в дверь ввалился Авдей — с опухшим лицом, непричесанный, в исподней рубахе.
        — Ты как?
        — Если бы ты не разбудил, было бы отлично.
        — Голова трещит. Похмелиться хочешь? Пиво свежее на леднике есть.
        — Нет, голова не болит, чувствую себя на миллион баксов.
        — Чего? И как это тебе удается? Вчера вместе пили, ты — как огурчик, а я — как разбитое корыто.
        — Пить меньше надо, а коли пьешь — закусывай.
        Авдей исчез, на кухне послышался грохот, звон посуды. Видно — уронил что-то.
        Со двора раздался женский визг. Я как был в исподнем, так и выскочил — даже не обулся.
        Недалеко от моего окна стояла служанка и истошно орала, как бензопила. Я подскочил, слегка похлопал по щекам. Визг прекратился.
        — Ты чего?
        Служанка показала на землю. Тьфу, мать честная. В лужице крови валялась отрубленная кисть, рядом — нож. Как же я вчера забыл?
        Развернув женщину за плечи, подтолкнул к дому. Дождавшись, пока она ушла, забросил кисть, а за ней нож за забор. Там как раз протекала сточная канава. Пробежал на задний двор, набрал в пригоршни песка — там лежала кучка для ремонта печи — и присыпал кровь.
        Язык у служанки оказался длинным, и через несколько минут из дома выбежала орава женщин. С опаской подойдя ко мне, они боязливо спросили:
        — А где длань?
        — Какая?  — удивился я.
        — Ну, нам Евстиния сейчас рассказала — ужас какой!  — выходит она во двор, а там длань лежит на земле, с ножом.
        — Ну и где же они — нож и длань?
        Женщины стали оглядывать двор. Ничего не обнаружив, отправились обратно, ругая служанку — привиделось небось. Разубеждать их я не стал. Осторожнее надо быть, Юра, ни к чему пугать домашних. Труп ушел вместе с татем, а вот про кисть я как-то запамятовал. Неаккуратно получилось, впредь за собой надо подчищать. И так меня в доме побаивались — Авдей уж постарался про берсерка рассказать, да слухи городские быстро дойдут, как я норманна сразил, а тут еще и рука. За монстра сочтут, а мне бы не хотелось такой славы.
        Зайдя на кухню, я слопал несколько пирожков с пылу с жару, запив молочком. Все равно Авдей общую трапезу собирать не будет, с утра подлечился и ушел почивать. Подремлю-ка и я — неизвестно, придется ли ночью спать.
        Днем меня никто не беспокоил, и я отлично выспался, даже переспал, вечером сытно поужинал, не желая, вопреки поговорке, оставлять ужин врагу. Еще чего, враг обойдется.
        Вечером дом стал стихать: первыми отошли ко сну купец с женой и детьми, затем холопы, наконец угомонились кухарки. Открыв окно, я придвинул лавку и уселся ждать. Терпения мне было не занимать.
        Ближе к первым петухам, когда воздух попрохладнел, на улице, в конце ее — квартала за два,  — загавкали собаки. Я выпрыгнул в окно, прикрыл створки — не надо показывать посторонним, что их ждут. Подошел к забору, просунул сквозь доски голову. Привыкшие к темноте глаза уловили сначала смутное шевеление, затем — неясные тени. Один, два… пять. В лунном свете при неосторожном движении в вырезах горловин мерцали кольчуги. Ага, стало быть, тати не справились, теперь пожаловали господа норманны. Эти сильнее, опытнее и опаснее вчерашних.
        Я втянул голову назад, прижался к забору, вытащил саблю и стал ждать. Люди за забором остановились напротив усадьбы купца. На верхний край забора легли чьи-то руки; легкий толчок ногой — и во дворе приземлился норманн. Не дав ему подняться, я саблей резанул по горлу. Хрипя и булькая кровью, норманн упал и в агонии засучил ногами. Один готов. Наверняка послали, чтобы калитку изнутри отпер, ну так я не гордый, сам отворю. Держа наготове саблю, тихонько отодвинул крепкий дубовый запор, приотворил калитку. Она распахнулась, вперед шагнул норманн. Пока он меня не рассмотрел, я резко провел саблей по шее. Дан схватился за шею, но силы покинули его, и он упал лицом вперед. А в калитку уже заходил второй. Резко, со всей силы, я ударил калиткой, раздался тупой звук. Я распахнул калитку и нанес колющий удар в лицо. Еле удалось выдернуть саблю назад, так глубоко она вошла в кости черепа. Троих в минус.
        Зато оставшиеся двое не сплоховали. Один выхватил меч и стал наступать на меня, но ему мешал упавший товарищ, а проем калитки не давал размаха, поэтому он старался наносить колющие удары. Но меч — не шпага или рапира, в основном это оружие рубящее.
        Второй легким толчком перелетел через забор и вырвал меч из-за спины. Мне удалось захлопнуть калитку и дернуть засов, тут же раздался удар мечом в дерево. Бросив саблю на землю, я выхватил метательные ножи и с расстояния трех метров с силой бросил их один за другим в обе ноги и правое плечо норманна. Я помнил, что тело прикрыто кольчугой. Со стоном дан упал на колени, меч выпал. Даже в темноте глаза норманна яростно полыхали ненавистью. Ладно, на несколько минут мне он не страшен, разберусь позднее. Надо решать с последним. Он не ранен, полон сил и желания отомстить за своих.
        Калитка сотрясалась от ударов тяжелого меча. Причем, что интересно, даны молчали — никаких воинственных криков. Тишина, и в ней — удары меча. Сюрреалистичная картина! Боюсь, моя сабля не выдержит прямого удара меча — меч вдвое тяжелее.
        Я подобрал саблю, сунул ее в ножны; отодвинув запор, дождался удара меча в калитку и резко распахнул ее. Обеими руками ухватился за перекладину над калиткой и, повиснув, обеими ногами ударил норманна в живот. Меч его после удара был опущен к земле, живот открыт. Кольчуга предохраняет от удара острым предметом — ножом, саблей, скользящим ударом меча. Но от удара в живот — нет.
        Норманн выдохнул весь воздух, согнулся, и я сцепленными кулаками ударил его по затылку. Бедняга потерял равновесие и упал в сточную канаву, что текла вдоль улицы вместо обочины у дороги. Не дав ему подняться, я одним прыжком оказался рядом и, выхватив саблю, принялся рубить незащищенные кольчугой места — руки, ноги. Норманн пытался уворачиваться, но куда ему в кольчуге в осклизлой канаве, полной отбросов. Вокруг него расплывались темные разводы крови, и наконец он затих. Жестокий век, жестокие нравы.
        Держа саблю в руке, вошел в калитку и чуть не поплатился жизнью. Я думал, что раненый дан лежит смирно, истекая кровью, но мужик оказался сильным. Он ухитрился встать, прислонившись к забору, и, только я показался в проеме, обрушил свой меч. Я посторонился, совсем чуть-чуть. Удар пришелся по сабле, выбив ее из руки, но не задев меня. Я отшатнулся назад. Плохо, теперь у меня нет сабли, только поясной нож и один метательный.
        Думал я недолго, пробежал пять-шесть метров, перепрыгнул сточную канаву, прошел сквозь забор и оказался сзади противника. Тот стоял лицом к калитке, ожидая нового моего нападения. Я выхватил метательный нож и с силой швырнул его в шею норманна, целясь чуть ниже шлема. Дан зашатался, меч выпал из руки, он опустился на колени, пытался опереться на руку, но она подломилась, и он упал. Я подошел ближе. Дан негромко проговорил:
        — Вложи мне меч в руку.
        Ага, как же, я не самоубийца.
        — Я ухожу в Валхаллу, Один не примет меня без оружия.
        Норманн не просил — это было не в их правилах. Он просто рассказывал, хотя даже в темноте было видно, как белеет его лицо.
        Ладно, иди к Одину. Я подобрал его меч, вложил ему в руку.
        — Ты великий воин, славянин. Один смог одолеть пятерых. Сходи к конунгу, скажи…  — Тут голос его стал слабеть, слова сделались неразборчивы, он умолк, дернулся и затих.
        Достойно умер. Я хоть и противник его, но пожелал ему встретить своего бога — одноглазого Одина. Не я на них напал, сами пришли за моей жизнью, но я смог забрать их души.
        Я запер калитку. На улице ничего не напоминало битву — сточная канава скрыла тело убитого, а другого, что лежал перед двором, я втащил внутрь. Жалко, что нет рядом вчерашнего Ермохи — трупы перетаскать к их хозяину.
        Я уселся на крыльцо. Скрыть утром побоище невозможно — везде кровь, да и четыре трупа во дворе, никуда не денешь. Надо будить Авдея, тем более небо на востоке стало сереть, запели петухи. С купцом просто необходимо поговорить, дом-то его.
        С большой неохотой я поднялся, прошел в дом, подойдя к опочивальне купца, постучал. Никакого ответа, только храп за дверью. Забарабанил кулаком. Из-за двери высунулась заспанная Лиза, купчиха:
        — А, что? Почто людей ночью будишь, случилось чего?
        — Случилось, Авдея буди.
        Лиза исчезла, а через пару минут появился всклокоченный Авдей:
        — Чего тебе, неугомонный? Ночью спать надо.
        — Надо, только не получается. Оденься, вниз спустись, во дворе показать кое-что надо.
        Я вышел, уселся на крыльцо. Через некоторое время показался одетый Авдей, потирая руками глаза. Небо уже посерело, и убитых было хорошо видно.
        — Норманны?!
        — Истинно так.
        — Кто же их так?
        — Авдей, ты что, не проснулся? Я, конечно.
        — Так их же четверо!  — Авдей для убедительности растопырил четыре пальца.
        — Пятеро, Авдей, один еще в сточной канаве, за забором.
        — Ну ты силен! Как же это ты их, один-то?
        — Авдей, не об этом думать надо. Куда убитых девать?
        — Из-за этого ты меня разбудил? Все равно утра ждать надо. Утречком к городской страже — рассказать, что и как, там уж решат, куда тела девать. Они напали на мой дом, ты защищался — вот и все дела, даже суда не будет.
        — Ни фига себе, пять трупов — и суда не будет?
        — Так по «Правде», каждый может свою жизнь и дом оборонять от разбойников, а то, что убил,  — молодец, пятерых татей Бог твоими руками прибрал.
        Авдей повернулся и, заходя в дом, проговорил:
        — Пятерых норманнов — один, ночью… скажи кому — не поверит.
        М-да, а я беспокоился о суде. Чай, смертоубийство произошло. В мое время, даже если бы закон был на моей стороне, по милициям и прокуратурам вдоволь бы потаскали, да еще бы сделали виновным за превышение пределов необходимой самообороны, запросто впаяв срок. Им, пятерым, с мечами, напасть на меня можно, а для меня — превышение. И до каких пор права преступника будут защищаться лучше, чем права их жертв? Вопрос, конечно, риторический, но все же…
        Спать Авдей не ложился, вынес кувшин вина и два оловянных кубка. Разлил вино мне и себе:
        — Давай выпьем за удачу твою, что жив остался.
        Мы чокнулись и выпили. Помолчали. Затем Авдей произнес:
        — Сколько живу, никогда не слышал, чтобы русич пятерых норманнов завалил. Не бывало такого. Наверное, у тебя ангел за спиной стоит или сам Господь не оставляет своим вниманием, дорог ты ему чем-то, угодил — делами ли своими, другим чем, не знаю. Давай выпьем, чтобы и дальше он тебя не оставлял.
        В общем, пока рассвело окончательно, мы были уже поддатыми. Меня немного отпустило после боя, а то внутри — как стальная сжатая пружина. Лечить я людей привык за свою жизнь, а не отбирать эти жизни, пусть и защищаясь.
        На кухне зашевелились кухарки.
        — Пойдем, Юра, перекусим, день хлопотный будет.
        Мы поели вчерашних пирожков с вязигой, доели вареную куриную полть, запив все сытом, и вдвоем направились к городской страже. Уходя, Авдей предупредил прислугу — во двор не выходить.
        Пока шли, Авдей вдруг вспомнил:
        — Мне холоп рассказал давеча, что вроде длань людскую во дворе нашли? Было?
        — Было, Авдей, тебя беспокоить не стал. Прошлой ночью тати лезли, одного убил, второму руку отрубил.
        — Мне почто не сказал?
        — Зачем попусту беспокоить.
        Авдей резко остановился, я ткнулся в него.
        — Я хозяин в доме, за все отвечаю, все поэтому знать должон. Запомнил?
        — Извини, Авдей, не подумал.
        — То-то. А где вчерашний убитый?
        — Так его раненый утащил.
        Авдей захохотал. Смеялся долго, вытирал выступившие слезы.
        — У вас в Москве все такие? Или ты один такой?
        — Наверное, один, Авдеюшко.
        — Ладно!  — Купец похлопал меня по плечу.  — То хорошо, что службу справно несешь, вчера двоих татей порешил, сегодня — пятерых норманнов. Вижу — не зря деньги плачу, глаз у меня на людей верный. Все тебя после плена нашего искали, но нашел один я. Во я какой!
        — Молодец, Авдей!  — решил подыграть я.
        Купец горделиво выпятил грудь и шагал важно.
        В управе к сообщению отнеслись спокойно: писец записал в пергамент, буднично сказал, чтобы мы вывезли убитых.
        — Куда?  — изумился я.
        — Да к норманнам, на пристань.
        Авдей недовольно поморщился — опять расходы, но нанял возчика с подводой и пару амбалов для погрузки. Тела амбалы шустро сложили на подводу, не выказав ни тени брезгливости — не впервой, что ли? Но вот доставать пятого из сточной канавы отказались, и лишь полушка от Авдея сверх оговоренной суммы заставила их спуститься в вонючую канаву и вытащить убитого.
        По «Правде»  — все оружие побежденных доставалось победителю, но мародерничать я не стал, не снимал шлемов и кольчуг и уложил в повозку мечи убитых.
        — Юрий, это же железо, на торгу хорошие деньги за мечи взять можно,  — увещевал Авдей.
        — Нет,  — категорично ответил я.
        Авдей благоразумно не пошел на пристань. А мне деваться было некуда, пошел впереди подводы. Встречные с удивлением глядели на страшную процессию, делились друг с другом соображениями. Так, в сопровождении зевак, мы и прибыли на пристань. У драккара стоял норманн.
        — Конунга позови.  — Норманн открыл было рот, но, увидев груз на подводе, исчез на судне. Тут же появился их вождь, легко спрыгнул с борта на причал. Увидев убитых, помрачнел, заиграл желваками на скулах.
        — Кто их?
        Я взглянул ему в глаза.
        — Я.
        — Один?
        Я кивнул.
        Конунг подошел к подводе, оглядел убитых.
        — Оружие не взял?
        Я покачал головой, что говорить — все и так видно.
        — Это хорошо, Один их примет, они погибли, как воины, с оружием в руках.
        Конунг повернулся ко мне, протянул руку. Я мгновение поколебался, но пожал. Ладонь была жесткая, шершавая от весла, рукопожатие — сильным.
        — Мы уходим, больше не беспокойся.
        А что ему еще остается? Шесть воинов бесславно погибли, о них не сложат висы или саги, они не привезут богатые трофеи, их родственники спросят с конунга — что ему отвечать? Я его понимал.
        Норманны погрузили тела убитых на корабль, и драккар отчалил. Толпа восторженно взревела и заулюлюкала. Меня подхватили и потащили в корчму. Как я ни старался пить меньше, пропускать тосты, но к вечеру не устоял.
        Проснулся в своей постели. Голова разламывалась, штормило. Рядом с постелью, на лавке, стоял кувшин с рассолом — не иначе, кухарки позаботились. Я с удовольствием приложился, вроде полегчало. Мочевой пузырь заставил встать. Когда я проходил мимо кухни, выскочила кухарка.
        — Как я пришел, что-то не помню.
        — Он пришел! Да тебя принесла толпа пьянющих мужиков, два раза уронили с крыльца, мы уж боялись, что убьешься. Требовали вина на посошок, еле Авдей, дай бог ему здоровья, их выпроводил. Сабля вот твоя в углу стоит — забери.
        Вот это да, давненько я так не пил; всегда сам дорогу домой находил, на автопилоте, а тут так опозорился.
        Умылся, забрал саблю. Вояка хренов, самого бесчувственного принесли, оружие на кухне. Совсем совесть потерял, распустился, где осторожность?
        Так, ругая себя последними словами, забрался снова в постель. После рассола стало полегче, но все равно штормило, голова слегка кружилась, при одном воспоминании о выпивке начинало мутить.
        Заглянул Авдей:
        — Ну, герой, живой?
        — Живой,  — тусклым голосом ответил я.
        — Надо же, норманны не свалили, а от кувшина вина в беспамятство впал. Коли богатырь в бою, так и в корчме богатырем быть должон.
        — Извини, Авдей, не богатырь я, не дорос.
        — Да нет, брат, о тебе только и разговоров в Новгороде, ко мне подходят, за руку здороваются, узнают, что да как.
        Купец явно был доволен повышенным вниманием.
        — Отлежаться бы мне денек, Авдей.
        — Отдыхай, заслужил.
        Авдей хихикнул и вышел.
        Пожалуй, отлежусь, да и о возвращении в Москву думать надо. Курбский уже должен в Литву переметнуться. У кого бы узнать насчет него? У дворян местных, должны знать, слухами земля полнится. Вот только как это сделать? К ним в усадьбу за просто так не придешь, не скажешь холопу — поговорить с твоим хозяином хочу. Не ровня я им — у дворян роды старые, по многу веков, спеси тоже хватает, не будут с простолюдином общаться. Надо что-то предпринимать. С этой мыслью я и уснул.
        Проснулся ближе к вечеру от шума. Оделся, привел себя в порядок. Шумели в трапезной. Авдей увидел меня через открытую дверь, махнул рукой — заходи. За накрытым столом сидело несколько незнакомых мужиков, одетых по-купечески. Явно Авдея сотоварищи по ремеслу.
        — Вот он, наш герой, норманнов живота лишил, так что они от испуга из города сбежали, любуйтесь!
        Меня усадили за стол, налили кубок. Я страдальчески посмотрел на Авдея. Тот лишь плечами пожал — мол, я здесь ни при чем, но уважить гостей надо.
        Выпив кубок до дна и хорошо закусив, я вспомнил было про неотложное дело и хотел уйти, да разговор среди купцов меня заинтересовал. Один из купцов из Москвы вернулся, удачно распродав меха. Его сотоварищи интересовались ценами на воск, зерно, меха, железные изделия. Я же ерзал от нетерпения на стуле, горя желанием поговорить о слухах. Улучив момент, спросил:
        — Не слышно ли чего в Москве окромя цен на товары?
        Купец начал рассказывать о пожаре в Немецкой слободе, о неудачном походе царя на Казань и о многом другом. Наконец в словах его мелькнуло то, что интересовало меня: злой царь стал после измены подлой, князь Курбский со своими людьми в Литву переметнулся. Царь Иван всех бояр от себя отдалил, осерчавши. Опричников себе из простолюдинов набирает. Попритаились ноне бояре, гордыня поуменьшилась, про пиры многодневные не слыхать.
        Хорошие новости, прямо отличные. Надо собираться в Москву. Если все улеглось, заживем с Дарьей по-прежнему, в ее доме. А коли опричники жизнь портить будут или Адашев обо мне вспомнит, то недолго в Новгород вернуться. Можно и дом здесь купить, знакомых, опять же, много уже, на первых порах Авдей подскажет, как дело свое завести, не все же саблей размахивать — когда-нибудь найдется противник поудачливей, чем я. Все, решено. Зря я ломал голову, как к дворянам подобраться, через купцов новости московские узнать можно было.
        Откланявшись, прошел в свою комнату, а поутру известил Авдея, что пришла пора мне в Москву вернуться. Расстроился купец вначале:
        — Как же, Юра, так славно у нас сложилось, я тебя не обижал, ты меня выручал — живи.
        — Не обижайся, Авдей. Хороший ты мужик, да жена у меня в Москве. Вернусь в Москву, не понравится что — вместе с женой в Новгород возвращусь, дом куплю, а в долю торговую возьмешь — так товарищами и подельниками будем.
        — Удачи тогда тебе, привык я уже к твоим упражнениям на заднем дворе, тати и разбойники мой дом стороной обходят, про тебя в Новгороде уже легенды ходят.
        — И тебе спасибо, Авдей, поддержал в трудную минуту.
        Невеликие мои пожитки были уже собраны в небольшой узел, оружие на мне. Долгие проводы — лишние слезы. Я подхватил узел и направился к пристани. Во все времена года жизнь здесь кипела, замирая только тогда, когда лед сковывал Волхов. Пристани тянулись на целую версту. Был участок, где стояли рыбацкие суда — тут все пропиталось запахом рыбы, были грузовые причалы с амбарами для хранения товаров.
        Я высматривал посудины с черным флажком — стягом Великого князя московского Ивана. Нашел сразу несколько судов, договорился с хозяином верткого речного ушкуя. Места маловато, комфорта нет, зато через все отмели проходит играючи, опять же, через волоки легче и проще перебираться, стало быть, быстрее в Москву попаду. И в самом деле, через две недели спокойного путешествия кораблик уже швартовался на Яузском причале.
        После Новгорода Москва казалась огромной и многолюдной. Расплатившись, сошел на берег. Постоял немного, раздумывая, куда идти, потом направился к дому Дарьи. На стук в калитку вышла Варвара, увидев меня, всплеснула руками, бросилась на шею:
        — Хозяин вернулся!
        На шум из дверей выбежала Дарья, похудевшая, но все такая же привлекательная. Обняла за шею, жарко поцеловала в губы.
        — Вернулся! Я так и знала, что вернешься, сердце чуяло. Как Курбский со своим отродьем в Литву съехал, так и сердечко екнуло — Юра скоро вернется.
        — В дом-то пригласите али на улице разговаривать будем?
        Обе женщины висели на мне, так что шел с трудом. Соскучились, да и время для них было тяжелое: без хозяина работники разбежались, производство хлебного вина остановилось, денежный ручеек иссяк. Фактически все придется налаживать заново. Одно хорошо — дом уцелел, это главное. Не разграбили, не сгорел, не отписали в государеву казну. Что дом цел — большая заслуга Варвары, не зря я ее в свое время выручил, домой привел. Воздались заботы.
        Я не замедлил отблагодарить своих женщин — достал из узла каждой по красивому новгородскому платку. Бросив меня, обе стали примерять наряды, крутиться у зеркала.
        — Кормить хозяина будете?
        Обе заполошно заметались по кухне; все втроем сели за стол в трапезной. Скромный был стол, чувствовалась нехватка денег.
        После обеда я достал калиту, отсчитал Варе серебра — сходить на торг, прикупить мяса да зелени. Сам же с Дарьей поднялся наверх, в спальню. Едва прикрыв дверь, как по команде, стали раздеваться и бросились в постель. За полгода, что я провел в Новгороде, женщин у меня не было. Очень уж я соскучился по Дарье, ласкал и не мог насладиться и насытиться. Спохватились только, когда внизу, в кухне, загремела посудой вернувшаяся с торга Варвара.
        Мы оделись, уселись за стол. Даша рассказала, как она жила. Хоронясь у родственников, изредка навещала свой дом, поддерживала Варю; деньги таяли, новостей от меня — никаких. Только когда прошел слух об измене Курбского и отъезде его в Литву, отважилась вернуться в свой дом.
        — А ты как, любый мой?
        — Да почти так же, в охране у купца Авдея в Новгороде служил. Служба скучная, непыльная, ждал-дожидался, когда в Москву, к тебе вернусь.
        — Ой, Юра, а ведь к тебе от Адашева на днях приходили — совсем запамятовала. Спрашивали тебя, я сказала — не знаю, исчез куда-то. Правильно сказала?
        — Правильно. Ну их всех, царедворцы до добра не доведут. Им служишь верой и правдой, а они продадут, когда им будет выгодно. Больше я во дворец не ходок.
        — Жить-то на что будем?
        — Немного деньжат привез, заработал; на первое время хватит, а там придумаю что-нибудь. Не тревожься — теперь я дома, с голоду не помрете. Мужик я или нет?
        Дарья обняла меня и расплакалась. Я гладил ее по голове, бормотал успокоительные слова. Пусть выплачется, глядишь — на душе легче станет.
        Утром спал долго, проснулся от вкусных запахов из кухни. Пахло пирогами, по-моему — с рыбой. Умывшись и одевшись в домашнюю рубашку, вышел. На кухне довольные, раскрасневшиеся женщины хлопотали у печи.
        — Ой, хозяин проснулся, сейчас снедать будем.
        На столе лежала горка ватрушек, привлекали взгляд расстегаи, в печи что-то булькало, по-моему — мясное.
        Поели неплохо, в дороге ведь домашнего нет — сухари, вяленое мясо, да вечером, когда суденышко у берега — костерок с неизменной кашей. Не то что дома.
        Но пора и делами заниматься. Я переоделся, опоясался саблей и направился к Сергею, единственному оставшемуся в живых из моей команды после Полоцка.
        — Ба, атаман! Какими судьбами? Давно тебя не видел, думал — забыл.
        — Нет, Сергей, не забыл. Если помнишь наши приключения с князем Курбским, то должен знать, что я вынужден был убраться из Москвы. В Новгороде отсиживался, только вчера вернулся — и сразу к тебе.
        — А что, дело есть?
        — Есть небольшое, тайное.
        — Никак опять с Адашевым связался?
        — Упаси Господь, сыт боярскими забавами. У тебя лошади целы ли?
        — А как же, в порядке держу, да только застоялись.
        — Ну вот, давай-ка завтра разомнем их.
        — Далеко ли?
        Я уклонился от ответа.
        — Лопату к седлу приторочь, только в глаза чтоб не бросалась, в холстину заверни.
        — Будет исполнено, атаман. Скучно без тебя было. Да, знаешь, новую напасть царь Иван Васильевич учинил — опричников набрал, бояр да дворян грабят, живота лишают, даже детей не щадят. Как думаешь — всерьез?
        — Да, Сергей, всерьез и надолго. Если есть возможность — уехать бы куда на два-три годика.
        Сергей сокрушенно покачал головой:
        — А семья? Дом куда девать?
        Я пожал плечами. С тем и расстались.
        Поездка вышла удачной. Мы вместе доехали почти до места, где я спрятал клад. Правда, не до самого конца, последнюю версту я проехал один. Быстро нашел место, раскопал, пощупал мешочки — монеты в этом. Развязал — золото, сгодится. Второй мешочек — серебряные деньги, в основном псковской чеканки. Тоже пригодятся. Остальное даже не смотрел — надо торопиться до вечера вернуться, да и ни к чему иметь при себе большие ценности.
        Спокойно вернулись в Москву, я щедро отсыпал серебра Сергею — все-таки он сохранил лошадей, а их кормить полгода надо было, опять же, семья.
        Вернулся домой пешком, лишь кафтан подозрительно оттопыривался. Оба мешочка спрятал под стреху в баню, ни к чему девчонкам о них знать, соблазн велик будет, слаба женщина.
        Дома плотно поужинал, с вином. Дарья после любовных утех быстро уснула, а я лежал и думал — что делать дальше. Мне-то было известно по книгам, фильмам о темных временах опричнины. Много голов попало на плаху, даже весьма полезных для Руси. Кто о моей голове плакать будет, кроме моих девчонок? Не стоит затевать дело в Москве, надо продавать дом и сваливать, в тот же Новгород. Знакомых полно, Авдей на первых порах поможет. Опричнина и там оставит свой кровавый след, но не так, как в Москве. Здесь, под оком Ивана, отца родного для опричнины, эти ублюдки творили, выражаясь по-современному, полный беспредел. Никаких законов, судов, «Правды»  — только алчность, кровожадность, жестокость тупых бультерьеров, исполняющих хозяйскую команду «Фас!»
        Чем больше я размышлял, тем сильнее крепла уверенность: надо из Москвы убираться. Не торопясь, не бросая за бесценок — дома пока в цене. Продать, взять только самое необходимое. Нанять небольшое судно — и в Новгород. Не нравится Новгород — есть Псков, Рязань, Тула и куча других городов. Новгород Ивану все-таки не нравился своей свободолюбивостью и зажиточностью, самостоятельностью. Поэтому самодержец постоянно гнобил вольный город.
        Я перебирал в памяти города, вспоминал историю — вот ведь дурак, плохо я ее учил в школе,  — прикидывал, где наши катаклизмы произойдут, и все-таки решил остановить свой выбор на Новгороде.
        За тяжкими раздумьями пролетела бессонная ночь, за слюдяными оконцами забрезжило утро. Поднялся я с кровати разбитым, как с похмелья.
        После завтрака, глядя на мое хмурое лицо, Дарья встревожилась:
        — Случилось чего?
        — Пока не случилось, но надо готовиться к переезду.
        — Куда, зачем?
        — Дом продавай. Не торопись, найди покупателя посолидней — кто цену даст, отбери ценные вещи. Как продадим — все, вместе с Варварой в Новгород будем перебираться.
        Видя, что Дарья колеблется, я приврал:
        — Ночью видение мне было: пожар страшный в городе случится зимой, почти все сгорит. Если языком своим не растреплешься о сем, то дом выгодно продать можно. В Новгороде знакомые есть, да и деньжат немного припас — дом купим, дело заведем, лучше прежнего жить станем.
        Дарья немного успокоилась.
        — Все же страшновато без дома остаться, в чужой город уезжать.
        Я обнял Дарью. Конечно, с бухты-барахты, неожиданно, в другой город, не на время, может быть — навсегда. Любому будет не по себе, слишком резко нарушается привычный уклад.
        — Покупателя я быстро найду, ходил тут недавно купец один, спрашивал — дом-то, считай, полгода нежилой стоял. Лавку я его на торгу знаю. Схожу сегодня, поговорю.
        — И правильно, пока тепло — на корабле отплывем, и вещей взять больше можно.
        Дарья сходила на торг, и этим же вечером пришел купец. Ба, армянин! Он мог бы назвать любое имя, но нос и акцент выдавали его с головой. Облазив весь дом, от крыши до подвала, остался доволен. Долго торговался, но в цене сошлись и ударили по рукам. В залог купец дал задаток, а я поставил условие — мы освободим дом через неделю. Надо же и вещи собрать, куда спешить? Немудреная мебель оставалась в доме, надо было только собрать мягкую рухлядь.
        Обойдя причалы, нашли новгородский ушкуй. Через несколько дней он отплывал назад, в Новгород. К моему удивлению, купец меня узнал:
        — О! Так это ты берсерк, что Авдея из плена освободил, а потом норманнов побил?
        — Я.  — Не пристало скромничать, когда узнают.
        — Тогда я и охрану нанимать в обратную дорогу не буду, а с тебя вполовину возьму.
        Куда ж деваться, коли узнали; я согласился. И надо же приключиться такой гадости: буквально за день до отъезда, когда уже часть вещей была на ушкуе, в дом пожаловал гонец от Адашева. Подойдя ко мне, гонец молвил:
        — Дьяк ждет.  — Обвел глазами узлы, видимо что-то заподозрил:  — Не за Курбским ли собираешься?  — Недобро так на меня посмотрел, как будто заподозрил в измене.
        А я не за границу собрался, только говорить об этом не стал, так — промычал невнятное.
        Гонец уехал, а через пару часов ко мне заявились опричники — трое верховых, с саблями и отрубленными собачьими головами у стремени. Открыли калитку ногами, вошли без спроса, подбежавшую к непрошеным гостям Варвару ударили — так, походя. Привыкли уже, что все их боятся и отпор не дают. Да не на такого напали. Я вышел из дома, сабля в ножнах.
        — Почему непотребство в чужом доме творим?
        — Ты кто таков, чтобы нам, царевым слугам, указывать?
        — Свободный человек, это мой дом, я вас не приглашал.
        — Так пригласи.
        — Много чести.
        — Слышь, Тимофей, нас не пригласили.
        — Да кто его спрашивать будет, червя земляного!
        Мало того, что непрошеные ввалились, выродки непотребные, так еще и хозяина мимоходом оскорбляют — совсем обнаглели. Молодчики напрашивались на потасовку, такое поведение прощать нельзя. Лучше смертью заплатить, чем всю жизнь ходить, проглотив унижение.
        Я вырвал саблю из ножен и снес голову ближайшему опричнику, прыжком перелетел два метра и вогнал саблю второму в живот, почти по самую гарду — так, что вытащил с трудом. Третий безуспешно пытался вытащить непослушными руками свою саблю, но, видно, давно не доставал, приржавела. Губы его тряслись, он выпученными от страха глазами смотрел на мою окровавленную саблю.
        — Ну, сучонок, слуга государев, кто из нас червь земляной? Это тебя, пакостника, скоро черви могильные жрать будут. Ты не в рай попадешь — в ад! Вспомни, скольким достойным людям ты жизнь испоганил, дочерей да женок снасильничал, кого живота лишил? Тебе они по ночам не снятся, урод?
        Я медленно подходил к нему, слегка помахивая саблей. У пакостника от испуга случилось недержание, штаны спереди потемнели, зажурчало.
        — Как втроем девку обидеть — так наглости хватило. А что же вы втроем меня одного одолеть не смогли? Потому как на моей стороне «Правда», а за тобой кто?
        От ужаса опричник упал на колени, бросив бесплодные попытки достать саблю.
        — Не убивай, милостивец! Семья у меня, дети малые.
        — У тех, кого ты со своими подельниками убивал, тоже семьи и дети были, что же тебя это не остановило?
        — Государь, государь повелел — не щадить никого, по его велению, не сам.
        — Так умри как человек, не как мразь!
        Я снес опричнику голову, подошел к калитке и прикрыл ее. Ни к чему прохожим глядеть на бойню. Спиной почувствовал взгляд. Варвара прижалась к стене дома и со страхом смотрела на трупы опричников.
        — Хозяин, не надо было. Если из-за меня — то пусть бы лучше побили.
        — Нет, Варя. Унижение терпеть от непрошеных гостей в своем доме я не намерен. Иди в дом.
        На негнущихся от испуга ногах Варвара ушла в дом.
        Я обвел глазами убитых: принесла же вас нелегкая — себе на погибель, мне на неприятности. Думали, испугаюсь грозного имени царя. Как же! Пиетета пред власть предержащими я не испытывал давно. Плюнул со злости. Ну, еще бы денек-два, и — прости, прощай, стольный град! Зашел в дом, подошел к Дарье:
        — Сейчас иди, нанимай извозчика с подводой, что успели собрать — погрузим, и уходите вдвоем с Варей на ушкуй. С купцом все уже решено, где стоит кораблик, ты уже видела.
        — Ой, Юрочка, пойдем с нами! Прознают душегубы, сюда явятся, по твою душу.
        — Ну и пусть их, разомнусь напоследок.
        — Боюсь я за тебя, все же слуги государевы.
        — Времени нет на уговоры. Иди на торг, забери деньги у армянина, найми извозчика, я пока во дворе приберу.
        Вот в чем Дарье не откажешь, так в практичности и сообразительности. Моментом оделась и ушла, боязливо обойдя трупы.
        Я перетащил тела на задний двор, сбросил в выгребную яму. Нескоро их тут найдут, если найдут. Обвел глазами двор — все в порядке. Нет, надо кровь присыпать песком. Набрав на заднем дворе песка с ведро, присыпал почти впитавшиеся в землю кровяные лужи. Ни к чему пугать возчика или армянина, покупателя дома.

        Глава IX

        Когда вещи были погружены, я достал из-под стрехи оба мешочка: один с золотыми монетами, другой — с серебряными, сунул в один из узлов, показал на него Дарье:
        — Береги как зеницу ока. Здесь наш дом и дело в Новгороде, поняла?
        Дарья кивнула.
        — Езжайте, грузитесь на ушкуй, за меня не волнуйтесь. Как только освобожусь — сразу прибегу на судно. Кормчему скажи — пусть будет наготове, он меня знает.
        Все, уехали, часто оглядываясь и утирая слезы. Нелегко оставлять дом, где прожил много лет, где прошли, может быть, лучшие годы.
        Так, теперь надо подготовиться к встрече гостей. То, что они явятся, сомнений не вызывало. Я разложил перед собой все свое оружие: невелик арсенал — нож, сабля и пара ножей для метания. Моя оплошность. Пересчитал деньги в поясной калите, не раздумывая более, почти бегом отправился на торг. Купил, насколько хватило денег, еще шесть ножей — не очень хорошего качества, но это лучше, чем ничего. Боевой топор бы еще, но все деньги были у Дарьи. Ладно, дома остался обычный, плотницкий топор. В умелых руках — тоже оружие страшное и эффективное.
        Пока суть да дело, доел съестные припасы на кухне — воин должен быть сытым. Конечно, при ранении в живот сытое брюхо — это плохо. Но если меня ранят именно в живот, опричники просто добьют, и потому лучше съесть. Наевшись, улегся на постель, только сняв сапоги, но не раздеваясь.
        Опускались сумерки. Вдали, на нашей улице, раздался топот копыт, молодецкие крики и посвисты. Не иначе, по мою душу едут. Обулся, опоясался саблей, заткнул за пояс ножи и топор. Кафтан надевать не стал — в бою только мешать будет, а от раны все равно не убережет. Останусь цел — надену, если нет — будущему хозяину кафтан достанется, чистым и целым.
        Топот стих у моего дома. Я выглянул в окно. Е-мое, да их человек тридцать, все в движении, даже пересчитать трудно. У седел приторочены метлы и собачьи головы.
        Самое разбойничье время — сумерки. Улица как вымерла, все забились в свои дома, моля Бога: только бы не в мой дом, пусть лучше к соседу, а еще лучше — на соседнюю улицу. Не иначе, Адашев постарался: не дождавшись посланной троицы и предполагая мои возможности, послал толпу.
        Судя по убитой троице — подготовка плохая, хреновая, можно сказать. Никто из троицы и сабли не успел достать. Но недооценивать противника не стоит, могли послать и опытных вояк.
        Недолго ждать — первые уже отворили калитку и заходят, нагловато заходят, бесцеремонно. Ладно, сейчас поучим. Я взял все метательные ножи в обе руки, внезапно открыл дверь и с крыльца, прямо с пулеметной скоростью стал бросать в опричников. Долгие тренировки не прошли даром: ни один нож не пролетел мимо цели. Я захлопнул дверь. Отлично, минус пять человек. Осталось еще два ножа, пока приберегу.
        Свора стала осторожнее, заходили во двор, обтекли дом со всех сторон. Окружают, стало быть, ну-ну.
        В кухне раздался треск, я бросился туда. Опричник, выбив окно, лез на кухню. Его подсаживали двое сослуживцев. Выхватив саблю, снес ему голову и тут же острием уколол в шею еще одного. Второй успел отпрянуть. Минус еще двое.
        Света в доме не было, я и в потемках ориентировался хорошо в знакомой обстановке, а опричники, коли проникнут в дом, пусть помучаются.
        Надо посмотреть, что делается во дворе. Прошел в трапезную; задняя стена была без окон, выходила во двор. Думаю, противник мой не так глуп, чтобы охранять глухую заднюю стену дома. Будут у окон — меня поймать, если сбежать попытаюсь, самим пролезть. Вжался в стену и вышел во двор. И в самом деле — никого, но за углом слышна возня, тихий разговор. Осторожно, по-тихому, вытащил саблю и заглянул за угол. У выбитого окна кухни собралось человек пять, подсаживали опричника с секирой в проем. Я бросился на врага и стал рубить налево и направо, застав их врасплох,  — никто даже саблю из ножен не вытащил. Удар, удар, удар, еще один.
        Из-за угла на крики выбежали с саблями наголо еще несколько человек. Черт с ними — я забежал за угол и, пока меня не видели, прошел сквозь стену в дом. Представляю их рожи, когда они завернут за угол, а тут — никого. Я ухмыльнулся. Отминусуем еще троих — четвертого только зацепил; хорошо зацепил, но не смертельно.
        Чу! В доме уже кто-то есть, но уж точно не друг, натыкается на мебель в потемках, тихо ругается. Давай-давай, ругайся, мне так слышнее. Я встал в коридоре, рядом с распахнутой дверью, и, когда опричник вышел в коридор, причем он перестраховался — ткнул саблей влево и вправо от двери,  — я прошел сквозь стену и зашел ему за спину. Видимо, он что-то почувствовал, попытался повернуться, но мой клинок уже был в его теле. Я подхватил падающее тело и опустил на пол — не стоит привлекать внимание, вдруг он не один. И точно, из соседней комнаты, где раньше спала Варвара, послышались шаги.
        — Анисим, нашел кого-нибудь?
        Я цыкнул языком. По голосу меня сразу разоблачат. Спокойно сделал пару шагов к врагу и всадил ему нож в голову, снизу, через челюсть, достав до мозга. Опричник рухнул. Я ощупал тела — оба без кольчуг. Уже хорошо, ведь и убитые мной ранее тоже были без кольчуг. Это облегчало дело — можно смело бить в грудную клетку, а не только в шею и голову. Пожалел все ж таки царь-батюшка кольчуг да шлемов для слуг своих. Метелками вот снабдил, а железа пожалел, понадеявшись на имя свое царское.
        Постоял, прислушиваясь. В доме тишина, но вокруг дома какая-то подозрительная возня: надо пойти, поглядеть. Снова через заднюю глухую стену вышел, заглянул за угол. Вот суки! Они из бани таскали дрова и обкладывали дом. Поджечь хотят! Дома мне было жалко, да и имени своего тоже — продал я дом, так неужели армянину достанутся головешки? Слово ведь я дал, держать надо.
        Саблю в ножны, достал из-за пояса топор, выскочил, как черт из табакерки. Удар в спину одному — наповал, другому всадил в голову так, что и выдернуть назад не смог. Выхватил саблю, но и остальные опричники, пока я рубил топором, не дремали, бросились скопом ко мне, только мешая друг другу. Удар, защита, отбил направленный в живот удар. На обратном движении снес пол-лица у врага, сам уколол в живот того, что напирал справа.
        Опричники расступились, и вперед вышли двое. У обоих в руках секиры — такие топорики на длинных древках, как у сулицы. Хреново. Саблей я их не достану, а вот они секирами могут. Я выхватил метательный нож, метнул, удачно — в глаз, но второй успел полоснуть меня, пусть и вскользь, по ноге. Голень обожгло болью, в сапог поползла теплая струйка. Я метнулся за угол и прошел сквозь стену. Через разбитое окно были слышны крики:
        — Ну-ко, робяты, подсвети факелом! Да он ранен, вот кровь его!
        — А куды же он девался?
        Пока они недоумевали, куда я исчез, я оторвал от холстины длинную полосу и, не снимая штанины, перевязал себя. Сейчас на рану смотреть некогда — кость не перебита, ходить можно. Коли сосуд крупный не задет, кровь скоро остановится.
        Во мне нарастали гнев, ярость, раздражение на фоне усиливающейся боли в ноге. В чем моя вина? Почему целая орава царских дармоедов и охальников хотят меня убить в моем же доме? Я подошел к выбитому окну и испытал внутри такое же ощущение, как и тогда, когда освобождал от литвинов пленных. Выглянул наружу — точно! Факел горит, а люди застыли, как скульптуры.
        Одним прыжком я выбрался во двор, вихрем пролетел между опричниками, острой дамасской сабелькой отсекая руки, ноги, головы. Я торопился, не зная, сколько мне отпущено времени — минута, две? К моему удивлению, опричников оставалось не так и много, десятка полтора-два. Когда я закончил бойню, саблю густо покрывала кровь. Все еще стояли на тех местах и в тех позах, где их застигла смерть.
        Я присел на крыльцо, затем подскочил и бросился к опричнику, что держал факел. Сейчас он начнет падать, и факел точнехонько упадет на приготовленные дрова. Я выдернул факел из его руки и затоптал.
        Тишина и темнота. Вдруг как будто из ушей вытащили пробки — хрипы умирающих, звук льющейся крови. Успел, но время опять вернулось в свое прежнее русло. А из меня как стержень вынули. Устало обошел двор, зашел в дом. Нигде никакого шевеления, одни мертвые тела. Ну что ж, вы пришли за моей жизнью — тогда должны быть готовы отдать свою, все честно.
        Делать мне здесь больше нечего. Я через силу пошел на улицу — усталость сковывала движения. Еле взобрался на лошадь опричника, отдышался и направился на пристань. Кушать хотелось ужасно.
        Кое-как, чуть не падая с лошади — навалившаяся усталость сказывалась ли или кровопотеря,  — но, с трудом удерживаясь в седле, добрался до пристани, отыскал ушкуй, бросил лошадь с метлой и собачьей головой у седла прямо на пирсе. На кораблике не спали, ждали меня. Двое матросов выбежали по сходням, помогли подняться на корабль — сам бы я, наверное, и не смог.
        — Все, хозяин. Мои на борту?
        — Да, на борту. Мы помогли поднять вещи, разместили женщин.
        — Отчаливай.
        — Может, до утра подождем, ночь все-таки?
        — Отчаливай! Хочешь, чтобы они приехали?
        В свете факелов метла выглядела зловеще, а запах тухлятины от собачьей головы ощущался даже на судне. Дважды купцу объяснять не потребовалось, раздались команды, сбросили причальные концы, и на веслах судно отвалило от берега. Ко мне тут же подбежали мои женщины. Дарья мельком оглядела меня:
        — Ты ранен?
        — Задело немного.
        Я оперся на плечо Дарьи, проковылял к шатру на носу судна, где разместились женщины, упал на коврик, предусмотрительно взятый Дарьей.
        — Даша, дай поесть и попить.
        — Сейчас, сейчас!
        Женщины засуетились, доставая из узлов и корзинок взятые из дома припасы. Я жадно схватил пирог и, почти не прожевывая, глотал. Мне было стыдно, но голод я ощущал такой, что готов был забыть про приличия. Дарья внимательно вглядывалась в мое лицо, затем сказала:
        — Такое чувство, что ты сильно похудел.
        — Это правда.
        Я сам чувствовал, что штаны на мне болтаются и в ремне пора делать лишнюю дырку. Уполовинил запас продуктов, выпил почти весь кувшин сыта и откинулся на коврик. Спать, теперь спать.
        Проснулся я поздно, когда солнце стояло уже высоко. Мерно билась о борт судна вода, слегка покачивало. Если бы не саднящая боль в ноге, то я бы сказал, что в остальном я чувствовал себя хорошо.
        Надо осмотреть рану. Я позвал Дарью, перерезал холстину, стянул штаны. Пропитавшаяся кровью штанина присохла к ране; матерясь сквозь стиснутые зубы, я резко дернул. Из-под сорванной корочки снова заструилась кровь. Рана небольшая — как раз по ширине лезвия секиры, но глубокая. Даша порылась в вещах, достала чистую тряпицу, разорвала, довольно умело сделала перевязку. В узлах были найдены чистые штаны, и я переоделся. Вылез из шатра, встал на ноги. Терпимо. Бегать какое-то время не смогу, но ходить можно.
        Пошел к купцу, узнать — где мы находимся. Завидев меня, купчина раскинул руки, сам пошел навстречу и обнял.
        — Хорошо, что живой, вчера я видал — нога замотана холстиной. Ранен?
        — Да, в ногу.
        Купец помялся:
        — Так ты вчера опричников пощипал?
        — Пришлось.
        — Все же слуги государевы.
        Чувствовалось в его словах некоторое осуждение.
        — Когда с ними столкнешься, самому захочется саблю или кистень в руки взять.
        Купец перекрестился:
        — Упаси Господь! Сколько же их было?
        — Не считал, думаю — десятка четыре.
        — А как же ты ушел?
        — Их побил, сел на лошадь — и на ушкуй.
        — Что, всех до смерти?  — У купца от удивления глаза на лоб полезли.
        — Всех.
        — Один супротив четырех десятков — и всех одолел?
        — Выходит, что так.
        — Кабы не знал о тебе — ни в жизнь бы не поверил.
        Купец уважительно меня оглядел:
        — И не богатырь вроде, а поди-ка — четыре десятка! Скажи кому — не поверит.
        — Не говори никому, не надо. Скоро и до Нова города доберутся, еще кровавыми слезами все умоются.
        Купец перекрестился:
        — Не дай бог! Ладненько, иди, отдыхай, пока до города доберемся, глядишь — и рана заживет.
        Плавание проходило спокойно, я старался не нагружать ногу, сидел, лежал, немного ходил. Рана постепенно затягивалась.
        Через две недели пришли в Новгород, остановились на постоялом дворе. Авдей не подвел, сдержал слово — нашел хороший дом в два поверха с обширным двором. Начали обживаться. Дарье дом понравился: он был больше, крепче, и местоположение удачным — торг и церковь недалеко. Теперь надо было подумать и о деле.
        Сколько денег ни имей, они обладают противным свойством — когда-нибудь кончаться. Можно продолжать уже знакомое ремесло — охрану судов или купеческих обозов, но всю жизнь везти не может. Когда-нибудь судьба отвернется, и Даша даже не узнает, где меня похоронят. Нет, надо подбирать дело поспокойней. Торговец из меня тоже никакой; в этом деле нюх иметь надо — что купить и где продать, по какой цене. Был бы банк — вложил деньги и жил на проценты. Для начала решил делать хлебное вино, говоря по-современному — водку. В Москве я же организовал дело, пусть и небольшое.
        Во дворе — благо места было много — нанятые плотники поставили низкую избу, кузнецы по моему заказу сделали самогонные аппараты, у углежогов купил древесного угля для очистки, нанял рабочих, и дело пошло. На первых порах пришлось посуетиться — сбыт, доставка, неувязки при изготовлении, но постепенно все пошло как надо. По мере развития пошла и прибыль.
        Оценив масштаб, Авдей в разговоре намекал, что не прочь войти в долю. Но у меня зрел другой план. Нельзя все яйца класть в одну корзину — я задумал создать несколько различных производств, не связанных между собой. Пусть каждое приносит небольшую прибыль, но в итоге, стекаясь в один общий кошелек, обеспечит нам безбедное существование.
        Все обдумав, построил на участке небольшую кузню из камня, где нанятые рабочие лили в формы — оловянные, бронзовые, даже небольшие партии серебряных пуговиц. Вроде мелочь, но до сих пор пуговицы на одежде носили только богатые, все они были ручной работы и дороги. Люд средней руки имел вместо пуговиц деревянные круглые палочки, народ попроще — завязки. Модели я придумал сам, с разным рисунком и разной величины. Вначале товар не шел, и я думал, что просчитался, но спасли дело иноземцы. Увидев в лавке на торгу богатый выбор пуговиц, скупили почти весь товар и в следующий приезд уже щеголяли в одежде с новыми пуговицами. Глядя на них, потянулись покупать купцы и зажиточные люди, новгородские модницы. Постепенно дело наладилось, я даже несколько расширил литейку.
        После бегства из Москвы прошло уже полгода, и те события стали забываться, как в городе заговорили, что приехал новый наместник от государя, а с ним — целый отряд опричников, распугивая богомольных старушек своим непотребным видом. Мне они пока не мешали, и я старался не обращать внимания на проезжающих мимо опричников. Правда, было, было желание выхватить саблю и унять гордыню слуг царевых, укоротив на голову тех, что красовались на конях. Но я следовал старой русской пословице: не буди лихо, пока оно тихо.
        День шел за днем, я был занят своим делом — задумал сахарный завод. Свеклы на полях вокруг много — правда, сорта не сахарные, так это поискать надо. А пока искал подходящее помещение. Для чанов нужна была листовая медь или латунь — товар редкий и недешевый. Пришлось идти на торг.
        На площади перед торгом было полно народа — в принципе, ничего удивительного, больше бывает, и я сначала не обратил на толпу внимания. Но предо мной вдруг появился конный опричник, сказав, чтобы я обошел толпу стороной. Что такое, зачем людей собрали — непонятно. Сбоку раздался женский вскрик:
        — Хозяин!  — Голос знакомый. Я стал вглядываться — да это же Варвара! Ее-то как туда занесло?
        Варя, увидев меня, стала пробиваться ближе. Я обратился к опричнику:
        — Эта женщина — моя прислуга, в чем ее вина?
        — Отойди, я делаю, что мне велено.
        — Где твой начальник?
        Опричник показал на мужика в сером зипуне.
        Я подошел к нему:
        — Здесь моя женщина, в чем ее вина, за что ее в толпе держат?
        Опричник оглядел меня пренебрежительным взглядом, лениво процедил:
        — Пошел прочь, пока самого не трогаем, собака новгородская.  — И сплюнул мне под ноги.
        Такого я не потерплю. Выхватив саблю, я отрубил ему ногу и, пока он не свалился с лошади, пырнул его острием в живот. Я с удовольствием снес бы ему голову, но не мог верховому дотянуться до шеи. Толпа ахнула и притихла. Отойдя от неожиданности, ко мне ринулись опричники. Хоть и выучка у них неважная, однако пешему против конного плохо, а тут четверо кинулись. Толпа, лишенная полного оцепления, стала разбегаться, мешая конным пробиться ко мне,  — возникла давка, падали люди, кони вставали на дыбы и тоже падали, оступившись на телах. Ждать, когда до меня доберутся, я не стал, тоже принялся пробиваться к своей улице, высматривая, где опричники, и пытаясь отыскать взглядом Варвару. Куда там — в такой-то толчее?
        Я уже добежал до начала своей улицы, как сзади послышался топот копыт. Явно по мою душу, обернулся — точно! Один из опричников, самый шустрый, пробился сквозь толпу и настигал, обнажив саблю. Подпустив его поближе, когда опричник уже заносил саблю для удара, я тыльной стороной сабли ударил лошадь по морде. От боли и испуга бедное животное встало на дыбы. Чтобы удержаться и не упасть, опричник бросил саблю и обеими руками ухватился за лошадиную шею. Ну как пропустить такую возможность? Я саблей от души рубанул по голени. Опричник заорал благим матом, часть ноги с сапогом осталась в стремени, кровь хлестала из обрубка. Добивать этого урода я не стал, хотя мог — сабля его валялась на дороге, сам он был в шоке и беззащитен. Это ему не беззащитных баб да безоружных мужиков на площадь сгонять да изгаляться.
        Быстрым шагом я прошел несколько домов, свернул в приоткрытую калитку, перемахнул через один забор, другой — и оказался в собственном дворе. Фу, можно перевести дух.
        Во двор через калитку забежала Варвара. Увидела меня, бросилась на шею:
        — Целый!
        — А что мне сделается?
        — Видела я, как ты нехристя порубил, остальные к тебе кинулись, весь народ и разбежался.
        — Как ты туда попала, за что?
        — На торг пошла, за капустой и мукой, нехристи на конях весь народ согнали, насмехались, говорили, что всех утопят в Волхове. Я так испугалась — прямо ужас. Повезло мне, тебя увидела да окликнула, а то бы раков уже кормила.
        Черт знает что творится! В Москве опричники больше шастали по боярам да дворянам, кто царю неугоден был, но здесь-то? Чем простой народ наместнику не угодил? В чем их вина? Уж точно никаких интриг или измены в простом народе не было, никак наместник устрашить Новгород хочет?
        Учитывая, что на площади меня многие видели и предатель всегда найдется, скажет опричникам, кто я такой и где живу, действовать надо быстро. Хорошо бы их всех убрать, разом. В голове созрела идея — сжечь их всех, ведь живут они рядом с домом наместника, в воинской избе — нечто вроде казармы. Пожары случаются часто — дома деревянные, особо никто не забеспокоится.
        Сразу возникла мысль: как это осуществить? Наверняка у них дозорные стоят — это проблема небольшая, снять их можно. Как избу поджечь, причем со всех сторон, да не дать им выскочить? В первую очередь как и чем обложить избу, чтобы полыхнула? Хворостом — несерьезно, это не один воз надо привезти и перетаскать, отпадает. Бензинчика бы, да где его взять. Вдруг сообразил — продают земляное масло, это же сырая нефть. Сгодится.
        Я нанял вездесущих мальчишек, пообещал по медной полушке, и через час у меня было около двадцати литров нефти. Сам выходить в город я не рискнул. Опричники сейчас злые, как потревоженные в улье пчелы.
        Приготовил метательные ножи, проверил саблю — легко ли вынимается из ножен, слил нефть в два больших кувшина, подумал немного и сунул в карман несколько больших гвоздей. Если дверь в избе открывается наружу, как это и бывает в русских избах, то сразу после поджога ее можно заколотить; оконца обычно маленькие, чтобы в суровые зимы тепло не уходило,  — не всякий человек сможет пролезть.
        С трудом дождался темноты. Опоясался саблей, заткнул за пояс ножи, в обе руки взял по кувшину с нефтью. Опа! Чуть не забыл кресало. Хорошо бы я выглядел, коли поджечь было бы нечем.
        По темным улицам направился к воинской избе. Хорошо, что уличные сторожа ходили с трещотками, их слышно было далеко, я вполне успевал спрятаться. Не убивать же мне ни в чем не повинных людей, чтобы избавиться от свидетелей?
        Вот и забор, за ним виднеется крыша воинской избы. А где же дозорные? Я просунул голову сквозь забор. Так, один у крыльца дурью мается, второй — у ворот. Все? Похоже на то. Только я приготовил ножи для метания, как из-за угла вышел третий. Прокол, все мероприятие могло сорваться. Плохо, Юра, плохо. Единственное, что меня извиняло,  — то, что я один и времени на разведку и подготовку не было. Немного надо подождать — похоже, третий не стоит на месте, патрулирует участок.
        Дождался, пока третий снова зайдет за угол, дал ему время отойти, прошел сквозь забор. Бегом кинулся к крыльцу, всадил нож в шею дозорному, мгновенно развернулся и метнул другой нож в грудь второму, что начал вытаскивать саблю. Оба свалились на землю. Пока тихо. Я тихонько подошел к углу избы и затаился.
        Третий не заставил себя ждать — сначала послышались мерные шаги, затем он показался из-за угла. Я просто всадил ему саблю в грудь, провернув в ране для надежности. Он попытался крикнуть, открыл рот, но лишь засипел; ртом хлынула кровь, ноги подогнулись, он упал. Быстрей назад. Прошел сквозь стену, взял оба кувшина с нефтью, отворил калитку у ворот, спокойно вернулся во двор. Взяв один кувшин, пробежал вдоль стены избы, обильно поливая нижние бревна. Чуть-чуть не рассчитал, до угла не хватило нескольких шагов. Заглянул за угол — отлично, стена глухая, ожидать отсюда побега или нападения не стоит.
        Взял второй кувшин и облил вторую стену. Срезал кожаные петли с калитки и подтащил ее к двери избы. Встав на четвереньки, обшарил руками двор и нашел камень. Теперь поджигать! Повозившись немного, поджег одну сторону, метнулся на вторую, поджег и ее. Теперь быстрота решала все.
        Подняв калитку и приложив поперек двери, ударами камня вогнал по паре гвоздей на каждую сторону. Только теперь дверь попытались отворить изнутри. Как бы не так. Я еще вогнал по гвоздю на каждую сторону, чуть не отбив себе пальцы — камень все-таки, не молоток, неудобно. Гвозди-сотка держали надежно. Изнутри раздалось несколько сильных ударов, по-видимому, били ногой, послышались крики — увидели, стало быть, отсветы пожара. Сейчас самое слабое место — дверь. Если найдется кто поопытней — возьмут лавку, используют вместо тарана, вышибут с разгона дверь,  — тогда мне надо будет уносить ноги.
        Парочку опричников я сегодня вывел из строя на площади, троих убрал у избы — все равно их оставалось три с половиной десятка. Многовато на одного, надо оборонять дверь. Я уже успел взглянуть на окна, когда поливал нефтью стены,  — только подросток пролезет. Что же придумать? А, была не была, если моя возьмет, то свидетелей не будет.
        Я прошел сквозь стену. В темноте и суматохе на меня никто не обратил внимания. Самому ближнему всадил поясной нож в спину, другому — саблю в бок, хорошо всадил, по самую гарду. Рядом появился еще один, белея в темноте нательной рубахой. Рраз! Голова с плеч, еще одного — саблей в живот. Последний поднял крик. Паника в избе усилилась. Я предпочел убраться назад, во двор. Ух ты! Стены уже занялись, освещая двор. Не горели только задняя, глухая, стена и передняя, с забитой дверью. Так что и проникать мне можно только с переднего или заднего торца.
        Я обежал здание, просунул голову сквозь стену. Среди опричников нашелся организатор: зажгли пару факелов, от них и через оконца было в избе относительно светло. Все сгрудились около убитых, не понимая, кто их убил. Внутри ведь все свои. Высокий костлявый мужик — видимо, старший — это тоже понял. Он с факелом осмотрел своих: все лица знакомые, чужих не видно.
        — Робяты, здесь где-то он, уйти не мог, двери заперты. Обыщите все, каждый угол, под каждую лавку загляните!
        Пора уходить, тихо, не прощаясь, по-английски. Но вы не расстраивайтесь, ребята, я еще вернусь, совсем скоро. Я прошел сквозь стену. За забором раздавались крики, собирались соседи с ведрами, топорами. Пожар в деревянном городе — страшное дело, и тушить его собирались со всех ближних домов и даже соседних улиц. Но этот пожар никто не торопился тушить — памятуя сегодняшние события на площади, посматривали только, чтобы огонь не перекинулся на забор, а с него — на соседние постройки. Ну и славно. Вот только оборонять переднюю часть, с дверью, теперь будет сложнее, на виду-то.
        Начало заволакивать дымом — это мне на руку. За дымом я прошел сквозь переднюю стену, к своему удивлению, увидев перед собой трех опричников, среди них — старшего, высокого и костлявого. У опричников от удивления поотвисали челюсти и выпучились глаза. Сориентировавшись, я решил нагнать страху и заорал:
        — Дьявол меня послал за вашими грешными душами! Гореть вам в огне на земле и на небе! Отвернулся Всевышний от вас за грехи!
        Опричники бросили оружие, как по команде, упали на колени и стали креститься, приговаривая:
        — Чур меня, чур! Изыди, дьявол!
        Я страшно завыл — так, что у самого мурашки по коже побежали, подскочил к ним и стал срубать головы, как кочаны капусты. Никто не сделал даже попытки защищаться. Дым вовсю проникал уже в избу, но слуги государевы не думали о достойном отпоре — каждый искал выход из опасной ситуации.
        К двери уже не ломились, видя кучу трупов перед нею. Несколько человек секирой пытались расширить окно в избе. Да только секира — не плотницкий топор, кроме того, избу делали из дуба, всерьез. Флаг вам в руки, мужики. Задохнетесь раньше, чем что-то получится.
        Из клубов дыма выбегали кашляющие люди, и я их рубил без жалости. Недобитые раненые отползали от меня к глухой стене. Раздавались крики, суета и паника охватили всех.
        Я двинулся по центру — слева и справа были лежанки для опричников. Наткнувшись в дыму на противника, колол, резал, рубил. Дышать стало трудно, я сам стал кашлять — пора уходить, отравлюсь. Я решил выходить через переднюю стену, до противоположной — далеко, в дыму найдется еще какой-нибудь смельчак с сабелькой, ударит чужака в бок, а на мне кольчуги нет.
        Вышел и чуть не поплатился. Ко мне подскочил мужик с оглоблей и замахнулся:
        — Умри, бисово отродье!
        — Стой, ты что, обознался? Я же свой!
        Мужик вгляделся, заулыбался:
        — Так это ж ты на площади…
        Я прикрыл его рот рукой:
        — Не надо об этом.
        Мужик опустил оглоблю:
        — Извиняй, не узнал в дыму. Ты как здесь?
        — Да как и ты!
        — Пожар не твоих ли рук дело?
        — Бог их наказал, не я.
        Мужик ухмыльнулся и исчез в дыму. В дверь больше не ломились, и я отбежал. Жар становился нестерпимым, занялась крыша, угольки стали долетать до забора, и толпа зевак кинулась заливать водой забор и стоящие за ним постройки, понимая, что нельзя дать огню перекинуться на другие дома, тогда — катастрофа городского масштаба.
        Крики из избы стихли, все — можно уходить, не стоит светиться.
        С чувством выполненного долга вернулся домой, умылся из бочки, что стояла на заднем дворе, прошел в дом, поднялся в спальню, разделся в потемках и нырнул в постель, под бочок к спящей Дарье.
        Утром меня разбудил Авдей. Даша уже встала и теперь выглядывала из-за плеча купца.
        — У нас деловой разговор,  — молвил Авдей, и Дарья ушла.
        Купец закрыл дверь, уселся на лавке.
        — Новости слышал?
        — Когда бы я успел, ты же сам меня разбудил.
        Купец подозрительно на меня посмотрел, поднялся, подошел к моей одежде, поднял, понюхал:
        — Дымом пахнет!
        — И что?
        — А то, пожар ночью случился, воинская изба сгорела, дотла, хорошо, на другие дома не перекинулось. И людишки в ней, которые с наместником из Москвы пришли, тоже сгорели, все.
        — Ай-яй-яй! Беда какая!
        — Юра! Ты меня за дурака держишь? Я, как узнал утречком о пожаре, туда сходил.
        — Я спал, я ни при чем.
        — Знаешь, какое интересное дело — не все задохнулись или сгорели.
        Меня пробил пот:
        — Что, живые есть?
        — А что ты так забеспокоился? Нет, живых нет, да только дозорные, что рядом с избой были, не сгорели — все убиты были. Выходит, пожар — не случайность.
        — Ужас какой! Беда, ох беда!
        — Хватит придуриваться, ежели твоих рук дело — скажи.
        — Тебе от моих слов легче будет?
        — Не увиливай.
        — Да, моих рук это дело. Не могу смотреть, как над людьми безвинными всякая погань измывается. Вчера на площади служанку мою вместе с другими жителями под саблей держали. Знаешь, что они удумали? Утопить всех в Волхове!
        Купец перекрестился:
        — Значит, и на площади ты был?!
        — Я.
        — Вот я и чувствую — рука знакомая. У меня на площади дочка была, тоже могла в Волхове оказаться. Домой прибежала — от страха трясется вся, когда отпоили, рассказала, как было. Я на тебя сразу подумал. Хотел сегодня прийти, предупредить, что узнали тебя многие. У меня в лесу заимка есть, хотел предложить на время туда перебраться, да тут — пожар, не осталось никого из опричников, некому ловить. От всего народа поклон и благодарность тебе, суровый ты мужик и воин справный.
        — Авдей, только не рассказывай никому.
        — Не расскажу, сам понимаю. А одежу свою сожги, она не только дымом пахнет — вся в пятнах крови; не приведи Господь дознание учинят, тот же наместник.
        — Понял, Авдей, спасибо, что предупредил.
        Купец поднялся и ушел. Я оделся в чистое, скомкал верхнее свое одеяние, вышел во двор и в литейке для пуговиц сжег одежду. Саблю отмыл как следует в бочке с водой. Эх, нож поясной покупать теперь надо, хороший ножик был.
        Не успел в дом зайти — в калитку стук. Я распахнул ее: у калитки стоял слуга Авдея, запыхавшийся от быстрого бега.
        — Авдей просил к дому наместника, быстрее.
        — Случилось чего?
        — Не знаю, толпа собралась.
        Одеваться не пришлось — сабля на поясе. Я рванул бежать. Авдей просто так просить не будет, значит — нужда.
        Вывернул из-за угла — ого! Все пространство перед домом и даже переулок сбоку были заполнены народом. Люди возмущались, кричали женщины. Где же Авдей?
        Я влез на забор, с него перепрыгнул на дерево. Ага, вот и он, почти в передних рядах. Да мне же не протолкаться. Там явно эпицентр событий, что-то происходит, люди размахивают руками.
        Я спрыгнул с дерева, попытался растолкать толпу — бесполезно. Ладно, придется сквозь стены, авось никто не увидит. Прошел один дом, второй, через забор перелез, снова сквозь дом. Уже близко. Растолкал собравшихся, подобрался к Авдею:
        — Тут я. Что случилось?
        — Люди собрались, из дома силой наместника вытащили, вон он — на крыльце, никак убить хотят.
        Я на мгновение задумался. Убить — это плохо. Царь Иван разгневается, войско пошлет, много крови невинной новгородской прольется, а наместника нового поставят, и наверняка более жесткого. Опричники — что? Мусор, мелочь! Сгорела изба — так по неосторожности, напились небось, быдло, да и сгорели. Мало ли домов по городам и весям российским горят? Да в той же Москве, не исключая Кремля. Надо срочно исправлять ситуацию.
        Я пробился вперед. На ступеньках сидел дородный боярин в богатых одеждах. Глаза его опасливо бегали. Понятное дело, умирать бесславно не хотелось никому, а толпа жаждала крови. Боярин уже не ждал хорошего.
        Я поднялся на ступени, поднял руку. Постепенно шум стих.
        — Чего шумим, вече устроили по какому такому поводу?
        Со всех сторон раздались негодующие крики:
        — Утопить негодяя, как он хотел людей наших жизни лишить!
        Я повернулся к боярину.
        — Ты хотел людей топить?
        Боярин испуганно перекрестился:
        — Нет, не хотел.
        — Все слышали? Перекрестился боярин — стало быть, не врет. Опричники посвоевольничали, так их Господь за это наказал,  — я указал в сторону, где была сгоревшая воинская изба и братская могила опричников.
        Глаза боярина сверкнули, в них засветилась надежда, он почуял во мне защитника.
        Стоящие в толпе, в задних рядах, закричали:
        — Не слушай его, народ! Топить, в Волхов его!
        — Кто там топить хочет? Выходи! Только сначала меня убить придется.
        В толпе зашумели:
        — Да это же берсерк!  — Смелых не нашлось, никто не вышел.
        — Убьете боярина — государь наш прогневается, полки воинские пришлет. Кто там шумит — ты готов положить голову на плаху? А может, хочешь сына в холопы отдать? Наместник — доверенное лицо государя, лицо неприкосновенное. Лишить жизни наместника — все равно что посла, только позором себя покроете.  — Я решил выжать из ситуации все, что можно для себя лично.  — Воинская изба случайно сгорела?
        Я повернулся к боярину. Тот сначала неуверенно кивнул, потом еще раз, уже твердо.
        — Ну вот, видите? А новых слуг государевых боярин уже и здесь набрать может, верно?
        Боярин помялся, но снова кивнул.
        — Ну вот, все и разрешилось. Можно расходиться — работа стоит, каша в печи стынет, пиво выдыхается.
        Толпа еще некоторое время недовольно гудела, но боевой настрой уже пропал. Начали расходиться. Я повернулся к боярину:
        — Извини новгородцев, сударь, но прими и мой совет — не надо попусту народ злить. Ты сейчас на волосок от смерти был, боярин!
        Боярин был бледноват, утер рукавом пот со лба.
        — Как имя твое?
        — Что в имени тебе моем? Просто свободный человек Юрий!
        — Должен же я государю отписать, кому жизнью обязан!
        — Не стоит об этом государю писать, не царское дело — в мелочи вникать. Коли государь про каждую избу сгоревшую читать будет, ему и важными делами некогда будет заниматься. К тому же государь — человек мудрый, помазанник Божий, сразу поймет, что ты, наместник, ошибок наделал. Как ты думаешь, ему это понравится?
        Боярин покраснел:
        — Умные речи ведешь, да смел — не побоялся супротив толпы выйти. Пойдешь ко мне в советники?
        — Нет, боярин, у меня свое дело, привык я сам, своими руками семью кормить. Не хочу никого над собой, ты уж не серчай. Коли нужда какая будет — могу подсобить, но постоянно — нет, не по мне.
        — Тогда спасибо и бывай здоров.
        — И тебе того же.
        Мы разошлись. Авдей ждал на другой стороне улицы.
        — О чем говорили?
        — В советники звал.
        — А ты?
        — Отказался.
        — Ну и дурак.
        — Это почему же?
        — Все бы знал, что царь Иван в отношении Новгорода замышляет.
        — Авдей, от политики меня в Москве тошнило, теперь здесь начинать?
        — Ладно, хорошо, что быстро прибежал и толпу удержал. Охрана его сразу разбежалась, думал — убьют, а потом всему Новгороду за то перед государем отвечать. Ты все быстро понял. Кабы ты так в торговле понимал — цены бы тебе не было. Знаешь, почему люди тебе поверили?
        — Догадываюсь — за то, что вчера на площади опричников пощипал, людей от смерти неминуемой спас.
        — То-то же, помни об этом. Тебя в лицо уже многие знают, верят, не обмани их. Ты хоть и не коренной новгородец, но для города сделал больше многих иных.
        Авдей подхватил меня под локоток и мягко увел в корчму. Немного выпили под осетра да маринованные грибочки, заедая пирогами, поговорили про дела, про жизнь новгородскую — с тем и разошлись. Я занимался своими делами, Авдей — своими, пути наши как-то не пересекались. Встретились случайно, месяца через два, на торгу — известное дело, все дороги ведут в Рим. Поговорили в толчее, Авдей предложил съездить верхами на заимку, поохотиться, отдохнуть, попить хорошего винца. Причем рассказывал все в таких ярких красках, что у меня слюни потекли.
        — Все, Авдей, не говори больше, согласен. Когда едем?
        — Дня через два-три закончу дела с фрягами — мануфактуру у них покупаю, да и поедем.
        Выехали только через неделю. Впереди на телеге ехал холоп, вез вино и припасы. Сзади неспешно на конях ехали мы с Авдеем, беседуя на разные темы: о видах на урожай — излюбленная тема для всех, крестьян, купцов и даже бояр, о славной и теплой осени, о предстоящей охоте, в которой Авдей, как оказалось, знал толк. Вон, на телеге в саадаке, лежат лук и стрелы в колчане. Я же ехал просто отдохнуть — за два года, что промелькнули в новом для меня положении, я просто устал. Об отпусках здесь слыхом никто не слыхивал — так, отдохнут на Рождество или на Масленицу неделю, да и весь отпуск.
        Узкая дорога — только одной повозке и проехать — вилась через темный ельник. Вдруг неожиданно, как это всегда и бывает, из-за деревьев выехали конные воины. О том, что это не разбойники, а именно воины, говорило вооружение — все в одинаковых кольчугах, с небольшими, синего цвета щитами, в шлемах-луковицах, с мечами на поясах. У нескольких в руках — колья. Они что, на войну в лесу собрались? Против кого же?
        Я обернулся к Авдею, но, к моему удивлению, он оказался сзади, метрах в семи. Когда он успел отстать? В душе родились нехорошие подозрения. Я только успел схватиться за рукоять сабли, как Авдей крикнул:
        — Кидай!
        Двое ближайших ко мне воинов метнули на меня сеть. Черт! Вот уж чего не ожидал! Я успел выхватить поясной нож — сабля слишком длинна, в тесноте ею не развернуться,  — стал резать сетку. Но мне не удалось перерезать даже веревку. Один из воинов махнул рукой, и на голову опустился кистень. Свет померк.
        Очнулся я на телеге, связанным. Телегу немилосердно трясло на корнях деревьев. Рядом ехали верховые воины, лениво переговаривались, пили вино из баклажек.
        Послышался разговор, я прислушался:
        — Купец, ты же говорил, что он берсерк, даже десятерых мало, чтобы его живым взять, а мы его спеленали, как младенца,  — и никто не ранен, даже мечи не доставали. Тюфяк он, твой знакомец, а не берсерк.
        Воины вокруг презрительно засмеялись. Авдей вмешался:
        — А чья идея в лес его заманить да сеть накинуть? Ничего мечами бы вы не сделали, все бы полегли, я его в бою видел — не приведи Господь врагом его оказаться.
        — Так чего же ты его взять решился?
        — Кто вам приказал мне помогать?
        — Известно кто — Адашев, государев дьяк.
        — Вот и мне он же! Кабы не он — не видать бы вам Юрия как своих ушей. Не по сердцу мне — он меня из плена освободил, да своя рубаха ближе к телу.
        Воины незлобиво засмеялись. Пока они разговаривали, я чувствовал в разговоре какую-то странность. Голова после удара кистенем варит туго. Вот что странно — воины не «окают», как новгородцы, а «акают», растягивая слова, как московиты. Неуж Адашев людей из Москвы прислал по мою душу? Никак побитых опричников простить не может, или это царь Иван Адашеву приказал? А для меня — не один ли черт? Доедут сейчас до Новгорода, замотают в рогожу, перекинут на корабль да отойдут от пристани тихонько, а там через три недели и Москва. Ну, Авдей, сука, я его другом считал, а он змеей подколодной оказался — предал и продал, заманил хитро, засаду поставил. Все продумал — даже сеть, чтобы я саблю выхватить не успел. Не веселились бы сейчас, без голов в ельнике лежали. В смекалке Авдею не откажешь — даже подводу предусмотрел с холопом. А ты, умник с высшим образованием, и не заподозрил ничего, дал себя обвести, как пацаненка.
        Чтобы никто не понял, что я пришел в себя, я осторожно приоткрыл один глаз, попытался понять, где я. Слева, вдалеке, мелькнула деревенька. Так мы уже недалеко от города, на телеге — час хода. Может, и меньше. Кровь закипала в жилах.
        «Предатель, меня, как младенца, вокруг пальца обвел!» Ярость и ненависть — вот все, что я чувствовал, и еще — жажду отмщения. Я почувствовал прилив сил, и время для меня ускорилось. Легко, словно нитки, я разорвал сетку и стягивающие руки и ноги веревки, вскочил на телегу, прыгнул на лошадь ближайшего ко мне воина, вырвал из ножен поясной нож, острый, длинный, и перерезал ему глотку. Снова бросок на телегу — там лежит привычная мне сабля, выхватил ее из ножен и вихрем прошелся среди конных. Только вжикала сабля, делая свое смертоносное дело. Все сидели в седлах, как замороженные, ближайшая лошадь подняла ногу и все не могла опустить копыто на землю.
        Я еще раз пробежался по конвою. Все уже убиты, только никто этого еще не понял — все сидят в седлах, губы растянуты в улыбке. Авдея и его холопа я не стал убивать. Холоп здесь ни при чем, а с Авдеем мне хотелось поговорить, посмотреть ему в глаза.
        Я остановился рядом с лошадью Авдея, саблей перерезал подпругу на брюхе. Все, дело сделано. Из меня как будто воздух выпустили. Время вернулось в свое прежнее русло. И я увидел, как глаза Авдея округлились от удивления. Он выхватил из ножен нож, попытался привстать на стременах, но подпруга не держала, седло поехало вбок, и Авдей упал с лошади. Вскочив, он обернулся и посмотрел на воинов. Кто-то из них еще сидел в седле, навалившись на шею скакуну, кто-то упал на землю, но все они были мертвы — это было видно с первого взгляда. Ну не может быть живым человек с перерезанным горлом.
        Авдей это понял, как понял и то, что помощи ждать неоткуда. Глаза его потухли, весь он съежился, стал меньше ростом.
        — Убьешь?
        — Сам-то как думаешь? Я тебя из плена освободил, дом твой охранял, мы за одним столом сидели и хлеб один ели. Что ж ты меня московитам предал? Как Иуда, за тридцать серебреников?
        — Прости, Юра, бес попутал. Пощади, у меня семья, дети.
        — А обо мне ты подумал? Думаешь, Адашев меня чай с пряниками пить пригласил? На смерть лютую, неминучую.
        Я подошел поближе, посмотрел ему в глаза. Ничего, никакого раскаяния — только страх. Я занес саблю для удара и увидел, что глаза Авдея метнулись за мою спину, увидел в них искорку надежды. Я мгновенно присел и с разворота выкинул саблю вперед. Холоп! Я заматерился. Холоп решил спасти хозяина, слез с телеги, вытащил у убитого воина меч из ножен и, пока я говорил с Авдеем, подобрался сзади и занес меч для удара.
        Но я саблей его опередил — лезвие уже было у него в животе, но и меч летел вперед. Коли я не наклонился бы, лежать мне с располовиненной головой. Однако меч во что-то тупо ударился, на меня брызнуло теплой кровью, кольнуло в бок. Падая, я обернулся. Слуга мечом угодил в левое плечо Авдея, разрубив его чуть ли не до пояса. А что же меня кольнуло в бок? Я дотянулся до правого бока и почти у подмышки нащупал рукоять ножа. Авдей! Стоило мне повернуться к нему спиной, как он воткнул мне нож в бок. Повезло. Если бы стоял, получил двойной удар — мечом от холопа и ножом от Авдея. Я попытался выдернуть нож, охнул от боли и потерял сознание.
        Сколько я пролежал, неизвестно. Когда очнулся, было еще светло, но солнце клонилось к западу. Встал. Как ни странно, мне это удалось. Во всем теле слабость, качает, как пьяного, болит голова. Голова-то почему болит, меня же не по голове ударили.
        Я огляделся. Где убитые воины, где Авдей, где лошади? Я стоял рядом с деревом, недалеко лежал заглохший «Харлей-Девидсон». Чертовщина какая-то. Ощупал себя — никакого ножа в правом боку, на мне кожаная косуха, порванные слегка на бедре джинсы. Где Новгород, где Дарья, где сабля моя? Я что, опять вернулся в свое время? Ни хрена себе, скажи кому — подумают, белая горячка. Ощупал голову — да вот же шишка от кистеня, коим меня воин ударил. Я чуть не засмеялся. Было, было! Я не сошел с ума, и все, что со мной случилось,  — не галлюцинации.
        Поднял мотоцикл, сел в седло, включил нейтраль и завел мотоцикл. Басовитое тарахтение мотора вселило уверенность, я развернулся и поехал на дачу к друзьям. Ну ее, эту Москву, найдут еще кого-нибудь. Я был переполнен эмоциями, хотелось все это обсудить с Женькой. И одновременно я боялся — скажет, что упал, ударился головой, что мне все это пригрезилось.
        Вот и дача. Друзья продолжают застолье, как будто ничего и не произошло.
        — Ты так быстро? Или случилось чего?
        — Случилось: на повороте гравий рассыпали, упал, ударился. В Москву решил не ехать. Жень, перезвони в клинику — пусть кого другого найдут, а я отлежусь.
        Юлька подбежала ко мне, ощупала голову.
        — Ого, у тебя здесь шишка, надо лед приложить.
        Я подошел к зеркалу. Прямо как у «Битлов»: «Ну а мы с такими рожами возьмем да и припремся к Эллис».
        Шишку почти не видно, на скуле небольшая ссадина, щетиной не оброс. А где же моя борода, коей я обзавелся в том времени? Чудеса, да и только.
        Почти одновременно подошли Женька — позвонил, все в порядке — и Юля с целлофановым пакетом со льдом. Я приложил лед к шишке — ого, холодно. Уселся в дачное кресло, девчонки ушли поболтать.
        — Женя, со мной странная вещь случилась.
        — Упал с мотоцикла? Чего же тут странного, со всяким такое быть может.
        — Да нет, падать я и раньше ухитрялся.
        И я очень коротко, сжато, за десять минут пересказал основные события. Женька посмотрел на меня скептически:
        — Юр, выпей немного, полежи, отдохни — все пройдет, это от удара.
        — Я и сам сначала так подумал, но уж очень реально.
        — Не рассказывай об этом никому — даже девчонкам. Им, пожалуй, в первую очередь, иначе всем разнесут. А какие-нибудь доказательства у тебя есть?
        Какие у меня могут быть доказательства? Сабли со мной нет, одежда моя же. Я взял со стола два ножа — длинный, с волнистой заточкой — для хлеба, и коротенький, метнул их в бревно дачи, всадив рядом друг с другом.
        — Ножи ты кидаешь здорово, но это не доказательство.
        Я приуныл. Неужели Дарья, Авдей, мои бойцы — это все плод моего воображения? Продукт удара головой? Жалко, все это было так реально. С другой стороны — я прожил два с небольшим года там, а здесь прошло несколько минут, может — полчаса. Не стыкуется.
        Я задрал левую штанину и чуть не завопил: есть шрам, свежий, еще розовый — от удара секирой резвого опричника у дома Дарьи. Стало быть, было! Но Женьке доказывать бесполезно — скажет, что шрам у меня и раньше был. И стоит ли кому что-нибудь доказывать?
        Но одна мысль все-таки засела в голове — клад! Я же помню место, камень. Если найду, то все было со мной в реальности. Собственно, не ради самого клада, тех монет, что там хранились, а для подтверждения, что был я в далеком времени. Наверное, так и следовало поступить — не оповещая никого, даже друга Женьку, найти клад и предъявить в качестве доказательства.
        Решив так, я успокоился, и мы отлично провели вечер. Я попрощался с Женькой, отвез Юлю в Москву. На прощание она сказала:
        — Ты какой-то странный сегодня, как будто в себя погружен, как будто ты не здесь, не со мной.  — Девочка даже не подозревала, насколько она права. Чмокнув меня, пообещала звонить и скрылась в подъезде.
        Поставив мотоцикл в «ракушку», поднялся в свою квартиру и, только сбросив косуху, начал рыться в картах Москвы и области. Так, направление знаю — деревенька рядом была. Как же она называлась? Я надолго задумался — нет, не вспомню. Кто мог знать, что через пятьсот лет мне понадобится название деревни? Бред какой-то! А не попробовать ли еще одно доказательство переноса во времени? Я оглянулся — нет ли посторонних,  — а откуда им тут взяться?  — подошел к стене между кухней и комнатой, прижался… Опа! Не получилось! Вернее, получилось бы, кабы не стальная арматура внутри стены. Я еще тогда заметил, что могу проходить через дерево, камень, кирпич — но не через металл.
        Меня охватило нетерпение. Надев косуху, выбежал на улицу. Вот стоит кирпичный дом, для проверки подойдет. Вошел в подъезд, не знаю уж почему, поднялся на третий этаж, немного постоял на лестничной клетке, не решаясь. А, была не была! Вжался в стену и прошел. Прошел! Значит, мне не приснилось все: Дарья, Адашев, Авдей — все было на самом деле.
        Где это я? Вокруг меня — темнота. Я начал шарить руками и что-то задел. На пол повалились какие-то банки, наделав изрядно шума. Зажегся свет, открылась дверь, в ванной — а это была именно ванная комната — появилась женщина средних лет в домашнем халате. Увидев меня, она от удивления замерла, потом начала визжать, причем так сильно, что заложило уши, а крик, наверное, услышали и на девятом этаже. Конечно, входите в свою ванную, а там — незнакомый мужчина.
        От испуга я шагнул обратно и, выйдя на лестничную площадку, столкнулся с сильно поддатым мужичком, впрочем прилично одетым. По-моему, он даже не понял, откуда я появился.
        — Прощения прошу, корпоративка, понимаете ли!
        На нетвердых ногах обогнул меня и стал ковыряться ключом в замочной скважине. Надо уносить ноги. Возможности я уже проверил, хватит на сегодня впечатлений.
        На следующий день на работе все было как в тумане: бумаги валились из рук, на вопросы отвечал невпопад. Ко мне подошел заведующий — Виктор Сергеевич:
        — Что с тобой, Юра? Случилось чего? Ты неважно выглядишь.
        — С мотоцикла вчера упал, чувствую себя не очень. Вот — пощупайте шишку.
        Виктор Сергеевич пощупал.
        — У тебя есть два дня отгулов. Иди домой, завтра и послезавтра не выходи, отлежись.
        — Хорошо, спасибо.
        Переодевшись, спустился из клиники, сел на мотоцикл. Может, рвануть сразу на Дедовск? Где-то там мною был зарыт клад. Решено — еду.
        Долго я искал, пытаясь вспомнить место. Вроде как река, нет, речка небольшая была недалеко, по мостику пришлось тогда проезжать. Только с тех пор много чего изменилось — поля распаханы, много населенных пунктов, то и дело натыкаюсь на железную дорогу. Хорошо, что на мотоцикле — на машине не удалось бы обследовать многие участки, проехать по тропинкам, между деревьями.
        Начало смеркаться, пора домой. Первый день потерян, результатов нет. Дома нехотя поел — не лез кусок в горло; лег спать, и с первыми лучами солнца я уже выехал.
        Доехав до места, остановился в деревне, начал расспрашивать дедов и старушек — не помнит ли кто камень, большой, с меня ростом? Припомнил один дедушка, что да, есть такой камень, только не здесь, недалеко от деревни Собурово — это километров десять в сторону. Спасибо, дедушка. Я достал карту, сориентировался и поехал.
        По дедовым подсказкам через полчаса нашел камень в лесу, недалеко от опушки. Рядом проходила узкая тропинка. Обошел вокруг камня, приглядываясь. Похож. Правда, мхом оброс, так ведь лет сколько прошло. Е-мое, а лопату не взял, да и не было ее у меня в доме отродясь. Поехал в деревню, нашел магазин, купил лопату. Продавщица пробурчала: «Ну, дачники, ничего своего у них нету».
        Долго приспосабливал лопату к мотоциклу. Наконец, притянул ремнем и вернулся к камню. Отсчитал шаги, перекрестился и принялся копать. Земля была плотной, слежавшейся. Ушел в землю на полметра — пусто. Ошибся с местом или камень не тот? Постоял, подумал, чуть сдвинулся в сторону, начал копать по новой. Лопата обо что-то стукнулась. С бьющимся сердцем осторожно начал обкапывать. Есть! От прикосновения истлевшая кожа мешочков лопнула, и посыпались монеты. Был! Был я все-таки здесь, не приснилось, все со мной было — вот вещественные доказательства.
        От радости ноги ослабели, я уселся на землю. Женька мне не поверил, но после позавчерашнего прохождения сквозь стену в чужую ванную я воспрял духом. Раскопал все, переложил содержимое в боковые сумки мотоцикла. Некоторые мешочки были на удивление целы, только задубели и вместо мягких стали как подошва у старого ботинка. Дома посмотрю, что там. Сейчас надо убираться отсюда поскорей. Тропинка недалеко — любопытный прохожий может поинтересоваться — чего тут у камня раскопки?
        По-моему, все. Копнул глубже, подрубил грунт со всех сторон — пустая порода. Яму закапывать не стал — к чему? Лопату бросил тут же. Надо возвращаться. Мотоцикл от тяжелой ноши просел, но тянул бодро.
        Вот и дом. Я оставил мотоцикл у подъезда, отстегнул обе сумки и крякнул — настолько они оказались тяжелыми. На лифте, которым пользуюсь редко, приехал на свой этаж.
        Ну-ка, ну-ка, поглядим. Ножом разрезал первый мешочек — серебряные монеты, уже потускневшие, с налетом. Второй мешочек — золотые монеты, как вчера из-под пресса. Третий — я даже не сразу понял — что это. Е-мое, да это же бриллианты да камни драгоценные. Только тусклые. Но стоило потереть рукавом, как заиграли, пуская лучики по стенам. Ни фига себе! Сколько же это может стоить? В бриллиантах, так же как и в золотых монетах, я ничего не понимал. Не моего уровня цацки, не с докторской зарплатой иметь такие.
        Я взял одну золотую монету, потер об рукав. То ли цехин, то ли луидор. Кинул монету в карман и поехал на известный пятачок, где тусовались коллекционеры. Подошел к одному, другому, показал монету. Смотрели внимательно, разглядывая под лупой, качали головами, но не брали, не говорили даже цену. «Дорого!»  — и весь разговор.
        Когда я уже собирался уходить, подошел невзрачный дядька, весь какой-то непримечательный, серый. Серая одежда, невыразительное лицо.
        — Можно взглянуть?
        — Посмотрите.
        Он долго вертел монету, разглядывал под лупой, потом вернул мне ее, отошел в сторону, коротко переговорил по мобильнику, подойдя, бросил:
        — Беру.
        Отсчитал деньги и протянул. Доллары, однако. Я вытащил монету и отдал. Чего торговаться, если цены не знаю? Уже отойдя к мотоциклу, пересчитал. Ого! Двадцать тысяч баксов! Столько стоит мой «Харлей», так я собирал деньги на него не один год. Ни фига себе, так это выходит — я новый русский миллионер!
        Оседлав мотоцикл, поехал к Женьке. Созвонились, он спустился.
        — Чего случилось? Ты чего не на работе?
        — Отгул взял. Ты можешь со мной поехать?
        — С полчаса подождешь?
        — Не проблема.
        — Тогда жди.
        Через какое-то время Женька вышел, но ехать со мной на мотоцикле отказался, сел в свою машину. У подъезда, когда Женька хотел подняться в мою квартиру, я остановил его.
        — Пошли за мной.
        Заинтригованный, Женька поплелся следом. Мы подошли к кирпичному дому, поднялись на лифте на пятый этаж — рисковать и встречаться с визжащей теткой с третьего этажа мне не хотелось. Вышли на лестничную площадку.
        — И зачем ты притащил меня сюда?
        — Смотри.
        Я прошел сквозь стену и почти сразу же вернулся назад. Ошарашенный, Женька стоял с круглыми от удивления глазами.
        — Ты что, как-то меня загипнотизировал?
        — Да нет, Женя. Помнишь, я говорил тебе, что попал в эпоху царя Ивана? Я не шутил, это были не глюки. Там я смог проходить сквозь стены и еще кое-что.
        — Повтори!
        Я подошел к другой стене и снова прошел сквозь нее и выскочил как ошпаренный. За стеной оказался здоровенный мастиф, и меня спасла от собачьих клыков только моя реакция.
        — Ну, убедился?
        — А почему ты меня сюда привел? У тебя же свой дом есть?
        — Потом объясню. Пошли ко мне, еще кое-что покажу.
        В своей квартире я завел Женьку на кухню, достал мешочек с золотыми монетами, высыпал на стол.
        — Да ты никак банк ограбил?
        — Женя, в том времени я провел два с лишним года, пока вы на даче шашлыки жрали, клад там оставил, а сегодня откопал. Вот доказательства.
        Женька перебирал монеты, разглядывая чуть не каждую. Потом переспросил:
        — Они подлинные? Ты мне не подделки показываешь?
        — Жень! Ты мне друг? Стану я тебе подсовывать подделки, чтобы убедить в бреднях?
        — Да, не сходится. Давай выпьем, у тебя есть?
        Я разлил водку по рюмкам, выпили.
        — Я с таким раньше не встречался, ты уникум. Чего делать будешь?
        — Жить.

        Княжья служба. Дальний рубеж


        Глава I

        В своей квартире я завел Женьку на кухню, достал мешочек с золотыми монетами, высыпал на стол.
        — Да ты никак банк ограбил?
        — Женя, в том времени я провел два с лишним года, пока вы на даче шашлыки жрали, клад там оставил, а сегодня откопал. Вот доказательства.
        Женька перебирал монеты, разглядывая чуть не каждую. Потом переспросил:
        — Они подлинные? Ты мне не подделки показываешь?
        — Жень! Ты мне друг? Стану я тебе подсовывать подделки, чтобы убедить в бреднях?
        — Да, не сходится. Давай выпьем, у тебя есть?
        Я разлил водку по рюмкам, выпили.
        — Я с таким раньше не встречался, ты уникум. Чего делать будешь?
        — Жить.
        — Жить, говоришь?  — Женька хмыкнул и развалился на стуле.  — С такими деньжищами можно очень даже кучеряво жить, если грамотно распорядиться.
        — Грамотно — это как?
        — Не сдавать оптом, как драгметалл, а потихоньку, через нумизматов.
        О других ценностях в кладе я благоразумно промолчал. Женька помолчал немного.
        — А как это у тебя получается — через стены проходить?
        — Сам не знаю, как только я попал в Средние века, так и открыл в себе такое…  — я подбирал слово,  — свойство.
        — Ни фига себе, свойство! Это редкий дар, я о таком не слышал никогда; если бы сам сегодня, своими глазами не увидел, подумал — байки или розыгрыш. Не говори никому, подумают, что крыша поехала, если до ментов дойдет, за тобой следить начнут — как бы не украл чего.
        Я призадумался: как-то не приходило мне в голову насчет криминальных возможностей моего дара, умения — если угодно.
        Мы выпили по рюмочке кристалловской лимонной, немного закусили.
        Женька помялся.
        — Расскажи, как там, в эпоху Ивана Грозного?
        — Сурово, Жень. Коли вор или убийца и пойман на месте, без суда и следствия — в петлю и на дерево. Все трудятся в поте лица, добывая хлеб насущный, никакого кидалова — каждый отвечает за свои слова. А на торгу — не поверишь, Жень,  — оружия полно: ножи, сабли, щиты, кольчуги, пищали огнестрельные. Каждый мужчина, коли он не холоп, при оружии.
        — Однако круто.  — Женька призадумался.  — Вот бы попасть туда, интересно!
        — Ты знаешь, я там пробыл два года, втянулся уже, и назад сюда даже и не тянуло, может, только иногда о мотоцикле жалел.
        Мы выпили еще по одной и стали прощаться, время за разговорами летело быстро, стало смеркаться. Я закатил мотоцикл в «ракушку», поднялся к себе. Вытащил все мешочки и вытряхнул содержимое на кухонный стол. Ну ладно, монеты я как-нибудь пристрою среди нумизматов, но что делать с бриллиантами, да еще и пара гривен золота… Куда девать эти золотые слитки?
        Ладно, пока не до ценностей. Я сложил все в спортивную сумку и затолкал за диван. Небольшая сумка, а тяжелая, как будто кирпичи там. Взял газету, пробежался по заголовкам — ничего интересного. Спать, что ли, лечь? Но внутри что-то будоражило, уснуть явно не удастся. В ночной клуб пройтись? Напряжение сбросить?
        Решено, пойду, времени — только одиннадцать вечера. Натянул футболку, джины, спустился вниз. На ходу из озорства сунул голову в дверь на втором этаже. Ничего себе!
        По квартире нагишом фланировала, вытирая голову полотенцем, Наташа, студентка юридической академии, вся из себя такая скромница и недотрога. Фигура просто обалденная — грудь, талия, ну и все, что ниже,  — тоже. В одежде и не скажешь о достоинствах, надо же! Хорошо, что она меня не увидела, в прихожей темно, а в комнате горит свет.
        Вздохнул, убрал голову и направился в ночной клуб, благо идти было недалеко, один квартал. Уже подходя, услышал громкую музыку, у входа толпилось с полсотни желающих попасть внутрь. У дверей стояли два мордоворота в фирменных пиджаках.
        — Извините, мест нет.
        А здание-то кирпичное, что мне, спрашивать разрешения, покупать билет? Сам пройду.
        Отошел подальше от входа, попытался вспомнить, где зал, где другие помещения. По-моему, здесь курилка и рядом туалеты. Сгодится. Сунул голову в стену — туалет, прошел весь, и только тут до меня дошло — похоже, что туалет женский, уж слишком сильно пахнет духами, на зеркалах следы губной помады. Надо быстро уносить ноги, еще примут за извращенца.
        И не успел я ничего предпринять, как открылась дверца кабинки и появилась девица. Была она изрядно навеселе и, похоже, не поняла, что перед ней — мужчина. Томно растянув губы в улыбке, подошла к зеркалу, а я бросился к двери. Пронесло, будь девица потрезвей, визгу было бы, как от дисковой пилы.
        В курилке по соседству дыма было — как на пожаре, причем курящих девиц было больше, чем парней.
        Пока я шел по коридору к танцевальному залу, сбоку пристроился неприметный тип — какой-то без особых примет, весь мятый.
        — Травку, колесики — не желаете?
        Я не желал. Тип обиженно шмыгнул носом, отвалил в сторону. Как-то раньше я не обращал внимания на таких вот наркораспространителей, массовое курение и нетрезвость, но после здорового образа жизни большинства в Москве и Новгороде в эпоху Ивана Грозного это резко бросалось в глаза. Надо же, раньше ходил, и все было вроде в порядке вещей. Музыка грохотала вовсю, да только не в моем вкусе — сплошной рэп, хэви-металл и прочая чужая культура. М-да, видимо, что-то во мне изменилось.
        Через полчаса в голову пришла мысль — и чего я здесь забыл, чего мучаюсь? Нет, лучше уж домой.
        Прошел, как все люди, через дверь — народ у входа уже рассосался, охранники были внутри. Конечно, самое веселое — мордобой — только сейчас и начнется, когда молодежь дойдет до кондиции.
        На стоянке много машин, возле одной слышна возня, женский писк. Нет, на любовную возню это не похоже, до меня долетали только обрывки разговора:
        — Пусти… не хочу…
        Потом хлопнули дверцы, заработал мотор, и мимо меня проехала «БМВ», по-моему, «пятерка»,  — в сумеречном свете толком не разглядел. Не понравился мне разговор, машина не понравилась. Я оглянулся — на стоянке никого не было, стало быть, девушка в машине. Черт, без мотоцикла не догнать, но, на мое и ее счастье, машина притормозила перед выездом на улицу. Я рванул дверцу. Детина на заднем сиденье одной рукой держал девушку у себя на коленях, вторая рука была под коротенькой юбкой. Тоненькие губы плюгавого водителя расплылись в гаденькой улыбке. Мальчики решили поразвлечься. В принципе кто был бы против, если по любви или согласию. Тут же ситуация была иной. На лице девушки лет семнадцати застыла маска испуга, в глазах плескался ужас. Надо вмешаться.
        Дотянувшись рукой до ключа зажигания, я выключил двигатель, а жалом ключа со всей силы влепил плюгавому в щеку. Стащил девушку с коленей пассажира и перекинул на сиденье. Детине от души приложился по яйцам. Все, надо убираться. Уродам будет не до девушки.
        Я спокойно вылез, захлопнул дверцу и отошел на газон. Мимо меня шли машины, а я стоял на газоне и ждал. На заднем сиденье было темно и тихо. Я распахнул дверцу.
        Девчонка сидела, закрыв ладонями лицо, бугай скрючился на сиденье, прижав руки к мужскому хозяйству.
        — Ты цела?
        — А?
        — Ты не ранена?
        — Вроде нет.
        — Уходи отсюда!
        Я за руку вытащил девушку из машины. Быстро ощупал ноги-руки — цела. Девчонка стояла в ступоре — сначала затащили в машину, затем попытались изнасиловать — было от чего впасть в прострацию, это не для всякой психики. Я повернул ее за плечи и подтолкнул в сторону метро:
        — Иди.
        Добредя до палатки, где продавали лаваши, чебуреки, пиво, я устроился за столиком, съел, почти не разбирая вкуса, целую стопку чебуреков, запил холодным «Невским» и почувствовал, как силы возвращаются. Посидел, передохнул и съел еще парочку больших хачапури с сыром. Вот теперь я бодрой походкой направился домой. Спать, спать надо, а не искать приключений.
        На работу встал злой и невыспавшийся, но, подъезжая к клинике, уже пришел в норму.
        Зазвонил телефон — это Юля, моя девушка обиженным голосом стала жаловаться, что я ее забыл совсем, что работа — еще не повод сидеть дома.
        — Хорошо, что предлагаешь?
        — Давай на речном трамвайчике покатаемся, мороженого поедим.
        Я был не против, уговорились встретиться на речном вокзале. Купили билеты и устроились на верхней палубе небольшого прогулочного теплоходика. Судно тихо, почти незаметно отошло от причала, и мимо нас поплыли набережная, забитые машинами какие-то пустыри, жилые массивы. Экскурсовод по судовому радио давал пояснения:
        — Слева от вас…
        — Юля, вниз пойдем, в буфет, или сюда мороженое принести?
        — Принеси сюда, сверху вид красивый. Мне шоколадного.
        Когда я вернулся, неся в каждой руке по мороженому, рядом с Юлей стояли два небритых кавказца.
        — Парни, это моя девушка, давайте не будем нам мешать.
        — Это кто кому мешает? Ты здесь лишний, видишь — девушка нам нравится.
        Тут вмешалась Юля:
        — Ребята, я вас не звала, вы сами ко мне подошли. Не мешайте нам.
        — Ты что хамишь, э?
        Кровь начала закипать в жилах. Ну почему эти жители аулов, едва спустившись с гор, не умея унитазом пользоваться, пытаются устанавливать свои доморощенные порядки исконным жителям? Попробовал бы я где-нибудь в ауле приставать к их девушке. Думаю, меня нашли бы на дне глубокого ущелья.
        — Вах, со скалы сорвался! Оступился и упал, и так тридцать два раза.
        Я отдал Юле оба мороженых, резко нагнулся, схватил за ноги одного и кинул за борт. Второй попытался ударить, но тоже был выброшен за борт. Охладитесь, кацо.
        Настроение уже было испорчено, как ни пытались мы натужно шутить, разговор не клеился.
        — Юр, а они не утонут?
        — Да здесь до берега тридцать метров, к тому же дерьмо не тонет.
        Через полчаса кораблик причалил к пристани, и мы сошли. Юля сослалась на головную боль, перехватила такси и уехала. Тьфу на вас, хороший вечер испортили, понаехали — гости столицы. Ладно бы еще красавцы были, а то метр пятьдесят, рожи небритые, а понтов на целый аул.
        М-да, вечер явно не удался. Впрочем, еще не темно, можно погулять. Я направился в парк, место, не испорченное цивилизацией. Почти нетронутый уголок леса с тропинками, с птицами на ветках, чистым воздухом.
        Красота! В душе — умиротворение и полное отрешение от забот. Неожиданно навстречу вывалилась крепко подвыпившая компания парней допризывного возраста. Недорослям явно некуда было приложить силу, хотелось покуражиться, самоутвердиться. От стаи отделился один и подошел ко мне:
        — Закурить не найдется?
        — Вообще-то я не курю. А тебе закурить надо или кулаками помахать?
        Парнишка повернулся к стае, остановившейся неподалеку и с интересом наблюдавшей за развитием событий. Парень радостно заорал:
        — Он не курит!
        В компании заржали.
        — Тогда пусть бабла отстегнет на курево и пиво!
        Парень повернулся ко мне:
        — Слышал? Гони бабки!
        — Ты их заработай сначала, а потом покупай чего хочешь!
        Парень удивился:
        — Не дашь?
        — Не дам.
        Парень махнул рукой, и компания двинулась в мою сторону. Лениво двинулись, рассыпаясь цепью и пытаясь взять в кольцо. Мне стало смешно. Эти недоросли, недоумки пьяные, хотят отобрать у меня деньги. Небольшого роста парень, по поведению — явно заводила, переспросил:
        — Деньги не дает?
        Я решил, что пришла пора кончать этот балаган.
        — Ребята, шли бы вы домой, отоспались спокойно, без приключений на свои прыщавые задницы.
        — Вадик, ты слышишь?! Он нас не уважает! Ща мы тебя уроем, гнида!
        Вожак попытался меня ударить — внезапно, резко, локтем в голову. Но я поглядывал на его ноги и успел предугадать удар, отклонился назад, почти одновременно со всей силы врезав ему кулаком по печени; очень чувствительный удар, между прочим. Вожак схватился за бок, раскрыл рот: от болевого шока он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но и я пропустил предательский удар сзади — в плечо ударил кастет, левую руку обожгло болью. Как всегда в таких случаях, я вихрем прошелся по стае пьяных недоумков. Отнимать жизнь или калечить их я не стал, у них еще вся жизнь впереди, а поучить следовало. Я наносил очень болезненные удары по стопам, голеням, конкретно выбивал из рук пустые пивные бутылки, кастеты, биту для бейсбола — спортсмен доморощенный, блин.
        Пора прекращать. Я остановился. Большинство лежало на земле, держась за ноги, кто мог стоять — держались за разбитые рты, выплевывая зубы.
        — Ребята, шли бы вы домой, не мешали приличным людям отдыхать.
        Вожак уже успел оправиться от удара, хмель дурил голову, и он, как бык на корриде, бросился в бой. Я отскочил в сторону, ногой врезал ему под колено. Когда он упал, я добавил ему несколько раз по ребрам. Все, стая разбегается, превращаясь в нашкодивших трусоватых подонков. Каждый убегал в одиночку. Такие сильны только стаей — желательно, чтобы жертва была одна, деморализована количественным превосходством стаи и не способна дать достойный отпор. Не на того напали, я сам способен в одиночку справиться с любой стаей; может быть, для них это будет маленьким, хоть и болезненным, уроком.
        Как всегда после драки, навалилась усталость. Я поплелся к выходу из парка, там стояли киоски и павильончики со съестным. Уничтожил несколько шампуров с шашлыком, съел пару порций мороженого и почувствовал, как возвращаются силы.
        Уже темнело, и я направился домой. В прихожей сбросил туфли и уже проходил мимо зеркала, как что-то мне показалось странным. Вернулся к зеркалу. В отражении я увидел себя, только вот что меня поразило — я увидел себя в одежде новгородца из Средних веков с русой бородкой. На поясе висела моя — я в этом готов был поклясться — сабля.
        Я пошевелился, погладил пятерней по волосам. Отражение стояло неподвижно, лишь улыбалось. К чему это? Воспоминания нахлынули с новой силой.
        Не в состоянии стоять, прошел в комнату, рухнул в кресло. Попытался понять, что происходит, но ничего поддающегося логике в голову не приходило.
        Я вскочил, снова подошел к зеркалу. Ничего необычного — я выбрит, футболка, джинсы. Ни черта себе! Так и крыша поехать может.
        Но ведь изображение в зеркале не должно было появиться просто так, это какой-то знак свыше, провидение явно что-то хочет сообщить, только как разгадать этот знак? Полночи я не мог уснуть, прикидывал так и этак, но разгадать загадку отражения не смог. Измучившись, уснул почти под утро.
        Два дня никаких событий не происходило, все как всегда — дом, работа. После работы зашел в супермаркет, купил пивка и холостяцкой еды, зашел в дом.
        Отпер двери, бросил пакет на пол. Через силу снял туфли и, проходя на кухню, бросил взгляд в зеркало. Вот! Опять отражение, как несколько дней назад. Он, то есть я, то есть оно — тьфу, не знаешь, как и сказать — молча улыбалось, потом кивнуло пару раз, как бы одобряя, и исчезло. О как! Значит, мне знак свыше; надо обдумать, но сначала — поесть.
        То, что можно было есть сразу, я съел, остальное забросил в холодильник — готовить ну вовсе не улыбалось.
        Лег на диван, включил телевизор, пощелкал пультом по каналам.
        Наверняка судьба указывала мне помогать попавшим в беду, иначе зачем она оставила мне возможность проходить сквозь стены. Надо следовать персту судьбы, иначе можно растерять свои необычные способности, вот только афишировать их не стоит. В принципе забот мне хватало и на работе, но после возвращения из Средневековья хотелось более бурной жизни, приключений. Видимо, дух авантюризма, желание остроты, риска, преодоление опасностей наполняли мою душу. Ну что же, принимаю вызов судьбы. Вот только надо это как-то все усовершенствовать, оснаститься технически. Просто тупо бродить по улицам, высматривая повод вмешаться,  — скучно, много времени уйдет попусту.
        Сейчас — спать, остальное додумаю завтра.
        Утром проснулся с абсолютно четким планом действий. Такое ощущение, что тело спало, а мозг напряженно работал, просчитывая варианты. Поскольку была суббота, направился на Горбушку. Здесь можно было купить любую радиотехнику — от мобильных телефонов до подслушивающих устройств. Ну, подслушка мне не нужна, а вот рация, которая может ловить волну милиции, МЧС, пожарных,  — то, что надо. После недолгих поисков нашел что надо — подходящую технику: небольшую японскую рацию, способную настроиться на любую волну.
        — Что, и милицию слушать можно?
        — Запросто!  — Молодой продавец, парень в спортивной куртке и с бегающими глазками, понажимал кнопки, и я услышал милицейский разговор.
        — А спасателей возьмет?
        — Да кого хочешь, радиус действия вот только в городе невелик.
        — А помощнее есть?
        — Так это уже будет стоить штуку баксов.
        — Беру обе.
        Притащив домой технику, стал изучать инструкцию, пробовал подстраивать рации на разные волны. Более мощную решил держать дома — она побольше по размерам, потяжелее, но и берет дальше. Портативную, умещающуюся в нагрудном кармане, решил носить при себе, настроив на волну спасателей.
        О, сквозь шум и треск эфира — интересный вызов: милиция вызывает спасателей — в квартире многоэтажного дома пьяный хулиган взял в заложники мать и дочь.
        Съездить, что ли? Я выбежал во двор, открыл «ракушку» и оседлал мотоцикл.
        До проезда Соломенной сторожки домчал быстро, мотоцикл не машина, пробки ему не страшны. Дом узнал сразу, по толпе у входа. У подъезда стояла милицейская машина и машина спасателей — наверное, дверь вскрывать в квартиру. Я попытался пройти, но милиционер преградил дорогу: «Нельзя!»
        Пришлось отойти. Постоял, сосредоточился и просочился сквозь… стену. Я прошел сквозь деревянные двери: людей я не боялся, остановить не успеют. Прошел по коридору.
        В большой комнате хорошо поддатый, невысокого роста худой и жилистый мужик с множеством татуировок на руках держал здоровенный кухонный нож для разделки мяса. На диване, прижавшись друг к другу, сидели средних лет женщина и девочка лет четырнадцати. Судя по обстановке — довольно современной,  — мужик жил не здесь, у алкашей обычно квартиры запущенные, со старой, сломанной мебелью, везде грязь и очень сильный неприятный запах запустения. Мужик явно попал не в свою квартиру, видимо, сидел, и не раз.
        Захватчик стоял в метре от дивана и злобно щерил железные зубы. Вот тварь!
        Я подбежал, выбил из руки нож, непреднамеренно сломав кости предплечья — явно послышался хруст. Улыбка мужика перерастала в гримасу. Нож упал на пол. Я, не церемонясь, швырнул урода на паркет, выдернул ремень из его брюк и связал руки сзади.
        Так же быстро прошел сквозь стену, натолкнулся на щит — оказывается, полку милиции прибыло, добавились омоновцы или кто там; один — в каске со стеклом — держал перед собой щит, сбоку стоял еще один, держа в руке кувалду. Явно готовятся выбить дверь и ворваться в квартиру. Вот на этот металлический щит я и наткнулся. От удара моего тела омоновец опрокинулся на спину, загромыхав надетым на себя железом.
        Мне стало жалко дверь. Я просунул руку сквозь дерево, отщелкнул замок, слегка приоткрыл дверь и пошел по лестнице вниз. Свое дело я сделал.
        «Харлей» быстро довез меня до дома.
        Устал, хотелось отдохнуть. Я выключил рацию, включил «Европу-плюс», налил кружку «Невского» из банки. Хорошо! Состояние как после добротно выполненной тяжелой работы. После пива как-то отпустило, потихоньку ушло внутреннее напряжение; я залез в холодильник, с аппетитом поел. Вот теперь можно посмотреть криминальные новости.
        По одному каналу вскользь упомянули о доблестном подвиге милиционеров, освободивших заложников. Я хохотнул — зашли в уже открытую квартиру и вытащили оттуда обезоруженного и связанного урода. Подвиг — о как! По другому каналу рассказывали о происшествии более подробно, взяли интервью у потерпевших. Это мне на руку: славы я не искал, но получил глубокое внутреннее удовлетворение. Найденное мной новое занятие — нет, скорее способ впрыснуть адреналин в кровь и принести пользу — начало мне нравиться. Запиликал мобильник.
        Юлька звонила с обидой, что я ее забыл, не звоню, не приглашаю; даже намекнула, что у меня появилась новая пассия. Больше всего на свете не люблю оправдываться, когда не чувствую за собой вины. Распрощались как-то прохладновато. Да, мне нравится эта девушка, но после части жизни, прожитой в Средние века, притом прожитой бурно, рискуя своей жизнью и отнимая жизнь у других, я чувствовал себя неизмеримо более опытным, зрелым, если можно так сказать — помудревшим. А Юлька как была милой непосредственностью, так ею и осталась. Развлекаться по дискотекам и спать с ней хорошо, но давать отчет и оправдываться — не хочу. Желает расстаться и уйти — флаг ей в руки, передумает — я свободен, мое сердце никем не занято, приму с радостью.
        Лягу-ка я спать, что-то день колготной сегодня выдался.
        …Вот это я поспал — уже десять часов. Душ, бритье, легкий завтрак. Включив рацию, я поймал себя на мысли, что неосознанно жду еще какого-либо происшествия. Но в эфире была одна мелочевка, не привлекающая моего внимания,  — кражи, пьяные драки, самоубийства, аварии. О, а это уже интереснее.
        Грабеж ювелирного магазина на Новом Арбате. И ехать недалеко. Я мигом собрался, оседлал мотоцикл и помчался. Припарковался неподалеку. Ближе милиция не подпускала. Милиционеры прятались за припаркованными машинами, сжимая в руках пистолеты. Похоже, что преступники вооружены, но скрыться не успели: кто-то из сотрудников нажал тревожную кнопку. Стеклянные двери заперты. Через стекло, да еще такое толстое, зеркальное, я проходить не пробовал и сейчас рисковать не стал, попробую как-нибудь в спокойной обстановке; забежал сзади, порядок — дом кирпичный, старой постройки. Милиция сзади тоже наличествует, дверь металлическая. Ну и бог с ней.
        Я прошел сквозь кирпичную стену и очутился в подсобном помещении. Стеллажи, пыльные бумаги на них, тусклый свет. Проник сквозь тонкую деревянную дверь. Да, ограбление.
        На полу лежали несколько покупателей, вернее — покупательниц, девчонки-продавщицы сбились в уголке в стайку. Рядом — небольшого роста парень в черной маске и с пистолетом в руке, еще один — у выхода, у него в руках обрез; пожалуй, этот — самый опасный: если патроны с картечью, одним выстрелом может наделать много бед. Я оглянулся — вроде двое. Метнувшись к бандиту с обрезом, я выхватил из руки оружие, причем так резко, что спусковой скобой сломал ему пальцы. Раскрыл стволы, вытащил патроны, обрезом с размаху врезал бандиту по лицу. Обшарил карманы — больше патронов не было; я швырнул обрез на пол.
        Второй бандит, что-то почуяв, начал разворачиваться в мою сторону. Нет, парень, не успеешь. Я подскочил к нему, выдернул из руки пистолет, отшвырнул, схватил его за волосы и со всей силы ударил лицом в стеклянную витрину. Еще осыпались стекла и бандит даже не успел заорать, как я бросился к двери, на которой было написано — «Служебный вход». О, да тут еще двое грабителей. Один выгребал из сейфа деньги в сумку, рядом пускала слезы дородная тетка, похоже, директорша или хозяйка магазина. Второй бандюган зажал в углу продавщицу в фирменном платье, очень красивую девицу модельной внешности.
        Так, первый занят деньгами, но пистолет за поясом. Я выхватил у него пистолет и врезал им же бывшему владельцу по темечку. Пока бандюган закатывал глаза и хотел потерять сознание, я оказался рядом со вторым. Вот урод-то. Пока его подельники занимаются грабежом, этот решил еще получить и бесплатное удовольствие. Платье было задрано выше пояса, порванные трусики валялись у ног. М-да, девушке явно есть что показать, но не этому же уроду. Я ударил его ребром ладони в кадык, из кармана вытащил нож-выкидуху, потертый «вальтер» еще военного производства сунул в свой карман. Не фига с оружием баловаться, оно иногда стреляет. Поскольку бандит приспустил брюки и собирался снять трусы — очень уж подставился, я врезал ему по причиндалам, пусть получит удовольствие по полной. По-моему, все.
        Я выскользнул за дверь, прошел по коридору, отщелкнул замок на железной двери черного хода и вышел, оставив дверь распахнутой. Пусть доблестная милиция ворвется в магазин и повяжет грабителей, что-то же она должна делать в этой жизни. Не постреляли бы с испугу посетителей да продавщиц.
        Как бандитов, так и милиционеров я не любил. Первых — понятно за что, а вторые были узаконенными вымогателями, от гаишников и до патрульных, требовавших на улице паспорт и еще бог знает чего. Да не обязан я паспорт при себе иметь. Остановили как-то, а у меня при себе только водительские права, так для них это не документ. В общем, воспоминания не лучшие.
        Я спокойно дошел до мотоцикла, оседлал его и был таков. Ей-богу, мотоцикл как раньше когда-то лошадь, у меня была возможность сравнить. Конечно, у каждого свои плюсы и минусы. Лошадь надо кормить постоянно, ездишь ты или нет, но и домой она сама привезет, ежели ты пьян или ранен.
        Дома поел всерьез и, как мне этого ни не хотелось, поплелся в соседний магазин — холодильник был уже пуст. Набрал еды на две тысячи в два здоровенных пакета — кассирша лишь покачала головой, то ли удивляясь, то ли завидуя.
        День еще не прошел, время только подходило к обеду, а уже неплохое дело провернул. Я подошел к зеркалу, но увидел только свое отражение. Не знаю почему, вздохнул. И чего ты хотел? Одобрения? Так зеркало и так дало понять, что от меня надо.
        Опа! Вспомнил, что в кармане кожаной косухи лежат пистолеты. Надо их выкинуть, наверняка за ними могут быть «мокрые дела»; да даже если и нет — ежели найдут, можно получить реальный срок, а мне это ни к чему. Первым побуждением было выкинуть в мусоропровод. Нельзя, ребятня может найти, несчастье произойдет, лучше утопить. Хоть и не хотелось, но пришлось одеться, выйти к набережной вроде как погулять. Улучив момент, когда близко никого не было, зашвырнул оружие подальше в воду. Ни к чему носить в кармане срок. Постоял, подумал, все ли сделал, не забыл ли чего? Вроде все; насвистывая, повернул обратно. На той стороне реки раздался всплеск, крики. На воде виднелась голова ребенка, ручки суматошно колотили по воде, поднимая брызги.
        На набережной истошно кричала молодая мамочка. Думать было некогда. Я бросился в реку. Девочка уже уходила под воду. Я схватил ее за руку, медленно, чтобы не повредить ручку, вытащил на поверхность, подгреб к каменному парапету и положил ребенка на асфальт набережной. Мамочка стояла рядом, смотрела в воду и истошно визжала.
        — Помолчи,  — бросил я. Крик оборвался.
        Я взял ребенка на руки, перегнул через колено, и изо рта девочки хлынула грязная речная вода. Я сделал несколько осторожных дыхательных движений изо рта в рот. Девчушка задышала, щечки порозовели, и через несколько минут малышка открыла глаза. Мамаша стояла рядом, прижимая руки к щекам, и бормотала что-то бестолковое.
        — «Скорую» вызывай, пусть в больницу отвезут, у ребенка пневмония может развиться.
        — Да, да, сейчас, спасибо вам.
        Мамочка трясущимися руками набрала на мобильнике номер, и вскоре подъехала карета «Скорой». Все, мне здесь делать нечего.
        Медленно, ощущая усталость, я поплелся к мостику, перешел, как все люди, на другой берег и вернулся домой. Приключения ко мне так и липли, хотя я вовсе этого и не желал, но спасенная девочка стоила затрат сил; обезоружить преступника — почетно, может быть — благородно, но спасти жизнь — совсем другое дело.
        Все, все, хватит с меня на сегодня. Вытащил ноутбук, подключился к Интернету, получил электронную почту, полазил по паутине. Да, разделов много, но все поверхностные какие-то, нет глубины. Спать пора, завтра начинается рабочая неделя.
        Рабочий день шел как обычно — утренняя планерка, доклад дежурного врача о поступивших пациентах, обход по палатам стационарных больных.
        Поскольку понедельник — операционный день, то вторым по очереди оперировал я, после заведующего отделением. Пока я мыл руки в предоперационной, подбежала санитарка операционного блока:
        — Быстро в операционную!
        В таких ситуациях не до вопросов. Я влетел в операционный зал, лицо и халат заведующего были залиты кровью.
        — Юра, глянь, по-моему, лигатура соскочила с артерии: я пальцем прижал, но сам ни черта не вижу.
        Электроотсосом осушил рану, хотя и не полностью — все равно где-то подкровливало. Я сконцентрировался.
        — Бросай палец!
        Медленно, очень медленно заведующий отводил руку. Я впился взглядом в операционную рану. Вот она, струйка алой, явно артериальной крови поднималась от сосуда. Я схватил иглодержатель с иглой и прошил артерию, захватив окружающие ткани. Стараясь двигаться быстрее, перевязал. Если двигаться быстро, порвется лигатура, а может быть, и ткани пациента. Все! Фонтанчик крови на глазах иссяк. Промокнул салфетками рану — сухо. Напряжение отпустило.
        Вернувшись в свою холостяцкую квартиру, поужинал, поймал МЧСовскую волну на рации — очень уж оживленные переговоры, пока никак не врублюсь. Ага, это же про пожар. Интересно, где и что? Так, уже яснее — горит общежитие Университета дружбы народов. Надо посмотреть, тем более — рядом, меньше квартала.
        Пламя увидел издалека, горело несколько этажей. Пожарные поливали окна из брандспойтов. Эх, не то, ребята. На верхних этажах видны люди, сюда бы лестницу на автошасси.
        Девушки и ребята взывали о помощи; наконец, кто-то не выдержал моря пламени и бросился из окна вниз. На что он надеялся? Пятый же этаж.
        Я бросился к зданию. Раздались крики зевак; я задрал голову — посмотреть, что происходит, и на меня обрушилось что-то тяжелое. Ешкин кот, кто-то упал на меня. Удар был так силен, что я лишился чувств.
        Как мне показалось, пришел в себя нескоро, и в это же мгновение плечо и левую руку обожгло болью. Я разлепил глаза. Надо мной стоял рыжий бородатый детина, в поднятой руке он держал кнут и явно собирался ударить еще раз. Тело среагировало само — я откатился в сторону.
        — Хватит ему! Поднимайся!
        Наверное, это мне. Я встал; получилось медленно и как-то неуклюже.
        Ни фига себе! Забор из жердей, несколько связанных парней, поодаль стоит на крылечке избы нарядно одетый в лазоревый кафтан и мягкие ичиги русобородый мужик лет сорока. В трех метрах от меня стоит рыжий детина с кнутом в руке — одет добротно, но без яркости красок; сразу видно — слуга.
        Боже! Опять я не в своем времени, доигрался в спасатели, засранец!
        Шок, конечно, был, но я быстро успокоился. В первый раз выжил и сейчас выкручусь. Мне даже стало любопытно — где я? В каком времени?
        — Поклонись хозяину!  — Детина ткнул меня кнутом.
        Спина не отвалится, а получить кнутом без необходимости не хотелось. Я согнулся в поклоне. Хозяин кивнул.
        — Звать как?
        — Юрий.
        Детина повернулся к связанным парням:
        — Кланяйтесь все новому хозяину; кто еще не знает — боярин Охлопков Федор Авдеевич.
        Парни дружно согнули спины.
        — Меня не интересует, кто кем был раньше. Делать будете то, что скажу. Будете работать исправно — не пожалеете, от работы отлынивать кто станет — испробует кнута. Калистрат большой умелец, лучше не пробовать. Спать будете в сарае, сено возьмете из копны. Калистрат, развяжи!
        Детина подошел к парням, разрезал веревки. Все пятеро стали потирать запястья. Поскольку дело шло к вечеру, натаскали в сарай сена и завалились. Рядом со мной улегся белобрысый парень лет двадцати.
        — Тебя как звать-то?
        — Олекса, с Онеги.
        — А я из Москвы, Юра.
        — Слышал я уже.
        — Ты как сюда попал?
        — Известно как. Плыл с купеческим караваном. На Днепровских порогах то ли ногайцы, то ли татары напали, в плен взяли, продали рабом этому — Охлопкову. А ты как?
        — Да почти так же.
        — Ну нигде от татаровья русскому спасения нет. Выбраться бы как-то али весточку родным послать.
        — Оглядись сперва, разузнай, как да чего. Ты не знаешь случаем, где мы?
        — На Рязанщине, но где — не знаю.
        — А год какой?
        — Одна тысяча пятьсот двенадцатый.
        Я присвистнул. Ничего себе забросило! Опять на полтысячи лет назад.
        — А царь-то, царь кто ныне?
        Олекса заворочался на сене.
        — Да ты никак дурной? Вопросы какие-то у тебя…  — Он не договорил, повернулся на бок и уснул. А мне не спалось. Вот уж повезло так повезло! Да еще холопом.
        Ну, холопом, я думаю, не надолго. Можно при удобном случае сбежать, только — куда? В Москву, что ли, податься? Помнится, в прошлый раз мне удалось быстро устроиться с жильем и вообще в той жизни, встретив купеческую вдову Дарью. Надо будет осмотреться, узнать, кто нынче великий князь, да вспомнить историю — чем славен, что делал.
        Утром меня бесцеремонно растолкали, у открытых дверей сарая стоял Калистрат с неизменным кнутом в руке. Было очень рано, на улице только светало, а в сарае и вовсе темно.
        Мужики быстро поднялись, омыли лица из стоящей рядом с сараем бочки.
        Калистрат распределил всех по работам. Мне досталась колка дров. Работа нехитрая, но попотеть придется. Я брал из одной кучи деревянные чурбаны, колол топором на поленья и складывал под навесом.
        На голодное брюхо работалось плохо. Часа через два появился Калистрат, осмотрел поленницу, нехорошо ощерился и взмахнул кнутом. Внутренне я был готов к удару, мгновенно поднырнул под хлыст, успел перехватить почти за кончик, закрутил на руку и резко дернул. Не ожидавший сопротивления Калистрат полетел вперед и упал бы, но я не дал, врезав от души пяткой в поддых. Схватив широко открытым ртом воздух, Калистрат согнулся, и я добавил ему по почкам сцепленными руками.
        Любитель кнута свалился на бок и сипло завыл.
        — Ты гляди, какой бойкий! Где драться научился?
        — Жизнь научила.
        Я оглянулся. Поодаль стоял собственной персоной боярин Охлопков, с любопытством меня оглядывая. И надо же было такому случиться, сейчас небось слуг позовет, наказывать станут. Я внутренне подобрался, чтобы дать достойный отпор. Черт с ними, положу всех, боярина в том числе, и уйду. Хоть бы кусок хлеба с водой на завтрак дали, а то — сразу работать.
        — Пойдем-ка со мной.  — Боярин двинулся на передний двор. Я поплелся за ним.
        На обширном пространстве переднего двора было десятка два незнакомых мне молодых парней и мужиков. Несколько пар дрались на деревянных мечах в центре, остальные наблюдали. «Никак боевые холопы»,  — мелькнуло в голове. По указу в случае военных действий боярин должен был по велению государя выступить в поход «оружно и конно», вместе со своим воинством, выставив по воину в полном снаряжении и на коне, с припасами от десяти чатей земли. Судя по количеству холопов, боярин землицы имел много.
        Учебный бой остановился; боярин подошел к зрелому мужику с окладистой бородой, в полном воинском облачении — шлеме, кольчуге, опоясанному мечом. Они тихо переговорили, поглядывая на меня. А я оглядывал забор, ворота и холопов, прикидывая, как мне надо будет уходить. Потрудиться придется, поскольку меч только один — у старшего, с него и начнем, когда наступит время.
        — Ну-ка, иди сюда!  — Боярин махнул мне рукой.
        Я вышел в центр круга.
        — Подерись-ка с ним.
        Из группы холопов вышел здоровенный краснощекий парень с русыми курчавыми волосами, без рубашки, в одних портах. Кулачищи размером чуть ли не с футбольный мяч. Он, ухмыляясь, взглянул на меня.
        — Лучше сам сразу ложись, лежачих не бью.  — И заржал, смехом это назвать было нельзя.
        Я повнимательней всмотрелся в соперника. Да, мышц было полно, они так и играли под лоснящейся от пота кожей. Только решает в бою реакция.
        Холопы сгрудились потеснее, образовав пятачок метров десяти в диаметре. Раздались выкрики в поддержку кудрявого:
        — Давай, Вася, врежь ему!
        Вася набычился, сжал кулаки и, как бык, ринулся в бой. Когда его кулак уже был готов врезаться мне в подбородок, я чуть ушел в сторону, ухватился за его руку и помог ему пробежать дальше, подставив подножку. Вася с размаху врезался в колодезный сруб, тут же вскочил и с перекошенным от злости и ярости лицом кинулся на меня снова, молотя в воздухе пудовыми кулаками. Я вынужденно приплясывал вокруг него, уклоняясь от ударов, и, выбрав удачный момент, ногой врезал по мужскому хозяйству. Вася, схватившись руками за причинное место, упал на колени. Я великодушно не стал добивать. Холопы уныло молчали.
        Ко мне обратился их старший:
        — Так не по правилам.
        — А кто в бою правила соблюдать будет? В бою противника надо вывести из строя — ранить, убить, а как я это сделаю — мое дело.
        Воин хмыкнул, переглянулся с боярином. Тот кивнул. Против меня выставили нового холопа, вручив нам обоим по деревянной палке, имитирующей меч.
        — Бой!
        Мой противник явно был поопытней, наверняка участвовал в боях — на лице косой шрам, на предплечье правой руки еще один. Да и не кинулся сразу в бой, неудачный опыт Васи его явно научил осторожности. Он пошел вокруг меня, слегка поигрывая палкой, периодически делая неожиданные выпады. Но я не реагировал, стоял в центре круга, опустив руку с деревянным мечом вниз. Чего зря дергаться, я поглядывал на ноги. Решит напасть — перенесет вес тела на опорную ногу. Вот, одна нога — чуть вперед, сейчас начнет атаку. И только мой противник кинулся вперед, в атаку, как я упал и деревянным мечом ударил его сзади под колени. Парень рухнул, а я приставил к его шее деревянный меч:
        — Ты убит!
        Парень встал с багровым от стыда лицом, затесался в толпу холопов.
        Боярин пошептался с воином, один из холопов сбегал в избу, вынес меч в ножнах, уже не деревянный, а самый что ни на есть боевой, с потертой рукояткой, с зазубринами на лезвии.
        Воин встал против меня, мне сунули меч в руку. Вообще-то так нечестно, он в кольчуге, в шлеме, на предплечьях — наручи, да и меч в руке — привычный, со знакомым балансом. Но чего мне — торговаться? Наверняка боярин хочет выявить, чем я реально владею, чего стою как воин. Махнул мечом несколько раз, привыкая к оружию. Типично русский меч — им только рубить, конец тупой, закругленный, наносить уколы, как саблей или шпагой, невозможно. В прошлой жизни я неплохо владел саблей — оружием легким, удобным в бою, вертким, с отличным балансом. Меч же был тяжелее почти в два раза, баланс не тот, но выбирать не приходится. Ну что, начнем?
        Воин передо мной несколько раз взмахнул слегка мечом и застыл, как бы предлагая мне напасть самому. Я описал вокруг него полукруг, делая легкие выпады мечом. Он лишь поворачивался корпусом ко мне, но я заметил — он следил за моими ногами. Опытный, чертяка, и нервы в порядке, не суетится. Я сделал несколько выпадов мечом, но воин лениво их отбил, даже не напрягаясь. Да, это не предыдущие противники, справиться с ним будет непросто. Я нанес удар слева, справа, опять слева, и каждый раз под мой меч он успевал подставить свой, только звон стоял да искры летели. Надо что-то срочно придумывать: рука уже начала уставать, килограмма два с половиной в мече было. Опа, чуть не пропустил удар, меч просвистел совсем рядом. Быстр воин, однако. Холопы вокруг прыгали:
        — Давай, десятник, дави, рази, ату его!
        Ну, пан или пропал. Я завертел мечом, обрушив град ударов на десятника, звон от сталкивающихся мечей стоял, как в кузнице, холопы притихли, поняли — развязка близко. Улучив момент, когда, слегка отступая, десятник чуть выставил вперед левую ногу, я своей правой ногой ударил его по костям голени. Удар довольно болезненный — по опыту знаю. Десятник на какой-то миг отвлекся, и я смог ударить его мечом в бок, лезвием плашмя, конечно. Все! Бой окончен. С меня градом катился пот. Десятник сунул меч в ножны, подошел ко мне, одобрительно похлопал по плечу.
        — Как звать-величать?
        — Юрий.
        — Можно сказать — тезки, меня — Георгий.
        Десятник подошел к Охлопкову, бросил коротко:
        — Беру! Федор Авдеевич, ты сам видел — его и учить-то почти не надо. Мечом владеет неважно, но сила и быстрота есть.
        Боярин махнул мне рукой:
        — Поди сюда.
        Я подошел.
        — Каким оружием владеешь?
        — Саблей, мечом никогда не работал, еще боевым топором.
        — А луком?
        — Нет, не пробовал даже.
        — В дружину пойдешь али так и будешь дрова колоть? Неволить не могу, в бою жизнью рисковать придется, да и я не могу свою жизнь в походе тебе доверить, пока буду тебя из-под палки воевать заставлять.
        — Пойду, все лучше, чем под Калистратом ходить.
        — Хорошо, Георгий даст тебе одежу — негоже ратнику боярина Охлопкова в отрепье ходить,  — коня выделит, оружие подберет. Во всем беспрекословно десятнику подчиняешься: он тебе и отец, и воинский судья, и наставник.
        Десятник дал задание холопам, распределив их попарно, а со мной прошел в небольшую избу на заднем дворе. Выдал мне новые рубашку, штаны, сапоги, ремень. Я переоделся.
        Подобрали шлем по голове, войлочный подшлемник, поясной нож в ножнах, боевой топор-клевец в заплечной перевязи. Затем Георгий подвел к углу избы, где на стене висело холодное оружие.
        — Выбирай по руке.
        Мечи я проигнорировал — не мое это оружие, обратил внимание на сабли, благо их было с десяток. Пара татарских, слегка изогнутых, почти без эфесов, в простых ножнах, одна сабля явно восточного происхождения — сильно изогнутый клинок, вероятно, самаркандской работы. Взгляд мой упал на скромную саблю: лезвие ее не сверкало белым блеском, а было матово-серым. Никак дамасской работы. Я снял саблю со стены, сделал несколько взмахов. Лезвие с шипением разрезало воздух. Хороша — легкая, отлично сбалансированная, рукоять прикладистая.
        — Вот эту беру.
        — Губа не дура, это лучшая из сабель, по моему разумению; трофеем взяли в прошлом походе. Мои-то дурни не понимают, порасхватали те, что блестят. А я уж к мечу привык, на саблю переходить — староват, привычка нужна, навык. Чьим холопом был?
        Пришлось выворачиваться:
        — Князя Курбского, боевым холопом, в плен попал, ну а дальше…
        — Понятно. Тут нас трое только, с боевым опытом, остальные — сосунки еще, учить надо, после прошлого набега четверых калечных привезли, остальные в мать сыру землицу легли. Вот боярин и набирает себе новую рать, не ровен час — недруг нападет. Ты сулицей али копьем владеешь ли?
        — Нет, Георгий, я пластуном был.
        — О, дело хорошее, опытный пластун дорогого стоит. И у нас, пожалуй, я тебя пластуном определю. Упражняться с оружием завтра начнешь, сейчас уже время обеденное; как поедим — подгоняй под себя снаряжение, а завтра — со всеми вместе. Голова над тобой — я, уж затем — боярин. Калистрата можешь не бояться, над боевыми холопами и ратниками он не волен.

        Глава II

        День шел за днем, под руководством Георгия мы занимались с оружием, в кулачном бою, накачивали мышцы тяжестями. За месяц я сбросил лишний жирок, сносно стал метать сулицу, попадая метров с тридцати в цель. Побратимы признали меня за своего, хотя и приняли сначала холодновато — не могли поперва простить свой проигрыш в учебном бою. Вот и сегодня мы тренировались деревянными мечами, разбившись попарно.
        Во двор влетел на коне дружинник, бросил поводья одному из холопов, взбежал на крыльцо. Ему навстречу уже выходил боярин. Все бросили занятия — видно, случилось чего, гонец от князя прибыл.
        Георгий поспешЁил к боярину, все трое о чем-то заговорили, потом гонец вскочил на коня и был таков.
        Георгий подошел к нам:
        — На сегодня схватки отменяются; идите, готовьте оружие, проверяйте седла, осмотрите подковы у лошадей, завтра с утра выступаем в поход. За недосмотр взыщу строго!
        Георгий показал кулак. Все побрели в воинскую избу, кто-то свернул к конюшне.
        Конь мой был недавно подкован, оружие в полном порядке — за ним я следил. Вещей личных практически не было — пожалуй, только ложка; так что собирать было нечего.
        Утром, едва пропели петухи, со двора боярина Охлопкова выехали подводы с провизией, походным шатром для боярина, походной кузницей. Нас же плотно покормили, и только тогда, оседлав лошадей, мы строем попарно выехали. Каждый вел за собой запасного коня, это называлось о-двуконь. Часа через два догнали обоз, обогнали и поехали впереди.
        Днем останавливались только единожды — попоить лошадей да переседлаться на запасных коней. Сами перекусили всухомятку — вяленым мясом со свежим хлебушком, что полночи пекли кухарки на все наше воинство.
        В вечеру разбили бивак на опушке леса, рядом с ручьем. Пока обозные кашеварили, боярин вкратце пересказал, что идем мы на соединение с другими боярскими дружинами, поскольку князь по государеву указу большое воинство собирает у Переяславля, крымские татары набеги на земли русские учиняют. Много народа в полон взяли, сел разорили. Пора им укорот дать.
        Поужинав горячей кашей с убоиной, улеглись спать, бросив седла под голЁову, подстелив на землю попоны.
        С утра двинулись в путь, обоз потянулся за нами. К обеду соединились с малой дружиной еще одного боярина, числом около десятка. Обоза при них не было, все припасы в переметных сумах на заводных конях. Бояре спрыгнули с лошадей, обнялись и облобызались по русскому обычаю. Я подъехал к десятнику:
        — Георгий, далече ли нам еще?
        — Два дневных перехода.
        — Может, дозорного вперед выслать, не ровен час — крымчаки налетят.
        — Да не, они еще далече, не переживай.
        Ну, вам виднее, ребята, вы на своих землях, все дорожки знакомы.
        Ночевали вместе, объединенным воинством. Но каждый со своими.
        После сытного ужина завалились спать, не выставив даже караульных. Черт, сержанта бы вам армейского, показал бы вам кузькину мать. Мне-то чего расстраиваться, надо мной десятник, над ним — боярин, должны знать, что делают.
        Утром снова двинулись в дорогу.
        Обоз уже отстал, лишь вдали виднелась пыль, обозначая местоположение обоза. Я подставил яркому солнышку лицо; чего конем управлять, не машина, сам идет.
        Вдруг впереди раздались крики. Я сбросил сонное оцепенение и похолодел от кошмара. С широкой лесной прогалины, из густого березняка, на нас выхлестывали татарские сотни, вмиг растекаясь вширь на лугу и охватывая нас широким полукольцом. Ешкин кот с вашей боярской самонадеянностью! Дозорных нет, предупредить было некому, щиты на телегах в обозе, кольчуги у многих в переметных сумах на заводных лошадях. К встречному бою наш отряд фактически не готов.
        Охлопков, правда, быстро отошел от шока, вырвал меч из ножен:
        — Рассыпайся в лаву!
        Это мы уже проходили.
        Едущие по правой стороне дороги стали разворачиваться цепью вправо, едущие слева — по другую сторону. Не густо! Татар сотни четыре, а нас вдесятеро меньше, не устоять! Я повернул голову, оглядел нашу жиденькую цепь, бросил взгляд вперед — татары накатывались плотной массой, пригнувшись к спинам небольших лошадок и выставив вперед короткие копья с бунчуками. От топота копыт их лошадей гудела земля. Мне уже были видны их лица, и когда до смертельной для нас сшибки оставались секунды, из груди моей вдруг вырвался крик — от ужаса ли предстоящей смерти, от ярости и гнева — сказать уже не берусь. Крик этот был даже не криком, а воем, стоном, рыком, но с каждым мгновением он крепчал, заглушая топот копыт, становился мощней.
        Ну не может так кричать человек. У меня самого по спине побежали мурашки. Крик был такой чудовищной силы и мощи, что татарская лава, которую уже никто вроде бы и остановить был не в силах, замедлила ход и встала. Кони от страха приседали, прядали ушами, сбрасывали всадников. Татары в испуге бросали оружие и закрывали ладонями уши, только чтобы не слышать этот крик. Наши лошади тоже встали и испуганно дрожали, покрываясь обильной испариной. Татары вдруг повернули и бросились вспять. Никто из наших и не думал их преследовать, все застыли в ступоре.
        Крик мой внезапно оборвался, сердце бешено стучало в груди, я еле переводил дыхание — воздуха не хватало, и я ловил его широко открытым ртом, в висках бешено стучало. Неужели это сделал я? Как я смог? Кто и что дало мне такие нечеловеческие силы? Вмиг припомнилось, что в такие же минуты смертельной для меня опасности и ужаса мне открывались новые, неведомые доселе возможности. Когда татарин целился в меня из лука и я внезапно прошел сквозь стену, теперь выходит вот такое… как назвать новое приобретение, даже затрудняюсь сказать. Возможно, это близко к парализующему все живое направленному инфразвуку?
        Я нашел в себе силы посмотреть по сторонам. В глубине души я боялся, что товарищи от меня шарахнутся, как от чумного. К своему удивлению, я обнаружил — никто и не понял, что виновником был я. Все изумленно крутили головами, переспрашивая:
        — Что это было?
        Некоторые до сих пор сидели в седлах с выпученными от изумления глазами и открытыми ртами.
        Первым взял себя в руки боярин. Он спрыгнул с лошади, широко осенил себя крестным знамением, встал на колени и поцеловал землю.
        — Господь помог да земля русская! Спасли от супостата и гибели неминучей.
        Все дружно соскочили с коней и последовали его примеру. Напряжение схлынуло, и бурно принялись обсуждать происшедшее. Ни о каком преследовании речи не шло, тем более и сил осталось мало. Не случись этого сверхъестественного рева, все сейчас были бы уже убиты. Я подошел к десятнику:
        — Ну что, Георгий, прав я был насчет дозорных?
        Десятник поперва нахмурился, но затем хлопнул меня по плечу:
        — Обошлось же!
        Тьфу ты, какой же урок вам с боярином еще нужен, чтобы понять такую простую истину?
        Через какое-то время, когда лошади уже успокоились, а люди выговорились, мы снова тронулись в путь, но все без указаний надели кольчуги, а из подоспевшего обоза разобрали щиты. Неуютно себя чувствуешь без защиты перед татарскими копьями, будто голый перед одетыми.
        Я ехал и думал — а почему это татары стрелами нас не закидали? Сначала они по своей степной привычке крутят перед противником своеобразную карусель, забрасывая тучей стрел, выводя из строя людей и лошадей, и лишь потом идут в атаку. Не потому ли, что колчаны пусты были? На кого же они их израсходовали и не успели пополнить запас? Боюсь, за лесом нас ждет нерадостная картина побоища.
        Через лес ехали осторожно, поглядывая по сторонам. Сразу на опушке нашим взорам открылась страшная картина — татары перебили русскую дружину. Случилось это утром, еще не были убраны шатры, почти все убитые русские воины были без кольчуг, без щитов, многие — босые. Стало быть — лагерь застали врасплох, кто-то успел схватиться за меч, но некоторые и погибли во сне. Русское авось!
        По своей земле едем, чего бояться? Довыеживались!
        Я медленно проехал по лагерю. Человек пятьдесят убитыми, раненых не видно, добили. Боярин с помрачневшим лицом вышел из шатра, махнул горестно рукой:
        — Старого друга моего, боярина Епифанова зарубили, да и дружина его — вона, вся лежит. Все, хлопцы, расседлывайте коней, похоронить православных по-людски, по-христиански надо.
        Ну что же, для воина хоронить боевых побратимов — дело знакомое. В телегах боярина Епифанова лопаты нашлись; сменяя друг друга, выкопали братскую могилу и, завернув в холстины, похоронили всех. Боярин Охлопков за неимением священника прочел молитву. Собрали оружие убитых, сложили в телегу. Плохо — лошадей нет, всех татары увели. Ладно, подойдет наш обоз — там есть запасные лошади. Грех оружие бросать — дорог металл, да и в бою пригодиться может.
        Поужинав, в молчании улеглись на ночлег. Я полежал, покрутился на лошадином потнике, сон не шел. Вырубили татары дружину епифановскую, на нас напали, стало быть — недалеко где-то. Может, и ушли, да сомнительно, что далеко. Пока им сопатку до крови не набьешь, будут грабить, убивать, брать в плен.
        Пленные — это живые деньги, их с немалой выгодой они продают на рынках Кафы или Стамбула. Стоп! Нападали одни конные, обоза за ними точно не было. Тогда вопрос — где пленные? С ними татары точно далеко не уйдут. Значит — недалеко где-то. Вот только где? От этого может зависеть наша жизнь, ведь басурмане вполне в силах напасть на наш небольшой лагерь.
        Я поднялся, прошелся вдоль опушки. У самого леса меня окликнул дозорный из наших, но, узнав, успокоился. Стало быть, выставил все ж таки десятник дозор, может быть, и не один.
        Я прошел по грунтовой дороге за лес и буквально через полчаса хода наткнулся на бивак, а охраны — никакой.
        По лагерю ходят воины в русских шлемах — шишаках, опоясаны русскими прямыми мечами, слышны отрывки русских слов. Наши наверняка тоже идут к месту сбора. Я обошел лагерь — много людей, больше двух сотен. Наверняка ополчение нескольких бояр, соединившихся в дороге. Вдали, километрах в пяти-семи, тоже видны костры. Надо посмотреть.
        Я направился туда. Глаза уже привыкли к темноте, и я мог видеть спящих людей вокруг костров, несколько шатров, дозорных вокруг лагеря. Вдруг я сразу насторожился — вот они, татары! На головах шлемы-мисюрки, рядом со спящими воинами воткнуты в землю копья с бунчуками, слышна татарская речь. Надо убираться отсюда.
        Я по периметру обошел лагерь, прикидывая, сколько же здесь воинов. Выходило — не менее четырех сотен. Никак это те, что напали на нас и позорно оставили место боя.
        Увидев дозорного, стоящего спиной ко мне, я не удержался и, выхватив саблю, рубанул по шее. Он даже пикнуть не успел, лишь голова глухо стукнулась о землю. Черт! Не увидел в темноте второго дозорного, а тот, успев заметить мелькнувшую тень и блеск моего клинка, завопил как резаный, показывая рукой:
        — Шайтан!
        Лагерь моментально всполошился — все-таки не дома спят, в походе, на вражеской земле,  — повскакивали уже с оружием в руках.
        Началась бестолковая беготня, я рванул в лес и увидел, как к дозорному подбежали несколько человек. Он, размахивая руками, объяснял про шайтана, показывая то на лес, то на своего убитого товарища. Наблюдать дальше не стоило. Направился к своим.
        Когда с трудом нашел в темноте свой лагерь, была глубокая ночь. Что делать? Идти сразу к боярину? Спросит — откуда узнал? Промолчать — для наших воинов в другом лагере это может кончиться плохо. Из двух зол выбирают меньшее, поэтому подошел к шатру боярина, вошел. Из угла шатра раздавался зычный храп. В темноте споткнулся о лежащее на земле тело. Лежащий вскочил, лязгнул выхваченный из ножен меч.
        — Тихо! Свой я! Юрий.
        — А-а-а. А что в шатер забрел?  — По голосу я узнал Георгия.
        — Дело к боярину есть.
        — Смотри, ежели ерунда какая, быть тебе биту батогами.
        — Буди!
        Но храп прервался, и из угла поднялся разбуженный нашими голосами боярин.
        — Кто тут?
        — Да вот тут Юрий пришел, тебя требует.
        — Лучину зажги, темно.
        Георгий чиркнул кремнем, запалил лучину. Боярин разгладил руками бороду, усы.
        — Какое такое у тебя важное дело, что до утра не терпит?
        — Верстах в трех на полночь русский лагерь стоит, а от него верстах в пяти на восход — татары, по числу — похоже, что те, которые на нас напали, да наутек бросились.
        Боярин переглянулся с Георгием.
        — Сам видел?
        — Сам, Богом клянусь.
        Боярин уселся на небольшой походный сундучок, потер ладонями лицо, отгоняя остатки сна.
        — Что делать будем, Георгий?
        — Думаю, наших упредить о татарах надо, с ними объединиться да по татарам ударить.
        — Успеем ли?
        — От нас зависит.
        — Поднимай людей, надо поспеть.
        Георгий выбежал из шатра:
        — Тревога, всем подниматься!
        Через несколько минут лагерь уже гудел, как растревоженный улей. Люди быстро собрались, седлали лошадей из пригнанного табуна.
        Георгий доложил боярину:
        — Все готовы!
        — С Богом!
        И мы поскакали через ночной лес, пригибаясь к шеям лошадей, опасаясь низко опущенных веток. Ночью не только глаз лишиться можно, но и быть сброшенным с седла и попасть под копыта несущихся следом лошадей. В лучшем случае — покалечат, в худшем — и думать не хотелось…
        Через полчаса скачки вырвались из леса и почти сразу наткнулись на дозорных. Те уже подняли тревогу, заслышав шум множества копыт и бряцание оружия. Лагерь проснулся, люди уже были на ногах, в нашу сторону грозно глядели копья.
        — Свои, свои, боярин Охлопков я. Чьи будете?
        — Бояр Замойского и Трошина.
        — Ха, да это же мои старые знакомые и побратимы. Ведите меня к ним.
        Боярин спрыгнул с лошади и, сопровождаемый воином, направился к шатру.
        Бояр долго не было, наконец все трое вышли, Охлопков поманил меня пальцем.
        — Иди сюда.
        Я подошел.
        — Где татары, сколько человек, где табун?  — Видимо, решили не упускать момент и напасть.
        Я нашел прутик и на земле стал чертить — где лагерь татар, шатер, где их табун, дозорные. Бояре вглядывались в схему, кликнули еще воинов с факелами. Расспрашивали дотошно — как идет лес, где река, какие и где шатры, видел ли пленных. Я уже устал отвечать на вопросы, тем более — чего увидишь ночью?
        Бояре задумались.
        — Вот что, первым делом надо угнать табун. Пеший татарин — плохой воин. Даю тебе лучший свой десяток самых опытных вояк, покажи, где табун, снимите тихо дозорных, уведите лошадей. Остальное — наша забота,  — проговорил незнакомый мне седой боярин.  — Коли ты их видел, тебе и карты в руки.
        Впереди скакал проводник, родом из этих мест. Где-то за версту мы остановились, привязали к деревьям лошадей и дальше шли пешком, стараясь двигаться тихо. Вот проводник встал, все замерли как вкопанные.
        — Рядом они, чуешь — лошадиным потом пахнет.
        Я потянул носом:
        — Нет, ничего не чувствую.
        Ко мне подошел десятник:
        — Рассыпаемся цепью, по пять десятков саженей друг от друга, тихо подбираемся, надо бесшумно снять дозорных. Сможешь?
        — Ну, всех-то не смогу!
        — За всех и не прошу, своего сними, что супротив тебя окажется. Своих ребят я знаю, ни одна травинка не шелохнется, никто и пискнуть не успеет.
        — Тогда и за меня не переживай.
        Вся десятка растворилась в темном лесу. Я постоял и медленно пополз — бесшумно, в сторону табуна. Вот пара дозорных, у опушки, вот еще одна — у костерка, этими пусть займутся воины десятника. А вот этими — поодаль, на открытом месте — надо мне. Подобраться к ним неожиданно почти невозможно, так что эта задача для меня. Я прикинул — как я это сделаю, осторожно вытащил саблю из ножен. Ползком, замирая при каждом шорохе, подобрался к дозору. Стоящему срубил голову, сидящему всадил саблю в спину по самую гарду. Оба беззвучно упали на землю.
        Надо посмотреть, как у других, может — помочь необходимо. Нет, все кончено, оба дозора — вчетвером — уже лежали убитыми на земле. Я подошел.
        — Ты что идешь?  — зашипел десятник.  — Впереди еще дозор есть.
        — Нету уже, убрал обоих.
        Десятник посмотрел недоверчиво, покачал головой:
        — Я думал, мои ребята самые шустрые, да только, видно, ты шустрей. Молодец, боярину доложу. Теперь все дружно заходим между табуном и лагерем, гоним лошадей в лес. Даже если часть их по лесу разбежится — не беда, лишь бы татарам не достались.
        Обошли табун, вскочили на неоседланных лошадей и погнали их к лесной дороге. Мне досталась лошадка злая, так и норовила укусить за колено, но я саблей в ножнах пару раз ударил ее по морде, и она присмирела. Табун гнали по лесу уже не церемонясь. Попробуйте без шума отогнать несколько сот лошадей — не получится.
        А вот и наши кони. Я с удовольствием пересел на свою оседланную лошадь, воины последовали моему примеру, и мы продолжили гнать табун дальше и дальше. Навстречу надвигалась темная, бряцающая оружием масса — наши подоспели.
        Мы остановились. Впереди — трое бояр.
        — Так, удачно, стало быть, вижу! Становитесь в колонну, бог с ними, с татарскими лошадьми, потом соберем; сейчас на рысях через лес, сразу на опушке рассыпаемся в цепь и с ходу бьем. Даже если татары и подготовятся, мы их должны с ходу смять. Пеший против конного не устоит, хотя их и вдвое больше. Ну, с Богом!
        Отряд тронулся, мы пристроились сзади, проводник скакал впереди. Дорога неожиданно быстро кончилась, и отряд рассыпался в цепь. Начинало светать, в сумерках впереди стали видны татары — они стояли в две шеренги, выставив вперед копья и уперев древки в землю. Из-за круглых щитов с медными умбонами выглядывали раскосые лица.
        Кони наши начали набирать ход, земля задрожала под копытами. Из-за задних рядов татар защелкали тетивами луков лучники, несколько наших упали. Быстрее, быстрее!
        Плотной массой мы ворвались в строй татар. Передние конники были убиты, но напор был столь силен, что в татарских шеренгах сразу образовалась широкая брешь. Ворвался туда и я, сразу свернул направо — так рубить сподручней — и с остервенением стал рубить, колоть, успевая уклониться от копий и сабель.
        Великая резня шла. Вчера они наших вот так же резали и рубили пеших, сегодня мы. Ситуация поменялась с точностью до наоборот. Через несколько минут все было кончено. Отдельных убегающих татар догоняли, с ходу рубили. Раненых добивали — возиться с ними некогда, а обозленных увиденным вчера воинов и остановить-то было просто невозможно.
        Все! Воины спрыгивали с лошадей, вытирали лезвия мечей и сабель, вкладывали в ножны. Встающее солнце освещало приятную русскому сердцу картину — все четыре сотни убитых татар. К сожалению, полегло и несколько десятков наших.
        Часть воинов начала собирать трофеи, другая часть — подбирать наших павших и раненых. Вспомнив о своей профессии, подбежал туда и я. Воины умело накладывали повязки — сказывался опыт. Скоро подъедет обоз, убитых и раненых погрузят и отправят домой. Меня нашел чужой десятник, с кем мы отбивали табун.
        — Иди, тебя бояре ждут.
        Я прошел к шатру — раньше здесь обитал татарский начальник: земля в шатре устлана коврами, лежала куча подушек, обшитых шелком и золоченой вышивкой. В шатре пахло бараниной и кумысом.
        Все трое бояр стояли и смотрели на меня. Первым начал говорить седой, как я впоследствии узнал — боярин Замойский. По возрасту, опыту и численности своей дружины он был старшим.
        — Ты пленных нигде не видел?
        — Нет, боярин.
        — Должны они где-то быть. Татары в набеги без обоза ходят, что добудут в бою, тем и кормятся, но пленные быть должны. А мы в лагере и близ него никого не обнаружили.
        — Думаю, надо искать.
        — Ишь, думает он, прямо думный дьяк. Хотя мой десятник о тебе хорошо отзывался, а это редко бывает — скуп Игнат на похвалу, знать, воин ты умелый, сноровистый. Кабы не ты — ушли бы татары. Вот что, побратимы: надо от каждой дружины по несколько человек в разные стороны выслать — поискать, может, чего и сыщут.
        На том бояре и порешили. Я же направился к своему десятку, нашел их сидящими у костра. В котле уже булькала вода, и Михаил засыпал в котел толокно, помешивая большой ложкой. Затем щедро сыпанул из поясного мешочка соль пополам с перцем. Чистую соль здесь почти не использовали.
        — Садись, скоро готово будет, горяченького поедим, а то брюхо подвело.
        Я уселся на землю, поджав по-татарски ноги. Десятник толкнул меня локтем в бок:
        — Молодец, паря, не подвел. Ко мне уже их десятник подходил, интересовался, где это ты дозоры так научился снимать. Говорит, зело удивительно — споро и зло, пока он примеривался — а эвон, дозорные татарские уже у Аллаха ихнего. А ведь я десятника боярина Замойского давно знаю — добрый воин, не одну сечу прошел, редко ему кто по нраву, сам в бою десятерых стоит и десяток свой такой же подобрал. Не скрою, хоть и невелика тут моя заслуга, а слышать сие приятно.
        Мы поели толокнянки с салом, заедая подчерствевшим хлебом и запивая сытом, и я решил поспать, после бессонной ночи в самый раз. Только закрыл глаза — и отрубился.
        Выспаться полноценно не получилось — часа через два в лагере поднялась тревога, забегали люди. Оказалось — вернулись лазутчики боярина Трошина, поведали, что сюда идет конница татарская, числом около двух сотен, скоро будут здесь. Все кинулись к табуну, ловить своих лошадей, седлать. Близко к стоянке держать лошадей было нельзя — им и травку пощипать надо, и надобности естественные справить. Пока нашел своего коня да оседлал, наши уже и построиться успели. Георгий глянул неодобрительно, но промолчал.
        Боярин Трошин поднял руку, все замолчали.
        — Навстречу сюда, в бывший татарский лагерь, идет две сотни татар, видимо, присоединиться хотят. Как только покажутся на том конце поля — всем по моему сигналу в атаку. Надо всех разбить, нечего им по земле родимой ходить, у них своя есть. Проверьте копья, у кого нет — возьмите татарские — вона их сколько. Первый удар — копейный, уж опосля за мечи возьметесь. Это не пешие, да и по числу — нам вровень, потому, чтобы победить, каждый должен по несколько татар убить.
        Над строем нависла тишина. Встречный конный бой — очень серьезно, татары — конники умелые, сызмальства на коне, стреляют на скаку метко, в походе едят на конях, даже нужду малую справляют с седла.
        Издалека послышался топот копыт, конское ржание, стала видна пыль.
        — Приготовились! В атаку, с нами Господь!
        Конница тронулась и стала разгоняться, c каждой минутой быстрее и быстрее, навстречу — такая же конная лава. Татары издалека постреляли из луков, но потом прекратили. Когда до сшибки мгновения — лук бесполезен, за спину его, в колчан. Надо крепче держать копье да цель свою выискать.
        Навстречу мне, сузив глаза и зло щеря желтые зубы, летел на кауром коньке здоровый татарин в лисьем малахае. Копье опущено так, что кончиком бунчука чуть не цепляет низкорослую траву.
        Я перехватил копье, вынул руку из кожаной петли. Коли войдет копье в татарина или лошадь его, руку за петлю и выбить может, а то и самого из седла вышибить.
        Между нами остается тридцать, двадцать, десять метров. Татарин приподнял копье и, задев шею моего коня, острием копья лишь царапнул край моего щита. Однако я не оплошал. Мое копье пробило его щит и почти оторвало ему левую руку. Мы промчались мимо друг друга, коснувшись слегка коленями. Копье так и осталось в теле и щите татарина, и я выхватил из ножен саблю. Бамс! От сильного удара в щит чуть не онемела рука. За первым татарином скакал второй, он и обрушил на мой щит удар боевой булавы. Придись такой удар в голову — полный абзац сразу.
        Нанести ему ответный удар я просто не успел — татарин буквально пролетел мимо. Зато третьему я ухитрился саблей рубануть по руке, отрубив ее ниже локтя. Опа. Передо мной пустое место — земля, истоптанная сотнями копыт, да висящая в воздухе пыль.
        Разворачиваю коня, рядом со мной то же делают другие воины. Татары также разворачиваются, готовясь к новой атаке. На глаз видно, как поредели их шеренги. Кони начали новый разгон, да места уже было маловато, копий в руках ни у кого не оказалось, бились на саблях.
        На меня налетел желтолицый татарин неопределенного возраста в ватном тягиляе с нашитыми поверх металлическими пластинами. Удар — отбив, удар — отбив — только искры летели. Татарин вертляв и ловок, очень подвижен, но у меня было небольшое преимущество — руки длиннее и сабля, и я ухитрился его достать. Совсем чуть-чуть, самым кончиком сабли по бедру, но кровь потекла обильно. Татарин стал поосторожнее, теперь лишь отбивал мои удары. Я решил не лезть на рожон.
        Рана кровоточит сильно, в крови уже и бок лошади — так он долго не протянет; моя задача — вымотать его, и, когда он ослабнет, мне нужно будет только подгадать момент и нанести добивающий удар. Татарин все это понял тоже и, дико заверещав, так что я вздрогнул, кинулся в атаку. На меня обрушился град ударов — слева, справа, сверху. Я едва успевал закрываться то щитом, то отбивая удары саблей. После одного из ударов сабля у татарина переломилась недалеко от рукоятки, и я тут же всадил ему свой клинок под мышку правой руки. Татарин обмяк и упал на шею лошади.
        Хорошая у меня все-таки сабля, не зря выбирал, не выдержало татарское железо.
        Я огляделся. Татар добивали — в разных местах еще кипели поединки, но в целом картина уже была ясна. Я подскакал к русичу, на которого насели двое татар; парень лишь успевал отбиваться, и я с ходу сильным уколом вогнал саблю в спину одному. Тот выронил свое оружие и сполз на землю. Второй татарин крутанулся на коне, увидел, что остался один, и, хлестанув коня, бросился наутек. Кто-то из наших подхватил с земли торчащее копье и метнул вдогон. Копье попало в круп лошади, она упала. Татарин покатился по земле, замер. К нему устремились сразу двое наших бойцов, подняли на ноги, поволокли к нам.
        — Пленного взяли!
        — На кой он нам, руби ему башку!
        — Стой!  — не выдержал я.  — Пусть сначала расскажет, что знает,  — где основные силы татар, где пленные?
        — А и правда, что-то мы погорячились, ну, коли тебе первому в голову пришла такая мысль — сам и спрашивай.
        Низкорослый татарин стоял, дерзко ухмыляясь. Вокруг собрались наши воины.
        — Русский язык разумеешь ли?
        Татарин сплюнул, выказав свое презрение к урусам. Ну ничего, сейчас ты все расскажешь, запоешь даже.
        Ни слова не говоря — это всегда действует сильнее, чем угрозы, я подошел, вытащил нож из ножен и одним взмахом отрезал ухо. Рана не страшная, но кровит сильно, болит и оказывает мощное моральное воздействие. Я сделал вид, что собираюсь отрезать второе ухо. Татарин заверещал что-то на татарском. Ага, не хочет общаться.
        Я собрал сухую траву, веточки, сломанные древки копий, развел костерок. Воины наблюдали за мной с любопытством, татарин — со страхом. Когда костер разгорелся, я сунул туда лезвие ножа.
        Клинок покраснел, я вытащил нож, подошел к татарину.
        — Сейчас я выколю тебе глаза!  — спокойным голосом проговорил я. Делать я этого не собирался — не палач же, но испугать надо было. Побледневший татарин упал на колени, бросил затравленный взгляд на воинов, куда только девались бравада и дерзость.
        — Бачка, все скажу, глаза оставь!
        Я помахал раскаленным лезвием перед его лицом.
        — Ты будешь цел, пока говоришь.
        Сунул лезвие в костерок.
        — Где основные силы и сколько вас?
        — Две тысячи воинов, старший — темник Мустафа.
        — Это вместе с вами,  — я показал на поле, усеянное трупами,  — две тысячи?
        — Да, да!  — татарин часто закивал.
        — Лагерь ваш где?
        Глаза татарина забегали. Ох, не хотелось ему сдавать своих, ох не хотелось. Я вытащил из костерка нож. Вид раскаленного лезвия развязал язык пленнику.
        — У Данкова.  — Татарин горестно покачал головой.
        — Обоз там?
        — Нет обоза, пленные только.
        — Сколько пленных?
        Татарин ощерился:
        — А кто их считал?
        Я не выдержал и всадил ему нож в сердце. Раскаленное лезвие зашипело от человеческой плоти. Выдернув нож, я обтер клинок об упавшего татарина, всунул в ножны. Ну хоть какая-то ясность уже была. Надо докладывать боярам.
        Всех трех нашел недалеко от опушки леса, они бурно обсуждали, как делить трофеи, которые и в самом деле были велики — лошади, оружие, награбленные ценности в переметных сумах. Когда я доложил о сведениях, добытых у пленного, все замолчали и задумались, переваривая услышанное.
        — Нет, самим нам не одолеть татар, надо князя с дружиной искать, соединяться. Сейчас трофеи поделим — и на коней.
        — Так проще послать посыльного к князю. Данков-то в другой стороне.
        Бояре глянули на меня осуждающе:
        — Ты почто нам советы осмеливаешься давать? Разумом нас Бог не обидел. Выше нас себя ставишь? Гордыня одолела?
        Я склонился в поклоне:
        — Прошу простить меня великодушно, сказал не подумавши.
        — То-то! Изыди с глаз долой.
        Ну и черт с вами, не хотите слушать — не надо. Как говорится — имеющий уши да услышит. Я поклонился триумвирату и пошел к своим. Мой десяток сидел у костра, доедая кулеш, мне оставили на дне котла. После боя — в самый раз восстановить силы. Не успел я допить сыто, как примчался гонец от бояр.
        — Иди, да поспешай — бояре ждать не любят.
        Вот нечистая сила — то изыди с глаз долой, то обратно зовут, спокойно поесть не дадут. Воистину «минуй нас боле всех печалей и барский гнев, и барская любовь».
        Бояре сидели там же, попивая из кубков вино: видимо, трофеи уже поделили, а может — победу обмывали.
        — Даем тебе проводника, поскачешь к князю с письмом да на словах все обскажешь, что от пленного узнал, потом — сразу сюда. Мы здесь стоять будем, пока обозы подтянутся. Понял ли?
        — Чего ж тут непонятного.
        Мне дали рулончик пергамента с сургучной печатью, осенили крестом. Проводник уже стоял рядом. Мы оседлали коней, рванули с места галопом.
        Проводник выбирал малохоженые тропы, известные лишь ему одному броды, местами скакали по дорогам. Изредка попадались разоренные деревеньки, убитые крестьяне во дворах, избы стояли с распахнутыми дверьми, и — полная тишина: ни мычания коров, ни кудахтанья кур, ни хрюканья свиней. Все сожрали проклятущие татары.
        К вечеру добрались до княжеского лагеря. Еще на подступах нас остановили дозорные, сопроводили в лагерь. Причем сопровождали вдвоем, руки на рукоятках мечей,  — не поймешь — то ли провожают, то ли конвоируют.
        У большого шатра остановились. Один из сопровождающих прошел внутрь, и нас тут же пригласили. Но впустили меня одного, проводник остался снаружи. У самого входа ко мне подошел боярин:
        — Чей холоп?
        — Боярина Охлопкова. Имею письмо к князю от бояр Замойского и Трошина.
        — Давай письмо.
        — Мне еще на словах поручили сказать.
        Боярин помялся.
        — Ну, пошли, только коротко, занят князь.
        Боярин откинул внутреннюю занавеску, мы прошли вглубь. На устланной коврами земле восседал на складных походных стульях князь с ближними боярами. Все уставились на меня.
        Я, поклонившись, протянул письмо. Пока один из бояр разворачивал пергамент, я пересказал князю все, что удалось узнать от пленного. Меня выслушали со вниманием. Когда я закончил говорить, князь одобрительно крякнул:
        — Ценные сведения, а то в разных местах появляются небольшие отряды, а где главное гнездо, куда бить надо, было неведомо. Молодцы бояре! С утра выступаем, ты с проводником дорогу до своего лагеря покажешь; сейчас иди, отдыхай. Вас покормят.
        Нас с проводником сытно накормили, и мы улеглись спать. Надо было набираться сил — завтра снова скачка, да еще с большим войском, узкими тропами не пройдешь, только по большакам — стало быть, путь длиннее окажется, дай бог к завтрашнему вечеру добраться.
        Так и получилось. Мы с проводником скакали во главе большого дозора, за нами в отдалении — князь с боярами и дружина.
        К своему лагерю добрались, когда начало садиться солнце. Князь уединился в шатре с боярами на совет, а я нашел свой десяток и с удовольствием улегся. Лошадь — не мотоцикл, весь день деревянным седлом по седалищу било, наверняка завтра попа синяя будет.
        На следующий день после завтрака оседлали коней и выехали из лагеря. Обозы остались здесь, чтобы не мешать в дороге. Наша десятка была в средине колонны, сразу за княжеской дружиной. По моим прикидам, в колонне было около трех тысяч воинов, и войско наше растянулось на две версты. Все бы хорошо, если бы пыль не поднималась столбом и не была видна издалека, здорово демаскируя колонну. Скрыть передвижение такого войска было затруднительно, и я опасался, что татары или уйдут с пленниками, или устроят засаду.
        Действительность оказалась лучше — татары осаждали Данков, высланные князем лазутчики сняли татарских дозорных, и, немного передохнув после перехода, мы затаились в лесу. По княжескому сигналу выдвинулись из леса и ринулись в атаку. Широкой лавой, разгоняясь по небольшому склону, мы мчались на татар. Бросив осаду, татары заметались. Впереди — городские стены, за спиной — грозно надвигающаяся княжеская конница.
        Однако темник ихний, Мустафа, оказался воином бывалым, быстро выстроил своих конников и рванул навстречу. Сшиблись на середине поля: звон сабель, крики ярости и боли, ржание лошадей, пыль, неразбериха — где свой, где противник. На меня нападали — я защищался и нападал сам.
        За спинами татар протрубил рог, и татары кинулись врассыпную. Князь преследовать не стал, подъехал к городским воротам.
        Разглядев князя и бояр, стражники отворили ворота. Князя встречали как освободителя. Оказалось, татары уже неделю осаждают Данков. Наместник посылал гонцов, но их, видимо, перехватили.
        Ночевали все в городе, расположившись в избах жителей, а кому не хватило места — на городской площади, чай, не зима.
        Посланные с утра во все стороны лазутчики татар поблизости не обнаружили.
        В обед заявился Георгий, сказал, что княжеская дружина уходит, а завтра возвращаемся по своим вотчинам и мы. Воины обрадовались известию, а я задумался. Татары ушли, это правда, только — почти все. Мы так, пощипали их немного, но настоящей сечи, когда поле брани усеяно мертвыми телами, не было. Куда они ушли — неясно. Где пленные? Не могли их татары угнать. Сами-то они на лошадях, но пленники пешие, а обоза не было видно. Что-то здесь не так, и мне это сильно не нравилось. Только кому нужно мое мнение?
        Воины пошли на площадь, проводить княжескую дружину, повидаться со знакомыми.
        В городе осталось воинство бояр Охлопкова да Замойского. Ополчение Тишина ушло еще раньше княжеской дружины. Местные, городские, ополченцы закрыли за дружинниками ворота, забрались на деревянные стены, размахивали шлемами уходящим. Ополченцы на радостях от победы и счастливого избавления от ворога изрядно выпили перевара да бражки и безмятежно уснули.
        Похмелье утром было тяжким — болели головы, и хуже всего — хозяйка избы принесла весть, что вокруг города снова полно татар. Поторопился князь, поторопился.
        Десятник побежал к боярину, а я взобрался на городскую стену. Ешкин кот! Да здесь их поболее, чем вчера, раза в два. Видимо, не только под Данковом стояли, где-то недалеко еще силы были, коли они так быстро объединились. Вот и верь после этого лазутчикам.
        Я начал приблизительно прикидывать — сколько их, но все время сбивался со счета — татары постоянно перемещались. Увлекшись, неосторожно высунулся и чуть не получил стрелу в грудь. Случайность, что она впилась в бревно рядом со мной. Я укорял себя — совсем осторожность утратил, эдак можно ни за понюшку табака пропасть.
        Спустившись со стены, пошел к своим. Всех городских ополченцев и боярских холопов собрали на площади. Оба боярина и городской голова что-то горячо обсуждали в стороне. Я пересчитал бойцов — маловато выходит, чуть больше трех сотен, татар больше в десять-двенадцать раз. Конечно, мы укрыты городскими стенами, рвом вокруг стены, но стены деревянные, их поджечь или разрушить можно. Ситуация складывалась не в нашу пользу.
        Наконец бояре и наместник о чем-то договорились. К нам подошел наш боярин:
        — Вот что, ребята, нам досталась дальняя от ворот стена. Хорошо то, что ворот в ней нет. Известное дело: ворота — завсегда самое слабое место. Плохо, что бревна там самые старые, давно не меняли, при серьезном штурме стена может не устоять. Пойдемте, осмотреться надо.
        Стена возвышалась метров на пять, перед ней — неширокий, около трех метров, ров с водой. Узкий настил для воинов, навес от стрел из тонких жердей. Да, не для серьезной осады. Плоховато, что лучников у нас нет, хороший лук — дорогое оружие, не всякому боярину по карману вооружить нескольких лучников.
        Кони и копья при защите стен не нужны. Вырисовывается такая картина — только ближний бой, когда татары уже полезут на стены.
        Этим днем татары нас не беспокоили, суетились в своем лагере, но многочисленные их дозоры постоянно кружили вокруг городка. Ускользнуть ни конному, ни пешему было невозможно.
        Спать улеглись под стенами, благо городские ополченцы притащили тюфяки с сеном. На стене остались лишь караульные.
        Рано утром за городской стеной в татарском лагере раздался шум, визг. Все вскочили и бросились на стену. Татары шли на приступ, пешие, разбившись по десяткам, тащили лестницы, вязанки хвороста — для того чтобы завалить ров с водой.
        Ревели трубы, били барабаны, на пригорке стоял шатер, возле него на воткнутых в землю копьях развевались разноцветные бунчуки.
        Первые десятки подбежали, сноровисто побросали в ров вязанки хвороста, почти завалив его. Вторые приставили лестницы и с криками стали взбираться на них. Кое-где на лестницах уже шла рукопашная. Но татар было слишком много, местами схватка шла уже на стенах.
        Я бросался на сложные участки, где нашим ратникам приходилось туго — по два-три татарина наседали на одного нашего; подбегая, с ходу рубил одного, если удавалось, двух и перебегал в другое место.
        Через полчаса я уже был в поту, мышцы правой руки начали деревенеть — так нам долго не продержаться.
        Я бросился по лестнице со стены вниз, где-то я видел оставленное ополченцами копье. Ага, вот оно стоит, никто не позарился, для рукопашного боя слишком неудобно. Я схватил копье и поднялся на стену. Уперся копьем в лестницу с лезущими на стену татарами, поднатужился… Лестница медленно накренилась, затем сильнее и рухнула вбок. Подбежал к другой лестнице, снова сбросил, к третьей… Конечно, я понимал, что это не выход, но оттянуть время поможет.
        У татарского шатра завыла труба, и татары стали отходить. Фу, пронесло.
        Из наших двух десятков бойцов в строю осталось семнадцать. Если так пойдет и дальше, к вечеру оборонять стену будет некому.
        Спустились со стены; женщины-горожанки принесли котел с похлебкой, и мы позавтракали. Я подошел к десятнику:
        — Георгий, мы долго не продержимся. Надо гонца за князем посылать.
        — Пробовал боярин с наместником уже, ничего не получилось. Всех на наших глазах поймали, головы поотрубали, теперь они на колья насажены; вон, перед городскими воротами стоят — можешь сходить, убедиться.
        — Все-таки поговори с боярином.
        — Ну, коли жизнь не дорога, пойдем вместе, пока тихо.
        Мы прошли на городскую площадь, нашли боярина.
        — Вот, добровольно вызвался гонцом к князю добраться.
        Боярин окинул меня оценивающим взглядом.
        — Пожалуй, этот сможет. Понимаешь, что жизнью рискуешь?
        — Так я и здесь ею рискую.
        — Верно, выбор небольшой. Зато, ежели получится, город спасешь. Сейчас письмо напишу, жди.
        Боярин прошел к избе и через несколько минут вышел с рулоном пергамента в руке.
        — Собственно, на словах все перескажешь, обстановку сам видишь. Думаю, князь с дружиною не успел далеко уйти — не более двух дневных переходов. Как выбираться будешь?
        — Придумаю что-нибудь.
        — А догонять князя на чем? На коне тебе не уйти, ворота заперты, с той стороны напротив дозор татарский не отходит, видно, вылазки нашей опасаются.
        — Бог даст, прорвусь и догоню.
        — Тогда удачи.
        Боярин перекрестил меня и отправился по своим делам. Мы с Георгием пошли к дальней стене.
        — На самом деле, как выбираться будешь? Ежели тебя на веревке спустить, не успеешь до земли добраться, татары стрелами утыкают — ровно ежик будешь.
        — Есть задумка.
        — Ну-ну, Бог тебе в помощь.
        Подошли, я попрыгал на месте — не бренчит ли чего, в таком опасном деле любая мелочь может подвести. Уходить решил от угловой башни. С той стороны луг сырой, вода стоит между кочками; штурмовать оттуда неудобно, да и тайные разъезды держатся поодаль.
        Залез на стену, наметил путь. Вдали, метрах в двухстах, не спеша проезжал татарский разъезд человек из десяти. Ну, надо решаться.
        Спустился вниз. Оглянулся — вроде никого рядом нет, прижался к бревенчатой стене и прошел сквозь нее. Тихонько, чтобы не плескануть, перебрался через ров с водой — бр-р-р. Ползком выбрался на луг, осмотрелся. Дозоры татарские недалеко, но меня не заметили, стараются за заболоченную луговину не заходить. Изо рва я выбрался не только мокрый, но и грязный, что было мне только на руку — меньше шансов, что заметят.
        Я по-пластунски пополз по лугу к лесу. Под локтями и коленями неприятно чавкало. В эти века никто не передвигался ползком, не маскировался, и поэтому, когда я, уже близко подобравшись к дозору, вскочил на ноги, для татар это стало неожиданностью. Вдруг, как из-под земли, возникает заляпанный грязью человек, не человек даже — ну не может человек возникнуть внезапно из земли — шайтан!
        Кони встали на дыбы, татары от неожиданности и испуга закричали и завизжали, развернулись и галопом кинулись от меня прочь. Мне даже не пришлось обнажать саблю. Так оно даже лучше. Я кинулся в близкий уже лес и, когда ветки стали хлестать по лицу, остановился и перевел дух, осмотрел себя, попробовал очиститься — куда там. Такую одежду даже хорошая стирка не сделает приличной. На коленях, локтях, животе зеленые полосы и пятна от сочной луговой травы — все покрыто подсыхающей грязью. Ладно, не на бал спешу, с фраком придется погодить.
        Я огляделся, определился с направлением — вроде как князь с дружиною уходил вот по этой дороге. Побежал в выбранную мной сторону.
        Деревни обходил, оставляя дорогу на виду как ориентир. Уже преодолел достаточно большое расстояние, как впереди показалось облако пыли. Я забрал в сторону, нашел пруд и немного обмылся, чтобы уж совсем не выглядеть как чучело огородное, и вышел на дорогу.
        Приближалась огромная конская масса; вот уже видны люди, стали различимы лица. Фу-у, по одежде, щитам, вооружению — наши, русские. Я поднял руки, встал на средине дороги. Ко мне подскакал передовой дозор:
        — Прочь с дороги, оборванец!
        — Я гонец, имею поручение к князю.
        Воины скептически меня оглядели, поухмылялись.
        — Коли гонец — проводим к князю, но смотри — коли пошутковать вздумал, лично высеку.
        Один из воинов повернул обратно, я рысцой побежал за ним. Вот и князь, в богатом облачении в окружении бояр.
        Завидев его, я склонился в поклоне, выхватил из-за пазухи свиток пергамента, протянул. Один из бояр брезгливо взял из моих рук мокрый и грязный свиток, протянул князю.
        — Сам читай!
        Боярин долго вглядывался, шевелил губами.
        — Чего медлишь?
        — Понять не могу, княже, буквицы от воды расплылись.
        — Тогда сам рассказывай.
        Как мог, я пересказал князю, что Данков вновь осажден татарами, положение города бедственное, если не критическое. Князь выслушал, нахмурил брови:
        — А что же лазутчики мои ничего не углядели? Правду ли ты молвишь? Кто таков?
        — Юрий, холоп боярина Охлопкова, я уже был гонцом, приходил с письмом в шатер.
        Князь вгляделся в мое лицо.
        — Да, теперь узнаю. А что в таком непотребном виде?
        — Прости, княже, прорываться через осаду пришлось, да чтобы путь сократить, вас догоняя, речки переплывал, оттого мокрый и грязный.
        Князь на мгновение задумался.
        — Так! Ты, боярин Твердила, берешь сотню и обходишь город с заката, я ударю с полночной стороны. Запомни, Твердила, атакуешь только тогда, когда я уже ввяжусь в драку. Татары обратят все внимание на меня, а ты нанесешь внезапный удар в спину. Хорошо бы, если и горожане в этот момент помогли ударить из города.
        Князь обратил внимание на меня:
        — Сможешь ли снова проникнуть в город, мои слова передать? Разумею, что сложно, шкурой рисковать придется, но очень надо.
        — Положись на меня, княже, выполню.
        По команде князя дружина развернулась и поскакала обратно. На перекрестке от нее в сторону отвернула сотня Твердилы.
        Я помчался, не жалея сил, обратно.
        Было уже темно, татары сидели возле своих костров в лагере. В Средние века по ночам бои не велись — темно. Здраво рассудив, что рано появляться не обязательно, я и так сэкономил время, удачно встретив княжескую дружину на дороге, решил переночевать на тюфяке с соломой, что лежал недалеко от башни. Устал я за день, хорошо бы и помыться, одежду сменить, но это уже завтра, а сейчас спать. Веки смыкались от усталости, почти весь день ничего не ел, но спать хотелось сильней, чем есть, и я уснул.
        Проснулся от крепкого пинка в бок. Рядом со мной стоял городской ополченец, с ним вместе мой десятник Георгий. Воин держал в руке фонарь со свечой.
        — Ты что это творишь, бездельник? Наместник и боярин тебя дожидают с известием от князя о помощи, а ты бока отлеживаешь? Поднимайся, трус!
        И я получил еще один пинок, на этот раз по бедру, довольно болезненный. Когда я встал, меня поволокли к боярину.
        — Вот он, ирод!  — Десятник толкнул меня в спину, и я чуть не упал. Боярин удивленно уставился на меня:
        — Ты что, не смог уйти из города? Через разъезды не пробился?
        — Да он и не уходил! Сколько мои бойцы ни смотрели со стены, не видели, чтобы из города кто-то выбирался. А он завалился спать на тюфяк, пока его не нашли городские ополченцы.
        Боярин покрутил головой, крякнул с досады, покрутил ус.
        — Вроде раньше неплохо себя проявил. Мы на него надеемся, а он спит. Не бывало такого среди моих воинов. Рассветет — на площади повесить, как труса, в назидание другим.
        — Дай слово молвить, боярин. Напраслина и лжа все. Видел я князя, грамоту ему передал. На выручку он поспешает. Сотню боярина Твердилы в обход послал. Просил на словах передать — как он с татарами в бой ввяжется, в тыл им Твердила ударит, а городских просил выйти в это время из города и тоже по татарам ударить. С трех сторон сподручнее с ворогом справиться.
        Боярин помолчал, переваривая услышанное.
        — План хорош, да не лжешь ли?
        — Сегодняшний день покажет. Прошу наместнику городскому княжьи слова передать.
        — О том не беспокойся. Георгий, вешать пока погоди, пусть на стене городской удаль свою да отвагу покажет. Коли соврал да князя не будет, мы его и повесим прилюдно. А то и правда — когда успел обернуться? Обычному человеку не в мочь.
        Боярин махнул рукой, и я с Георгием направился к городской стене. За день, когда меня не было, погибло еще двое наших ратников.
        Встретили меня отчужденно — мы, мол, воевали, кровь проливали, а ты отлеживался на тюфяке. Обидно было, но не мог я всем рассказать, как именно добрался до князя. На смех подняли бы или сочли вралем или, того хуже, блаженным, из тех, что милостыню на паперти церковной собирают, ума лишившись.
        Ни один вариант меня не устраивал, и, стиснув зубы, я решил дождаться утра, когда, по моим расчетам, должен был прибыть князь с дружиной. Он был бы не только спасителем города от басурман, но и моим личным.
        После завтрака все заняли боевые позиции по крепостным стенам. Татары с утра не рвались в бой, ходили по лагерю, кричали обидные слова и грозили кулаками. Не иначе какую-то злопакость задумали.
        Через пару часов из леса показалось странное сооружение. Сначала я даже не понял, что это. Затем разглядел — на колесах медленно двигалась в сторону города штурмовая башня, метров восьми в высоту, с поднятым перекидным мостом. Толкали ее множество татар, забросив за спину щиты для защиты от стрел. Какие стрелы? С нашей стороны и луков ни у кого не было.
        Покачиваясь на кочках и неровностях, башня приближалась. Ее и через ров перетаскивать не надо, остановят перед ним, опустят мостик — и на стены хлынет неудержимый поток алчущих крови и добычи захватчиков.
        В голове мелькнула мысль, я подбежал к Георгию:
        — Десятник, есть способ. Надо срочно собрать копья, привязать веревки и дружно, по команде, со всей силы бросить такой гарпун в одну из стен штурмовой башни; за веревки потянем — башня и опрокинется.
        — Говоришь ты складно, только получится ли?
        — А что ты предлагаешь? Надо торопиться, времени почти нет.
        Георгий убежал искать веревки, ратники бросились собирать копья. Десятник вернулся с двумя бухтами пеньковых веревок и с несколькими мужиками-горожанами.
        — Этих-то зачем привел?
        — Тянуть за веревки помогут.
        Мы обвязали древки копий веревками, свободные концы закрепили на бревнах стены, стали ждать.
        Башню подкатили ко рву; загромыхали цепи, и мостки стали медленно опускаться, открывая проем, в котором уже виднелись торжествующие лица татар.
        — Все готовы?  — спросил десятник.
        — Все!
        — Кидай в правую часть!
        Почти полтора десятка копий вонзились в правую часть передней стены башни.
        — Теперь тяните.
        Мы начали тянуть за веревки; у всех от натуги покраснели лица, на лбу выступил пот. Господи, только бы копья выдержали, древки не сломались! Сначала ничего не происходило; потом, заскрипев бревнами, башня начала медленно клониться вправо, все быстрее и быстрее, и рухнула вдоль стены, подняв тучу пыли. Раненые и покалеченные татары закричали, остальные бросились бежать. Со стены им вдогон неслись ликующие крики наших ратников. Прибежал боярин:
        — Что случилось? Почему башня упала?
        Георгий рассказал. Боярин похлопал меня по плечу:
        — Молодец, даже если про князя соврал, вешать не буду, на стене кровью свою вину смоешь.
        Татары на какое-то время притихли. Видимо, обдумывали, что еще предпринять. Один из наших вдруг закричал:
        — Глядите, пыль над дорогой, не подмога ли татарам идет?
        — Князь это должен быть,  — промолвил я.
        Из леса вырвалась конная лава и начала растекаться по лугу. Кони татарские паслись далеко, привести и оседлать их уже было невозможно. Русские дружинники ударили слитным строем прямо в средину, рубили направо и налево. Об организованном сопротивлении уже не шло речи. Каждый татарин мечтал только об одном — уйти живым из этой мясорубки. От шатра отделилось несколько конников и, настегивая лошадей, попытались уйти, но, к их ужасу, навстречу с гиканьем и криками «Ура!» вырвалась сотня Твердилы. В довершение всего отворились ворота, и из города высыпало городское ополчение. Через полчаса горячий бой был завершен. А я стоял на стене и наблюдал бой со стороны — что мне там, пешему, делать? Да и свой весомый вклад в оборону я внес.
        Князь собрал дружину, подъехал к воротам. Быстро успевший надеть нарядные одежды, навстречу вышел наместник с боярами и низко поклонился. О чем шел разговор, не было слышно — наверное, благодарил князя за снятие осады и избавление от татар.
        Князь с дружиной въехал в город, а городские ополченцы высыпали на луг собирать трофеи. По праву победителя все они принадлежали князю. Раненых татар походя добивали. Вот недоумки, хоть бы пленных взяли, поговорить — не осталось ли поблизости еще крупных сил, узнать — где наши пленные, что-то никто о них и не вспоминал. Как же — вино в честь победы пить надо, заедать лучшим, что осталось у горожан после осады, да девок местных тискать.
        Вскоре прибежал гонец, направился к десятнику. Уже вдвоем подошли ко мне.
        — Иди, князь тебя требует.
        Вот незадача — опять меня, ладно хоть обвинение в лживости и трусости с меня снято уже самим княжеским появлением. Но сейчас-то зачем?
        Князь расположился в доме наместника — самом лучшем жилище Данкова — в два этажа; здоровенная хоромина с обширным двором. Меня провели внутрь. Князь с боярами уже сидел за накрытым столом. Увидев меня, кивнул, показал на меня пальцем:
        — Чей ратник?
        Все дружно уставились на меня.
        Боярин Охлопков поднялся из-за стола:
        — Мой, княже! Извини за вид его непотребный, из боя он только. По его задумке башню штурмовую завалили, многих татар прибив.
        — Воина слава боевая красит, а не одежда. Хотя, по правде, и переодеть героя мог бы. Одно только узнать хочу — как ты ухитрился так ловко в город пробраться, везде же дозоры татарские были.
        — Прости, княже,  — сказал я, согнувшись в поклоне. Пожалуй, стоит изображать из себя недалекого дурня, эдакого парня-рубаху, которому только дай саблей помахать.
        Князь захохотал, за ним бояре. Князь собственноручно наполнил кубок:
        — Пей, герой.  — В те времена это могло расцениваться как медаль, а может, и орден. Я припал к кубку, выпил до дна, перевернул, показывая, что он пуст.
        — Ай, молодец! И пить горазд. Вот что, боярин, не отдашь ли его мне? Уж больно он мне понравился — быстр, сообразителен, отважен. Такие в княжеской дружине нужны. По его заслугам он в десятниках ходить должен, а у тебя, Федор Авдеевич,  — в простых ратниках. Ко мне в дружину пойдешь ли?  — Князь глянул на меня.
        — Ежели боярин отпустит, почему не послужить?
        — Да он у тебя еще и хитроват. И меня отказом не обидел, и у боярина соизволения спросил. Как, Федор Авдеевич, отдаешь его мне?
        Охлопков зыркнул на меня из-под густых бровей: да, очень ему не хотелось князю перечить. Видно было — не по нраву, но улыбнулся, кивнул согласно головой. Бояре засмеялись, потянулись к кубкам.
        — Иди к моим дружинникам, там тебя переоденут, скажешь — я приказал, а то грязен и страшен, только татар со стен пугать.
        Бояре дружно засмеялись.
        Выйдя во двор, я подошел к дружинникам князя.
        — Это что еще за чучело?  — Дружинники заржали.
        — Старшего бы мне вашего.
        — Ну, я старший,  — вышел вперед кряжистый дородный дружинник в кольчуге, шлеме-шишаке и добротных сапогах, в которые были заправлены фряжеского сукна штаны. М-да, неплохо одеты княжьи дружинники.
        — Князь повелел меня переодеть, дружинником берет.
        Все вокруг изумились, снова заржали. Старший цыкнул на ратников, покачал головой, прошел в избу. Вышел уже улыбающийся, по-дружески похлопал по плечу:
        — Пойдем.
        Из переметных сум достали не новую, но добротную одежду; я сбросил свое пропахшее болотом тряпье и переоделся.
        — Ну вот, на княжьего человека похож. Кольчуги да шлема только нет. Коня любого выбирай — их теперь у нас много. Саблю свою оставишь?
        — Оставлю, хорошая сабля, дамасской работы.
        — За кольчугу не переживай, домой вернемся — чин-чинарем оденем, за князем не пропадет. Чем ты ему так понравился? Он ведь только лучших берет.
        — Не знаю, у него спросить надо.
        — Ладно, пока свободен, вещи пойди забери свои, с товарищами попрощайся.
        Я нашел десятника, он толкался тут же, во дворе.
        — Юрий, слышал уже про тебя, в княжескую дружину попал. Герой ты у нас, а тебя без малого чуть не повесили.
        — Вот, попрощаться пришел. Вещей у меня нет, собирать нечего.
        — Желаю удачи. Когда помоложе был, сам хотел к князю в дружину попасть, да не довелось. Не посрами Охлопкова. Ратник ты неплохой, мне тебя учить-то ничему и не пришлось. Жалко, только опытный воин появился, как уже уходит. Бывай здоров, не поминай лихом.
        Мы обнялись на прощание.
        Утром с княжеской дружиной я выезжал из города. Лошадь мне подобрали не татарскую — низкорослую да мохноногую, а нашу. И был я теперь ратником второго десятка четвертой сотни княжеской дружины.

        Глава III

        После прибытия дружины в Рязань мне отвели место в воинской избе, нашли подходящую по размерам кольчугу, шлем-шишак, две смены одежды, сапоги и много чего еще по мелочи. Всем воинам досталась доля от взятых трофеев, но мне не досталось ничего — как княжеский дружинник в боях я не участвовал, и денег в поясной калите не было. Зато каждый день тренировки — движение строем, развороты, занятия с лошадьми — развертывание цепью, атаки, отражение атак условного противника. Тренировался до седьмого пота, а когда подходило время нашей сотни — несли караул в княжеском тереме, на стенах детинца и многое чего другое.
        Я не раз во время учебных боев деревянными мечами ловил на себе любопытные взгляды нового десятника, дядьки Панфила — так его здесь все называли,  — и моих новых товарищей. Их можно было понять — в бою от каждого воина зависела жизнь товарища и не хотелось довериться неумехе или трусу. Даже если человек имел хорошие навыки обращения с оружием, еще не факт, что он не смалодушничает перед лицом грозного и сильного противника, не повернет вспять, не бросит товарища в беде. Я ничем не выделялся среди дружинников — участвовал в учебных схватках, нес караулы, пил вино, ходил в город, обзавелся новыми знакомыми среди дружинников.
        Рассказывать или хвастать своими возможностями я не решался, да и не хотел. День шел за днем, я втянулся в новую службу и жил в ожидании перемен. У меня все время было такое чувство, что и здесь, в княжеской дружине, я долго не задержусь. Почему, откуда во мне появилось это ощущение, я сказать не мог.
        Когда мы на лугу учились отражать в пешем строю конную атаку, появился посыльный от князя, переговорил с сотником, и занятия на сегодня были окончены. Завтра князь отбывал в Москву, наша сотня оставалась в Рязани, нести караул в хоромах князя.
        Сборы княжеского обоза были поспешными. Суматоха царила везде — в доме, во дворе, в подсобных помещениях. На подводы укладывались подарки, съестное на дорогу. Ратники чистили коней, осматривали оружие. Большой обоз смог выехать только к обеду. Громадный двор и дом как-то сразу опустели. Челядины лениво бродили по этажам.
        Потянулись похожие один на другой дни — караул, отдых, сон, снова караул. Как-то вышел я в город — побродить, посмотреть, в кузню заодно зайти, рукоять на сабле поправить. Мне указали лучшего рязанского оружейника; мы быстро договорились.
        Кузнец полюбовался лезвием, попробовал на ноготь, согнул несколько раз, вслушиваясь в звук распрямлявшейся, как пружина, сабли.
        — Хороша работа, персидский дамаск. А рукоять мы сейчас поправим.
        Кузнец занялся работой, а я смотрел, как его подручные нагревают в горне полосы железа, куют, складывают, снова прокаливают. Что-то мне напомнила эта согнутая полоса железа. Вот только что?
        Получив отремонтированную саблю, я попробовал, как она сидит в руке, сделал несколько взмахов. Рукоять сидела плотно.
        Похвалив работу мастера, я расплатился. Шел назад в воинскую избу и все время пытался вспомнить — что мне напоминала железяка в кузне. О! Вспомнил! Бумеранг! И с чего он вдруг мне вспомнился?
        Это оружие и развлечение австралийских аборигенов, для России малоприменимое. Все воины укрыты щитами, одеты в кольчуги. Что им может сделать бумеранг? Я отогнал от себя мысль о бумеранге, поужинал со всеми, отправился в караул.
        Этой ночью я стоял у дверей княжеских покоев. Напарник мой вначале зевал, а потом и всхрапнул стоя. Кончиком ножен я ткнул его в бок. Сослуживец мой встрепенулся.
        — Смотри, дядька Панфил придет — не избежать тебе плетей, коли спящим застанет.
        Караульный ощерился в улыбке:
        — Всю ночь с девками прогулял, спать охота — сил нет.
        — Крепись, недолго осталось.
        Наконец долгое стояние в карауле закончилось. Я выспался, проснулся с мыслью о бумеранге. Вот ведь засела заноза в мозгу. Может, попробовать? Делать нечего, решил — попробую.
        Снова направился к уже знакомому кузнецу. Объяснил на пальцах, нарисовал прутиком на земле. При мне из тонкой железной полосы выковали этакий согнутый пропеллер. Выйдя из кузни во двор, попробовал метнуть. Получалось плохо.
        Ладно, вышел со двора, нашел пустырь на месте сгоревших при давнишнем пожаре изб и стал тренироваться. Я понимал, что бумеранги делаются из дерева, но я хотел потренироваться — как хоть кидать его в цель; путем многочисленных проб и ошибок нашел — держать его следовало вертикально, прижимая большим пальцем к сжатым в кулак остальным, кидать следовало, как бы закручивая. Летел этот мой первый бумеранг недалеко, заваливался в сторону, возвращаться не хотел.
        Зажав бумеранг в щель от остатков сгоревшей двери, я чуть сильнее завернул лопасть. Бросил — уже лучше, по крайней мере в цель летел точнее. Чуть подогнул уже в другой плоскости. Совсем хорошо, он уже стал, описав замкнутую кривую, возвращаться после броска.
        Я вернулся в кузницу и объяснил, что меня не устраивает. Второй бумеранг получился легче; по моей просьбе лопасти сделали острыми как бритва. Получилось нечто странное: с виду — бумеранг, только железный, лопасти острее, как у японского сюрикена.
        На пустыре снова опробовал. Здорово! Если попал — втыкается в деревянную мишень, промазал — возвращается к тебе, только ловить надо умеючи — прихватом, плашмя обеими ладонями. Одной рукой никак не получится, можно и без кисти остаться. Неплохо, а учитывая, что я видел бумеранг близко только один раз в жизни и по телевизору в фильме об аборигенах, так можно сказать — и отлично. Из лука стрелять не умею, зато теперь освоил оружие дальнего боя, к тому же беззвучное.
        Я снова направился в кузницу, заказал точно таких же еще пяток. Кузнец пообещал сделать через день.
        В воинскую избу я вернулся довольным, но что меня толкнуло сделать бумеранг — объяснить не мог.
        Через пару дней, натренировавшись на пустыре, показал свое приобретение дядьке Панфилу. Покрутив бумеранг в руке, десятник недоуменно уставился на меня:
        — Что за штуковина невиданная? Что ею делают?
        — Оружие такое, в заморских странах видал,  — соврал я.
        — И как им пользоваться?
        — Пошли на улицу, покажу.
        Слышавшие наш разговор дружинники увязались за нами. На досках бывшего сарая я подобранным угольком нарисовал круг, отошел подальше и бросил. С тупым стуком бумеранг воткнулся в доску.
        — И все? Так луком сподручнее.
        — Теперь смотри — специально промахнусь.  — Я кинул бумеранг в сторону. Прошелестев лопастями, бумеранг вернулся назад и был мной ловко пойман. Окружающие изумились.
        — Ну-ка, брось еще.
        Я бросил подряд три штуки и снова их поймал. Дружинники восхищенно качали головами. Панфил взял бумеранг в руки, рассмотрел.
        — Хм, немудрящая штуковина, а к хозяину возвращается. Хитро! Но — не одобряю.
        — Это почему?
        — Стрел в колчане полсотни можно носить, а здесь одна штуковина полфунта весит.
        — Так ведь к стреле еще лук нужен; ты, Панфил, и сам знаешь — дорого лук стоит, не каждому по деньгам.
        — Это так. Сотнику скажу, но не думаю, что князь разрешит всем пользоваться: железо дорогое, а тут — в противника им кидать, да и не по-русски как-то. Да, польза есть; сам пользуйся, коли умеешь, а других не смущай.
        Почти каждый день я тренировался — научился даже трюку, которым владели только аборигены,  — поражал цель, стоящую за щитом. При некотором навыке и хорошем глазомере получалось неплохо. Знания за спиной не носить, когда-нибудь пригодятся, рассудил я.
        Через несколько дней вернулся князь, и сотник доложил ему о занятной штуковине, коей баловался новый ратник, но князь отнесся к сообщению равнодушно — были дела и поважнее. Ожидалась война с княжеством Литовским.
        Князь с сотниками обходил стены городской крепости, отдавал распоряжения — там подправить, здесь бревно заменить подгнившее. Углубляли и чистили ров вокруг городской стены, проверяли и смазывали механизмы подъемных мостов перед несколькими городскими воротами. Оружейники ковали мечи, наконечники для стрел, щитники готовили щиты, тиуны из ближних сел свозили продовольствие. Город готовился к осаде.
        В дружину взяли еще два десятка воинов, и теперь старые, опытные бойцы натаскивали их во владении оружием. И хотя еще неизвестно было — литвины вторгнутся в наши земли или князь московский первым нападет,  — в любом случае город готовился и был готов к сражению.
        Беда пришла совсем не оттуда, откуда ждали. Ночью в городские ворота заполошенно заколотил человек, приехавший на неоседланном коне.
        — Отворите, Христом-Богом прошу. Беда великая!
        Ратники высунулись со стены, но, исполняя наказ князя, ворот не открывали.
        — Чего людей беспокоишь, говори, чего надобно.
        — Татары, много, уже недалеко — я из Бутурлиновки прискакал.
        — Откель татарам здесь взяться?
        — Так ты впустишь или сверху спрашивать будешь?
        Поднявшийся на шум десятник распорядился спустить веревку и поднять вестника. Мужик поматерился, привязал лошадь к дереву неподалеку, обмотался веревкой, и стражники втянули его на городскую стену. Был он в грязной разорванной рубашке, всклокоченный, левая рука неумело замотана холстиной, через которую проступала кровь.
        — Ну,  — подступился к мужику десятник,  — рассказывай.
        — Чудом спасся, всю деревню нашу, Бутурлиновку, как есть пожгли, людей в полон забрали. Я да, может, еще кто вырвался, телегу бросил — и сюда.
        — А точно ли татар много, может, с перепугу показалось. Забрела шайка какая, а ты — войско!
        — Нет, обоз за ними, пленные, самих много — тьма просто.
        Десятник огладил бороду.
        — Пошли к князю, там все и расскажешь.  — Уходя, бросил:  — Глядите повнимательней, может, кто в закатной стороне пожары углядит — сразу докладывайте.
        «Ага,  — подумал я про себя,  — татары — народ ушлый, поостерегутся избы жечь, далеко видно: ночью — огонь, днем — дым. Их задача — добычу взять богатую, пленных побольше. Чего им избы жечь, раньше времени себя обнаруживать». Но глядел во все глаза — ничего, никаких всполохов, одна сплошная темень.
        Вскоре прибежал десятник:
        — Князь зовет, одна нога — здесь, другая — там.
        Я оставил на стене щит и копье и налегке побежал в детинец. Княжеский дом уже проснулся, бегали слуги, бряцали оружием воины. Я вошел в княжеские покои, поклонился. Князь сидел в кресле у стола, рядом стояли сотники.
        — Вроде как ты пластуном был, лазутчиком, и шустрый очень. В разные стороны высылаю конские дозоры, тебе особое поручение — узнай, что в этой Бутурлиновке — шайка забрела али войско серьезное. С Богом!
        Я вышел во двор, зашел в воинскую избу, заткнул за пояс бумеранги, попрыгал. Черт, калита на поясе бренчит монетами; снял, уложил в свой походный мешок; снова попрыгал — тихо.
        Дружинники понимающе ухмылялись в усы.
        Хоть и была поздняя ночь, город не спал. По улицам двигались люди с факелами, огни факелов также виднелись на городской стене, четко обозначая периметр. Где находится Бутурлиновка, я приблизительно знал, но ночью все деревни сверху одинаковы — темные избы, безлюдье. Пустил коня галопом и часа через три остановился у какой-то деревушки.
        На мой стук в окно выглянул седой старик:
        — Кому не спится в ночь глухую?
        — Свои, батя.
        — Свои вон на печке лежат. Чего надоть?
        — Бутурлиновка далеко?
        — Так в той стороне,  — старик махнул рукой,  — верст десять ишшо.
        — Собирай своих, сказывают — татары близко, я от князя лазутчик.
        — Ох ты Господи!  — Старик закрыл окно.
        Я поскакал дальше. Через полчаса небо окрасилось в красноватые тона. Скоро стал виден луг, множество костров на нем.
        Я всмотрелся — точно, татары. Узкоглазы, вооружение не наше, разговор чужой.
        Надо князя упредить, да только руки чесались. Как на своей земле, жрут руками из котлов крестьянскую баранину, хохочут. Интересно, где у них пленные?
        Я прокрался к опушке. На лугу, близко к лесу, стояло несколько повозок с трофеями, рядом сидели и лежали связанные люди. Недалеко у костра двое татар разговаривали в полный голос. Вот один встал, обошел пленных, осмотрел веревки; успокоившись, подсел к товарищам.
        Я вытащил бумеранги и метнул в татар. Метил в спины — ночью по головам мог и промахнуться. Все двое беззвучно упали. Подскочив, выдернул из спин убитых бумеранги — однако, глубоко вошли,  — обтер ихними же халатами, снова заткнул за пояс. Собрав татарские сабли и ножи, подбежал к пленным. Разрезав веревки, приложил палец к губам:
        — Тс!  — Дал мужикам в руки татарские сабли.  — Бегите в лес и уходите, помоги вам Бог.
        Люди гурьбой кинулись в лес. Я снова поднялся, подсчитал костры — многовато, больше двух сотен. По грубым прикидкам, около каждого — по десятку, итого — две тысячи. Много! У князя всего пять сотен — четыре конных и одна пешая. С такими силами можно только обороняться да помощь у Москвы просить.
        Развернувшись, направился было к Рязани, да опомнился. Снова может повториться, как в Данкове,  — решат, что отоспался за городскими стенами. Ну тогда эти сутки пошалим, попортим татарам нервы.
        Я раздумывал — с чего начать? Вот стоит шатер какого-то начальника, у входа двое караульных. Ну они мне не помеха. Я подполз к стене шатра, с противоположной стороны от входа. Почти сразу же прошел сквозь войлочную стену; странное ощущение — войлок щекотал кожу, это не сквозь бревно или кирпич проходить.
        На ковре, обложившись множеством подушек, сладко похрапывал толстый татарин в ярко-красном шелковом халате; недалеко стояло серебряное блюдо с обглоданными костями и чашка с недопитым кумысом.
        Не теряя времени, я выхватил нож, толкнул татарина в бок, чтобы проснулся, и, как только он спросонья захлопал глазами, я всадил ему нож в сердце. Нельзя убивать спящего: обязательно закричит, караульные у входа тревогу поднимут, а мне это ни к чему.
        Так же легко вышел через стену, огляделся, увидел недалеко еще один шатер. Ну-ну, поглядим, что там за начальник.
        Обойдя шатер сзади, прошел сквозь войлок. Здесь обстановка была такая же — ковры, подушки. Старый седой татарин доедал плов, облизывая жирные пальцы. Увидел меня, и глаза от удивления округлились; открыл рот, чтобы крикнуть и поднять тревогу, да плов во рту помешал. Одним движением я выхватил саблю и снес ему голову. Ох и воняет же в шатре, хотя бы мылись почаще.
        Вышел, огляделся. Вон и еще один шатер. В первую очередь надо выбить начальство. Понятно, свято место пусто не бывает. На место убитых назначат других, но некоторое время — сутки, двое — я выиграю, да и сумятицу внесу. Наверняка в голове самого большого начальника в войске возникнет мысль: «Почему ночью убиты начальники одновременно к нескольких сотнях? Не заговор ли? А не угрожает ли убийство и моей особе?»
        До войны ли татарам будет? Успех любой войны не только в физической подготовке воинов, но и в моральном климате, психологическом состоянии воинов. Это касается армий всех времен и народов.
        Я пробрался в следующий шатер; даже сквозь стены были слышны сладострастные стоны. Пройдя сквозь войлок, на непременном ковре увидел молодого, атлетического вида татарского начальника. Штанов на нем не было, возлежал он на наложнице или жене — кто их разберет, и занимался самым что ни на есть мужским делом. В пылу любовной схватки ни он, ни женщина меня не заметили. Подожду, не буду мешать. Как только раздался последний вопль и мужчина блаженно сполз с женщины, я саблей отправил его к Аллаху. Он так и умер с довольной улыбкой. Женщина собралась завопить, открыла рот, но я показал ей окровавленную саблю, и она разумно промолчала. Убивать женщин нехорошо, мне пришлось затолкать ей в рот в качестве кляпа шелковые штаны ее ухажера и поясным ремнем связать руки.
        Таким путем я перебегал от шатра к шатру, довольно успешно способствуя карьере молодых и алчных до власти. Пусть они из подчиненных сами станут сотниками.
        До рассвета время еще есть, и я намеревался обойти все шатры, но лимит везения на сегодняшнюю ночь кончился. Когда я вошел в один из шатров, хозяин его не спал. Рядом стояли два воина. Черт, надо было прислушаться, хотя войлок прекрасно глушит звуки и я мог не услышать разговора.
        Все трое несказанно удивились, но мгновенно оправились от шока, выхватили сабли и с криками «Шайтан!» кинулись ко мне. Перспектива драться сразу с тремя, когда за тонкой войлочной стеной многие сотни, мне не улыбалась, и я спиной вперед вышел из шатра.
        Надо срочно уносить ноги. Спереди, со стороны входа, уже раздавались возбужденные крики. Сейчас помчатся сюда. Я помчался подальше от шатра. Выскочившие воины метались возле шатра, к ним присоединялись все новые и новые ратники, и вскоре возле шатра уже была возбужденная толпа. Хозяин шатра, вероятно сотник или тысячник, рассказывал, помогая себе руками, как сквозь невредимую стену войлока прошел русский шайтан. Ну-ну, пугай народ, мне это на руку. Я отполз в сторону, осмотрелся.
        Вдалеке, метрах в двухстах, стоял богатый белый большой шатер, наверняка самый высокий татарский начальник там.
        Я задумался. Нет, не проникнуть. Вооруженные воины не только у входа, но и вокруг шатра живой цепью. Не стоит рисковать, по крайней мере — пока. Посмотреть бы на него, потом найду способ уничтожить.
        Я прополз к другому концу лагеря, намереваясь продолжить знакомство с владельцами шатров, но небо на востоке стало светлеть. Земля еще была в темноте, но я мог оказаться на свету. Пришлось отползать в сторону. Надо бы проследить — куда, какой дорогой они движутся.
        Оказавшись на опушке леса, почти нос к носу столкнулся с татарином. Наверняка по нужде в кусты бегал; без щита, но сабля на боку висит. Я свою выхватил быстрее и рубанул поперек живота. Татарин хватал ртом воздух, силясь крикнуть, но силы быстро уходили, и он лишь сипел. Я добил его и оттащил тело подальше в лес. Лучше бы он был в другом месте, если хватятся пропавшего — могут начать искать.
        Я по лесу отошел подальше, забрался на высокое дерево и удобно устроился на развилке больших ветвей. Обзор был хороший, почти весь лагерь как на ладони. Вот протяжно закричали муэдзины. Лагерь просыпался, все обратились к востоку, встали коленями на маленькие молитвенные коврики.
        Как только молитва закончилась, у некоторых шатров поднялась тревога. Охрана обнаружила убитых, к самому большому шатру побежали гонцы с неприятными известиями. Воины столпились вокруг шатров, не решаясь заглянуть внутрь. Гонцы сновали от главного шатра к войску и назад, лагерь стал похож на растревоженный улей.
        Я принялся мысленно считать, сколько шатров я посетил и скольких сотников не досчитается сегодня их военачальник. Выходило — шесть. Очень неплохо для одной ночи. Очевидно, последовало какое-то указание, от каждой сотни вышло по несколько человек, и лагерь оцепили. Ха, эти уроды думают, что ночью к ним кто-то проник. Ну-ну, ловите его, ату!
        Днем ни одна сотня никуда не вышла. То ли внутри лагеря искали врага, то ли шли назначения новых сотников. Мне это было на руку. Одно плохо — сон одолевал. Веки так и слипались. Ночью был такой выброс адреналина, что сейчас во всем теле чувствовалась усталость, голова была тяжелой. Я периодически себя щипал за ноги, покусывал губы. Спать нельзя, надо понаблюдать. А ночью смыться — и к своим.
        И все-таки сон оказался сильнее меня. Как я заснул — даже и не заметил, но проснулся внезапно, от чувства тревоги. Внизу, под деревом, кто-то разговаривал, причем по-татарски. Я насторожился и затих. Руки-ноги затекли, но я боялся даже пошевелиться. Из лука татары стреляют отменно, даже на звук. Заподозрят — пустят несколько стрел, вот тут мне и хана. На развилке сидеть хорошо, но сдвинуться в сторону невозможно, да и щита нет.
        Татары поговорили да и двинулись дальше. Я вытер со лба холодный пот. Стоило мне всхрапнуть во сне или пошевелиться — и вякнуть бы не успел. Да, расслабился, а ведь ты не бессмертный, Юра. Так, наградила судьба несколькими полезными свойствами, но и только. Нельзя терять осторожность вблизи лагеря противника. Тем более татары после ночного происшествия настороже. Ба! Да не лазутчики ли это? Небось мурза ихний велел леса обшарить — нет ли поблизости наших воинов? Стало быть, воины не простые, скорее всего — следопыты. А не взять ли мне «языка»? Всего одного, второй будет лишним. Узнать бы еще, кто из них по-русски говорить может. А то еще ненароком убью не того.
        Я поймал себя на мысли, что рассуждаю о предстоящем убийстве — да, противника, да, татарина, принесшего беду на Русь,  — как о деле обыденном, не вызывающем страха в душе. Воистину жестокий век, жестокие нравы. Хочешь выжить — приспосабливайся.
        Я обратился в слух — ни шагов, ни разговоров. Ушли? Осторожно, стараясь не хрустнуть веткой, спустился вниз. Куда они пошли? Ну, ясный перец — не в сторону лагеря татарского.
        Медленно, прячась за стволы деревьев и кусты, стал углубляться в лес. Что за шум? В несколько прыжков приблизился. Перед обоими татарами стоял на коленях русский мужик, судя по одежде — хлебопашец. Со зловещими ухмылками татары вытягивали сабли из ножен. Медлить нельзя.
        Я выхватил пару бумерангов и пустил в цель. Оба повалились на землю, а мужик бросился наутек. Взял «языка», называется.
        Подойдя, обтер бумеранги от крови об одежду убитых. И что теперь? Оставалось надеяться, что эти лазутчики не единственные, надо пройти вдоль опушки да схорониться в кустах. Глядишь — удастся кого-нибудь взять в плен.
        Отойдя параллельно опушке леса метров двести, я нашел удобное место — тропинка, рядом густые кусты бузины. Заранее приготовил саблю, положив рядом с собой. Теперь бы не уснуть. Сон на дереве немного освежил, но неподвижное сидение в кустах снова заставило веки смыкаться. Чу, шаги! Я подобрался, как пружина. Двое или трое. Если двое — неплохо. Первого полосну саблей, второго надо брать в плен, без рукопашной не обойтись.
        Шаги ближе и ближе. Я выскочил из кустов, как черт из табакерки, полоснул первого татарина саблей по шее, отбросил саблю и кинулся на второго. От неожиданности тот не успел даже схватиться за саблю. Сильным ударом под дых я отправил его в небольшой болевой шок и, пока он, согнувшись, хрипел, отцепил от пояса его саблю, наступил ногой на лезвие и сломал. Свою саблю вложил в ножны.
        Татарин все еще разевал рот, тараща на меня выпученные глаза.
        — По-русски понимаешь?
        Татарин не реагировал, хрипеть перестал и начал икать. Вот незадача. Я надавил на глазные яблоки, и икота прекратилась.
        — Будешь говорить или убить, как его?  — Я показал на убитого.
        — Якши, буду говорить.
        — Кто такие, откуда?
        — Казанские мы, юлдузы Сафа-Гирея.
        — Кто в лагере главный? Кто возглавляет ваших воинов?
        — Селим-мурза, темник.
        — Воинов сколько?
        — Не знаю.
        Я вытащил саблю и поднес к его шее.
        — Еще раз скажешь — «не знаю», отправлю к Аллаху. Понял?
        — Я бы сказал — считать могу только до двух десятков.
        — Хорошо, сколько сотен?
        — Много.
        — Куда идете?
        — На Рязань, там соединимся с литвинами, на Москву пойдем.
        Ни фига себе, серьезные у них планы. Я задумался и на миг упустил из виду своего пленника. Тот, чувствуя, что сабля моя не у шеи, выхватил засапожный нож и ударил им меня в живот. Лезвие его скрежетнуло по бумерангам и ушло в бок, пропоров одежду и лишь оцарапав кожу. Я вжикнул саблей и почти отсек ему голову.
        Задумался, растяпа. Если бы не железные бумеранги, сыгравшие роль кольчуги, лежать бы мне сейчас на тропе с выпущенными кишками. На волосок от смерти оказался. Впредь наука: поймал противника — обыщи.
        Надо к князю поспешать, уж больно сведения важны.
        Я отошел в глубь леса, выискивая небольшую поляну, и нос к носу столкнулся с двумя татарами. Встреча была неожиданной для обеих сторон. Мы выхватили сабли и настороженно уставились друг на друга. Я сделал выпад, татарин отбил, еще выпад — татарин увернулся. Опытный противник, это почувствовалось сразу.
        Второй татарин медленно стал обходить меня слева. Плохо, щита у меня нет, если нападут дружно с обеих сторон, придется туго. Сосредоточившись, я сделал обманный выпад и, когда татарин прикрылся щитом прыгнул в сторону и уколол в сердце одного, развернулся ко второму. Этот был попроворнее, и схватка немного затянулась. Когда он в очередной раз отскочил, уходя от удара моей сабли, я схватил щит убитого и метнул ему в ноги. От неожиданного удара татарин припал на правую ногу, и мне удалось нанести ему резаную рану в бедро. Нога его обильно окрасилась кровью. Как опытный воин, он понял, что время работает против него, и перешел в атаку. Кровотечение ли было тому виной или удар по ноге щитом, но противник мой уже не передвигался так быстро, и вскоре мне удалось одержать победу. Еще двумя лазутчиками меньше, может быть, важные сведения несли своему мурзе.
        За поясом одного из убитых что-то блеснуло. Нагнувшись, я вытащил из-за кушака золотой крест приличного размера — с мужскую ладонь. Зачем он ему, нехристю? Не иначе — трофей, с убитого священника снял или в разграбленной церкви. Не стоит оставлять его здесь, на убитом мусульманине. Вытащив крест, я сунул его за пазуху. При первом удобном случае надо найти цепочку и повесить его на себя. Я бросился бежать — надо скорее добраться до коня. Вот и он стоит. Я вскочил в седло и пустил коня в галоп.
        Через несколько верст лес кончился. Вдали показался город. Городские ворота заперты. Я постучал рукоятью сабли, сверху высунулся дружинник:
        — Чего тебе?  — Но, узнав меня, осекся и крикнул со стены вниз. Ворота заскрипели, одна половина приоткрылась, и я въехал в город. Дружинники обступили, всех мучило любопытство, но я торопился к князю.
        Перед воротами отряхнул от пыли портки, прошел во дворец. Меня пропустили сразу, все ждали лазутчиков с известиями. Я оказался первым.
        Князь с воеводой сидели за столом. Поздоровавшись, поклонился. Князь выглядел озабоченным, под глазами — темные круги.
        — Чем порадуешь?
        — Нечем, князь. В Бутурлиновке татары казанские стоят, числом около двух тысяч, считал сам. А как пленного взял, допросил; сказал — идут они на Рязань, чтобы объединиться с литовским войском после взятия Рязани, объединенными силами на Москву двинуть.
        Князь и воевода после неожиданной новости сидели с ошарашенным видом.
        — Ты точно ли узнал?
        — Как есть, княже; лучше горькая правда, чем сладкая ложь.
        — За ценные сведения и быстроту, с коей доставил, возьми перстень.  — Князь снял с руки один из перстней, протянул мне.  — Иди, отдыхай, пока никому ни слова; народ в панику ударится, а всем надо сохранять спокойствие.
        Я откланялся и пошел в воинскую избу. Дружинники сразу обратили внимание на перстень на руке. В те времена это как орден или медаль. Кто-то завистливо спросил:
        — От князя?
        — От него, за службу.
        — А меня еще ничем князь не наградил, лучше бы меня послал лазутчиком.
        — Я же не напрашивался.
        Я улегся на свой топчан, уснул сразу же, без сновидений. Проснулся бодрым и свежим, пошарил рукой по постели — что-то давило на бок. Нет ничего, провел рукой по одежде. Крест! Я о нем и забыл в заботах.
        Я направился в лавку златокузнеца — так назывались раньше ювелиры — и купил добротную серебряную цепь; надев цепь с крестом на шею, спрятал его под рубашку. Здесь его место, а не за кушаком у татарина.
        На свежую голову обдумал положение Рязани. Плохое положение, надо сказать. Только татары превосходили нас числом вчетверо, сколько еще прибудет врагов с литовскими войсками — неизвестно.
        Для жителей и дружины наиболее сподручно было бы бить татар и литовцев порознь, тогда шансы сохранить город были. Конечно, князь не глупее меня в вопросах воинских, у меня нет опыта управления войсками в бою, но хотя бы поговорить с воеводой мне хотелось.
        Я нашел его во дворе, рядом стояли сотники. Подождав, когда воевода освободится, я подошел и кратко изложил свои мысли.
        — Правильно думаешь, парень. Мы с князем к такому же выводу пришли. Только вот как это осуществить. Задумки есть какие?
        — Есть.
        — Ну-ка пошли к князю.
        У князя я снова повторил, что бить врага сподручнее будет поодиночке, не дожидаясь объединения. И предложил свой план. Заключался он вот в чем.
        Любимая тактика татар заключалась в заманивании противника в ловушку. Навстречу неприятелю высылается небольшой отряд, завязывается бой, и татары отступают. Когда противник начинает преследовать отступающих, с двух сторон на него бросаются основные силы. И еще одна особенность — до стычки с основными силами татары массированным обстрелом из луков стараются нанести как можно больший урон. На врага сыплется смертоносный дождь из стрел, поражая всадников и лошадей.
        Когда я возвращался из Бутурлиновки в Рязань, присмотрел очень удобное место для боя. Сухой лог, с обеих сторон лес. Развернуться в полную силу и обойти с флангов татарам лес не даст, а защититься от стрел помогут сбитые из жердей большие щиты. Для удобства передвижения их можно водрузить на колеса от телег.
        Князь внимательно выслушал, потеребил усы, задумался.
        — План хорош, но вот объясни мне…
        Я еще долго объяснял все подробности, стараясь не упустить мелочей.
        — Давайте, други боевые, попробуем. Риск, конечно, есть, но и в случае успеха от одного врага избавимся, и делать это надо быстро, иначе литвины подойдут. Воевода, ты объясняешь сотникам их задачу — кто заманивает татар, кто в основном полку главную работу будет выполнять. Я же распоряжусь посадскому, чтобы щиты делали да на колеса ставили.
        Работа закипела. Городские мастеровые рубили деревья, делали щиты, снимали со своих телег колеса и ставили щиты на колеса. Сзади щита прибивались толстые жерди, чтобы толкать было удобно. Я прикинул — ширина лога где-то метров триста, стало быть, надо около ста тридцати щитов двухметровой ширины, чтобы прикрыть почти все войско. Конечно, от навесной стрельбы, когда татары будут стрелять поверх щитов, они не укроют, но силы и точности уже не будет — так, беспокоящий огонь по площади.
        К утру все было готово. Дружина выступала из города, оставив пешую сотню для охраны Рязани. К вечеру колонна добралась до места предстоящего боя, но обоз со щитами сильно отстал. Он прибыл только тогда, когда дружинники уже поужинали, располагаясь на ночлег.
        Утром, с первыми лучами солнца, князь выслал небольшой конный отряд на разведку. Вернувшись к полудню, дружинники доложили, что татары — в дневном переходе от нас. Идут не спеша, грабя встречающиеся деревни.
        Расставив дозоры, дружина отдыхала.
        Проснулся я от рева трубы. Поскольку все спали одетыми — даже кольчуг не снимали, собираться долго не пришлось. Сходили к табуну, нашли своих коней, оседлали. Передовой отряд ушел навстречу татарам — завязать бой и откатиться назад, завлекая их в ловушку.
        Все заняли свои места, впереди выставили щиты, за ними спрятались немногочисленные лучники. Вставшее солнце начало пригревать, сидеть неподвижно в седле было тяжело. Под кольчугой — войлочный поддоспешник, рубашка, на голове — шлем. Пот катился градом, застилая глаза.
        Справа у горизонта показалась завеса из пыли. Она быстро приближалась, затем послышался топот копыт, и к нам подлетели на взмыленных конях дружинники — в пыли, в крови.
        — Идут!
        Все приготовились, прикрылись щитами сверху, лучники наложили стрелы на тетивы. Из-за поворота вырвался отряд татар, пока немногочисленный. С разбега, по инерции, подскакали ближе. Наши лучники не упустили момент, защелкали тетивы луков, и среди татар появились убитые и раненые.
        Правда, уцелевшие быстро развернулись и бросились наутек. Через несколько минут послышался тяжелый гул множества конских копыт, и из-за поворота показалась конская лава. Татар было много, очень много. Но лог по ширине был узок и не мог вместить всех. Времени для перестроения было мало, кони смешались, и лава потеряла напор.
        Наши лучники посылали в татар стрелу за стрелой, опустошая колчаны. Татары отвечали тем же. Стрелы летели с обеих сторон. Но если наши стрелы били напрямую в цель, то татарские втыкались в щиты или, если татары стреляли через них, попадали в щиты дружинников, которые те держали над головами. Слышен был частый и сильный стук, щиты были утыканы стрелами, напоминая ежей.
        Когда стрелы с обеих сторон поизрасходовались, князь подал знак, щиты на колесах раздвинулись в стороны, давая дорогу, и конная дружина ринулась на татар, давя копытами раненых и убитых противников. Я то и дело слышал противный хруст костей и чавканье живой плоти под лошадью. Меня поставили во втором ряду. Наклонив копье, я ждал сшибки.
        Сейчас княжеская дружина была даже в лучшем положении, чем татары. Мы уже набрали скорость, тогда как татары топтались на месте. Появление щитов на колесах сломало их излюбленную тактику — издалека вывести из строя противника и деморализовать оставшихся, чтобы затем спокойно добить.
        Удар! Дружина сшиблась с татарами. Стук столкнувшихся коней, щитов, оружия был так силен, что на мгновение заложило уши. Нам удалось за счет массы и скорости смять несколько первых рядов, но затем мы увязли. Сеча стояла жестокая, копья были брошены после столкновения, вытащить их из тел противников было просто невозможно, да и в тесноте они бы только мешали. Я остервенело рубил направо и налево, едва успевая различать всадников. Если в синем плаще и шлеме-шишаке — свой, если одежда и шлем другие — чужой, руби его. С головы до седла я был забрызган кровью, в такой толчее лучше уж быть убитым сразу, чем быть раненому. Конями превратят тело в кровавое месиво.
        Прямо передо мной возник татарин с разинутым в крике ртом, почему-то в руке его был нож, а не сабля. Он прыгнул со своего коня на меня, но я успел повернуть клинок в его сторону, и он сам же напоролся на клинок.
        Слева ударили в щит, и рука онемела. Я мгновенно обернулся — здоровенный татарин в смешном плоском шлеме-мисюрке замахивался снова железной булавой. Кто-то из наших успел раньше меня и мечом отсек ему руку. Куда он потом делся, я не заметил, так как справа ударили саблей в бок. Кольчуга выдержала, но боль была сильной, стало трудно дышать. Я в ответ тут же кольнул саблей, попав татарину в не прикрытую кольчугой грудь. Сделал новый замах и замер. Впереди — только удаляющиеся лошади и спины пригнувшихся к ним татар. Не выдержали татары жестокой сечи, дрогнули и побежали.
        Сбоку от нас вырвался на рев трубы княжеский резерв — полсотни дружинников — и бросился их догонять. Мы же остались на месте. Почти все были ранены, в крови — своей и чужой, руки с трудом сжимают скользкие от крови рукоятки.
        Все! Разбиты татары. Те жалкие остатки от двух тысяч в расчет уже можно не брать. Я обвел взглядом поле брани — оно было усеяно мертвыми людьми и лошадьми. Навалилась усталость. Повернув коней, мы съехались у щитов на колесах. В каждом из них торчали десятки стрел.
        — Молодцы, не посрамили князя и землю русскую. Кто ранен — перевязывайтесь. Лучникам — обойти поле боя, собрать наших раненых, кто жив остался, потом собрать оружие.
        Лучники, забросив луки с колчанами за спину, разбрелись по всему логу.
        Я, постанывая от боли в правом боку, сполз с лошади. С помощью кого-то из своих снял кольчугу и поддоспешник, задрал рубаху. Поперек груди вспух багровый рубец на месте удара. Прощупал грудь — похоже, сломана пара ребер. Тот же дружинник длинным холстом туго перетянул мне грудь. Дышать стало намного легче. Все вокруг оказывали друг другу помощь, перевязывались.
        Я побрел к недалекому ручью — обмыть с себя кровь и почистить саблю. Смыл с рук и лица подсохшие брызги крови, протер пучком травы и сполоснул в ручье саблю, вложил в ножны. Лечь бы сейчас на траву да отдохнуть, но услышал рев трубы. Князь собирает.
        Мы встали в строй. М-да, поредели наши ряды.
        — Боевые побратимы! Понимаю, что устали, от ран не оправились, но прошу — погрузите на подводы наших павших и раненых, кто не может в седле удержаться. Надо возвращаться в Рязань. Один ворог разбит, но второй может подойти. Тогда нам в город не прорваться. За дело!
        Все занялись делом, и через пару часов скорбный обоз с павшими и ранеными двинулся к Рязани. Впереди, далеко оторвавшись, скакал большой отряд во главе с князем. Малый отряд конных ратников шел в арьергарде.
        До Рязани добрались беспрепятственно. Здесь узнали, что воинство литовское в двух дневных переходах. Времени, чтобы подлечиться и восстановить силы после сражения с татарами, было мало. Ратники отлеживались в воинской избе. Кто был цел — затаскивали на городские стены и башни пушки.
        Из окрестных сел стекались в город селяне, гнали с собой скот, везли в телегах нажитое добро.
        Обстановка была тревожной, чувствовалось, что напряжение с каждым днем нарастает. На четвертый день дозорные сообщили, что вдали видны дымы, не иначе — литвины села жгут. Дымы становились ближе, и через день вдали показалось неприятельское войско.
        Когда вороги подошли ближе и в виду города разбили лагерь, стала понятна причина их медленного движения — войско наполовину было пешим. На конях были только шляхтичи и их слуги, большую же часть войска составляли пешие наемники, отличавшиеся одеждой и оружием. Плохо было то, что каждый второй литвин имел пищаль, коей пользовался искусно.
        Войско расположилось на поле, стали разбивать шатры; многочисленные отряды стали обходить город со всех сторон, стараясь замкнуть кольцо осады. Со стен крепости за неприятельскими действиями наблюдали дружинники и горожане. Я, кряхтя и охая от боли в ребрах, нашел воеводу.
        — Опять ты, лежал бы пока, сил набирался, не ровен час — и раненых на стены призвать придется.
        — Прости, воевода, что мешаю трудам твоим. Задумка есть.
        — Сказывай.
        — Есть ли умелые пушкари при наряде?
        — Есть, как не быть.
        — Вели днем пушки подготовить, зарядить и навести на шатры, а ночью, когда ворог спать уляжется, все дружно и ударят. Думаю, урон большой будет.
        — Так не стреляют ночью из пушек.
        — На то и расчет, враги тоже так думают.
        Воевода покрутил ус, подумал.
        — Давай попробуем.
        От воеводы во все городские концы поскакали посыльные, и вскоре пушкари засуетились у своих единорогов, тюфяков и мортир.
        Опустилась ночь, я с нетерпением ожидал, когда последует сигнал. Вот на одной из башен взревела труба, одна за другой начали грохотать пушки, дав нестройный залп. В стане литвинов поднялся переполох, заметались факелы, закричали раненые. Поутру стали видны следы ночного налета: шатры разбросаны, повсюду лежат многочисленные убитые. Вся литовская рать под покровом ночи отошла подальше, побросав припасы и амуницию.
        С городских стен с радостью наблюдали эту картину дружинники и горожане.
        В этот день литовцы не пошли на приступ, видимо, зализывали раны и приводили себя в порядок.
        Я почувствовал себя уже вполне сносно, решил провести ночь с пользой для дела. Выждав, когда ночь вступит в свои права, я взобрался на стену, огляделся. Никого. Прошел сквозь стену и пополз к вражескому стану.
        Большая часть воинства литовского говорила по-русски, за исключением наемников. Ведь в княжество Литовское ранее входили такие исконно русские города, как Смоленск, Полоцк, да и многие поменьше.
        Еще днем я заметил со стены, что одеты литвины разнообразно, и я в своей одежде не буду выглядеть белой вороной. Так я и гулял смело по чужому лагерю, прикидывая, где и сколько народу, есть ли пушки. Около одного из шатров слышался разговор. Я подошел поближе и прислушался.
        — Ров глубокий у них.
        — Значит, копать глубже надо.
        — Сегодня ночью и начнем.
        Люди стали выходить из шатра, и, чтобы не навлечь на себя подозрений, я отошел. Интересно, что они собрались копать? Надо брать «языка» да допросить с пристрастием. И желательно не рядового — что он может знать?
        Покручусь у шатра, авось и выгорит. Я улегся на землю недалеко от шатра, изображая спящего, внимательно поглядывая из-под руки. Вот из шатра выскользнула тень и направилась к реке. То, что мне надо. На начальника воин не похож — у тех походка вальяжная, но и не из простых. Чего простому гайдуку в шатре отираться?
        Крадучись, я направился за ним. Идущий впереди человек подошел к одному из костров, переговорил с воинами, направился дальше. Вот и лагерь скоро кончится — куда же он?
        На берегу человек остановился, к нему тотчас же подбежал дозорный. Короткий разговор, и он пошел вдоль реки.
        Надо брать! Место удобное, лагерь уже далеко, темно. Я бросился вдогонку, догнав, подпрыгнул и всем своим весом ударил его в спину. На несколько минут человек лишился чувств и упал. У меня от удара заныл бок. Как не вовремя! Заранее приготовленным ремешком я связал ему руки и заткнул рот полой его же кафтана. Человек лежал в отключке.
        Сбегав к реке, я набрал пригоршню воды и плеснул ему в лицо. Человек вздрогнул, пришел в себя; глаза его открылись, и он удивленно уставился на меня. Я поднес к его лицу нож.
        — Я не гайдук, я рязанец. Ты меня понимаешь?
        Человек кивнул.
        — Если не будешь орать, я уберу кляп изо рта. Но стоит тебе только вякнуть, как ты умрешь. Уяснил? Будешь вести себя тихо?
        Человек снова кивнул. Я вытащил изо рта полу его же кафтана.
        — Ты кто таков?
        — Я не воин, нет. Я инженер из Кракова.
        — Тогда какого черта ты здесь делаешь?
        — Мое дело — руководить подкопами.
        — Какими еще подкопами?
        — Меня наняли подкопы делать под городские стены, чтобы порох заложить и стены взорвать.
        — Порох где?
        — В обозе, четыре подводы.
        Это хорошо, что он не воин, какие-никакие секреты или будущие злоумышления знает. Надо бы его в город, пусть с ним воевода поговорит. Но как это осуществить?
        — Поднимайся.
        Инженер неловко поднялся; все-таки это непросто сделать со связанными руками.
        — Иди к городу и не вздумай бежать, умрешь быстрее, чем сделаешь первый шаг в сторону.
        — Понял, пан.
        Спотыкаясь в темноте, инженер двинулся к городу. Я шел сзади. Нож сунул в ножны, но руку держал на рукояти сабли. Вроде бы пленник связан и послушен, но кто его знает, что у него на уме.
        Из-за кустов внезапно вышел литовский дозор — три человека, и когда я уже почти решился выхватить саблю, инженер громко и четко назвал пароль. Дозор снова скрылся в кустах, а мне захотелось вытереть со лба холодный пот.
        Мы подошли к городским стенам. Черт, что дальше делать? Ворота заперты, никто их не откроет, даже назовись я князем. Этот момент я не предусмотрел.
        Я подобрал камешек, забросил на стену; раздался металлический звук, видимо — камешек попал в шлем или щит воина. Сверху показалась голова:
        — Кто тут бродит? Вот я ужо…
        — Тихо, сбрось веревку: я пленника взял, надо его на стену втащить.
        Голова исчезла, через некоторое время высунулась снова:
        — Ты кто таков?
        — Дружинник князев, Юрий. Ты долго еще будешь разговоры разговаривать? Не ровен час — услышат литвины, тогда уже я пленником буду.
        Голова исчезла снова, раздались негромкие голоса, затем со стены упала веревка. Я обвязал ею пленника вокруг пояса, проверил узел и дернул за веревку.
        — Тяните!
        Пленника шустро стали поднимать; скорее всего, тянули несколько человек.
        Не раздумывая долго, я прошел сквозь стену и очутился в городе. По лестнице взбежал наверх. Пленник был уже на стене, окруженный четырьмя ополченцами. Еще один выглядывал со стены вниз.
        — Да где же он, их двое было.
        — Тут я!  — рявкнул я. Чего теперь говорить тихо, когда стена внушала спокойствие и вселяла чувство защищенности. Ополченцы выпучили от удивления глаза.
        — Ты это… Как ты здесь оказался?
        — Пластун я княжеский, обучен.
        — А-а-а…
        Они никак не могли взять в толк, как я незаметно и быстро без веревки и лестницы оказался внутри, за стеной.
        — Ну, пошли, дружинник, к сотнику.
        Меня окружили со всех сторон и вместе с пленником повели со стены.
        Сотник оказался недалеко, у подножия соседней башни, сидел на чурбачке и вместе с ополченцами хлебал из котелка суп. Я принюхался — никак куриный.
        — Вот, энтот дружинником назвался, с той стороны подошел и пленника привел, мы на стену втащили.
        Сотник всмотрелся в мое лицо, кивнул:
        — Знаю такого, недавно в сече с татарами видел. Свободны, ваше место на стене, да глядите в оба.
        Сотник с сожалением облизал ложку, сунул ее в чехол на поясе.
        — Пошли.
        Сотник, за ним пленный и я замыкающим направились к княжескому дворцу. Пленного завели в воинскую избу, сотник доложил воеводе. Кряхтя и почесывая живот, воевода поднялся с топчана.
        — Что случилось?
        — Да вот пленника важного захватить удалось.
        — С чего решил, что он важный? Могли бы и до утра подождать.
        — Инженер это. Нанят подкоп под стены сделать и взрыв учинить.
        — Ишь ты! На самом деле занятно. Сейчас оденусь да к князю с пленным схожу. Не каждый день такие птицы попадаются.
        Воевода быстро натянул сапоги, надел кафтан и опоясался поясом с саблей. Пленного увели вслед за воеводой, а я улегся на свой топчан и с наслаждением сомкнул веки. Похоже, «язык» ценный; если грамотно потрошить, многое рассказать может. С тем я и уснул.
        Ранним утром, лишь только начало светать, меня растолкали:
        — Иди, князь зовет.
        Надо идти, причем пошевеливаться, во все времена начальство ждать не любит. Успев ополоснуть лицо из бочки с дождевой водой, стремглав помчался в княжеские палаты.
        Кивнув, князь сразу начал:
        — Пленник твой ценный оказался, много чего рассказал,  — мы даже не все смогли расспросить; отдохнет немного, и воевода им займется. Как удалось поймать такую птицу? Ты же вроде как ранен был в сече с татарами?
        Я непроизвольно дотронулся до больного места.
        — Заживает. Прости, князь, за самовольство, что без дозволения выбрался в стан вражеский, но нам ведь знать надо, что противник злоумышляет.
        — Верно мыслишь, только самовольством не занимайся, не в разбойничьей шайке состоишь — на службе у князя.
        Я склонил повинную голову.
        — Ладно, не серчаю; сам думал отряд отправить за пленным, да повезло — не воин простой, который не знает ничего, а инженер, разным хитростям мудреным обучен, в планы вражеские посвящен. Очень удачно ты его захватил. Так вот за делом тебя позвал. Смекаешь?
        Я на мгновение задумался.
        — О порохе речь?
        — Молодец! Смекалистый! Быть тебе со временем сотником, а то и воеводой. Не зря я тебя от Охлопкова переманил. Как думаешь дело сделать? Какая помощь нужна? Людьми помочь или другим чем?
        — Княже, день дай подумать да с пленным инженером поговорить.
        — Дозволяю, ступай.
        Я поклонился и вышел.
        После завтрака прошел в княжескую темницу. Уже предупрежденная охрана пропустила к пленнику без проволочек.
        Около часа я подробно выпытывал — где находятся бочки с порохом для взрыва, где хранится порох для пушек, какая охрана и прочие подробности.
        Вызнав все подробности, я направился к дьяку Пушечного приказа. Созрел в голове небольшой план. Я объяснил дьяку, что мне нужны длинные фитили, и получил в цейхгаузе три локтя длиной. Эх, зажигалку бы еще, да где ее взять? Я сунул за пояс кремень с кресалом. Неудобная вещь — стук их слышен далеко, да и высечь огонь с первого раза может не получиться. Чтобы скоротать время и восстановить силы, улегся спать.
        День пролетел быстро, и к вечеру я проснулся выспавшимся. Грудная клетка уже почти не беспокоила, разве только при резких движениях.
        Я подобрал одежду потемней, сунул порезанный фитиль за пазуху, взошел на городскую стену. Долго вглядывался во вражеский лагерь. Темнело.
        Ну что же, настает моя пора. Оглянувшись — не видит ли кто?  — прошел сквозь стену и направился в сторону литовцев. В сумерках хорошо были видны палатки и шатры, костры с сидящими вокруг воинами. В тылу, уже довольно далеко от лагеря, обнаружил обоз. Лошади паслись на лугу, телеги с грузом были составлены в плотное каре, вокруг которого темными пятнами виднелись часовые.
        Я описал круг, пытаясь сориентироваться и выявить, где прячутся охранники. От этого зависит успех моего мероприятия. Так, пять воинов в охране, многовато. Придется снимать всех, иначе просто невозможно совершить задуманное. Ну, с Богом.
        Я вытащил из ножен клинок и, подобравшись к ближайшему воину, снес ему голову. Ползком подобрался ко второму, дождался, когда воин повернется ко мне спиной, и ножом ударил в шею. Конечно, в сердце бить было бы сподручнее, но вдруг под рубашкой кольчуга?
        Когда с четырьмя охранниками было уже покончено, я услышал топот ног и голоса. Черт, неужели сорвется? Нет, пронесло, прошли мимо.
        А ведь к главному, ради чего я выбрался из города и пробрался во вражеский лагерь, я еще и не приступал.
        Пробежал к телегам, откинул одну рогожку, другую — все не то. Бочки тут были, но винные. Лишь на втором десятке осмотренных телег нашлись пороховые бочки.
        Ногой я проломил днище у одной из бочек и посыпал порохом все вокруг. Пробил ножом днище у всех бочек, вставил туда обрезки взятого с собой фитиля, чиркнул кресалом и поджег фитили. Несколько мгновений постоял, глядя, как уверенно горят фитили. Все! Дело сделано, надо сматывать удочки, если сам хочу остаться целым. Скоро жахнет, и беда тому, кто окажется рядом. Начнут взрываться бочки с порохом, гореть бочки со спиртным. Обозы превратятся в море бушующего огня.
        Я пополз к крепости, прошел сквозь стену и поднялся по лестнице. Надо же было понаблюдать, что получится.
        Глаза уже давно свыклись с темнотой, тем более и луна светила довольно ярко, и вражеский стан был как на ладони. Противник жил своей обычной жизнью — литвины ели, чистили оружие, укладывались спать. Внезапно, даже для меня, ярко вспыхнул рассыпанный мною из бочки порох, через несколько мгновений взорвалась одна из бочек, за ней дружно грохнули остальные. Тяжкий гул прокатился над равниной, красноватая вспышка осветила окрестности.
        Через мгновение ударная волна дошла до лагеря, сметая шатры и палатки, рождая панику. Достало и до меня — здорово тряхнуло, я потерял равновесие, несколько раз перевернулся и упал. Ничего себе! Впредь надо быть осторожнее в таких делах. На месте взрыва бушевало море огня, именно море — разлитое вино и другие напитки из разбитых бочек залили землю и горели. Что-то трещало, сыпались искры, изредка снова раздавались взрывы — скорее всего, рвался ружейный порох в картузах и пороховницах.
        Зрелище было очень впечатляющее. В лагере литвинов метались люди, ржали лошади.
        Над городской стеною виднелись многочисленные зрители этого огненного ада — воины и жители были разбужены взрывом и теперь, снедаемые любопытством, взобрались на стены поглядеть на бесплатное представление, сопровождая зрелище смачными ругательствами и проклятиями.
        Уф, теперь можно и дух перевести. Наваливалась усталость, хотелось есть, как всегда после опасной и напряженной работы. Возле полупотухшего костерка нашел котелок с кашей. Воины, бросив трапезу, взобрались на стену глядеть на пожар. Немного полюбовавшись, я достал ложку и за пару минут умял почти целый котелок перловки с мясом. Да пусть меня простят защитники, сил не было. После еды еле добрел до воинской избы и свалился без сил на топчан, провалившись в забытье.
        Разбудили меня мои же товарищи. Они шумною толпою ввалились в воинскую избу, бурно обсуждая происшедшее. Меня никто в суматохе не заметил, а может — не захотели будить.
        Мне удалось восстановить силы, пришлось встать и идти к князю. Несмотря на очень поздний, а может, и слишком ранний час, князь бодрствовал. Когда я вошел, князь оказал мне поистине щедрую встречу — вышел из-за стола, обнял, усадил на стул, налил кубок вина.
        — Ты сам-то понимаешь, что сделал для города?
        — Понимаю. Литва далеко, подвоза нет, войско осталось без пороха для подрыва стен и для пушек. У кого-то из воинов порох остался в пороховницах, но это на десять-двадцать выстрелов. К тому же боевые действия еще не начинались, а потери уже есть, и это не способствует поднятию боевого духа.
        — Да ты еще и философ.
        Я пожал плечами — сверху видней.
        — Один вопрос — как удалось? Ведь ты был один. Как без помощи перебрался через стену и вернулся, да и не поверю, чтобы порох был без охраны. Дозорных снять надо, причем тихо, дабы тревоги не подняли. Не пойму, как одному воину все это удалось. Поистине тебе помогал Господь!
        — Князь, ты сам ответил на свой вопрос.
        — Хорошо, иди отдыхай. Повелю воеводе не беспокоить тебя без нужды. Должен сказать — ты меня сильно удивляешь. Дела благие учиняешь. Но что-то здесь нечисто, не может один воин, даже семи пядей во лбу, сотворить все, что ты сделал.
        Я стоял молча. Что я мог сказать? Что могу проходить сквозь стены, что я из будущего? Да скажи я все это, князь не колеблясь сочтет меня слугой дьявола и отдаст в руки церкви. А что во все века делала церковь с заподозренными в инакомыслии или сговоре с дьяволом? Сгореть живым на костре мне не хотелось, поэтому я и молчал.
        Не дождавшись ответа, князь махнул рукой, и я вышел. Уже выходя, услышал, как он пробормотал:
        — Я начинаю тебя опасаться.
        Вот этого бы мне и не хотелось. Наверное, подходит время, когда мне стоит подумать о том, как перебраться в другое место — в Москву, например. Она многолюднее, чем Рязань, легче затеряться, или в Новгород. Но в любом случае надо подождать, когда снимут осаду и враг уйдет.
        Два дня со стороны врага не предпринималось никаких действий. Видимо, военачальники решали, что предпринять — то ли уйти несолоно хлебавши, то ли начинать боевые действия. Но в любом случае блокада сохранялась. Ни в город, ни из города никто не мог проникнуть. Все окрестности были плотно перекрыты конными и пешими дозорами.
        Утром третьего дня литовцы все же решились на штурм. Взревели трубы, войско двинулось на приступ. Пушки молчали, камнеметов у литвинов не было, поэтому приступ отбили легко.
        Ближе к обеду к городским стенам подошли несколько литвинов. Став метров за пятьдесят от стены и укрывшись за большими прямоугольными щитами, вроде римских, они начали сначала склонять рязанцев сдаться под руку короля литовского.
        Когда рязанцы отказались, начали ругаться и поносить горожан последними словами. Кое-кто из дружинников не выдержал и выстрелил из лука. Стрела воткнулась в щит, но пробить его не смогла.
        — Дай-ка я попробую.
        Я встал поудобнее, взял в руку железный бумеранг. У него два достоинства. Первое — при промахе оружие возвращается к хозяину, и второе — им можно поражать за защитой — щитом, деревом. На это я и рассчитывал.
        Прицелившись, я метнул бумеранг. Все напряженно смотрели, что получится. Получилось. Бумеранг засверкал на солнце лопастями, ударился о край щита одной из лопастей и резко нырнул вниз. Послышался вскрик, и из-за щита выпал литвин. Во лбу его торчал бумеранг. Толпа на стене радостно взревела. Я выхватил второй бумеранг и метнул во врагов. Эффект был такой же. Остальные литвины попятились и, прикрываясь щитами, быстро ретировались. Воины на стене похлопывали меня по плечу, поздравляли. Даже десятник, дядька Панфил, крякнул, оправил усы и молвил:
        — Думал — безделица, оказалось — занятная штукована.
        За обедом сотник от имени князя перед всем воинством поздравил меня со взрывом порохового склада. Дружинники, видевшие фейерверк, но не знавшие доселе автора, поздравляли меня, требовали обмыть вином удачную вылазку. Раньше я никому не говорил, что взрыв — моих рук дело. Что оказалось для меня неожиданным — так это то, что я приобрел наряду с искренне восхищавшимися и нескольких недругов, завидующих моему успеху. Вроде в воинском деле не должно быть места зависти, а вот — поди ж ты…
        Вечером дружинники обступили меня с требованием проставиться. Мне пришлось тряхнуть мошной и с гурьбой ратников отправиться в ближайший трактир, где все дружно принялись пить медовуху и пиво. Вина вследствие осады не было, да и не понимал здешний люд такого баловства — это бояре да купцы винцом романейским по заморскому обычаю выделяются, а нам это ни к чему.
        После нескольких тостов в мою честь и выпитой пары бочонков гульба уже пошла сама по себе, а о виновнике торжества и поводе для возлияний вскоре все забыли, в корчме стоял гул голосов изрядно захмелевших дружинников. Каждый пытался перекричать другого, рассказывая о своих ратных подвигах, и часто в преувеличенном виде. В общем — как у рыбаков, когда показывают широко раздвинутыми руками — вот такого поймал! Воспользовавшись моментом, я незамеченным покинул корчму, не забыв рассчитаться с корчмарем.
        То ли выпитое вино взыграло, то ли что другое, но я решил посетить Ягайлу. Я прошел сквозь каменные стены крепости, легко прошел через полотняные стены, и… опа! Начальник-то не спал. В неверном свете нескольких светильников вокруг небольшого походного стола стояли полковники гайдуков, ротмистры в богатых мундирах. Во главе стола в богатом шелковом плаще с золочеными пуговицами был сам командующий — в лицо я его, конечно, не знал. Но кому могли столь подобострастно внимать сотники и полковники? Все несказанно удивились моему внезапному появлению из ниоткуда. Чего тут, на совещании литовском, делать русскому дружиннику?
        Пока не подняли крик, я сориентировался, в мгновение ока поработал саблей, забрызгав кровью дорогие ковры на полу. Надо уносить ноги. Пробежав сквозь полотнянную стену шатра, помчался к крепости, крича во все горло: «Нападение!»
        Поднялась суматоха, и мне удалось просочиться сквозь крепостную стену.
        Незамеченным прошел в воинскую избу и улегся спать.
        Разбудили меня утром возбужденные крики.
        — Вставай, засоня, беги быстрее на стену.
        — А? Что случилось?
        — Случилось! Литовцы собирают лагерь и уходят. Князь и воевода уже на стене. Думают — не ударить ли вслед, да стерегутся — силенок у нас маловато.

        Глава IV

        Все, ушли, как есть все ушли. Перед городскими стенами видно лишь вытоптанное поле и кучи мусора. Со стены была видна лишь густая пыль за уходящим войском.
        Победу в городе праздновали два дня. Купцы, бояре и прочий богатый люд выставляли во дворы бочки с пивом, медовухой, немудрящую закуску. Ворота были распахнуты настежь — заходи, православный народ, пей, радуйся.
        Городские ворота были закрыты, осторожный князь послал конный дозор проверить — не уловка ли литовская, не затаился ли где враг, не вернется ли неожиданно, застав врасплох. Через несколько дней дозор возвратился с радостным известием, что враг уже за пределами княжества Рязанского.
        Жизнь вошла в прежнюю колею. Через неделю после ухода литовцев меня вызвал князь.
        — Вот что, Юрий. Воин ты добрый, даю тебе особое поручение — отправишься в Москву к государю нашему с грамотой о счастливом избавлении города от татар да литовцев. В грамоте той и про тебя прописано, умения твои ратные. Коли великий князь али дьяки сочтут, что ты в Москве нужнее, можешь остаться. Едешь на коне, одежду возьми приличную — вдруг, случись оказия, государю на глаза покажешься. Денег на дорогу воевода выдаст — он уже знает. Прощай, воин!
        Я низко поклонился и вышел. Получить деньги и собраться — дело скорое: пожитков-то никаких и не было, так — запасные рубаха да штаны, а вот оружие свое забрал все, не забыв и бумеранги. Как мне казалось, в Рязань я не вернусь, по крайней мере — в ближайшее время. Простился с дядькой Панфилом и знакомцами из дружинников и выехал за городские ворота.
        Отдохнувший за время осады конь шел бодро, без понуканий, наезженная грунтовая дорога называлась Московским трактом, тянулась вдоль Оки, то удаляясь от реки, то приближаясь вплотную.
        От полудня, когда я выехал, и до вечера успел проскакать верст двадцать. Начало смеркаться, пора было искать ночлег. За одним из поворотов дороги увидел костерок на берегу, недалеко — небольшой табун лошадей, телеги с грузом, составленные кругом. Явно купцы расположились, причем опытные, жизнью битые. Телеги стоят плотно, за таким укрытием можно обороняться, тем более леса и дороги были полны всякого сброда.
        Подъехав, я соскочил с лошади, испросил у старшего купца разрешения присоединиться.
        — Земля общая, садись, чего спрашивать.
        Я распряг коня, пустил пастись, сам уселся на брошенное в траву седло.
        — По одежде смотрю — дружинник рязанский?
        — Угадал, купец.
        — Евлампием звать меня.
        — А меня — Юрием.
        — Далеко ли собрался, воин?
        — В Москву, с поручением от князя.
        — Государев человек, значит. Подсаживайся к костру, раздели с нами трапезу.
        — Не откажусь, проголодался в дороге.
        Все собрались вокруг костра, где уже булькала и пыхтела пшенная каша с убоиной, распространяя сытный дух, аж слюнки потекли; Евлампий, как старший, перекрестился и достал ложку. Все последовали его примеру, запуская ложку в котел.
        Кроме Евлампия, у костра сидели возчики, помощники его — всего человек двенадцать. Среди них приметил пару здоровых парней, явно охранников. Бугры мышц так и играли под рубахами. В драке такие хороши, когда стенка на стенку во время игрищ на Масленицу. Когда просто и без затей кулаком в зубы да с ног долой. В реальном бою мышцы, конечно, тоже нужны: попробуй помаши пятифунтовым мечом несколько часов, да в защите, да со щитом. Но куда важнее умение владеть оружием, скорость выполнения удара, способность предугадать — куда противник нанесет следующий удар, чтобы успеть прикрыться и самому сделать контрудар. Так что бравые ребята меня не впечатлили. Куда опаснее в бою бойцы жилистые, суховатые, с выпадами скорыми, как удар молнии. Правда, на девок почему-то больше впечатления производят здоровые бугаи с курчавой шевелюрой, румянцем во всю щеку. Эх, не туда смотрите, девки… Жилистый боец — он и в схватке, и в постели одинаково хорош. Тьфу ты, чего я на них зациклился, думать, что ли, больше не о чем? Сдались мне эти охранники.
        Откушав, поблагодарил купца за угощение, выбрал себе место под телегой и, бросив попону на землю, улегся, положив седло под голову. Оружие по привычке уложил рядом. Все-таки в небольшом лагере спать безопаснее, чем одному. Да и купцу не слишком накладно — покормить одного человека, а случись чего — лишняя сабля не помешает. Как в воду глядел, никак — сглазил.
        Уже перед утром, когда сон особенно крепок, послышался мне слабый вскрик. Известное дело — в походе воин чутко спит. Уснешь крепко — можешь и не проснуться. Сон вмиг слетел. Я кубарем выкатился из-под телеги, нашел в неверном свете костра Евлампия, толкнул его в бок:
        — Евлампий, просыпайся!
        — А, что?
        Спросонья купец хлопал глазами и не мог понять, зачем его разбудили ночью.
        — Что-то мне не нравится, купец. Охранники твои где?
        — Сторожить должны.
        — Поднимай по-тихому людей. Оружие есть какое?
        — Как не быть, всю жизнь торгую, полжизни в дороге.
        — Я пока гляну вокруг, только не шуми.
        — Лады.
        Я отошел в сторону, за телеги, куда не доставал свет костра. Из темноты на фоне костра лагерь был как на ладони. Выждал несколько минут, давая глазам возможность привыкнуть к темени. Не видать что-то охранников: то ли спрятались удачно, то ли убиты уже. О последнем думать не хотелось.
        Я лег на землю и пополз. Передвигаться ползком здесь было не принято, если кто и наблюдает, то смотрят поверх, в расчете на идущего человека. Так больше шансов увидеть их первыми. Стоп! Метрах в десяти, на опушке, лежит что-то темное — то ли бревно, то ли человек. Несколько минут я понаблюдал — пятно не двигалось. Подполз. Оправдывались мои худшие опасения — это был мертвый охранник. На груди расползлось пятно крови, чувствовался ее запах. Где же второй? Да ну его. Не усмотрели ребятки шпыней ненадобных, жизнью поплатились.
        Я тихонько пополз вдоль опушки. Чу! Тихие голоса. Подберусь-ка поближе. Говорили несколько человек, тихо говорили, не слышно ничего. Но явно не наши — чего обозникам делать ночью в лесу? Похоже, это шайка разбойников.
        Разбойники направились к лагерю, стараясь идти тихо; видимо, хотели застать врасплох. Чего им бояться: охранники уже мертвы, обозники спят крепким сном после тяжелого дня. Да только не учли, что в тылу у них есть я…
        Встав за их спинами, я, взяв в руки бумеранг, запустил его в спину идущего последним, затем бросил второй и третий. Все, бумерангов больше нет. Выхватив саблю, я молчком бросился на разбойников, пока они ничего не поняли. Успел снести голову последнему в шайке, чуть не упав, споткнувшись о тело убитого бумерангом. Скрываться уже не было смысла, и я заорал:
        — Берегись, тревога!
        В лагере послышалось движение: внял купец моему предостережению. Но мне пришлось туго — сразу двое разбойников напали на меня. Особенно пришлось опасаться здоровенного детину с дубиной — даже не дубиной, а палицей. Это когда в дубину втыкаются острые железные гвозди, лезвия. Я чуть было во тьме не пропустил первый удар, спасла только реакция — успел пригнуться и, уже присев, ударил детину саблей сзади по ногам. Не рыцарский бой, где лицом к лицу. Ни сабля, ни меч, да даже и щит не выдержат прямого удара палицы.
        Детина упал, заорав от боли, а я чуть было не получил удар в бок, на мгновение упустив из вида второго. Тот ловко ткнул меня короткой пикой, разорвав на боку рубашку и оцарапав кожу. Времени развернуться с саблей не было; я упал на землю и, лежа на спине, со всей силы двинул его ногой в пах. Разбойник выпустил из рук пику и согнулся от боли. Я воткнул ему саблю в грудь и для верности провернул — нельзя оставлять живого врага за спиной… Только выдернул саблю, как за мои ноги схватился детина, которого я саблей ударил по коленям. Стоять он не мог, палица откатилась в сторону, и он в приступе злобы решил убить меня голыми руками. Вот только не учел, что у меня в руке сабля. Извернувшись, я сильным ударом отрубил ему обе руки. Фонтаном хлестанула кровь. Детина заорал. А у обоза уже вовсю кипел бой.
        Около десятка разбойников со всех сторон осаждали обоз. Слышался звон железа, крики ярости и боли. Надо помогать. Вскочив на ноги, я кинулся к обозу и с ходу ударил одного разбойника поперек груди. Послышался металлический лязг. Байдана или куяк. Обратным ходом сабли рубанул его по шее. Разбойник упал, а я бросился дальше. Шайка дралась с обозниками, которые были перед ними, я же оказался у них в тылу, нападал сзади и рубил и колол яростно и беспощадно. Тати не имеют права на жизнь!
        Через несколько минут все стихло. Обозники тяжело дышали, опустив мечи и рогатины. Купец обозревал свое воинство.
        — Митяй и Фрол убиты, Иван ранен, кажись, легко отделались. А охранники где же?
        — На опушке, убиты,  — ответил я.
        — Глянуть бы надо, помочь, может быть.
        — Им уже не поможешь. Надо подождать рассвета, осмотреться, своих убитых схоронить.
        — И то правда.
        Обозники разбрелись по телегам, поднимали холстины, оглядывали груз. Подбросили дровишки в костер, поставили котел с варевом. Когда рассветет, появятся другие заботы, а теперь можно и подкрепиться.
        Пока сготовили кулеш, пока поели в молчании, начало светать.
        Мы с Евлампием поднялись и пошли к опушке. По дороге он то и дело натыкался на трупы разбойников.
        — Это что же, ты их — один?
        — Я.
        Купец хмыкнул. Дойдя до убитых бумерангами, я вытащил их и, обтерев лопасти об одежду убитых, заткнул за пояс. Купец глянул уважительно, но промолчал.
        А вот и первый охранник, которого я уже видел. Где же второй? Пройдя по опушке метров на пятнадцать, мы нашли и второго. По зову купца прибежали обозники, перенесли тела охранников в бивак.
        Купец обошел убитых разбойников, собрал их оружие, посчитал трупы.
        — Ну и расклад. Ты один половину сничтожил. Одно слово — дружинник, ратный человек. Кабы не ты — не устоять нам. Прими в дар, не обижай.
        С этими словами купец достал из поясной калиты несколько серебряных монет. Я не отказался — еще неизвестно, на что и как в Москве жить.
        — Ты ведь в Москву, служивый?
        — В Москву.
        — Сам видишь — охранников у меня теперь нет, груз ценный — шелка, ткани заморские,  — опасно без охраны. Почитай, все деньги в товар вложил. Не бросай — нам по пути, сопроводи по дороге, я приплачу.
        — А чего же не на корабле? Безопаснее ведь.
        — Нанимать — дорого, а на свой я еще не заработал.
        Я задумался. В принципе сопроводить можно; конечно, ехать с обозом дольше и муторней, зато покормят, да и не один, ехать веселее, депеша, опять же, не срочная.
        — Ладно, купец, договорились, только все же поспешать надо, на службе я.
        — Вот и хорошо, вот и сговорились, видно, тебя сам Бог послал.
        Купец отдал распоряжения, возчики споро выкопали могилы — не везти же убитых в жару до Москвы. Тела обмотали холстинами, купец прочитал молитву, и могилы засыпали.
        Убитые разбойники так и остались валяться на поляне, мы только оружие собрали да в возы сложили. Сразу и тронулись в путь.
        Я ехал за обозом сзади. Впереди ехать было бы лучше — пыли меньше, но дороги я не знал, а показывать этого не хотелось, вот и приходилось пыль глотать.
        Поскольку в путь тронулись с задержкой, до вечера не останавливались. Когда встали на поляне на ночевку, я завалился спать и до ночи успел отдохнуть. Поев остатки каши из котла, отошел в сторонку, выбрал удобное место — меня со стороны не видно в густых кустах, а лагерь передо мной как на ладони — и настроился бодрствовать. На кону не только груз и люди обоза, но и моя жизнь, надо держать ухо востро. На летних дорогах лихих людей полно, это зимой стужа даже разбойников заставляет сидеть в тепле.
        Однако никто не делал больше попыток напасть. Обоз продвигался к Москве, и через неделю вдали показались золотые купола, дорога слилась с другой, стала широкой, с оживленным движением. Пылища стояла над дорогой неимоверная.
        Опасаться нападения уже не следовало, и потому я простился с купцом и, получив несколько серебряных монет, пустил коня рысью. Потянулись посады, затем появились деревянная городская стена, ворота. Соскочив с коня, я стряхнул с себя толстый слой пыли, но все равно выглядел неухоженным. По запруженным телегами узким улицам я пробирался к центру, имея задачу попасть в Кремль.
        Вот и Спасская башня; стрельцы у ворот остановили — кто таков, по какому делу?
        — Гонец от князя Рязанского.
        Я достал грамоту, свернутую в свиток и с сургучной печатью. Стрельцы убрали перекрещенные секиры.
        — Проезжай.  — И указали здание, где располагался Воинский приказ.
        В большой зале стояло множество столов, за которыми сидели, скрипели перьями писчие служки.
        С трудом я нашел дьяка, которому надо было вручить послание князя. Тот взял свиток, кивнул.
        — Где расположился?
        — Пока нигде, только с дороги.
        Дьяк оглядел мои пыльные одежды и скривил губы, затем окликнул помощника, и меня проводили на казенный постоялый двор. Поставив лошадь в стойло и забросив тощий узел с пожитками в отведенную мне комнату, я решил побродить по Москве.
        Узкие улицы, лишь кое-где мощенные деревом, немногочисленные каменные дома среди моря деревянных, текущие по канавам зловонные стоки, часто видел великолепной архитектуры храмы. По улицам встречался разный народ — богатые купцы, юродивые в лохмотьях, мастеровые в сапогах, густо намазанных дегтем, солидные матроны с детьми, бегущие с поручениями слуги. В общем, тогдашняя Москва по суетливости почти не отличалась от нынешней.
        Я зашел в трактир, выпил хмельного винца, закусив жареной курицей, узнал городские новости и отправился к месту постоя.
        Ранним утром ни свет ни заря меня разбудили. У постели стояли два стрельца.
        — Ты, что ли, гонец рязанский?
        — Я.
        — Собирайся, оденься получше, с тобой важное лицо говорить хочет. Мы проводим.
        У ворот стояла четверка оседланных лошадей; я вскочил в седло, впереди поскакал один стрелец, за мной — двое, что приходили на постоялый двор. Странно, уж больно на конвой похоже, тогда почему саблю не отобрали?
        Мы проехали Кремль, подскакали к каменному двухэтажному дому. Я спешился, и меня провели в дом. Ждать пришлось недолго. По лестнице спустился важный господин. В нем сразу угадывался государев слуга, никак не ниже думного дьяка — во взгляде властность, особая осанка, одежда отменного качества.
        — Ты гонец рязанский именем Юрий Котлов?
        Я поклонился.
        — Да, я.
        — Пройдем!
        Он провел меня в кабинет, довольно неплохо обставленный явно не нашей работы мебелью — деревянный шкаф со стеклянными дверцами, конторка для письма стоя, письменный стол, несколько стульев. Чиновник предложил мне сесть, уселся сам за стол.
        — Меня звать Иван Овчина-Телепнев-Оболенский. Князь по рождению. Депеша от властителя твоего бывшего, князя Рязанского, попала мне в руки. Наряду с государевыми делами, о коих тебе знать не надобно, есть приписка, меня заинтересовавшая, дескать, зело искусен ты в делах воинских — но то не диво, у меня таких молодцов полно. А вот что вызвало мой интерес — пластун али лазутчик ты отменный, князь отмечает — разумом не обделен опять же. Причем можно понять, что временами действиями воеводу опережал, из чего делаю вывод — предусмотрителен, вперед зришь, действия неприятельские предугадываешь. То редкость. Не скрою, любопытна мне эта приписочка, тем более князь рекомендует использовать тебя в Москве. Совсем интересно. С чего бы князю разбрасываться такими людьми?
        Князь побарабанил пальцами по столу. Я молчал.
        — Чего на сие скажешь?
        Я пожал плечами:
        — Вам решать; мое дело — приказы исполнять.
        — Да ты из себя дуболома не строй, мол, наше дело — сбоку припека. Не скрою — мне на службу нужны люди разумные, умеющие держать язык за зубами да могущие поручения тайные, или, скажем так — деликатные, исполнять. Ты знаешь, что такое «деликатные?»
        Я кивнул.
        — Женат ли, детишки есть?
        — Не обзавелся пока.
        — Вот и славно. Так что, согласен ли у меня служить?
        — А государь как же? Меня к нему послали в дружину.
        — Я — государев конюшенный, в Думе — самый старший. Служа мне, ты будешь служить государю, все Руси во славу. Мне самому приходилось мечом на поле бранном помахать, и никто сказать не может, что Иван Овчина-Телепнев-Оболенский струсил, али предал, али козни какие строил. Я государю в верности клялся и крест целовал. Так что ответишь?
        — Согласен, князь.
        — Вот и славно. Лошадь твою и пожитки мои люди сюда доставят. Поживешь пока у меня, на заднем дворе изба воинская есть. Место тебе покажут, познакомишься пока с побратимами. Жалованьем не обижу — как и все мои люди, по пять рублей получать будешь, да харч и одежа за мой счет. Оружие опять же мое, если что особое нужно — старшему скажи.
        Воинов у меня немного, два десятка, но все особые, в чем-то своем умельцы большие. Понимаю, что ты проделал дальний путь, надо бы отдохнуть, да времени нет — завтра же тебе придется ехать с напарником в земли Ливонского ордена, но о том потом разговор будет. А теперь иди, отдыхай.
        Слуга проводил меня в воинскую избу, показал мой топчан. Меня тотчас окружили новые товарищи, познакомились. Приняли меня доброжелательно, расспросили — откуда родом. К счастью, никого из Рязани не нашлось. Мы неплохо позавтракали — не то что в рязанской дружине. Во всем чувствовался более высокий уровень.
        После завтрака занимались воинскими упражнениями. Сегодня старший — Митрофан — распорядился метать ножи. У меня получалось средненько. Тогда Митрофан подозвал небольшого белобрысого парня прозвищем Краюха — уж и не знаю за что. Взяв в руки ножи, Краюха за несколько секунд вонзил их с десяти шагов почти один в другой так глубоко, что я с трудом вытащил.
        — Вот, учись, как надо.
        — А можно мне свое оружие метнуть?
        — Покажи.
        Я сбегал в избу, принес три оставшихся бумеранга, кинул в цель — старый, выщербленный щит. Впечатления это не произвело.
        — Мы точнее ножи кидаем.
        Я ухмыльнулся:
        — А так можете?  — И запустил все три бумеранга по кругу. С пропеллерным жужжанием они описали замысловатую кривую и вернулись ко мне. Я их ловко поймал. Митрофан хлопнул себя по ляжкам:
        — Это что, они после броска сами возвращаются?
        — Ну, коли в цель не попал, возвращаются.
        — Здорово!
        — Это еще не все. Краюха, поставь за щит чурбачок.
        Краюха вытащил из поленницы дров здоровенный чурбак, поставил его на землю, прислонил к нему щит.
        — Кто из вас может метнуть нож, чтобы поразить чурбак — представьте, что это противник.
        — Никто не сможет, нож ведь прямо летит.
        Я размахнулся и запустил два бумеранга. Оба лопастями зацепились за край щита и нырнули вниз, за щит. Дружинники наперегонки бросились бежать к щиту, откинули его и удивленно присвистнули:
        — Ничего себе!  — Оба бумеранга глубоко вонзили свои лезвия-лопасти в чурбачок.
        — М-да, ножом так не можно. Поди-ка, какая занятная штуковина. Заморская чудь?
        — Конечно.
        — Как прозывается?
        — Бумеранг.
        Я еще раз повторил, медленно и четко, чтобы запомнили. На меня поглядывали с уважением.
        День прошел в воинских забавах, а на следующее утро меня и еще одного воина — я только и запомнил вчера при знакомстве — Петр из Пскова — позвали к князю.
        — Ну что, добры молодцы, надо государю послужить. Дело очень трудное, не скрою — опасное даже. Надо добраться в Ливонию, в Мариенбург.  — При этих словах Петр непроизвольно присвистнул, мне же это название пока ни о чем не говорило. Князь глянул недовольно, но продолжил: -…В Мариенбург. Там есть человечек один, наш человечек. Отвезти ему весточку, забрать у него ответ — и назад. Вот деньги, вот письмо. Старшим будет Петр. Во всем слушаться его. Письмо ни в коем случае не должно попасть к врагу, иначе смерть и вам обоим, и человеку нашему. Все ли понятно?
        — Все, княже.
        — Тогда в дорогу.
        Вот, оказывается, какая это у князя особая дружина. На такой службе недолго и голову сложить, и никто не узнает, где косточки твои лежат.
        Позже, когда мы уже выехали из Москвы, я спросил у Петра:
        — А что это такое — Мариенбург?
        Петр посмурнел лицом.
        — Гнездо гадючье, рыцарское, ордена Ливонского. Самое плохое, что есть в этом городишке,  — он со всех сторон окружен водой, на острове стоит. Подобраться незаметно невозможно. Еду и голову ломаю — как в город попадем. Был я там однажды, года три назад, с посольством, пригляделся; уж очень трудно поручение выполнить.
        — Не кручинься раньше времени. Проникнуть в город — то моя работа, до города доехать бы — не по своей земле, чай, поедем, всяко по дороге приключиться может.
        — И то верно.
        Дальше ехали молча, погруженные каждый в свои думы.
        До Пскова добрались по местным меркам быстро, за десять дней. За это время успели подружиться. Петр оказался парнем добродушным, но, как потом оказалось, в бою — решительным и жестким.
        Переночевав в Пскове у родни Петра, наутро выехали в направлении Изборска — старинной русской крепости, стоявшей недалеко от границы с Ливонским орденом. Теперь следовало быть настороже.
        Выбрав место поглуше, мы миновали рубеж государства Российского. Теперь нас не защищали длань и имя государя русского, и рассчитывать надо было только на свои силы и капризную госпожу Удачу. Вот с ней-то нам и не повезло.
        Отъехав от границы верст на двадцать, мы переночевали в глухом лесу, не разводя костра и перекусив сухарями с родниковой водой. А утром, только выехав на узкую грунтовую дорогу, наткнулись на рыцарский дозор. Три рыцаря в латах с головы до ног с треугольными щитами, на которых намалеваны черные тевтонские кресты. Все в руках держали копья, мечи были в ножнах. Лошади — тяжелые, здоровенные, не иначе — першероны. Чуть поодаль от рыцарей, метрах в ста виднелись два оруженосца — тоже с оружием, но без, брони. Ситуация складывалась не в нашу пользу — таких монстров в броне можно было остановить только пушкой.
        В груди шевельнулся страх. Пока я на мгновение замешкался, прикидывая, как поступить, Петр выхватил меч и рванул рыцарям навстречу. Я последовал его примеру. Совесть не позволила остаться сзади и наблюдать, как Петра поднимут на копья, как жука на булавку.
        Моя лошадь отставала на пару корпусов от лошади Петра.
        Наконечник копья переднего рыцаря скользнул по щиту Петра и ушел в сторону, вонзившись в грудь моей лошади. Ешкин кот! Лошадь завалилась на бок, и, не успев вытащить ноги из стремян, я оказался придавлен конем. Подергав ногой, я оставил бесплодные попытки — без помощи со стороны мне было не освободиться. Что происходило с Петром, мне не было видно.
        Сбоку возникли два оруженосца. Подсунув под тело лошади копья, они приподняли ее и выдернули меня, поставив на ноги. Один тут же снял с моего пояса саблю в ножнах. Все, сражаться нечем.
        Меня подвели к рыцарю, который восседал на коне. Лицо закрывало забрало шлема.
        — Ты кто такой, что русич забыл на земле Ливонской?
        Голос звучал как из бочки. Видимо, рыцарь и сам почувствовал неудобство, поднял забрало. Сухое, властное лицо, тонкая полоска усов, жесткий взгляд прищуренных глаз.
        — Заблудились мы.
        — Да?  — удивился рыцарь.
        Повернувшись к товарищам, что-то проговорил на немецком. Все дружно засмеялись.
        — Ты есть лазутчик, тебя надо повесить!
        — А вешать-то зачем? Я ничего худого не сделал, да и смерть через повешенье — удел воров да разбойников.
        — Хм, правда. Может, отрубить вам головы?
        — Это безоружным?
        — Да, неправильно, рубить надо в бою.  — Рыцарь немного подумал, затем изрек:  — Мы не будем проливать кровь, вас обоих утопят.
        По его лицу я понял, что объяснять или просить бесполезно. Ну ладно, гаденыши, как говорится в Библии, «Аз воздам».
        Мне связали руки сзади, подтащили связанного Петра. Я удивился, так как думал, что он уже убит. Держался Петр с трудом, на голове шлема не было. Вероятно, рыцарь мечом ударил в голову, от удара ремешок лопнул, и шлем упал. Но, видя блуждающий взгляд Петра, его нетвердую походку, я подумал о сотрясении мозга — досталось парню изрядно. Черт! Зачем он безрассудно кинулся в бой? А может быть, это я свалял дурака? Может, он отвлекал рыцарей на себя, давая мне время уйти? Ведь он был старший, он решал за нас обоих. Не крикнул же он мне: «Вперед на врага!» Или что-нибудь подобное. Надо было обговорить хотя бы несколько подобных ситуаций и наши действия. Ладно, что уж теперь… Жить, похоже, нам осталось немного, но какая-то надежда теплилась.
        Подталкивая копьями, оруженосцы повели нас по дороге. Посмеиваясь, рыцари верхом следовали за нами. На повороте дороги блеснула гладь реки. Наш берег был высокий. Никогда не любил нырять с высоты, да выбирать не приходилось.
        Меня не обыскали — даже нож в ножнах остался, но куда поясному ножу против рыцарских лат и копий. А Петра? Ведь письмецо у него, цело ли оно?
        Меня швырнули с крутого берега в реку первым, что было очень даже неплохо. Веревки на запястьях — не помеха, уж если я могу проходить сквозь каменные стены, веревки для меня не преграда. Я мгновенно освободился от пут и вцепился руками за выступавшие корни. Они рвались, но тормозили падение. Остаток пути я проехал на попе, немного разодрав штаны. Надо было спасать Петра. Петр, правда, закапризничал, не хотел умирать; отбивался от оруженосцев ногами, но его быстро спихнули вниз. Петр закричал было, прощаясь с жизнью, но внизу стоял уже я и с силой оттолкнул от камней в сторону, в воду…
        — Петр, не перебивай и не удивляйся. Ложись на камни, притворись мертвым.
        Петр, хоть и не осознал странность ситуации, как любой воин, выполнил мое указание без вопросов — улегся на камни и застыл. Я свалился рядом, лицом вверх. Ага, любопытные ливонцы. Вверху, из-за обрыва, выглянули рожи оруженосцев. Убедившись, что жертвы лежат на камнях, где им и положено быть, головы исчезли. Я выхватил нож, перерезал Петру веревки на руках.
        — Сядь под кручу, отдохни, сейчас мой черед. Письмо у тебя?
        Петр рукой полез за пазуху, пошуршал бумагой.
        — Цело.
        Я отбежал по прибрежной полосе чуть в сторону, поднялся по камням и поднял голову над обрывом. Рыцари расположились недалеко от высокого берега, сидели рядком на поваленном дереве. Кони паслись рядом, а оруженосцы разводили костер — видимо, рыцари задумали перекусить.
        Я поднялся на берег, выхватил нож и метнулся к врагам, к рыцарям. На коне рыцарь — сила, но в пешем строю — неповоротлив. В полном рыцарском доспехе даже с земли подняться сам, без посторонней помощи, не может. Вот в бою против рыцаря нож — ничто, но сейчас это — очень удобная штука. Я бил в щель между нагрудником и шлемом. В бою сюда, в эту узкую щель, не попадешь даже саблей, но рыцари сидели, а я стоял, и уязвимое место бросалось в глаза.
        Когда я расправился с двумя, то внезапно остановился. Передо мной был тот тонкоусый рыцарь, видимо, старший в дозоре, что велел нас утопить. Отплачу-ка я ему той же монетой. Я ударил его ногой в грудь, и он завалился назад. От удивления перед внезапно возникшей жертвой глаза рыцаря округлились.
        — Зигфрид, посмотри, передо мной дух или демон?
        Рыцарь повернул голову в сторону и сразу увидел убитых своих рыцарей. Не упали они лишь потому, что их держали латы, даже крови не было видно — вероятно, она лилась внутрь. Почуяв неладное, рыцарь рукой попытался достать меч, но кисть хватала пустое место. Тогда он попытался встать, что в полной броне совсем не просто, но я не дал ему этой возможности. Сильным ударом ноги в грудь я смял его латы. Они загромыхали, как пустое ведро.
        — Ты полежи, остынь, я не надолго отлучусь.
        Я бросился к оруженосцам, те не ожидали моего появления, оружие их лежало в стороне. Убил я их быстро и без жалости. Чего их жалеть? Они только что бросали нас с Петром на камни. Я отошел к убитым рыцарям. У кого-то из них на поясе видел моток веревки. Нашел.
        Подойдя к рыцарю, перевернул его на бок, связал сзади руки, с трудом поднял. М-да, защита на нем хорошая, но коли в бою упадешь, самому без посторонней помощи не подняться.
        — Иди!  — Я подтолкнул пленника к обрыву. В глазах рыцаря метнулся страх.
        — Что ты хочешь делать?
        — То же, что и ты с нами,  — утопить!
        — Рыцарь должен умереть в бою, с мечом в руке, я благородного происхождения, ты не можешь поступить со мной, как с простолюдином.
        — А меня или Петра ты спросил о происхождении?
        Подведя его к обрыву, я свесился и крикнул:
        — Петр, ты там?
        — Да.
        — Отойди в сторону, сейчас железо упадет.
        Рыцарь стоял молча, не молил о пощаде.
        — Помолись своему Богу, рыцарь! Ты зря на нас напал, видно, сегодня не самый счастливый день твоей жизни.
        — Будь ты проклят, московит!
        А вот это он зря. Упершись двумя руками, я спихнул его с кручи. Раздался металлический лязг, всплеск. Я посмотрел вниз. По воде расходились круги. Места, где можно спуститься, я не нашел и сбросил веревку.
        Вытянул наверх Петра.
        — Ты это… как спасся-то?
        — Развязался.
        — А я уж думал…Меня как по башке шарахнуло, так видения стал видеть; гадаю — то ли живой, то ли уж в раю. За выручку спасибо, жизнь ты мне спас. Ох, интересных воинов князь Иван себе в дружину подбирает.
        — О том молчок, Петр, секреты хранить умеешь?
        — А то!
        Мы подошли в месту стоянки рыцарей. Здесь Петр удивился еще больше:
        — Это кто же их?
        Я засмеялся:
        — Не догадываешься?
        — Неужто ты один?
        Петр удивленно покрутил головой.
        — Ладно, коли такое дело — давай поедим; ты пока по узлам пошарь — чего они тут поесть с собой взяли, а я свою саблю поищу.
        Саблю я нашел, подвесил на пояс. Привык я к ней, без нее как будто чего-то не хватает.
        — Слышь, Юра, а на чем дальше поедем?
        — Погляди, сколько лошадей!
        — На рыцарских нельзя — под рыцарями лошади особые — сам смотри. Не по чину — спалимся сразу.
        — Тогда на конях оруженосцев, уж они-то обычные.
        — Надо переседлать, сбруя у них орденская, а морды у нас русские, сразу видать будет.
        Мы взялись за дело: сняли седла и упряжь с наших павших лошадей, взнуздали ливонских. Пора и честь знать, надо ноги уносить: не дай бог еще кто-нибудь припрется, вдруг дозора пропавшего хватятся?
        Перекусив, мы тронулись в дорогу. Петр обшарил убитых, посрезал кошели с монетами — им уже не надо, а нам расплачиваться за еду, да мало ли за что. Больше ничего не брали, странно будут выглядеть рыцарские здоровенные мечи на поясе у… ну, скажем, у простолюдинов. И как железо мечи продать нельзя — чужая сторона, рыцарский меч стоит дорого, передается по наследству — только полный идиот продаст его туземцу.
        К вечеру почти добрались до места. Почти — это потому, что стены городские видны, а подобраться к ним — никак. Посреди большого озера стоит остров, а на нем — город, и ведет туда единственная дорога, довольно тщательно охраняемая сильным и многочисленным караулом.
        Все это было видно, даже не напрягая зрения. Как говорится — видит око, да зуб неймет.
        — Что делать будем?  — спросил я Петра, все же он старший.
        — Ума не приложу. Никакой бумаги, чтобы проникнуть в город через ворота, у нас нет. Ежели вплавь ночью, так на стены не взберемся — каменные да высокие, к тому же одежда мокрая будет — опять же подозрительно. Может, слуге какому голову скрутить да в его одежду переодеться?
        — А язык немецкий ты знаешь? Городок невелик — небось все друг друга чуть ли не в лицо знают, спалимся.
        — Коли умный такой — предлагай.
        — Давай послание. Ночью я в город смогу незамеченным пробраться да весточку передать; даст Бог — и ответ доставлю.
        Видно было, что Петр колеблется, все-таки я человек новый, в деле не проверен. Сделаю что не так — князь голову снимет.
        Наконец он решился, достал из-за пазухи сложенный пергамент.
        — Теперь слушай. Рядом с площадью костел стоит. Налево от него — улица, третий дом от костела, под красной черепичной крышей; человек там наш — женщина, звать Гертрудой, по-русски говорит хорошо. Кроме весточки надо передать кошель с деньгами.  — Он протянул мне увесистый кожаный мешочек. Судя по весу — с золотыми монетами.  — Ничего не попутай, как ответ получишь — сразу сюда. Я буду здесь ждать, но сам понимаешь — ночью безопасно, а днем дозор появиться может, тогда — конец.
        — Все понял, давай лошадей в глубь леса отведем да подождем темноты.
        — Как скажешь.
        Привязав лошадей, я с наслаждением вытянулся на траве; Петр остался сторожить.
        Как только появились первые звезды, Петр меня растолкал:
        — Пора!
        Ну, пора так пора. Я отцепил саблю, оставил только поясной нож. Рыцари могут носить только мечи, а саблями они не пользуются. Переплыл через ров, подошел к городу, прошел сквозь стену, пошел по улице. Похоже, вон костел, улица, третий дом. Вокруг него — садик. Подойдя к двери, постучался. Вышла молоденькая служанка в довольно фривольной одежде — более чем откровенное декольте: лишь чуть прикрытые соски, затянутая в корсет талия. Не спрашивая меня ни о чем, взяла за руку и повела в дом. Ешкин кот, куда я попал, это же натуральный публичный дом.
        В большой комнате, скромно освещенной несколькими свечами, кавалеры сидели за столами, уставленными кувшинами с вином; на коленях у них восседали полуодетые или, скорее, почти раздетые девицы. Шум, гам, женский визг и смех. Надо признаться, в первую минуту я даже растерялся. Затем взял себя в руки:
        — Мне бы Гертруду.
        — О, господин понимает толк в женщинах!
        Служанка провела меня на второй этаж, постучала в дверь и, дождавшись ответа, предложила мне войти.
        На подушке перед зеркалом в легком распахнутом халатике сидела женщина лет тридцати, очень привлекательной внешности: с милым личиком, темными живыми глазами.
        — Что желает господин?
        Я приоткрыл дверь, убедился, что служанка ушла, вытащил из-за пазухи сложенный пергамент и протянул его Гертруде. Она взглянула на меня оценивающим взглядом, развернула послание и, поднеся ближе к светильнику, стала читать. Читала медленно, шевеля губами. Закончив, протянула руку:
        — Там написано про деньги.
        Я достал и отдал кошель. Гертруда развязала горловину, вытащила несколько монет, полюбовалась и убрала кошель под подушку. Тоже мне Мата Хари.
        — Подожди минутку.
        Шурша халатом, вышла. Почему-то у меня мелькнула мысль — не за стражниками ли вышла? Вот уж влипну. Нет, вернулась одна, достала из-за корсета сложенную вчетверо бумагу и отдала мне. Развернув, я увидел коряво, но понятно нарисованный план крепости, расположение пушек, посты охраны. Интересно, как это удалось женщине? Или у нее есть толковый помощник? А впрочем, это не мое дело.
        — Сожги письмо,  — посоветовал я.
        — Да, верно.
        Она поднесла к свече послание; пергамент вспыхнул и превратился в пепел.
        — И когда же ждать войско русского государя?
        — Мне о том не ведомо, мое дело — делать, что велено.
        Гертруда захихикала.
        — Господин меня не хочет?
        Она распахнула халат. Небрежно зашнурованный короткий корсет не скрывал прелестей. И хотя у меня давно не было женщины, общаться с особой легкого поведения не хотелось. Сифилис в эти времена бушевал в Европе уже вовсю.
        Сославшись на нехватку времени и срочность задания, я откланялся и вышел.
        Интересно, она снабжает за деньги сведениями только князя Овчину-Телепнева или стучит и ливонским рыцарям? К чему она спрашивала — когда ждать войско московского князя? Извечное женское любопытство или желание получить и выгодно продать сведения рыцарям? Не верю я агентам, работающим за деньги, а не по идейным или другим соображениям — скажем, ненависти к обидчикам.
        Я свое дело сделал, надо убираться.
        Через четверть часа я уже стоял на берегу и тихо свистнул два раза — как мы и уславливались с Петром. Тот бесшумно возник рядом.
        — Ну?
        — Что ну? Все прошло хорошо. Держи послание.
        Петр взял бумагу и сунул за пазуху.
        — А я уж переволновался за тебя. Как все прошло?
        — Лучше, чем я ожидал. Гертруда — гулящая девка, а дом — бордель.
        — Да ну?  — удивился Петр. Подумал немного:  — Мы здесь ночевать будем или уберемся подальше от города?
        — Давай до утра здесь останемся. Дорог не знаем, а в темноте легко заплутать.
        — Ну давай,  — с неохотой согласился товарищ. Видимо, еще раз встречаться с рыцарями ему не хотелось, уж очень сильные впечатления остались.
        Мы улеглись на землю, подстелив лошадиные попоны — все-таки от озера тянуло сыростью. Петр долго крутился, его явно что-то мучило.
        Поднялись рано — ни свет ни заря, похрустели сухарями, запили водой из ручья, оседлали коней и двинулись в путь. На удивление легко, быстро и беспрепятственно добрались до рубежа, остановились на опушке, сошли с коней и осмотрелись. Тишина, никакого движения, птицы не беспокоятся, не галдят.
        Сев на лошадей, мы пустили их с места в галоп. Даже если нас и обнаружит рыцарский дозор, остановить уже не успеют. С ходу перемахнули небольшую речушку. Можно сказать — ручеек. Все, мы на нашей стороне. Дальше уже ехали спокойно, пустив лошадей рысью.
        Появилась грунтовая узкая дорога, на одну телегу шириной. Петр прикинул по мху, по деревьям — направление правильное, на полночь должны выйти к Изборску.
        Отъехав несколько верст от рубежа, мы были остановлены нашими порубежниками. Из-за кустов вышли несколько воинов с каплевидными щитами, с копьями, в русских шлемах-шишаках.
        — Стой, кто такие и куда путь держите?
        — Дружинники князя Овчины-Телепнева-Оболенского, по государеву поручению домой в Москву из Ливонии возвращаемся.
        — Товар для обложения налогом есть?
        — Помилуй бог, какие товары? Мы служивые люди, как и вы.
        — Проезжайте.
        Вот и весь пограничный контроль. Дальше ехали и вовсе не спеша, пустив лошадей шагом. Задание выполнили быстрее, чем ожидалось, чего торопиться?
        Вдали показались высокие храмы Изборска, первый русский город-крепость на пути домой.
        Снова из-за кустов вышли люди с оружием. Петр сначала принял их за порубежников, но я тронул его за руку:
        — Петр, не торопись, присмотрись внимательно.
        Меня насторожило несоответствие одежды и оружия. Сулицы в руках боевые, не охотничьи, тогда почему эти люди одеты в легкие зипуны — одежду совсем не воинскую; сапоги, опять же, справные, с каблуками — крестьяне таких не носят. Шлемов нет, но из-за ворота рубах тускло поблескивают кольчуги. Вышедшие люди не стали рядиться в порубежников или простых разбойников.
        — Зачем в Ливонию ездили?
        Я оглянулся — сзади, преграждая путь к отступлению, стояли еще двое, нехорошо осклабившись. Плохой расклад — спереди четверо, сзади двое. Стегнув коня, я рванул в сторону, в самую чащу, Петр, быстро сориентировавшись,  — за мной. Я пригнулся, почти лег на шею коня, но все равно ветки больно хлестали по лицу, рукам, шее.
        Минут через пятнадцать гонки через кусты я остановил коня, тут же рядом встал Петр.
        — Жив, глаза не повыбивал?
        — Нет, нормально все.
        Мы прислушались, погони не слышно. Сомнительно, что у них не было коней, не пешком же они сюда пришли. Мне это сильно не понравилось, и я поделился своими сомнениями с Петром.
        — Очень уж ты подозрителен, это простые тати.
        — Тогда почему они не потребовали денег, а поинтересовались — зачем в Ливонию ездили?
        Петр замялся с ответом:
        — Да кто его знает?
        — А кто-нибудь, кроме князя, знал, что мы сюда едем?
        — Откуда же я знаю, может, и ведал кто.
        — В Москве я человек новый, скажи — у князя Овчины враги есть?
        — Как не быть? В первую очередь — князья Шуйские, митрополит Варлаам тоже косо смотрит.
        — Отчего же?
        — Да из-за Елены Глинской!
        — М-да, как запутано все.
        Через чащу, выбирая путь поудобнее, мы выбрались на малоезженую дорожку, поросшую травой, и продолжили путь, держась настороже. Не понравилась мне эта встреча с неизвестными, ох не понравилась. Было предчувствие, что не последняя она.
        — Петр, давай изменим направление: если эта встреча на дороге не случайная, нас будут ждать в Изборске или после него, на дороге в Псков. Можно попробовать повернуть на восход, идти до Шелони или Ловати, а там водным путем. Сейчас лето, по рекам полно судов торговых ходит, неужто места себе не найдем?
        — А коней куда?
        — Все равно чужие, продадим.
        Петр надолго задумался. Кони мягко стучали копытами по пыльной дороге.
        — Экого кругаля дать придется, по воде-то. Можно попробовать к полдню спуститься, через Великие Луки, Вязьму и Можайск к Москве выйти.
        — Ты старший, тебе и решать.
        Еще некоторое время ехали в тишине. Внезапно Петр остановил коня:
        — Поворачивай.
        — Куда?
        — Не через Изборск и Псков поедем, к Великим Лукам поворачиваем. Ежели твои подозрения верны, там нас точно ждать никто не будет.
        Мы дружно повернули коней и порысили на полдень, на юго-восток.
        Заночевали в лесу ввиду отсутствия каких-либо поселений поблизости, а ехать ночью по незнакомой дороге — нет уж, увольте. Развели костерок — все ж таки мы на своей земле, опасаться можно лишь разбойников. Сварили кашу в небольшом котелке, попили кипятка — чая, сыта и других удовольствий просто не было. Спали по очереди, каждые два часа сменяя друг друга.
        Весь следующий день прошел в спячке в придорожной харчевне, где у хозяина имелось на втором этаже несколько комнаток для неожиданных постояльцев. И на другой день скакали до одурения, до боли в натертых бедрах и отбитых задницах. Но к вечеру все-таки въезжали в Великие Луки — город по местным меркам большой и известный.
        С удовольствием поужинали на постоялом дворе и улеглись на набитые сеном тюфяки. Хорошо-то как! Двери закрыли изнутри на крючок и для страховки пододвинули вплотную к двери лавку.
        Утром же я, встав первым, с удивлением обнаружил, что крючок откинут и висит свободно. Как же так, я самолично накидывал крючок на петлю. Кто-то явно пытался ночью войти в комнату, да предусмотрительно придвинутая лавка не дала. Растолкав Петра, я показал на крючок:
        — Ты не отпирал?
        — А зачем мне?
        — Ну, может, до ветру ночью выходил?
        — Нет, не было такого.
        — Тогда держи ухо востро. Может, воришки комнату хотели обнести, а может — и похуже, наши лесные знакомцы.
        — Откуда они тут?
        — Может, и не они, таких шаек запросто будет несколько; коли покровитель богат или властен, что почти одно и то же.
        — Не бери в голову, случайность.
        Но я видел, что Петр озабочен.
        В молчании позавтракали плотно: чтобы не терять в дороге времени на еду, купили пирог с рыбой и оседлали коней.
        Уже покинув Великие Луки, в пути решили изменить план и двигаться не через Вязьму и Можайск, а через Ржев и Волок Ламский. Бывать в тех местах приходилось когда-то и мне, и Петру — дорога знакомая. Так и сделали, через пять дней благополучно прибыв в Ржев — небольшой пыльный городишко с деревянными стенами.
        Решили отдохнуть здесь хотя бы день, потому как кони устали от ежедневной скачки, да и сами мы утомились.
        Проснулись поздно, когда в городе уже вовсю кипела жизнь — на торгу шла бойкая торговля, по улицам сновали квасники и торговцы пирогами, скрипели осями телег крестьянские возы.
        Мы спустились в трапезную. Заказали толстому и бородатому хозяину обильный завтрак — даже, пожалуй, обед. Принесший кушанья мальчишка ненароком обронил:
        — Спрашивали про вас.
        Кусок чуть не застрял у меня в горле.
        — Почему решил, что про нас?
        — Расспрашивали про двоих, очень точно одежду вашу описали.
        Мы с Петром переглянулись.
        — Кто спрашивал?
        — Про то мне неведомо. Человечишка какой-то невзрачный, медяки обслуге давал — коли появятся, сбитенщику Митрохе на торгу сразу обсказать.
        А мальчонка не так и наивен. Петр запустил руку в кошель и одарил мальчишку серебряной монетой.
        — Коль услышишь или увидишь чего — скажи.
        Какое-то время ели молча; я даже не чувствовал вкуса жареной курицы. Когда дошла очередь до рыбных расстегаев, Петр промолвил:
        — Похоже, ты, брат Юрий, был прав в своих подозрениях. За нами следят и, по-моему, очень не хотят, чтобы мы вернулись в Москву.
        — В этом наши мысли сходятся.
        — Может быть, купить свежих коней, а этих сбыть хозяину да и тронуться сразу в путь?
        Я поразмышлял.
        — Нет, Петр. Уж коли есть сбитенщик Митроха, то есть и кто-то старший, и воины найдутся; скорее всего, на дороге засада будет. Сам подумай — другим путем к Москве добираемся, ан нет — и здесь нас ищут, обкладывают, как волков флажками.
        — Что предлагаешь?
        — Пусть мальчишка еще монетку заработает, только не от нас, а от сбитенщика. А мы посмотрим, куда сбитенщик побежит, надо же выяснить — кто за всем этим стоит. Если получится — здесь, во Ржеве, головку ихнюю прихлопнуть надо, иначе до Москвы нам добраться не дадут.
        — Легко сказать — проследить да прихлопнуть. Как бы нас самих не прихлопнули. Темное какое-то задание получается.
        Я жестом подозвал мальчишку, поручил сбегать на торг и сказать сбитенщику, что мы появились на постоялом дворе. Парень не удивился, только сказал, что чуть попозже, сейчас посетителей много, хозяин и осерчать может.
        Мы не спеша трапезничали, поглядывая за мальчишкой. Вот он поговорил с хозяином и направился к выходу. Наказав Петру ждать в комнате, я направился за пареньком. Тот шустро прошел по улице и на торгу нашел сбитенщика, о чем-то поговорил. Митроха кинул парню медяху и сразу ушел с торга. Отпустив его на приличное расстояние, я двинулся вслед за ним. Шли недолго, да ведь и город невелик.
        Подойдя к двухэтажному дому, сбитенщик постучал в ворота, прошел через отворившуюся калитку. Остановив прохожего, я поинтересовался:
        — А кто в этом доме живет? Не купец ли первой гильдии Анкудинов?
        И получил ответ:
        — Нет, купца такого не знаю, живет здесь уважаемый человек — государев целовальник Иван Сирота.  — О как! Целовальник, значит?
        Поблагодарив прохожего, я вернулся на постоялый двор, рассказал обо всем Петру.
        — Целовальник — слуга государев, поставлен, чтобы следить за торговлей казенными товарами, да вишь ты — не только за товарами. Ужель продался кому? Кабы поручение государя было — сбитенщик к воеводе али наместнику подался. Эх, как бы узнать, что он злоумышляет?!
        — Вечером попробую узнать.
        — Это как же?
        — Как уж получится.
        Дождавшись вечера, я оделся в темную одежду и направился к уже знакомому дому. Саблю оставил дома, взял только нож. Перед выходом попрыгал — не бренчит ли, не стучит ли чего? Петр понимающе улыбнулся:
        — Не во двор ли забраться хочешь?
        — Не исключаю.
        — Спаси тебя Господь.
        Вот и дом. Сквозь ставни пробивается тусклый свет. Я прошел сквозь бревенчатый забор, приник к стене, и тут из-за угла вышел сторож с колотушкой. Пришлось, чтобы не быть обнаруженным, пройти сквозь стену внутрь дома. На мое счастье, я попал в пустую комнату. В смежной слышались мужские голоса. Тихонько прокравшись к двери, я замер и прислушался.
        Разговор шел о торговле стеклом, упоминалось Измайлово. Мне это было пока не интересно. Собеседник хозяина ушел, но почти сразу слуга доложил:
        — Хозяин, тут давешний человек тебя спрашивает.
        — Зови, дурень!
        Надо послушать. Вошедший поздоровался и после обязательных вопросов о здоровье хозяина и семьи перешел к делу.
        — Нашел?
        — Сбитенщик сообщил, что двое похожих по описанию остановились на постоялом дворе у толстого Игната.
        — Это в Сапожном переулке?
        — Истинно так.
        — Когда уезжать будут?
        — Про то не знаю, но у коней бока впали; дней несколько пробудут, видно, коням отдых нужен.
        — И то правда, от самой Ливонии без передышки скачут. Никак их догнать не удается. Надо здесь, в городе, дело решить.
        — Так ведь добром не отдадут.
        — А зачем тебе их спрашивать? Возьми силой. Люди у тебя есть?
        — Найдутся, есть четверка на все готовых.
        — Только быстро и чтобы никаких следов, пусть все выглядит так, как будто тати напали: деньги пусть заберут, вещи дорогие.
        Умен, гаденыш. В мое время бы сказали — инсценированное ограбление.
        — Держи деньги.
        Звякнул кошель с монетами. Нет, это точно не от государя московского исходит, тот своему целовальнику деньги ночью передавать не будет. На душе стало легче.
        — Как бумага будет у тебя — сразу ко мне, при себе не держи. Не ровен час — найдут, тогда — на дыбу и повесят, как подлого изменщика.
        — Упаси Господь!
        — То-то, помни, у тебя за орденом должок изрядный.
        Хлопнула дверь, гость ушел. Пора и мне честь знать. По счастливой случайности удалось подслушать важный разговор.
        Выбравшись из дома сквозь стену, пошел на постоялый двор. Поднявшись в комнату, пересказал Петру о подслушанном разговоре. Петр аж зубами заскрипел:
        — Измена!
        — Конечно, измена, и думаю — она не только здесь, во Ржеве. Государев целовальник от орденского человека задание получил, а теперь сам подумай — от кого ливонец о нас узнал?
        Петр задумался, потом аж подскочил:
        — Ты хочешь сказать, что в ближних людях у князя Оболенского изменник есть, что на Ливонский орден работает?
        — Выходит, так.
        — Князю сообщить надо!
        — Надо, только что ты сообщишь? Ты имя знаешь? Ничего не знаешь, догадки одни. А на сей час у нас одна задача — живыми остаться. Не далее как сегодня по нашу душу четверка убивцев явится.
        — Так чего мы ждем?
        — И что же ты предлагаешь?
        — У нас есть время, и мы можем скрыться.
        — Ночью? В городе, где у нас нет друзей, но есть враги? Ты же воин, ратник, Петр!
        — Наша задача — сохранить и доставить князю послание, оно сможет сберечь потом не одну русскую жизнь.
        — Ты старший, вот и бери письмо, заодно передай про целовальника. А я хочу расправиться с негодяями. Воины должны сражаться днем, а не красться по ночам, чтобы втихую убить спящего кинжалом. Короче, подопрем скамейкой дверь, как вчера, раздеваться не будем, оружие под руку.
        — Ох и рисковый ты парень, вот обскажу все князю — выпорет он тебя!
        Я махнул рукой — пущай. И улегся на постель как был — в одежде и сапогах. Лежал в дреме, весь обратившись в слух. Время тянулось медленно, темень в окнах начала сереть, скоро ночи конец. Самое время для подлых дел. В предутренние часы клонит в сон самых стойких.
        Скрипнули половицы в коридоре. Идут. Я растолкал Петра.
        — Встань за дверью, будешь у них за спиной, как ворвутся.
        Петр встал за дверь и вытащил саблю. Тихие шаги, почти неслышные — стерегутся, но совсем беззвучно пройти четверке мужиков невозможно. Все стихло, тишина такая, что слышно, как похрапывает кто-то на первом этаже.
        Сильный удар сорвал дверь с петель, и в комнату ввалились двое — ширина проема не дала ворваться всем. Первому я снес голову сразу, пока он не успел после удара в дверь восстановить равновесие; второй замахнулся шестопером, но я уже проворачивал лезвие сабли в его груди. Следом ломились в дверной проем еще двое. Одного ударил в спину Петр, второму отрубил правую руку по плечо я.
        Похоже, никто из них не был готов к сопротивлению жертв. Ждали легкой расправы над спящими, да не вышло. Ну что же — идешь забирать чужую жизнь, будь готов к тому, что могут забрать твою.
        Вся схватка происходила в темноте и почти в тишине, за исключением грохота упавшей двери.
        Снизу примчался слуга, узнать — что у нас приключилось. Увидев убитых, он остолбенел. Приведя его в чувство, послали за городской стражей. Все-таки четверо убитых, надо объясняться. Еще два дня ушло на разборку дела, хотя и так было ясно — нападение на постояльцев с целью грабежа. Убитых никто не опознал. Видно — не городские. По Судебнику татей следовало предать смерти, что мы и сделали.
        Следующим днем на отдохнувших лошадях мы тронулись в путь. На мой взгляд, не мешало бы втихую прикончить целовальника, но… нет доказательств, стало быть — нет вины.

        Глава V

        Кони шли не спеша, переходя с рыси на шаг, потом опять на рысь. Мы с Петром решали, что делать. Во Ржеве мы думали, что избавились от опасности, оказалось — обрадовались преждевременно.
        Обернувшись случайно, я вдали, за полем, увидел одинокого верхового. Он не приближался, но и не отставал. Это мог быть случайный попутчик, но в такие счастливые совпадения мне уже не очень верилось. Петр тоже был настороже.
        — О, слушай, Юра. Тут впереди, верстах в семи, монастырь есть. Как раз к вечеру успеем добраться, даже засветло. Предлагаю напроситься на постой, все же за стенами ночью спокойнее будет.
        — Тогда чего мы плетемся? Показывай дорогу.
        Мы хлестанули коней и перешли на галоп. Пыль за нами стояла столбом, указывая наш путь.
        Вот и монастырские стены из пиленого белого камня, похоже — известняка. У ворот дюжий монах в рясе. Соскочив с коней, мы положили поклон и перекрестились на надвратную икону.
        — Не найдется ли ночлег для путников?
        — Как не найтись для православных? Хором не обещаем, но пара топчанов в сарае для странствующих есть. Все же крыша над головой. Дождь ночью будет: видите — на горизонте тучи?
        Мы завели коней в конюшню, задали овса из седельных сум, прошли за монахом в сарай. Упав на сено, я закрыл глаза. Хорошо-то как! Чувство покоя и умиротворенности, запах луговых трав, исходящий от сена. Сразу потянуло в сон.
        По крыше забарабанили первые капли дождя. Прав оказался монах, предвещая дождь. На сарай обрушился ливень — не дай бог оказаться сейчас в дороге, без крыши над головой. С этой мыслью я и уснул.
        Где-то настойчиво гудело и стучало. Что за звук? Просыпаться не хотелось, но Петр уже толкал в бок:
        — Вставай, в набат бьют, случилось чего-то.
        — Да что у монахов случиться может?
        — Пойду посмотрю.
        Петр исчез и вскоре объявился:
        — Недалеко от монастыря дым, деревня горит, к монастырю люди бегут, неладно что-то.
        Ну, поспать вволю не дадут; пришлось вставать.
        Через распахнутые ворота вбегали первые беженцы. По обеим сторонам от ворот стояли монахи в простых рясах, опоясанные пеньковыми веревками, а за веревки заткнуты мечи в ножнах. Ни фига себе, служители Бога, или у них тут часто случаются нападения?
        Людей во двор забежало достаточно, некоторые даже тащили за собой на веревках коз и овец, но большинство только и успели, что детей малых похватать на руки. Дети постарше бежали за родителями, держась ручонками за материнские подолы. Изрядно во двор забежало людей, около сотни, если с детьми считать.
        Я подошел поближе, прислушался к разговорам. Возле седого, но крепкого кряжистого деда собрались крестьяне и несколько монахов.
        — Говорю же вам, еще ночью пришли, сразу по избам шастать, где мужики отпор дают — того убивают.
        Сразу два монаха спросили:
        — Кто они?
        — Не татарва, не, не они. Блазнится мне — малороссы, вместо «изба» говорят «хаты», да и разговор чудной. А портки широкие такие.
        — Ну точно — либо казачки пограбить заявились с Украины, либо Литва. Хрен редьки не слаще.
        Монахи у ворот засуетились, быстро прикрыли тяжелые дубовые ворота, окованные железными полосами, и заперли двумя брусьями толщиной в три пяди. Один взбежал на стену, в надвратную башню, другой — бегом к монастырским кельям.
        Раздались голоса:
        — Никак к настоятелю, отцу Никодиму.
        Я направился к стене и поднялся по лестнице. От горящей деревни в нашу сторону скакали верховые, числом около трех десятков. Так, жить становится все интереснее и веселей. Стены-то в монастыре толстые и высокие, только есть ли защитники, сколько их, умеют ли держать в руках оружие? Я обернулся. Из монашеских келий спешно выходили монахи и иноки. Ого, да их тут с полсотни будет. Ежели хоть половина сражаться может, есть шансы отстоять монастырь.
        Во двор в сопровождении служки вышел игумен — высокий худой старец. Беженцы склонились в поклоне, игумен осенил всех крестным знамением. Монах спешно слез со стены и поспешил к игумену с докладом. Игумен, выслушав, стал отдавать распоряжения. Судя по четкости и толковости — либо ранее в дружине служил, либо богатый опыт в защите монастыря имеет. Я обратил внимание, что после дождя двор совсем сухой, и спросил об этом стоящего по соседству монаха.
        — А как же? Церкви или монастыри всегда на возвышенности ставили, в сухое место, опять же, благолепие звонницы далеко видать,  — подивился монах моей неосведомленности в простых делах.
        Ко мне подошел Петр, и мы вместе двинулись к настоятелю, поклонились и приложились к руке.
        — Просим дозволения участвовать в защите монастыря. Мы дружинники князя Овчина-Телепнева-Оболенского. У вас пришлось переночевать, аккурат перед дождем добрались.
        — Сказывал мне о вас инок, сказывал. Ну что же, благое дело, богоугодное. Что можете?
        — Скакать, рубить, колоть — все, что должен человек ратный уметь.
        — Ну, скакать не потребуется. А вот с огненным боем знаком ли кто? Беда просто: тюфяк у нас есть, да припас огненный, да инок Михаил, что с ним управлялся, во Ржев уехал, по делам я его услал, прямо не вовремя.
        — Я могу, отец Никодим.
        — А товарищ твой?
        — Помогать мне будет.
        — Сейчас ключника кликну, пусть наряд покажет да припас огненный.
        Старый и высохший, немощный монах открыл нам кладовку, мы с Петром выкатили оттуда бочонок пороха и бочонок с картечью. Ключник нас перекрестил:
        — Бог в помощь!
        Один из иноков показал, где находился наряд, или, по-другому, тюфяк, короткоствольная медная пушечка для стрельбы свинцовой картечью и каменным дробом.
        Я живо осмотрел пушку. Была она в полном порядке, заряжена. Мне только и осталось, что подсыпать свежего пороха к затравочному отверстию. В бочке, что мы взяли у ключника, был отличный зернистый пушечный порох. Я помял его между пальцами — не расползается, не пачкает рук — отличный порох, не иначе, инок Михаил раньше служил в Пушечном приказе. В иных крепостях уход за пушкой хуже и порох ниже качеством. Надо будет настоятелю об усердии инока сказать, когда осада кончится.
        Я повертел пушку на вертлюге, оценивая сектор обстрела. Хм, пожалуй, и установлена пушка с умом, на выступающей за наружную стену башне. Можно стрелять вдоль стен, а можно и вперед, защищая самое слабое место в обороне — ворота.
        На стене маячили монахи и иноки: кто с мечом, кто с луком, кто с копьем. Причем держали оружие умело — видимо, не вчера в руки взяли. Непросто нападающим будет взять монастырь, много крови прольется.
        К воротам подскакал верховой с белой тряпкой на копье. Парламентер, блин.
        — Настоятель! Предлагаем выдать людей, что вчера приехали, и мы уйдем, не причинив вреда.
        К нам обернулись монахи и иноки. После краткого совещания монахи ответили отрицательно, для убедительности присовокупив к ответу несколько забористых словечек. Молодцы монахи, богатый лексикон. Надо кое-что запомнить.
        Как только парламентер вернулся к своим, разбойники пошли на приступ. Ох, не разбойники это, а даже если и сброд, собраны по злачным местам, так наверняка предводительствовал ими кто-то опытный в ратных делах. Однако как же все складывается для нас паскудно, прямо обложили со всех сторон, и чем ближе к Москве, тем серьезнее. Кто-то очень могущественный, с толстой мошной и стоящий на вершине власти, пусть и не на самом верху, очень хочет забрать у нас бумагу, а вероятнее всего — вместе с нашими жизнями.
        Наступающие развернулись широкой цепью и пешком, оставив коней на опушке, бежали на приступ. Метров с семидесяти начали стрелять лучники, как монахи, так и разбойники. Появились первые раненые. Дождавшись, когда перед воротами соберется побольше татей, я навел пушку и поднес фитиль к затравочному отверстию. Громыхнуло здорово! Вроде и пушечка невелика, а грохоту! Сноп картечи ударил точно в цель, мощно и кучно. Попадали убитые, закричали раненые. Оставшиеся тати сразу развернулись и побежали назад. Отступать было сподручнее — под небольшой уклон. Было видно, как вдалеке они собрались в кучу и человек в темно-зеленом кафтане дает им взбучку. Что-то я его не видел среди нападавших. Наверняка он главный.
        — Ну, Петр, я буду заряжать, а ты смотри внимательно и помогай.
        Каждое действие я объяснял, показывая, как правильно чистить ствол мокрым банником, зачем его мочить, сколько сыпать пороха, как забивать пыж, сколько сыпать картечи, зачем подсыпать порох на полку и сколько его надо.
        Даже объясняя, удалось зарядить быстро — все-таки не полевое орудие: развернул на вертлюге дульным срезом к себе и делай, что необходимо.
        — Теперь осталось только навести и поднести фитиль вот сюда, к затравочному отверстию. Все понял?
        — Понял, все просто; а я всегда огненного боя избегал, уж больно громко бухает, аж потом не слышно ничего.
        — Чтобы уши не закладывало, перед выстрелом рот открывай, можешь даже уши ладонями закрывать.
        Меж тем разбойники собрались в кучу, что-то горячо обсуждая. Не иначе, какую-то гадость затевали. Эх, сейчас бы пушечку помощнее, да не картечь в ствол, а бомбу. Только куски кишок да руки-ноги по кустам разметало бы. Пустые мечтания.
        Разбойники снова пошли на приступ, но действия их стали осторожнее. Подойдя метров на сто, они остановились и стали забрасывать монастырь горящими стрелами, пытаясь вызвать пожар. Но вчерашний ливень обильно смочил крыши, а если где и появлялся робкий огонек, так беженцы тушили сразу, пытаясь отблагодарить таким путем монастырь.
        Видя, что ничего не получается, разбойники вернулись к опушке. В голове промелькнула шальная мысль.
        — Петр, следи за татями, если чего — стреляй. Я быстро обернусь.
        Я сбежал со стены и бросился искать ключника. Найдя, с ходу задал вопрос:
        — А еще порох в бочонке есть?
        — Как не быть, есть. Неуж первый уже потратили? Я хоть и глуховат, но тюфяк стрельнул токмо единожды.
        — Для других целей.
        — Ну, пойдем.
        Ключник отдал мне второй бочонок с полпуда весом. Я попросил его поискать фитили.
        — Это что такое, для свечей, что ли?
        — Нет, для огненного боя. Инок Михаил сведущ в своем деле, должны где-то быть.
        — А какие они с виду?
        — Как веревочки пеньковые, в кольцо свернутые.
        — Есть, есть такие.
        Ключник порылся в кладовке и вытащил небольшую бухту фитиля. Я примерился и отрезал кусок, даже с запасом. Поблагодарив ключника, покатил бочонок к воротам. Ножом пробил в дне бочонка дырку и вставил фитиль. Бомбочка готова, теперь нужно выждать удобный момент и…
        Я взобрался на стену. Похоже, у разбойников обеденный перерыв. Костерок развели, котел подвесили — не иначе как баранчика, у крестьян отобранного, варить будут. А ведь неплохо: все у костерка сидят, ложки облизывают в предвкушении обеда…
        Я скатился по лестнице вниз, поджег фитиль и крикнул монаху:
        — Открой воротину!
        — Ты что, тати ворвутся.
        — Ты открой, я бочонок выкачу, и ты снова закроешь!
        — Без одобрения настоятеля не могу. Спроси у него.
        Я указал на бочку:
        — Знаешь, что это такое?
        — Зелье бесовское для наряда.
        — Правильно. А огонек видишь?
        — Вижу.
        — Ежели ворота не откроешь, порох взорвется, стены порушит и от ворот только щепки останутся. Времени нет, открывай быстрее.
        Побледневший монах отодвинул оба тяжеленных запора и приоткрыл ворота. Я выкатил бочонок, убедился, что фитиль сидит плотно, и с силой катнул его к лесу. Бочонок нехотя покатился под уклон, набирая скорость. Я юркнул за тяжелую створку ворот, и монах спешно задвинул засовы.
        — Пошли наверх, на стену, сейчас увидишь чудо — как люди летают!
        Я взбежал по стене, монах не отставал. Все-таки любопытство — великая движущая сила.
        Мы стояли и наблюдали за бочонком. Я молил Бога, чтобы какая-нибудь кочка или камень не задержали или не отклонили в сторону бег бочонка.
        Разбойники не сразу заметили катящийся бочонок, а когда увидели, стали показывать пальцем, крича:
        — Вино к обеду подали!
        Никто из них пока ничего не понял. Когда до шайки оставалось метров двадцать, человек в зеленом кафтане бросился бежать в сторону — все-таки он был воин и все успел понять.
        Не докатившись несколько шагов, бочка взорвалась. Грохот был просто оглушительный, взметнулось пламя, все заволокло дымом и пылью. От взрывной волны у нас, стоящих на стенах, посрывало шапки. Все стояли в изумлении.
        Когда дым рассеялся, а пыль улеглась, раздались радостные крики монахов. Шайка просто перестала существовать. На разном удалении от взрыва виднелись куски тел, но никто не шевелился. Лишь поодаль мелькнул среди кустов зеленый кафтан.
        — Все, братья, кончилась ваша ратная служба.
        Монахи опасливо спускались вниз, но караульного у надвратной башни оставили. Жизнь научила быть осторожными.
        Мы с Петром направились к сарайчику, но на пути были остановлены здоровенным молодым монахом:
        — Настоятель просит к нему зайти.
        Ну что же, зайти надо. Кабы не стены монастырские да помощь монахов, тяжко нам пришлось бы, а может, и жизни лишились бы. У татей луки были, стрельнули бы из кустов — и все дела. Мало ли на Руси путников на дороге убивают, никто бы даже и не погоревал. У Петра родня в Пскове, а у меня в этом мире вообще никого.
        Войдя в зал, поклонились игумену. Он в ответ перекрестил нас крестным знамением, поблагодарил за помощь в защите монастыря, затем попросил Петра удалиться, сказав, что хочет поговорить со мной наедине. Игумен прошелся по залу, предложил мне сесть. Сел сам напротив меня, долго на меня молча смотрел так, что я начал ерзать на скамье и чувствовать себя неуютно. Взгляд, от которого невозможно укрыться,  — пронизывающий, проникающий во все уголки души. Наконец он заговорил:
        — Господь осчастливил меня, послав человека из другого мира.
        У меня от удивления чуть не отвалилась челюсть. В мозгу промелькнуло: «Как он узнал? Что мне делать? Бежать?» Затем я взял себя в руки: надо послушать, что он скажет, может быть, я что-то недопонял?
        Игумен продолжил:
        — Как тебя звать?
        — Юрий Котлов.
        — Откуда ты?
        Я решил придерживаться легенды, придуманной самим для окружающих:
        — Из Рязани.
        Игумен досадливо поморщился, махнул рукой:
        — Расскажи о своем мире.
        Мысли заметались снова: «О каком мире он говорит, что ему можно рассказать? Не сочтет ли он меня колдуном или еретиком, не сожжет ли на костре? Времена жестокие и наказания тоже очень жестокие». Я решил поиграть в кошки-мышки, выдать себя за недоумка.
        — О каком мире ты говоришь, отец Никодим? Я что-то не пойму.
        — Не бойся открыться, человек. Я долго живу, много повидал и пережил. Не старайся показаться глупее, чем ты есть. Ты молод, а глаза у тебя человека мудрого, обремененного многими знаниями. У тебя глаза человека не нашего мира. Откуда ты? В Священном Писании говорится о необыкновенных случаях, думаю, что твое появление — один из таких случаев. Мне любопытно. Доверься мне, я не совершу подлости и не причиню тебе зла.
        — Хорошо, отец Никодим. Что ты хочешь услышать?
        — Откуда ты, из какого мира пришел?
        — Я русский, из Москвы, только из далекого будущего, по времени — через пятьсот лет.
        Игумен закрыл глаза, переваривая услышанное. Какой-то инок попытался войти в дверь, но настоятель властным жестом приказал оставить нас одних. Когда он повернул ко мне голову, глаза его сияли молодым блеском, удивлением, жаждой знания.
        — Расскажи мне о Руси.
        — Это долгий рассказ, настоятель.
        — Если твой друг торопится выполнить поручение князя, я могу дать двух иноков, бывших дружинников, ему в охрану. А тебя прошу рассказать, пролить свет на будущее. Пойми, такое случается очень и очень редко, тебя послал ко мне Господь или уж не знаю кто, не откажи.
        Я вздохнул:
        — Тогда слушай.  — И очень коротко, сжато пересказал все, что помнил по истории и что видел и узнал сам во время первого перехода — про Ивана Грозного, опричнину, расширение границ Руси, Петра Великого, Екатерину, Наполеона, большевиков. Говорил я до вечера, даже язык заплетаться стал. Но старец внимал с неотрывным интересом, засыпая кучей вопросов.
        — Самое главное для меня — я узнал, что Русь уцелеет и станет могучей державой, что сохранятся вера Христова и Церковь. Спасибо за беседу. Сейчас тебя покормят, и, если ты не против, мы завтра продолжим.
        Меня покормили, и я отправился в сарайчик спать. Петр уже вовсю храпел, я тоже устал и с наслаждением вытянул на топчане ноги, но сон не шел. Как этот настоятель, который и видел-то меня до боя несколько минут, да и то мельком, меня смог распознать? Удивительно.
        Утром я объяснил Петру, что настоятель просит меня рассказать о дальних странах, где я побывал, а Петр с охраной может отправиться в Москву.
        — Нет уж, друг, ты беседуй с настоятелем, а я отосплюсь. Представляешь, за много дней я нигде не чувствовал себя так спокойно и в безопасности, как здесь.
        После завтрака служка отвел меня к настоятелю, но уже в келью, скромно обставленную, небольшую. Говорить здесь было явно удобнее, комфортнее. После взаимных приветствий настоятель попросил рассказать о людях, обществе — чем живут, как зарабатывают на жизнь, что нового появилось за пять веков. И я снова рассказывал — о войнах, самолетах, электричестве и телефонах. Все, что он хотел, но не затронул полетов в космос — чревато. Рассказывал о болезнях, и он помечал что-то у себя на листках бумаги. Чувствовалось, что ему все это очень интересно.
        — А что ты можешь такого, что здесь не могут?
        Для начала я объяснил таблицу умножения, умножение и деление столбиком и еще некоторые вещи. Чтобы уж совсем сразить настоятеля, прошел сквозь стену, вызвав почти мистический страх и удивление.
        Настоятель некоторое время молчал, затем начал говорить:
        — На диявола-искусителя ты не похож, я этого не чувствую; на юродивого, которого Бог лишил разума,  — тоже. Остается только поверить твоим словам, хоть и страшно. Необычно и удивительно сие! Как ты посмотришь, Юрий, если я предложу тебе остаться в монастыре? Ты бы мог поделиться со мной своими знаниями, некоторые можно поставить на службу государю.
        Я немного подумал и отказался.
        — Почему?  — удивился настоятель.
        — Время для этих знаний еще не пришло, святой отец. Колесо истории должно крутиться, как начертано Господом, и один человек, как бы он ни был учен и могуществен, не вправе изменить его ход. К тому же я служу князю, и мне будет тесно и, боюсь, скучно в стенах монастыря. Уж извини, отец Никодим, за прямой ответ.
        Настоятель надолго задумался, прихлопнул ладонью по столу:
        — Хорошо, ты вправе сам выбирать дорогу, неволить тебя я не могу, а силой не удержу. Есть у меня в Москве хороший знакомец — священнослужитель в храме Покрова Святой Богородицы.
        Настоятель из ящика стола достал небольшой нательный крест на тесемке и надел мне его на шею.
        — По этому крестику отец Дионисий тебя узнает, во всем можешь положиться на него — он муж просвещенный, очень учен, книгочей и мудрец. Ты можешь без опаски ему довериться, получить помощь и укрытие в случае нужды, а от тебя потребуется лишь одно — приоткрыть ларец знаний, коими полна твоя голова. Согласен ли?
        Я согласился и поблагодарил настоятеля. Время за беседой и демонстрацией некоторых моих возможностей прошло быстро, и когда я вышел во двор, солнце уже садилось.
        Наутро мы с Петром собрались, оседлали коней и подъехали к монастырским воротам. К нам подошел монах, передал мешок, буркнув: «От отца Никодима»,  — и открыл ворота.
        Мешок я приторочил к седлу, и мы выехали. Застоявшиеся кони рванули в галоп, только ветер бил в лицо, выжимая слезу, и свистело в ушах. Я иногда оглядывался, но дорога была пустынна, нас никто не преследовал. Все же меня беспокоило, что главарь шайки уцелел, нырнув перед взрывом бочки в лес. Вот чуяло мое сердце, что мы еще свидимся…
        Вопреки моим предчувствиям, дорога оказалась спокойной, и через три дня мы без происшествий добрались до Москвы.
        Вот и княжеский дом. Усталые и запыленные, мы предстали перед князем. Петр вручил послание мариенбургской шпионки, и после короткого разговора отправились отдыхать.
        Мы едва успели отъесться, отмыться и отоспаться с утомительной, опасной и долгой дороги, как князь дал новое поручение.
        — Вот что, воины славные. Понимаю, что вы с дороги, не отдохнули, да дела не терпят. Срочно надо в Ганзу доставить послание, от него зависит торговля с Союзом Ганзейским. Не торопил бы, но судно скоро будет готово, надо через две недели быть в Андрусово-Никольской пустыни. Хозяин судна — мой человек, Трифон, доставит вас в Любек.
        Князь объяснил, где и кому передать послание, если будет ответ — дождаться и с этим же судном вернуться домой. Петру был вручен кошель с монетами на дорожные расходы, и мы тотчас же выехали.
        За две недели спешной езды я уже смотреть не мог на лошадь, один только взгляд на седло вызывал приступ зубной боли, но я тешил себя надеждой отдохнуть на судне в относительном покое. А что? Судно плывет, мы при деле, а меж тем хоть седалище отдохнет.
        Какой бы длинной дорога ни казалась, но и она подошла к финишу. Пропыленные, усталые, мы буквально свалились с коней, лишь подъехав к воротам пустыни.
        У берега, пришвартованный к причалу, стоял корабль. Я толкнул Петра локтем в бок:
        — Гляди-ка, не нас ли ожидает?
        — Сейчас узнаем.
        На стук в ворота открылось маленькое окошко, выглянул бородатый монах.
        — Чего надо?  — Взгляд его был неприветлив, колюч. Конечно, пустынь на окраине Руси, враждебные границы рядом — видно, нападения бывали часто — приучили братию держаться настороже.
        — Нам бы хозяина судна, Трифона.
        — Вот и идите на судно.
        Монах захлопнул окошечко.
        Ничего себе, славный прием после долгой дороги нас ожидал. Пришлось идти на пристань. Хозяином и впрямь оказался Трифон.
        — Давно ожидаю, третий день ноне. Ну, поднимайтесь на корабль, будем отплывать. Кости ноют — ветер и шторм завтра будут, сегодня уходить надо.
        — Лошади у нас, хоть в пустыни пристроить надо, не бросать же животин.
        Трифон засмеялся:
        — Не пустили? Сейчас все сделаем.
        Кликнул юнгу, перемолвился с ним, тот взял лошадей под уздцы и повел к пустыни. Мы же взошли по трапу на судно — большой морской ушкуй. Метров тридцати в длину, около пяти в ширину, однако каюта на нем оказалась единственная, принадлежащая хозяину. Он же был и капитаном.
        Мы расположились на палубе, ближе к корме. Как только вернулся запыхавшийся юнга, судно отошло от причала. Спать хотелось просто ужасно, даже больше, чем есть, хотя желудок недовольно урчал.
        Мы с Петром выбрали место поспокойнее и, улегшись на доски палубы, почти сразу уснули. Палуба ритмично раскачивалась, в борта мерно билась волна, воздух был свеж, одним словом — выспались на славу.
        Мы бы спали и дольше, да матросы растолкали — ужинать пора. У мачты стоял котел, распространяя аппетитный запах каши с мясом. На расстеленной чистой холстине лежал порезанный хлеб. Уговаривать нас не пришлось. Поевши, снова улеглись.
        А поутру проснулись с ощущением, что что-то вокруг переменилось. И точно, воздух был насыщен йодом и солью. Мы вышли в Балтику. По левому борту виднелся вдали берег. Хозяин то и дело поглядывал в сторону открытого моря.
        — Пиратов опасаюсь, здесь их полно.
        Но Бог нас миловал, и к исходу недели мы ступили на твердую землю.
        Любек с непривычки удивил нас многолюдием. По узким улицам сновали прохожие, проезжали экипажи с людьми, повозки с грузами. У причалов полно судов, сразу видно — оживленный торговый порт.
        Не теряя времени, отправились выполнять поручение; за неделю вынужденного безделья на судне успели отдохнуть, и теперь хотелось двигаться, ходить по твердой земле, а не по шаткой палубе. Адресата после некоторых блужданий по незнакомому городу нашли, послание вручили. Через пару дней надо было прийти за ответом.
        Не спеша бродили по городу, выискивая постоялый двор и трактир. На одной из площадей увидели небольшую толпу, в центре которой на небольшом свободном пятачке стоял одетый в рыцарский доспех ливонский рыцарь. Доспех был неполный — кираса и латная юбка, а также шлем на голове; брони на руках и ногах не было, отсутствовал и щит. В руках ливонец держал полуторный меч-бастард и азартно что-то выкрикивал. Мы протолкались поближе, стало интересно послушать. Ливонец кричал на немецком, и я не понял, но Петр перевел. Рыцарь обзывает всех трусами, способными только торговать, и вызывает любого на честный поединок.
        — У него что, крыша съехала?
        — Какая крыша?
        — Ну, я к тому, что он разума лишился.
        — Да нет, это он рыцарскую доблесть и умение явить хочет. Конные ристалища бывают не часто, а пешие бои — вот как сейчас — чуть ли не каждую неделю. Кровь кипит, выхода требует.
        В этот момент рыцарь повернулся в нашу сторону, и взгляд его упал на нас. Ливонец окинул взором мою одежду, бородатое лицо. Ткнув в мою сторону пальцем, спросил:
        — Московит?
        Я непроизвольно кивнул.
        — Если ты не трус, выходи на бой.
        Черт, и дернуло же нас протолкнуться сквозь толпу, встать в первых рядах. Если отказаться — на всю Россию пятно, согласиться — не известен конец поединка: вдруг я его убью — в тюрьму идти из-за рыцарских забав? Да и быть убитым или покалеченным забавы для не хотелось. Но толпа уже воззрилась на нас, предвкушая скандал или поединок. И то и другое жителей Любека устраивало. Ведь и ливонец, и русич не свои, не местные, вот пусть и потешат бюргеров. Когда пауза затянулась, я шагнул вперед.
        — Как биться будем?  — Петр быстро перевел.  — До первой крови или до смерти?
        — Если ты не трус и не боишься смерти, то решай сам.
        Рыцарь прошелся по кругу, помахивая мечом. Народ отпрянул в стороны, круг раздался. Петр толкнул меня в бок:
        — Кольчугу хоть надень, щита и шлема нет, так хоть небольшая защита, но будет.
        Петр достал из заплечного мешка кольчугу, я быстро натянул ее на себя. Рыцарь, глядя на мои приготовления, посмеивался. И правда — высокий рослый ливонец в блестящих, отлично сидящих по фигуре латах и бородатый, пропыленный русич в кольчужке, без шлема и с сабелькой на боку. Это и было самым большим моим минусом. Меч-бастард был длиннее моей сабли сантиметров на двадцать — двадцать пять, давая ливонцу явное преимущество. К тому же от его лат моя сабелька просто отскочит, не причинив вреда, его же тяжелый клинок может рассечь кольчугу. Вывод напрашивался сам — бить по рукам и ногам, не защищенным броней, только и рыцарь сам это понимает и не будет стоять истуканом.
        Я медленно вытащил саблю. Хорошая сталь, дамасская, легкая, сбалансированная, но против меча?
        Рыцарь, увидев, что оружие уже в моей руке, двинулся навстречу. Шаг его был легок, несмотря на тяжелые доспехи. Похоже, противник ловок, подвижен и молод. Подходя, он с ходу ринулся в бой, ударив мечом низко над землей, метя по ногам. Я подскочил, пропустил меч и ударил его саблей по шлему. Не очень чувствительный для него удар, но оглушает и слегка сбивает спесь. Ливонец замахнулся мечом сверху, я слегка отбил лезвие меча саблей и ушел в сторону. Затем удары посыпались градом, все, что я мог — подставлял саблю, отпрыгивал в стороны, приседал — короче, оборонялся. Надо вымотать противника, подождать, когда он устанет.
        Толпа, видя явное преимущество ливонца, начала его поддерживать, сопровождая каждый удар свистом и криками. Рыцарь снова пошел в атаку. Звон клинков, бешеные глаза ливонца — надвигается, как танк, также закованный в броню.
        Слегка запнувшись, я упал на пятую точку и, мгновенно сориентировавшись, вогнал саблю по самую рукоятку под латную юбку. Рыцарь взревел, постоял неподвижно мгновение и рухнул на меня. Я едва успел увернуться из-под падающей на меня железной туши. Толпа притихла. Никто не успел увидеть удара. Только что рыцарь шел в нападение — и вдруг лежит, лежит неподвижно, а из-под латной юбки течет кровь.
        Я обтер саблю о его штаны и задвинул ее в ножны. По толпе прошел ропот разочарования — зрителей явно не устроил такой исход поединка.
        Не успел я стянуть кольчугу и отдать Петру, как ко мне подошли трое в зеленых камзолах, двое держали на плечах алебарды.
        — За нарушение правил поединка и убийство вы арестованы. Сдайте оружие!
        Народ на площади почти сразу рассосался, как и в наши времена,  — все хотели поглядеть на действие, но никто не желал быть свидетелем. Пришлось отцепить саблю, но отдал я ее Петру, а не старшему троицы. Он пошел впереди, за ним — я, процессию замыкали алебардщики.
        — Петр, уходи, жди в порту, я буду ночью!  — крикнул я, надеясь, что никто не поймет русского языка. Задерживаться в их каталажке я не собирался.
        Меня привели в ратушу, провели в подвал и втолкнули в небольшую камеру. Окон в ней не было, стены сырые, на полу — сгнившая солома. В камере было четыре человека, стоял смрад от немытых тел и параши в углу. Хорошее местечко! Вот ведь дернуло связаться с ливонцем! Впрочем, я не больно и переживал, ночью уж всяко выберусь из узилища, и не через такие стены проходил. Лишь бы Петр не потерялся, вдвоем выбираться проще и сподручнее.
        Я устроился в дальнем от двери углу, камера скудно освещалась масляным светильником. Плохо, что нет окна — как узнать, что наступила ночь? Мне бы не хотелось ошибиться со временем и выйти из стены на глазах у публики.
        Ко мне подсел мужичок неопределенного возраста и положения — одежда вроде и нарядная, дорогая, но сильно обтрепана, местами даже порвана и грязная.
        — Русич?
        — Да, из Московии.
        — А я из княжества Литовского. За что сюда попал?
        — На поединке на городской площади рыцаря ливонского убил.
        — Да ну? Высокий, здоровый, с усиками?
        — Он.
        — Это Людвиг фон Брюллов, забияка известный, но и воин умелый. Неужели насмерть?
        — Да.
        — Завтра с утра в ратуше суд будет, здесь подолгу не держат. Накладно городской казне заключенных содержать. За убийство могут и приговорить к повешенью.
        Я непроизвольно потер шею — закончить свою жизнь на виселице уж вовсе не хотелось.
        — Как ты думаешь, сколько времени?
        Литвин прислушался, затем уверенно сказал:
        — Вечер.
        — С чего ты взял — окошка нет.
        — Слышишь шаги наверху? Германцы — народ педантичный, служащие домой пошли. Скоро охрана воду принесет, вот только кормить здесь не будут.
        И точно. Вскоре городские стражники принесли ведро воды и кружку. Все по очереди напились. Стало быть, до темноты еще часа два-три. Поспать бы немного, но ложиться на прелую солому, кишащую вшами, блохами и тараканами, было противно. Лучше уж посижу в углу, на голом полу.
        Время тянулось медленно, наконец сокамерники начали укладываться на солому, наступало время сна. Люди вздыхали, со страхом ожидая завтрашнего суда.
        Еще немного подождав, чтобы узники уснули, я поднялся, подошел к стене, что вела в коридор, и спокойно прошел сквозь нее. В коридоре было сумрачно, лишь редкие факелы на стенах освещали его. Также легко я прошел и сквозь деревянные толстые двери.
        Стражник стоял недалеко от дверей, спиной к ним. Обернувшись на шорох, он с беспокойством кинул взгляд на дверь. Она была цела, и даже здоровенный замок на месте. Окинув меня подозрительным взглядом, стражник что-то пробурчал. Испытывать его терпение я не стал и пошел по улице. Было уже темно, редкие прохожие спешили к своим домам. Легкий ветерок нес запахи моря, в ту сторону я и направился.
        Чем ближе к порту, тем было оживленнее, несмотря на поздний вечер. Шатались полупьяные моряки, в подворотнях толкались подозрительные личности, приставали к прохожим проститутки. Вот и порт.
        Я замедлил шаги. Где искать Петра? Я пошел вдоль причалов, разглядывая суда. От одного из складов, смутно сереющих в темноте, отделилась тень. Я насторожился.
        — Юрий, ты?
        Я вздохнул с облегчением. Петр протянул мне мой пояс с саблей в ножнах и ножом. Быстро опоясавшись, я спросил:
        — Куда теперь? Из тюрьмы я сбежал, думаю — поутру могут начать искать. Надо уносить ноги из города.
        — Я уже договорился с купцом — он должен выходить в Ладогу; наш купец, русский, ждет.
        — Тогда что стоим, пошли.
        Мы с Петром с трудом нашли в темноте судно, с вахтенным поднялись на борт. Купец проводил нас в трюм и, уложив на груз, накрыл холстиной.
        — Лежите тихо, как мыши. Поутру раненько отшвартуемся и выходим в море, там я вас выпущу.
        Я с удовольствием растянулся на тюках ткани. Кораблик мягко покачивался на волнах, и я быстро провалился в сон.
        Проснулись мы с Петром одновременно от сильной боковой качки, было слышно, как в левый борт бьется волна. Откинув дерюжку, мы открыли люк и по трапу вылезли на палубу. Вокруг, насколько видел глаз, была только вода, лишь на полдень еле видна узкая полоска земли. Слава богу, выбрались.
        Купец стоял у штурвала, увидев нас, улыбнулся:
        — Вышли хорошо, теперь бы до Ладоги добраться. Моряки в порту говорят, неспокойно на море — даны со свеями пошаливают. Есть хотите? Мы там оставили в котле — идите, подкрепитесь.
        — Как звать-величать тебя, хозяин?
        — Григорием отец нарек.
        — А меня Юрием.
        Мы скрепили знакомство рукопожатием и направились к мачте. Под ней лежала холстина, стояли две большие оловянные чашки с кулешом, нарезанный крупными кусками хлеб. Есть хотелось просто ужасно, и мы с Петром принялись споро стучать ложками.
        День прошел спокойно, мы дышали свежим морским воздухом, спали, снова ели. Благодать.

        Глава VI

        Дальнейшее плавание проходило без тревог и приключений, и к вечеру седьмого дня мы входили в Ладожское озеро.
        Путь до Москвы мы с Петром проделали уже по суше, доложились честь по чести Ивану Овчине-Телепневу-Оболенскому и получили заслуженный отдых. За пару недель отдыха мы слегка отъелись, я сходил на торжище, обновил поистрепавшуюся одежду и поймал себя на мысли, что с интересом поглядываю на женщин. При выполнении задания женщин рядом не было, да и опасностей хватало — как-то было не до женских прелестей, а теперь я с удовольствием поглядывал на хорошенькие личики, слушал женское щебетание.
        В воинскую избу я вошел в прекрасном настроении, и тут как обухом по голове: «Иди скорее, благодетель ждет, Петр уже у него». Неужто опять пошлет куда?
        Забросив пожитки на свою постель, я отправился к князю. Постучавшись, вошел — и замер. Багровое лицо князя не предвещало ничего хорошего, в воздухе явно пахло грозой. Петр сидел на лавке, понурив голову.
        — Явился, голубчик! Вчера к государю посланцы Ливонского ордена прибыли, в том числе и на тебя жаловались — вроде ты их рыцарей побил. Государь дознаться велел. Я сразу на вас подумал, вы только что из морского вояжа вернулись. Петр рассказал, что это твоих рук дело. Так, Юрий?!
        — Виноват, хотя и вины за собой большой не чую.
        — Знаю, Петр в подробностях уже доложил. Почему сразу не сказали?
        Я пожал плечами:
        — Думал — несущественно.
        — Несущественно? Да государь за меньшие провинности на плаху, под топор, положить может! Не хватало только войны из-за тебя! Понятно — для-ради дела. Это уже чересчур.
        Князь с любопытством уставился на меня, и я понял, что голову на плаху класть мне не придется.
        — Инда судить и выдавать тебя не буду, такими молодцами разбрасываться — срам! Но и в Москве торчать вам не след. Пока утихнет все, на годочек придется вас отослать куда подальше, в ссылку. Я решил послать вас на полдень,  — продолжал князь,  — поразомнете свои шаловливые ручонки на заставе. Едете в Тулу — вот вам подорожная, отдадите тамошнему воеводе. Он друг мой давешний, под ним побудете. Когда все утихнет, я за вами пошлю. Ребята вы лихие, не лезьте, куда не след, буйны головы берегите, вы мне и здесь нужны. Ну, ступайте с Богом!
        Выехали мы с Петром из Москвы ранним утром, удрученные. Хорошо еще князь коней не отобрал, а то бы пешком шли. Оружие, правда, свое было, купленное на свои кровные монеты, да тощий узел болтался у седла. Все, что заработали потом и кровью, рискуя жизнью за государственные интересы. Всегда у нас в матушке России так.
        Но по мере того как мы удалялись от Первопрестольной, настроение улучшалось. Да и впрямь — живы, кони и оружие есть, в кошелях монеты позвякивают, а славу мы себе и сами раздобудем.
        Ехали не спеша, сроками не связанные, любовались природой. Она и впрямь была хороша, еще не загаженная человеком. Реки чистые, рыбы в реках полно, в лесах зверья немерено. Воздух — сейчас такой только на северах и остался. Короче — с голоду не пропадем, от интриг и скандалов далеко — опять же, нервной системе на пользу. Конечно, когда находишься под сильной рукой князя — спокойней, но это, наверное, от прежних времен осталось в крови. Психология маленького человека: ты работай, а за тебя начальство думать будет.
        Так за думами и неспешными разговорами и добрались на четвертый день до Тулы. Небольшой мастеровой город притулился по обеим сторонам широкой, но мелкой реки Упы.
        Окруженная бревенчатой стеной со рвом, будущая оружейная столица России не производила впечатления. Лениво окинув нас взглядом, охрана у ворот даже не попыталась остановить. Интересно — это потому, что мы выглядим небогато, или по другим причинам?
        Узнав у прохожих, где можно найти воеводу, направились к центру. Воеводу нашли у строящегося каменного кремля. Поздоровавшись и поклонившись, протянули подорожную и письмо от князя. Окинув нас внимательным взглядом, воевода принялся читать бумаги.
        — Ты смотри-ка, это кто тут у нас герой такой?
        Мы с Петром стояли молча.
        — Кого спрашивают?
        — Я! Юрий Котлов.
        — Постараюсь не забыть твоего имени. Вот что, мне сейчас не до вас. Через неделю найдете меня, обоз и команда только формируются — вот с ним и пойдете, заставу будете вместе обустраивать. Место красивое, но леса нет совсем — вернее, есть, но далековато. Придется лошадьми таскать да ограду с избенкой ставить. Михаил, иди сюда!
        К нам подбежал мужичок. Рубашка чуть не лопалась на его округлом животе, круглые глаза преданно смотрели на воеводу.
        — Вот эти двое с обозом на заставу пойдут — два бойца там лишними не окажутся, чего им в Туле портки протирать, девок портить. Объясни да покажи, что и как.
        Сопровождаемые Михаилом, мы отошли от воеводы.
        — Оружие, кони есть?
        — Есть, все свое.
        — Ну и хорошо. Съестные припасы от казны, отдыхайте пока; постоялых дворов много, однако ж сильно не пьянствуйте — у нас воевода лют, можно и плетей попробовать. Через семь ден найдете меня — я здесь, на стройке буду. Меня Михаилом кличут, десятник я, старшим на заставе буду. Все ли понятно?
        Мы нашли недалеко от строящегося кремля постоялый двор, завели в стойло лошадей. Пусть отдохнут, впереди путь не менее близкий, чем от Москвы до Тулы.
        Закинув тощие котомки с вещами в комнату, что мы сняли на двоих с Петром, спустились в трапезную. Заказали пирогов с рыбой, жареную курицу, уху, пива. В общем, пищу простую и сытную. Не спеша поели, причем все оказалось довольно вкусным, с пылу с жару. А рыбные пироги — так вообще объедение, такие пекла моя мама.
        Сидели, пили пиво, прислушивались, о чем говорят в трактире. Газет и телевизора не было, все местные новости узнать можно было на торжище да в трактире.
        По обрывкам разговора картина складывалась не очень оптимистическая. Чуть не каждый год по степи, с юга, подходили разъезды крымских татар. Когда числом более, когда менее. Если вовремя отогнать не успевали — грабили окрестные деревушки, а жителей уводили в плен. Оставались в деревнях только старики и старухи, кои в качестве рабов цены совсем не имели. Вот по распоряжению государеву воевода и начал строить заставу подальше от Тулы, в сторону Дикого Поля, с одной целью — хоть упредить вовремя воеводу да пару дней простоять, сдерживая стремительный бег конной лавы.
        Послушали мы с Петром, переглянулись, поднялись к себе в комнату.
        — Что думаешь, Петр?
        — Что на плаху лечь, что на заставе служить, по-моему, одинаково. Ну, скажем, нарочного послать к воеводе десятник успеет, да и то ежели татары по дороге не перехватят. А вот задержать? Что значит один-два десятка воинов против нескольких сотен, а может быть, и тысяч?
        — У меня такое же мнение. Знали, куда послать. Шансы остаться в живых невелики. Ладно, не будем отчаиваться, Бог не выдаст — свинья не съест. Чем будем заниматься неделю? Знакомых нет, пойти некуда.
        — Что-то я по женщинам соскучился. Не пойти ли к веселым женкам?
        — Так ведь нахвататься чего-нибудь можно.
        — Это ты про вшей, что ли?
        Я чуть не поперхнулся от смеха.
        — Конечно, да и не только.
        Развивать эту тему дальше я не стал.
        Петр с сожалением посмотрел на меня и ушел.
        От нечего делать я направился на торг, осмотрел оружейные лавки, подобрал себе отличный засапожный нож. Другие лавки не прельстили, но в дальнем углу — на удивление — обнаружил небольшую лавку, так себе — закуток даже — с книгами. Здесь, на Руси, это была большая редкость. Несколько книг на старославянском — в основном жития святых, несколько на французском, которого я не знал, несколько на латыни. Я внимательно начал их просматривать и, к удивлению своему, нашел трактаты Авиценны и сборник по траволечению. Внимательно наблюдавший за мной торговец преклонных лет подошел поближе.
        — Юноша знает латынь?
        Я обернулся — это кого здесь назвали юношей? Ко мне давно так никто не обращался. Но если принять во внимание возраст торговца, то для него я, возможно, и кажусь юношей. Непривычно как-то.
        — Да, знаю немного, изучал когда-то.
        — Редкость сейчас знающий человек. На фряжском или немецком купцы еще разговаривают — правда, читать не умеют; так то для дела, торговлю вести. А вот латинские книги у меня давно лежат: попали по случаю, да вот уж лет десять их никто в руки не брал.
        — За сколько отдадите обе?
        — Полгривны киевской.
        У меня книги чуть из рук не выпали. Цена была не просто высокой, а очень высокой. Знал я, конечно, что книги дороги, покупал несколько раз, но не латынь. Я отвязал с пояса суму, пересчитал монеты. Хватало, но на дальнейшее житье-питье почти ничего не оставалось. А, где наша не пропадала — ну соскучился я по книгам, редко удавалось подержать в руках умную книгу.
        Я рассчитался и собрался уж было уходить, как торговец, усмехнувшись, обратился ко мне:
        — К сожалению, любители постичь книжную мудрость небогаты, а богатеи книгами не интересуются; видел я, что ты отдал за книги почти все деньги, и решил сделать тебе подарок.
        Торговец залез под прилавок, вытащил оттуда скрученный рулоном пергамент, перевязанный красной шелковой лентой.
        — Возьми, тебе это может пригодиться.
        Я развязал ленточку и развернул потрескавшийся от времени пыльный пергамент.
        Ай да старичок, ай да подарок! Это же карта Руси. Вот Москва, вот Тула, реки, озера. За такой подарок можно было бы еще полгривны отдать, если бы они у меня были. Я любовно погладил пергамент, перевязал ленточкой и сунул за отворот кафтана. Поклонился старику:
        — Спасибо, хорош подарок, давно искал такую карту, уже отчаялся.
        Старик, обрадованный моим восторгом от полученного подарка, заулыбался:
        — Заходи еще. Что-то раньше я тебя не видел у нас в городе, хотя всех книгочеев наперечет знаю.
        — Не местный я, из Москвы послан к вашему воеводе, служить на заставе.
        — Храни тебя Бог, юноша.
        Придя во временное пристанище, на постоялый двор, едва сняв кафтан, я развернул карту, положил на стол, стал разглядывать. Конечно, тот, кто ее чертил, не все нанес точно, я сразу выявил несколько ошибок, но в целом — неплохо. Указаны города, реки с мостами или бродами, переволоки для судов между реками, озера, горы — даже караванные пути между городами и по Дикому Полю. Ай да старичок-книготорговец, удружил, хороший подарок! Составлена карта была явно давно, некоторых небольших городков на ней еще не было, из чего я сделал вывод, что карте больше полсотни лет, а то и более.
        Ближе к вечеру пришел изрядно выпивший Петр, раздраженно пробурчал что-то нечленораздельное и улегся спать. Я последовал его примеру.
        Всю неделю я читал книги, иногда посмеиваясь над знаниями древних лекарей, иногда удивляясь их точным наблюдениям над симптоматикой болезней. Ну а книгу по траволечению просто изучал — к сожалению, в те времена травы были заменителями лекарств.
        Незаметно пролетела неделя. При очередной встрече Михаил, старший по будущей заставе, обрадовал:
        — Завтра утречком выходим, будьте готовы.
        Только встало солнце, как мы уже на конях, плотно позавтракавшие, ждали у Одоевских ворот медленно двигавшийся обоз.
        Потянулись унылые дни дороги. Впереди, во главе обоза, ехали двое проводников из местных, затем конный десяток ратников, за ними — старший по заставе, и потом уж тянулось десятка два телег, груженных крупой, сухарями, но в основном жердями и бревнами. Мы с Петром ехали сзади, в арьергарде, прикрывая тыл.
        Стоило нам отъехать от Тулы на пару дневных переходов, по моим прикидкам — километров на тридцать, как наезженная дорога стала уже и вскоре пропала совсем. Деревенек, как и распаханных полей, тоже не стало видно. Куда ни глянешь — степь, овраги, иногда перелески.
        Мы приближались к границе Дикого Поля. Собственно, границы как таковой не было — с пограничными столбами, стражей, вспаханной контрольно-следовой полосой. Но все знали, что мы уже покидаем обжитые земли.
        Через неделю — может, немного больше — мы встали на ночевку у какой-то речушки. «Все!  — объявил Михаил,  — больше никуда двигаться не будем, с утра осмотримся и будем обустраиваться».
        Поутру, ополоснув лицо в прохладной речной воде, перекусив салом с сухарями, ратники попарно поскакали в разные стороны присматривать удобное место для постройки заставы. Нам с Петром повезло. На слиянии двух рек — одной побольше, другой поменьше — обнаружился высокий берег, поросший сосной. Реки в месте слияния образовали нечто вроде полуострова. Если у излучины поставить заставу, то и себя обезопасим от татар водной преградой, да и видно с высокого берега дальше. Сосны, опять же — почти готовые бревна. Ровные, высокие — спилил — и клади сруб.
        Мы поскакали обратно, доложили Михаилу. У других наших товарищей таких удачных мест не нашлось. Весь обоз тронулся к найденному нами месту. По дороге я развернул подорожную карту, прикинул наше местоположение. Вот это да! Здесь же в будущем должен быть Воронеж. Выходит, мы все, весь обоз — отцы-основатели будущего города. Я сделал на карте отметину на месте заставы.
        После сваренного кашеваром обеда, а скорее всего — раннего ужина Михаил разрешил всем отдыхать, только караул выставил. С утра же все принялись рубить и пилить сосны, лошадями сволакивая на поляну. К вечеру на берегу лежала груда бревен. С непривычки — не лесоруб я все-таки — болела спина, саднили натертые рукоятью топора ладони.
        Целый месяц мы как проклятые строили бревенчатый сруб избы, затем делали сторожевую башню, обносили территорию вкопанными бревнами. Несмотря на усталость, никто не роптал — все понимали, что стоит татарскому разъезду наткнуться на нас, бревенчатый забор и изба — единственная наша защита от стрел. Только за ними и можно отсидеться при внезапном нападении. То, что нас обнаружат,  — в этом никто не сомневался, вопрос только — когда? Желательно попозже.
        В один из дней караульный с вышки прокричал:
        — Люди! Обоз идет!
        Все побросали топоры и пилы, набросили кольчуги, похватали мечи и копья. Неизвестно, что за люди. На татар не похоже — те все конные, а здесь — обоз, пешие люди. Когда обоз приблизился, все облегченно вздохнули — русские.
        Телеги остановились недалеко от ворот. К нам подошел купец в пропыленном кафтане, поклонился.
        — Вот чудо, на полдень ехал — ничего не было,  — возвращаюсь — изба стоит. Никак застава?
        — Застава, купец, угадал.
        — Это хорошо, спокойнее ехать будет.
        Ратники расслабились; отложив оружие, принялись за работу.
        Старший по заставе стал расспрашивать купца — не видел ли чего по дороге, не рыщут ли где татары, что слыхать в трактирах и харчевнях.
        — Бог миловал, по дороге никто не обижал, татар не видали, так бы и до Суздаля спокойно добраться. Дозволишь ли переночевать у тебя на заставе? Двор пустой пока, а мне и людям спокойнее будет.
        — Отчего ж не позволить? Двор и вправду пустой.
        Купец махнул рукой, и обоз медленно въехал во двор. На заставе сразу стало шумно, многолюдно. Некоторые из обоза встретили своих знакомых из ратников. Начались расспросы.
        Купец выделил крупы и свежей рыбы, и стол получился общим. Назавтра рано утром обоз ушел, и мы снова впряглись в работу.
        Шли дни, застава обустроилась, и после однодневного отдыха Михаил стал посылать дозоры. Попарно на конях мы выезжали в разные стороны, изучая местность и выглядывая горизонт. Татары, если вторгались, шли конной лавой, без обозов, высылая вперед дозоры по тридцать-пятьдесят всадников, обычно легко вооруженных. От такой массы скачущих коней всегда поднимается туча пыли. Вот такие пыльные облака мы и высматривали.
        Уже немного прохладным августовским днем, пополудни, вдали появилась какая-то пыльная пелена. Через час-два она превратилась в пыльное облако.
        — Петр, подержи коня.
        Я соскочил с седла, бросил поводья Петру. Копье и щит остались приторочены к седлу. Цепляясь за сучья, я взобрался на дерево.
        С высоты открывались прекрасные виды — степь, овраги, поросшие кустарником, редкие рощи деревьев. Были хорошо видны реки Дон и Воронеж, у излучины которых виднелась наша застава. Но мое внимание сосредоточилось на облаке пыли. Ветер дул мне в лицо, и пыль двигалась на меня, скрывая, что там за нею. Вот они!
        На рысях по направлению к заставе двигалось полсотни татар. В том, что это были они, сомневаться не приходилось. На головах лисьи малахаи, в руках короткие копья с бунчуками, низкорослые, лохматые и злые лошади.
        Надо бы их как-то тормознуть. Из глотки вырвался дикий рев, абсолютно оглушающий, сбивающий с ног, пугающий и парализующий волю.
        Татарские лошади с всадниками бросились врассыпную, наскакивали друг на друга, лошади падали, придавливая всадников. Свалка получилась изрядная. Татары в ужасе показывали на меня пальцем и кричали: «Шайтан!» Никто и не подумал поднять лук.
        Набрав воздух в легкие, снова закричал. Затыкая уши от страшного рева, татары повернули лошадей и кинулись обратно, но не все. Кое-кто упал на колени и уткнулся головой в землю. Да и бросившиеся наутек скакали не дружной ватагой, а врассыпную.
        Ладно, черт с ними, вернее — шайтан. Мне надо к своим.
        Я слез с дерева рядом с Петром.
        — Ну что там?  — с живым интересом спросил Петр.
        — Дозор татарский в полсотни сабель, верст через десять от них — основные силы. Пересчитать не смог, далеко.
        Петр присвистнул от удивления.
        — Надо нашим сообщить. А что там за крик такой ужасный был?
        — Не обращай внимания, это я передовой дозор назад отправил. Это хорошо, немного времени выиграем. Ну, помчались к своим?
        Мы рванули с места в галоп, а через час уже докладывали Михаилу. Вокруг нас собрались свободные ратники.
        — Точно ли большая сила идет? Ну как ошибся ты?
        — Точно, сам видел.
        Михаил задумался. Я видел, что он пытается решить непростую дилемму — послать гонца в Тулу, а остальных оставить здесь, на заставе, пытаясь сдержать полчища татар, или уходить всем, выслав вперед гонца налегке? Но что значат двадцать воинов против нескольких тысяч? Наши стены и избу татары зажгут стрелами с горящей паклей. И у нас только два пути — биться насмерть или сгореть в огне. Выбор при любом раскладе плохой.
        Я тронул Михаила за плечо:
        — Всем надо уходить, мы даже задержать их не сможем, так — оставят полсотни-сотню, чтобы нас в осаду взять, да сожгут, зря людей положим.
        — Сам про то думаю. Жалко только заставу — столько труда вложили. Да и воевода голову снять может, если ошибся ты, не на Тулу татары пойдут. Кто знает, что у них в головах — вдруг на Литву повернут? Нас ведь всех в трусы зачислят. Не казнят, так до гроба не отмоешься от позора.
        — Я видел их сам, своими глазами. При том ходе, что у них, они через несколько дней под Тулой будут. Думай быстрее, надо собираться и уходить. У татар по три-четыре сменные лошади, а у нас сменных лошадей нет. Телеги бросать надо, уходить налегке.
        Михаил снова задумался. Я отошел в сторону.
        — Все!  — Михаил поднялся.  — Всем собираться, будем уходить. Леонтий, ты отдыхал сегодня, конь свежий, скачи гонцом в Тулу, передашь воеводе — рать татарская на Русь идет, пусть готовится к встрече. Мы следом за тобой пойдем.
        Гонец вскочил на коня и, с ходу взяв галоп, вылетел через распахнутые ворота.
        Со сторожевой башни раздался голос караульного:
        — Вижу пыль далеко на полдень, много пыли.
        Его слова подстегнули всех — ратники бросились собирать скудные пожитки, привязывать к седлам.
        Михаил обошел заставу, по-хозяйски оглядывая — не забыли ли чего нужного. Много чего придется бросить — котлы, инструмент кое-какой вроде лопат и ломов. Сюда-то на телегах везли, да бросить телеги придется, не уйти нам с ними.
        — Все, седлайтесь по коням! Выступаем.
        Ратники дружно взлетели в седла.
        — С Богом!
        Ратники перекрестились и тронулись в путь. Проезжая ворота, почти все оборачивались. Жалко было бросать заставу: все сделанное создано тяжким трудом и полито потом.
        Мы вытянулись гуськом, ехать по-другому в роще не получалось, да и дороги пока как таковой не было — так, тропка, протоптанная нами. Скакали до темноты, и только когда лошади начали похрапывать, остановились на ночлег. Располагаться на ночлег-то не страшно, татары тоже ночью отдыхают.
        Огня не разводили, котлов не было — в чем варить ту же кашу? Перекусили салом и сухарями.
        Проснулись ни свет ни заря, поели сухарей, запив водой из ручья, и снова — бешеная скачка.
        Вот и первая деревушка. Мы остановились на короткое время, дали чуть передохнуть коням и пробежались по домам, предупреждая жителей о приближающейся татарской орде. Деревня сразу ожила, засуетились бабы, собирая в узлы самое ценное. Мужики запрягали коней в телеги, к ним же привязывали коров. Ох, боюсь я, не уйти с коровами-то. Тут себя и деток пожалеть надо, коровы — дело наживное; жалко животину, да семья важнее.
        Снова скачка. Опять известили жителей — и в седла. На взгорьях поглядывали — не видно ли пыли сзади. Но пока было тихо. Так скакали до вечера, и когда уже лошади стали переходить на шаг, не в силах скакать дальше, остановились на ночлег.
        Так гнали до самой Тулы, осадили усталых коней у кремля и сами, шатаясь от усталости, ввели за уздцы коней в низкие ворота.
        Михаил побежал искать воеводу, мы же повалились на траву, передохнуть от бешеной скачки. Вскоре Михаил вернулся, но выглядел озабоченным:
        — Гонец наш вчера прискакал, рассказал все воеводе, сегодня я доложил, но, похоже, нам не очень верят. Воевода говорит, что, кроме нас, ни одна застава тревогу не подает. Не мнится ли нам случаем?
        Вот те раз! Гонца послали, сами чуть коней не загнали — и ради чего? Чтобы нас в чем-то заподозрили?
        — Старшой, а теперь-то нам чего делать?
        — Воевода сказал — отдохнуть денек и снова на заставу возвертаться.
        Все молча переглянулись. Лица ратников выглядели усталыми и разочарованными. Затем повернулись ко мне, да и немудрено — ведь это я принес тревожную весть о татарах. Остальные ратники живьем крымчаков не видели. А поскольку мы с Петром для них — люди новые, в бою не проверенные, то не показалось ли нам с перепугу чего? Глаза ратников глядели на меня осуждающе. Я чувствовал себя без вины виноватым.
        — Ладно, идите отдыхайте, завтрашний день — в баньку сходить, сродственников навестить, ну а уж потом жду вас утречком у Ивановских ворот.
        Все молча стали расходиться, ведя лошадей в поводу. Вид у ратников был подавленный. Черт! Как я сразу не обратил внимания, что суеты в крепости нет? Обычно с приближением врага возникает суета — жители уходят в крепость, таща с собой узлы с самым ценным и съестные припасы, воины готовятся к осаде, подтаскивают к стенам камни для камнеметов, смолу, точат мечи, пучками несут стрелы к бойницам. Ничего этого я не увидел. То ли усталость тому виной была, то ли моя невнимательность.
        Придя на постоялый двор, мы распрягли коней, задали им овса. Затащили переметные сумы в комнату и рухнули на постели. Хорошо-то как!
        Полежали немного, переводя дух. Затем Петр осторожно меня спросил:
        — Ты крымчаков сам видел, не ошибся? Я тебе верю — мы уже давно вместе, но почему другие заставы молчат? Может быть, крымчаки в сторону ушли — на Литву или еще куда? В степи дорог нет, скачи куда хочешь.
        Видно было, что Петр переживал. Как же, ратники заставу бросили, а врага и нет.
        Спустившись из комнаты в трактир, я заказал обильную еду, соскучившись по горяченькому,  — уху, стерлядь, курицу на вертеле, пироги с капустой. Запивал все это мальвазией. Ел не спеша, размышляя — где крымчаки? Куда мне направиться? На юг, где я их видел, или на запад, если они повернули на Литву? Так и не решив, отправился отсыпаться.
        А ночью прибежал в город крестьянин, сообщивший о татарах.
        Петр даже повеселел:
        — Уф, камень с души, а то кошки прямо скребли: в трусы и паникеры нас записали.
        — Да радости мало — сколько людей сгинет, в плен попадет?
        — Это да.  — Улыбка с лица Петра исчезла.
        — Давай спать, Петя, может статься, завтрашнюю ночь спать не придется.
        Мы улеглись. Усталый, я отрубился сразу.
        Утро началось с переполоха. Шумели постояльцы, бегали слуги, ржали лошади. Протерев глаза, я вышел в коридор.
        — Что случилось, что шумим, братцы?
        — Татары!
        — Где?
        — Не знаю… гонец под утро прискакал — крымчаки объявились. Собирайтесь, в крепость надо спешить.
        Я вернулся в комнату, громко крикнул:
        — Петр, просыпайся, татары!
        — А? Что? Какие татары?
        — Гонец утром прискакал — татары с юга идут; все собираются в крепость.
        — Ну так покушать надо, не воевать же на пустое брюхо.
        Мы спустились вниз, в трактир. Хозяин и слуги бегали, укладывая чугунки и сковороды. Самое ценное — это железо и изделия из него. Дом что? Спалят его — так в лесу деревьев много, быстро отстроиться можно, особенно если денежки водятся.
        — Хозяин, нам бы поесть чего.
        — Вы что, не слышали весть? Татары!
        — Так что ж нам, с пустым брюхом на войну идти?
        — Идите на кухню, там только вчерашнее — ешьте что хотите.
        — И на том спасибо.
        Мы нашли жареную рыбу, пироги с зайчатиной. Поели, запив пивом. От платы хозяин отказался, махнув рукой — все равно все бросать. И то верно.
        Оседлали лошадей, перебросили через седло переметные сумы со своими скромными пожитками, направились к крепости. Вид ее внушал уважение. Высокие стены — внизу каменные, вверху кирпичные, мощные башни, укрепленные ворота. Причем ворота были сделаны хитро — въезд не напрямую, ворота располагались сбоку башни. Въехав в ворота, надо было сначала повернуть, и потом можно было попасть через внутренние ворота на территорию. Это было сделано по последнему писку моды тех лет, чтобы нельзя было пробить ворота тараном. Да и внутри башни опускалась мощная кованая решетка. Даже если бы внешние ворота были бы пробиты и враг ворвался внутрь башни, перед ним была бы решетка. Учитывая, что внутрь помещения смотрели бойницы со второго этажа башни, а также стволы подошвенных пушек, врагу непросто было пробиться через ворота.
        Внутри уже кипела суета — бегали с оружием воины, мирные жители собрались в центре; кто-то ставил небольшие шатры — из тех, кто побогаче. Стояли шум, гвалт, прыгали дети, мычали коровы. Всю живность согнали к Наугольной башне. Она стояла у реки, с этой стороны нападение наименее вероятно: татары — народ конный в отличие от викингов.
        По моим прикидкам, наибольшее внимание следовало уделить башне Ивановских ворот и башне Одоевских ворот. Татары придут оттуда. Но, судя по воинам, подтаскивающим именно к этим башням пушки и ядра, воевода и сам знал, что делать.
        Мы нашли Михаила.
        — Вроде как татары, поездка назад, на заставу, отменяется. Воевода приказал всем ратникам заставы на Никитской башне обороняться.  — Михаил указал пальцем на башню.
        Я пригляделся — высокая, круглая в отличие от других — стены мощные. Ну что ж, будем тут обороняться.
        — Огненный бой кто знает ли?
        — Я знаю.
        — Будешь пушкарям помогать. Не хватает народу у пушек, боятся ратники.
        Михаил распределил всех — кого с луком на стены, кого к камнеметам.
        Мы вошли через низенькую дверь в башню, и я оторопело встал: к стене башни были приделаны цепи, лежали ошейники, с потолка свисала дыба. На полу проступала сквозь песок кровь. Михаил небрежно махнул рукой:
        — Здесь пыточная была, тайных дел приказа. Да нам-то что, мы наверху будем.
        По узкой и крутой лестнице, что была в толще стены, мы поднялись на второй этаж. Метров десяти в диаметре, округлое помещение с бойницами, несколько воинов с луками у бойниц и одна небольшая пушечка. Рядом с ней ядра, бочонок с каменным дробом. Недалеко от лестницы на третий этаж — жаровня с углями, в ней калится железный прут для запала.
        Мы перезнакомились с городскими ратниками. Их десятник распределил нас по бойницам. Меня Михаил поставил к пушкарям.
        Я подошел в бойницам. Из башни отлично были видны мощные стены кремля, соседние башни — Ивановских ворот и Одоевских ворот. До них было метров сто — сто пятьдесят. Поставили башни с расчетом на дальность стрельбы из лука и пушек картечью. Бойницы, правда, узковаты. С одной стороны — хорошо, меньше шансов, что вражеская стрела залетит, с другой — сектор обстрела очень узок, да и мертвая зона велика. Только и надежды, что на стрелков из других амбразур.
        Я взобрался на третий этаж башни. Отсюда вся Тула была как на ладони. Мощная река людей, телег, животных, стремящихся укрыться в крепости, постепенно мелела, превращаясь в жиденький ручеек из отдельных людей.
        Вдали, верстах в десяти, были видны черные дымы пожарищ. Там татары уже жгли русские деревни. Горе тому, кто не успел уйти, укрыться — хотя бы в лесу. Конные татары не имели привычки шастать по лесу. Ни разогнаться там для копейного удара, ни из лука пострелять. С заводными конями туда не поскачешь, а у оседланного полно шансов сломать ногу в барсучьей норе или в буреломе. Посему лес испокон века — защитник народа русского. Так же как свинья — источник мяса. Татары — мусульмане, для стола резали коров, баранов, коней, брезгуя свининой.
        Для большой конной массы надо и места много, а перед крупными городами то деревня, то поле вспаханное, да и стоят города на берегах рек, часто на изгибах. Все это не позволяет разогнаться войску, татары разделяются на многочисленные потоки, идущие параллельно по многим дорогам. Не последнюю роль играет и кормежка. Ну-ка, накорми травою многотысячный табун. После прохода орды трава выщипана конями и вытоптана копытами — этакий черный широкий шрам в поле или степи.
        Решив не болтаться почем зря, я улегся у стены, лишь периодически поглядывая в бойницу. Все бы ничего, но сквозило через бойницу изрядно, хотя на улице было тепло. Даже летнее солнце не смогло прогреть до конца толстенные стены. М-да, хорошо стены сложены, добротно, на извести, как бетонный монолит.
        Я, кажется, слегка вздремнул, когда ратник у бойницы вскричал:
        — Поганые показались!
        Я вскинулся к узкой прорези бойницы. Точно! Вдали, приближаясь к посадам, неслась конная полусотня, как всегда — с визгом, с копьями наперевес. Я зевнул: «Эти только попугают. Что они крепости сделать могут? Только из луков пострелять, сшибут пару неосторожных любопытных». Я пригнул голову молодого воина, неосторожно вставшего у бойницы. Вовремя. В стену рядом с бойницей ударила короткая татарская стрела. Были крымчаки еще далековато для точной и прицельной стрельбы, но, по своему обыкновению, начали осыпать противника стрелами. Через пару минут подскакали поближе, стали кричать на татарском и русском призывы сдаваться на милость Шиг-алея, да продлит Аллах годы его жизни.
        Лучники со стен дали залп, проредив ряды крымчаков. Завизжав, татары постреляли в ответ, впрочем, безрезультатно, и унеслись обратно. Теперь стоит ждать основных сил.
        Почти до вечера, как я и предсказывал, нас никто не беспокоил, поэтому мы не спеша пообедали. И когда уже защитники крепости решили, что день пройдет спокойно, появилась основная орда. Сначала заклубилась пыль, затем стал нарастать шум передвижения большого конного войска, в разных местах предместья появились дымы — то татары жгли дома горожан. Обычно во время похода поджогами татары не занимались, чтобы не обнаружить себя раньше времени, застать врасплох. А уж теперь стесняться не будут.
        Со стен жители с болью в душе смотрели, как горят их дома.
        — Гляди, Акинфий, по-моему — в Кузнечной стороне горит,  — сказал один ремесленник другому.
        Внезапно сразу с нескольких параллельных улиц на площадь перед крепостью вынеслась орда.
        — Господи, как же их много!  — вырвалось у многих воинов и горожан. Пространство вокруг кремля по всему его периметру было свободно от застроек для удобной обороны. Сейчас все оно было заполнено татарами.
        На защитников посыпались стрелы, появились первые раненые и убитые. Затем стрельба затихла, и от группы богато одетых в блестящих кирасах и шлемах татар прилетела стрела. Была она без железного наконечника, с привязанной к ней запиской.
        Обычно татары в своей переписке пользовались услугами писцов-уйгуров, поскольку эта народность малочисленная и ее письменности никто не знал. В принципе неплохая задумка — даже если письмо попадет в чужие руки, прочитать его никто не может.
        Здесь же записка была на русском. Ее передали старшему — боярину Бобрину, он отвечал за оборону всей восточной стены с ее тремя башнями и воротами. Шевеля губами и морща лоб, боярин вслух прочитал:
        — Кто из неверных не трус — выйди на честный поединок.
        Воины вокруг зашептались:
        — На поединок вызывают.
        Так часто бывало среди противоборствующих сторон. Перед началом боя выходило по одному поединщику с каждой стороны. Бой шел смертный, проигравшая сторона иногда уходила без боя, считалась побежденной. Когда войско было многочисленным — никто не уходил, но воины победившего поединщика получали бурю положительных эмоций, боевой дух их возрастал и креп. Верившие в предсказания воины считали победу добрым знаком и к поединкам перед боем относились серьезно, так же как и к выбору воина-поединщика.
        Все дружно выглянули через бойницы в башнях и зубцы на стенах на татар.
        От орды выделился и вышел вперед здоровенный татарин — ростом под два метра, узкоглазый, безбородый, могучий, как бык. Мне показалось, что при каждом его движении кольчуга на нем трещит. Плоский татарский шлем прикрывал голову, в руке — короткое татарское копье с бунчуком, на поясе — сабля. Штаны атласные, зеленые, на ногах — красные сапожки. Видно — не простой татарин, не меньше как сотник. Он вскинул вверх огромной ручищей копье, повернулся к своим и что-то заорал по-татарски. Орда взревела в ответ. Затем он повернулся к нам, воткнул копье подтоком в землю, грохнул кулаком себя по груди и протянул руку к крепости. Вызывал на поединок. Наши ратники немного сробели. Как же — такой здоровяк, он и без оружия голыми руками удавит или кости переломает.
        Пока я раздумывал — выходить или нет, из ратников выдвинулся туляк, тоже здоровенный, пониже ростом, чем татарин, но шире в плечах, такой же могучий. «Никита Кожемяка,  — пронесся шепоток,  — кулачный боец, на Масленицу в кулачном бою никто против него устоять не может». Но здесь предстоял смертный поединок, и нужно было не кулаками махать, а искусно владеть оружием. Кожемяка мял и выделывал кожи; в этой работе слабым делать нечего, в его силе я не сомневался. Но татарин всю жизнь в седле, все время в боях, работали за него рабы. Наверняка оружием владеет хорошо. Ой, сомневаюсь я в исходе поединка.
        Никита был внешне спокоен, играл мускулами, кичливо поглядывая сверху, со стены, на татарина. На теле у бойца была байдана — вид кольчуги из колец крупного размера. Она была прочнее кольчуги, могла выдержать рубящий удар мечом или саблей, но колющий удар не держала. Слишком велики были отверстия в кольцах.
        Богатыря обвязали пеньковой веревкой и спустили со стены вниз. Открывать ворота не решились — вдруг татары ринутся? Никита не спеша отвязал веревку, помахал нам рукой и зашагал в сторону татарина. Ратники и горожане столпились на стене, всех интересовал поединок. Никто из воинов противоборствующих сторон не имел права вмешиваться, оказывать помощь, иначе исход поединка не засчитывался. Татары загалдели, завизжали, принялись бить саблями по щитам. Гам поднялся неимоверный. Наши поддерживали Никиту криками одобрения.
        Поединщики сошлись ближе, между ними метров десять-пятнадцать. Медленно переступая ногами, не сводя друг с друга глаз, они описывают круги.
        Перед броском копья вес тела переносят на одну ногу. Важно не упустить этот момент, иначе можно не успеть уклониться от летящего копья — расстояние слишком мало. Я сам внимательно смотрел на татарина, но момент броска не увидел. Обычно отводят правую руку назад и древко лежит в ладони сверху. Татарин же бросил копье, как кидают нож — снизу, почти без замаха, и ладонь была сверху древка. Видимо, был слишком силен и знал свои возможности.
        Никита проморгал бросок, так же как и другие наши воины. Копье вошло в живот, пробив байдану и выйдя со спины. Крымчаки уже предвидели бросок своего поединщика — скорее всего он демонстрировал его не раз — сразу восторженно взревели. По логике, Никита должен был упасть замертво. Но слишком силен Никита. В несколько бросков богатырь достиг крымчака, обхватил его ручищами и сдавил так, что хруст костей услышали даже мы на стене. У татарина горлом хлынула кровь, лицо резко побледнело, руки безжизненно обвисли. Никита отпустил татарина, и он рухнул на землю. Поединщик взялся за древко копья, пытаясь его вытащить, но и у него изо рта пошла кровь, он зашатался и упал на крымчака. Несколько секунд стояла мертвая тишина. Затем победно закричали наши воины. Ничья!
        Татары раздосадованно плевались. Что-то прокричал их сотник, а может быть, и темник; из толпы выскочило несколько татар, схватили нашего Никиту и, подтащив к стенам, обвязали тело веревкой, чтобы мы могли втащить его в крепость. Другие крымчаки унесли тело своего поединщика. Всадники развернулись и скрылись в глубине улиц.
        Вечером, после отпевания, Никиту похоронили недалеко от Наугольной башни.
        Ночью татары не предпринимали попыток штурма, а наутро кинулись разом, со всех трех сторон — с четвертой крепость прикрывала река Упа. Наступали пешие: передние несли длинные лестницы, споро ставили их на стены. Но большинство лестниц донести до стены не удалось — лучники и пушкари не дремали, выбивали в первую очередь тех, кто нес лестницу. Ров у стены был наполовину завален трупами. Кое-где татарам удалось взобраться на стену, после ожесточенной сечи стену очистили, трупы посбрасывали вниз.
        До полудня крымчаки сидели тихо, потом вытащили три пушки — больше у них, наверное, не было, да и эти не иначе где-то захватили; поставили напротив Ивановских ворот и стали методично обстреливать. Артиллеристы из них были неважные, и ядра редко попадали в цель. Пока ворота держались, но обеспокоенный воевода распорядился завалить ворота камнями. И воины, и горожане принялись носить камни и заваливать ворота. Вскоре ворот не стало видно, и арка оказалась просто замурованной. Даже если дубовые ворота разобьют ядрами, пусть попробуют пробиться через узкую, заваленную камнями, арку.
        Все время от полудня до вечера пушки долбили ядрами ворота. И хоть из трех ядер только одно попадало в цель, долго так продолжаться не могло. Толстые дубовые ворота трещали, от них отлетали щепки. После каждого удачного попадания крымчаки радостно визжали и улюлюкали.
        Но всему приходит конец — солнце село, и стрельба прекратилась. По моим ощущениям, еще одного дня обстрела ворота могут не выдержать. Надо придумать для татар какую-нибудь пакость.
        Я присел у стены, задумался. Что может помочь татарам прорваться в крепость? Только пушки, которые разрушат ворота. С лестницами у них взять стены не получится. С собой взять много пушек они не могли, слишком быстро передвигались; скорее всего, пушки разобрали и навьючили на лошадей. Мой вывод косвенно подтверждало то, что калибр у пушек невелик, да и в других местах — скажем, у Одоевской башни — грохота выстрелов не слышно. Значит, самый лучший выход — обезвредить их пушки. Вопрос — как? Напасть ночью и утащить — не получится, слишком тяжелые, да и охрана при пушках будет. Где лежит порох — я не знаю. Думай, Юра, думай! Должен же быть выход. Можно расклепать стволы, они бронзовые. Но для этого надо иметь кувалду и время. Так мне и позволят татары стучать кувалдой по стволам их пушек, да и звон ударов мертвого поднимет. Нет, не годится, но что-то в этом есть. Так, похоже, вопрос решаемый.
        Я подошел к своим канонирам, попросил у них отсыпать полведра пороха. Те, подивившись, отсыпали в берестяной туесок. Я помчался к мастеровым, попросил у них шелка, чтобы сделать из него три мешочка,  — я руками показал размеры. С шелком были проблемы. Я бродил между горожанами и вдруг увидел на парне шелковую рубашку.
        — Друг, продай рубашку!
        — Да она мне и самому нужна.
        — Мне для дела — бомбу сделать хочу!
        Парень молча стащил с себя рубашку, протянул мне. Когда же я начал рыться в поясной сумке, сказал:
        — Коли моя рубашка поможет хоть одного татарина убить, забирай так.
        Я снова помчался к мастеровым: рубашку разрезали, споро сделали мешочки. Я пересыпал порох из туеска в мешочки, плотно завязал.
        Найдя Михаила, попросил разрешения у него на вылазку, к татарам. Тот уперся — нечего тебе там делать! Тогда я объяснил зачем. Михаил согласился сразу.
        Меня обвязали веревкой и спустили со стены. Мешочки с порохом лежали за пазухой. Саблю я не взял, только кинжал. Мне была необходима тишина. Не дай бог звякнет сабля о кирпич, и татары насторожатся.
        Ноги достали до земли. На ощупь я развязал узел, постоял, прислушиваясь. Тихо, лишь слышны разговоры татар вдалеке. Я осторожно пошел в сторону, где днем стояли пушки. Прежде чем наступить на землю, ногой прощупывал — не звякнет ли потерянный в сражении шлем, не хрустнет ли древко стрелы. Татары народ беспечный, но службу знают, в карауле никто не спит.
        По небу плыли облака, скрывая луну. Отчего-то вдруг подумалось: «Выглянет сейчас луна — и я как на ладони. Вмиг истыкают стрелами, буду как ежик». Темнота скрывала, но она же и мешала.
        Я уже отошел от крепости метров на сто. Где-то здесь должны быть пушки. «Господи,  — взмолился я,  — сделай так, чтобы я в темноте видеть мог, не для себя прошу — для людей!»
        Я еще постоял, пытаясь на слух определить, где находятся караульные. Мгла вокруг меня стала рассеиваться, стали видны стены недалеких домов, пушки, что стояли метрах в пятидесяти дальше и левее. Сначала я с испугом взглянул на небо — не луна ли выглянула? Но нет, сквозь тучи еле проглядывался диск земного спутника. А между тем видеть в темноте я стал неплохо. Не так, как днем, но как в легких сумерках. Здорово!
        Я подбежал к пушкам. Сунул руку в ствол — пусто. То, что мне и надо. Во все три пушечных ствола я засунул по мешочку с порохом, банником забил их поглубже и поплотнее и рванул к крепости. Сидевшие недалеко от пушек татары даже голов не повернули; если их что-то и насторожит, то я уже буду далеко. Видел я по-прежнему неплохо. Добрался до места, откуда меня спускали, нашел веревку, обвязался и подергал за пеньковый конец, идущий наверх. Сверху высунулась голова Михаила:
        — Кто тут?
        — Тащите быстрее!
        Услышав мой голос. веревку быстро потащили вверх, и через мгновение я оказался на стене.
        — Чего спрашиваете, кто тут? Вы что, еще кого-нибудь ждете? Вы бы еще факелом подсветили.
        — Ладно, ладно,  — стушевался Михаил.  — Что-то ты быстро вернулся. Все удалось?
        — Удалось. Если завтра никто ничего не обнаружит, вас всех ждет огненное шоу.
        — Чаво?
        — Взрыв будет, говорю.
        — А-а-а.
        Я пошел к себе в башню, подложил под голову переметную суму и решил вздремнуть. Ночная вылазка была хоть и недолгой, утомила изрядно. Утром меня растолкал молодой ратник. Он держал в руках оловянную миску с кашей, обильно приправленной шкварками.
        — Мы уже поели, пока горяченькая — покушай и ты.
        Татары тоже, видимо, поели, так как начали постреливать из луков. Лениво так, чтобы продемонстрировать свое присутствие.
        Я с аппетитом уплел кашу с ломтем черного хлеба. Выглянул в бойницу. Канониры суетились у пушек. Интересно, обнаружили они лишний порох в стволах? Сейчас получу ответ на свой вопрос.
        В соседнюю бойницу выглядывал Михаил — наверное, тоже хотел увидеть результаты ночной вылазки. Было видно, как, поправив прицел, канонир поднес тлеющий фитиль к казеннику пушки.
        Ба-бах! Место, где стояла пушка, окуталось дымом, раздались крики. Ура, сработало!
        Бронзовые пушки при неважном порохе, качество которого отличалось от партии к партии, даже при нормальном по весу заряде иногда разрывало, калеча и убивая прислугу. А тут к моему заряду пороха добавили свой заряд. Двойную порцию пороха пушка не выдержала.
        Когда рассеялся дым, мы увидели куски ствола, лежащий набоку лафет и убитую прислугу.
        Тут уже наши ратники бурно стали выражать свою радость. Татары унесли раненых и убитых. Поскольку разрывы пушек не были большой редкостью, то и татары сочли происшедшее волей случая.
        Через какое-то время у второй и третьей пушек засуетилась прислуга. По команде старшего, взмахнувшего саблей, канониры поднесли фитили к пушкам. Грянул еще более сильный взрыв.
        Из клубов дыма выбегали раненые, в горящей одежде татары. Не разбирая дороги, бежали в разные стороны от места катастрофы, в том числе и в сторону крепости. Когда дым снесло ветром, нашим глазам предстала картина случившегося в полном своем кошмаре.
        От пушек мало что осталось. Многочисленная прислуга валялась вокруг в немыслимых позах. В рядах спешившихся татар многие были ранены, их спасло от смерти только расстояние да их Аллах.
        На стенах ликовали. Единственное оружие, могущее разрушить ворота, уничтожено. Шансы крымчаков прорваться в крепость сильно упали. Ко мне подскочил Михаил, стал обнимать.
        — Твоя работа?
        — Моя, не зря же я ночью туда ходил.
        — Пойдем, воеводе представлю.
        Не слушая моих возражений, Михаил схватил меня за руку и потащил по лестнице вниз. Оказалось, воевода сам лицезрел взрыв пушек с соседней башни. После взрыва первой пушки он лично захотел проследить за дальнейшим развитием событий. Воевода крепко меня обнял:
        — Молодец, воин! Ты даже сам не знаешь, как много сделал для крепости. Ежели татары не подвезут еще пушек, хрен им, а не крепость. До прихода помощи, даст Бог, продержимся. Гонца-то к великому князю я давно отослал. Погоди-ка, это ведь тебя из Москвы прислали?
        — Меня, воевода.
        — Молодец, и тут не оплошал. Жив коли будешь — не забуду.
        Мы с Михаилом поклонились и пошли к себе на башню. День-то ведь только начался. Татары вели себя относительно спокойно. Так, постреливали из луков для острастки. То ли не могли прийти в себя, то ли замышляли какую-нибудь пакость. Скорее всего — второе. Наверняка они и сами понимали, что затягивать осаду невозможно. Подойдут из Москвы полки стрельцов, ополченческая конница — и тогда неизвестно, чем закончится поход.
        А целью татарского набега была в первую очередь нажива — злато-серебро, меха, дорогое оружие, рабы. Высоко ценились ремесленники — кузнецы, кожевенники, гончары, строители. За этим их и принесло в Тулу. А тут — облом: люди и ценности в кремле, захватить внезапно не получилось. Теперь наверняка раздумывают — продолжать осаду или уйти в сторону: вокруг еще много городов поменьше, где нет крепостей, а поселение огорожено бревенчатой стеной, которую можно и сжечь.
        Я предполагал, что именно так сейчас думает татарский бей или мурза — кто их там разберет,  — мне они не докладывали. Хм, не докладывали. А почему бы ночью не сделать вылазку и не взять пленного — пусть порассказывает, что знает. И хорошо бы не рядового нукера, который умеет только саблей махать да суму набивать награбленным. Желательно взять хотя бы сотника или темника — те могут что-то знать о планах. Ага, размечтался, а самого Шиг-Алея не хочешь пленить?
        Подошло время обеда. Ратники, по очереди спускаясь со стен, кушали. Пообедав и отдохнув часок, я нашел Михаила, сказал, что ночью снова хочу отправиться на вылазку, но сделаю это на другом участке стены. На нашем участке татары наверняка начеку — все-таки взрыв трех пушек нельзя списать на случайность. Михаил долго не раздумывал и, сразу согласившись, пошел высматривать наиболее удобный участок.
        Вернувшись перед ужином, он сказал, что нашел удобный участок у Наугольной башни. Ворот там нет, татар мало, да и река рядом. На том и порешили.
        Дождались вечера. Время уже было за полночь, когда я решил идти через стену. Михаил помог обвязать веревку вокруг пояса и с другими воинами спустил меня со стены.
        Отвязавшись, я направился вдоль берега. Слева маячили несколько пеших татар в карауле. Они сидели в расслабленных позах на поваленном заборе у сожженной избы. Чего им не расслабляться? Ворота далеко, внезапной вылазки ожидать не приходится, осажденные небось трясутся от страха, сидя за высокими стенами. Ошибаетесь, нехристи!
        Обходя мусор и бесшумно ступая, я подошел к караулу — их всего-то оказалось двое. Бросил камешек в сторону избы и, когда часовые обернулись на шум, снес обоим головы саблей. А не надо расслабляться на моей земле!
        Куда же направиться, где взять пленника? Надо углубляться в посады: чем дальше от крепости, тем беспечнее будут татары. Послышался перестук копыт. Я сдвинулся в тень дерева. Вдруг луна выйдет, а я — вот он, рядом, на дистанции броска копья. Татары проехали совсем близко, обдав крепкими запахами конского пота, немытых тел и еще чего-то чужого, чему я и названия подобрать не мог. Подъехав к берегу реки и тихо переговариваясь, показывали рукой на Наугольную башню. Никак на осмотр местности для будущей атаки выехали. Ну наглецы! А в принципе чем они рискуют? До башни метров сто, ну-ка попади в них в темноте из лука!
        Что делать-то? Не смогу я с ними справиться со всеми сразу в темноте. Надо выжидать удобный момент. Я подобрался поближе, маскируясь в тени изб, заборов и деревьев. Удача, что не все здесь сожгли, хотя наверняка уже разграбили.
        Простояв еще минут двадцать, всадники закончили разговор и развернулись. Сейчас уйдут, а мне ничего не удалось придумать. Значит, так угодно судьбе, решил я и направился вдоль берега. Буквально рядом стукнула дверь. Я замер. От избы к реке подошел татарин и стал справлять малую нужду. Буквально на цыпочках я подкрался и саблей в ножнах ударил его по голове, плашмя разумеется. Татарин молча повалился в воду. Не хватало, чтобы «язык» утонул! Я бросился за ним, ухватил за халат и вытащил на берег. Надо срочно убираться отсюда. Взвалив татарина на плечи, я потащил его в сторону крепости.
        Уложив на землю, снял с него саблю и кинжал — мне бы не хотелось получить удар в спину.
        Отрезав полу кафтана у него же, я затолкал ее ему в рот, связал руки приготовленной еще в крепости веревкой. Поставил на ноги, но он не держался, падал. А время… время поджимало. Когда у них караул меняют? Придет смена, а тут оба караульных убиты; поднимут тревогу. Пленный стал моргать. А, очухался. Недолго думая, я снова взвалил его на спину и пошел к стене. Увидев конец свисающей веревки, обвязал ею татарина и дернул за веревку. Тело стали поднимать вверх. Наверху раздались тихие разговоры, чертыхания. Никак меня ожидали?
        Веревка упала снова; я обвязался, и меня споро подняли на стену. Михаил хлопнул меня по плечу:
        — Ну, слава богу, вернулся. Что-то долго тебя не было, я уже переживать стал, да и не видно ничего. Ты кого притащил?
        — Да бог его знает, вышел из избы по нужде, тут я по башке его и шарахнул. Придет в себя, надо допросить. Толмач в крепости есть?
        — Есть, как не быть, да не один. Почитай — каждый торговый человек по-ихнему разумеет.
        — Осторожненько только — чтобы этого басурмана взять, мне пришлось еще и двух караульных убить. Жалко, если труды даром пропадут.
        — Что, один, что ли?
        — Чего спрашиваешь? Ты же меня одного поднял, на той стороне стены наших ратников нет.
        Михаил постоял, огладил бороду и рявкнул на стоящих рядом ратников:
        — Чего встали? Кто пленного тащить будет? Пока вы тут на стене прохлаждались, Юрий пленного взял да еще татар извел — он же еще и пленного потащит? Шевелитесь!
        Ратники подхватили татарина, с которого еще стекала вода, и затопали по лестнице.
        — Искупал ты его, что ли?
        — Пришлось.  — Я не стал вдаваться в подробности. Меньше говоришь — дольше живешь. Не приведи бог узнают о моих способностях в крепости — сожгут на костре, даже ратные заслуги не помогут.
        Я ушел отдыхать. Мне показалось, что не успел я заснуть, как меня снова растолкали.
        — Какого черта? Дайте отдохнуть!  — подскочил я. Рядом стоял Михаил, виновато разводил руками:
        — Воевода к себе призывает, с пленным твоим разговаривают, непростой пленник-то. Темник, мурза ихний. Правая рука у самого Шиг-Аллея. Вот это ты пошустрил ночью!
        Протерев глаза кулаками, я нацепил саблю и отправился вслед за Михаилом.
        Воевода находился в небольшой бревенчатой избе. После прохладного воздуха — все-таки ночи уже стали бодрящими — чувствовалось приближение осени — в избе было тепло и светло от пары масляных светильников. В углу на скамье сидел угрюмый пленный, злобно поглядывая на воеводу и находящихся в комнате. А народу собралось изрядно — сам воевода, толмач, писец, двое охранников, сотник городского ополчения да я с Михаилом. Присесть было просто негде.
        — А, наш герой пришел. Вот, молчит твой пленник, только имя и назвал. Требует своего возврата за выкуп или обмен на знатного пленника, говорит — у татар есть такие.
        Я посмотрел на крымчака. Он с интересом уставился на меня. По-моему, толмач ему не нужен, наверняка русский язык понимает.
        — Что, мурза, не помогла тебе твоя охрана?  — ухмыльнулся я.
        Мурза аж зубами от злости заскрипел. Понимает, все понимает он. Зачем ему толмач?
        — Воевода, пусть лишние из избы выйдут. Не нужен ему толмач, охрана пусть у дверей снаружи постоит.
        Засопел носом воевода, однако же кивнул. Вышли все, кроме меня и десятника Михаила.
        Я молча вытащил нож, подошел к пленному и чирканул лезвием по уху. Брызнула кровь, пленник дернулся. Очень действенный способ развязать язык. Больно, обильно течет кровь, но абсолютно не смертельно.
        — Ты на мурзу руку поднял, собака!
        Я чирканул ножом по второму уху.
        — Будешь дерзить — вообще уши отрежу, вместе с носом и языком.
        В глазах мурзы метнулся страх. Он сам убивал не раз и отдавал приказы убивать, но умирать ему не хотелось. Лет тридцати пяти, ухоженные, не знавшие работы — даже воинской, руки.
        — Или ты отвечаешь на вопросы воеводы, или я тебя сейчас буду резать на куски, как я вырезал твоих нукеров.
        Тут я сгустил краски, но думаю, он просто не помнит обстоятельств пленения и сейчас мучительно пытается вспомнить, как он попал в плен.
        — Шайтан!  — Повернулся он к воеводе:  — Спрашивай.
        Начались обычные вопросы — сколько татар пришло, есть ли еще пушки, какая цель похода и много других вопросов.
        После бессонной ночи я чувствовал себя неважно, голова — тупая, во рту пересохло. После окончания допроса я отпросился у воеводы и ушел к своим ратникам в башню — отсыпаться.
        Выспаться не удалось. Татары пошли на приступ. Вчера они после взрыва пушек никаких активных действий не предпринимали, готовились к штурму. Большая их часть тащила лестницы, меньшая несла к воротам таран — здоровенное бревно с поперечинами. Их прикрывали с боков своими щитами другие крымчаки. Ну да, даже пушками лишь повредили ворота, а вы хотите бревном. Кто вам позволит?
        Сверху на татар обрушился ливень стрел и камнепад. Понукаемые начальником, размахивавшем саблей, татары упорно били тараном в ворота. Глухие удары сотрясали ворота, и даже наша башня слегка вздрагивала.
        Пушкари навели пушку в самую гущу наступающих — выстрел. Сноп картечи выбил просеку в нападающих. Я выглянул из башни — со стены отстреливались лучники, татар на стене не было. Заскочил в башню:
        — Переносим пушку к боковой бойнице, вдарим по татарве с тараном!
        Все дружно ухватились за пушечный лафет, волоком потащили к боковой бойнице. Тяжеленная, хоть и с виду невелика пушечка. Забили в ствол порох и картечь, выцелили — выстрел. Татары с криками попадали, таран упал тоже.
        — Перезаряжай быстрее, пока не очухались!
        Пушку перезарядили, одно вышло мешкотно — порох сыпали по старинке — шуфлой, этакой лопаточкой, а не порциями, развешенными заранее в шелковые мешочки, руками отмеряли и картечь.
        Пока возились, таран снова подхватили, и раздался удар в ворота. Сейчас мы вас угостим. Канониры навели пушку на таран. Выстрел! Все окуталось дымом. Когда стало хоть что-то видно, оказалось, что уцелевшие татары убегают, таран валяется на земле, рядом убитые и раненые татары. Хорошо попали, да и промахнуться со ста метров картечью мудрено.
        Татары притихли, не иначе — обедать сели или готовятся к новой атаке. После часового затишья штурм возобновился снова. Татары с маниакальным упорством били тараном в ворота. Их в первую очередь выбивали лучники; мы не успевали перезаряжать пушку, непрерывно охлаждая ее в коротких перерывах водой с уксусом. От ствола валил пар. В башне от порохового дыма было нечем дышать. По обе стороны от тарана лежали уже груды убитых крымчаков. Если так пойдет и дальше, живые будут прикрыты убитыми, как щитом.
        Близился вечер, на сереющем с востока небе появились первые звезды. Татарская атака снова возобновилась; ворота не выдержали под ударами тарана. Одна половина, оторванная от железных петель, рухнула прямо на осаждающих, вторая, разбитая в щепы, еле держалась. Хорошо, воевода вовремя приказал завалить арку за воротами камнями. Хлынувшие к сорванным и разбитым воротам татары так и не смогли прорваться, но наше положение осложнилось.
        Совсем стемнело, и татары отошли. О том, чтобы исправить ворота, и речи быть не могло. Татары против ворот, метрах в пятидесяти, поставили укрытие из перевернутых телег и обстреливали из луков любую тень, выпускали тучи стрел на любой звук или шорох от ворот. Как же, столько жизней положили не для того, чтобы мы за ночь отремонтировали ворота.
        Воевода собрал старших — десятников, сотников — и приказал выставить лучников и поставить их полукольцом с внутренней стороны арки, за пятьдесят шагов от нее. Также снять пушки с других башен и установить их прямо напротив ворот.
        Всю ночь пушкари снимали с башен, опускали на веревках лафеты и стволы, устанавливали пушки метрах в пятидесяти от ворот, подносили к ним порох и картечь. Ядра не брали — что от них толку против пеших, а бомб у нас не было.
        Наконец работа завершена, и ратники и канониры без сил повалились на землю. Хоть бы дождя не было — порох намочит.
        Утром на стене взревел рог — тревога! Мы встали у пушек.
        Лучники наложили стрелы на тетивы. С той стороны стены раздавались крики, шум, но какие-то необычные. Пока с этой стороны ворот тихо, я бросился на Ивановскую башню, посмотреть, что же там происходит. Вот уроды! Татары согнали пленных — женщин, стариков, мужиков — всех, кого захватили в окрестных деревнях, и кнутами и силой заставили их разобрать каменный завал в арке ворот. Непослушных рубили саблями, стегали кнутами. Наши ратники стояли в растерянности — не стрелять же в своих.
        На стену прибежал воевода, которому донесли о происходящем. На лице его явно читалось замешательство. Что делать? Стрелять в своих? Негоже, на то он и воевода, чтобы своих защищать. Не стрелять — русскими руками завал будет разобран, и на их плечах в крепость ворвутся татары. Наконец воевода принял решение — самых метких лучников — на стену. Когда приказ был выполнен, молвил им:
        — Выбивайте татар, тогда пленные будут работать медленно. С этой стороны прокричите им — пусть уберут камни сверху, сделают лаз и через него ползут в крепость.
        Лучники стали выцеливать в толпе татар и пускать стрелы, крымчаки ответили тем же. Работа по разбору завала почти прекратилась.
        Вдруг, как по команде, стрельба с татарской стороны прекратилась и татары бросились в переулки города. Это что еще за трюк? Чего они удумали?
        На улицах, в отдалении послышался шум битвы. Его нельзя было спутать ни с чем. Крики, звон сабель. Воевода прислушался:
        — Никак великий князь московский Василий Иоаннович помощь прислал?  — На лице его смешались радость и сомнение. А ну как это хитрость татарская — бросятся русские из крепости на подмогу своим, раскрыв ворота, а татары ворвутся в крепость? Такие случаи уже были.
        — Воевода, дозволь на вылазку сходить?  — обратился я к нему.
        — А, это ты. Лазутчик знатный да удачливый. Давай, милый, узнай — игру опасную затеяли крымчаки или на самом деле наша рать к нам пробивается? Иди с Одоевских ворот, они не завалены каменьями. Туда же и вернешься.
        Сопровождаемый сотником, я подошел к Одоевской башне и, обвязанный веревками, опустился со стены. Белым днем, один, с внешней стороны стены, я чувствовал себя неуютно.
        Пригнувшись, я стремглав бросился к избам — по крайней мере здесь можно не опасаться стрелы спрятавшегося лучника. Петляя между избами, перепрыгивая через заборы, направился к месту битвы. Только вывернул из переулка, как попал в гущу боя.
        Рядом со мной, буквально в трех шагах, трое татар бились на саблях с русским ратником. Ему приходилось тяжело — татары заходили с боков, а тот, что был в центре, непрерывно вертел саблей, не давая русскому отбивать нападения с флангов. Участь боя была бы предрешена, не вмешайся я. Выхватив саблю, я всадил ее ближайшему татарину в спину и для верности провернул ее, выдернув оружие, с разворота ударил второго снизу под подбородком, снеся голову; третьего прикончил сам ратник. Тяжело дыша и утирая обильный пот, струившийся по лицу, ратник с перерывами вытолкнул из пересохшей глотки:
        — Спа…си…бо.
        — Не за что. Это что за войско? Я воеводой тульским послан лазутчиком.
        — Передовой полк великого князя московского Василия Иоанновича; мы в Коломне были, когда гонец туда прискакал от вашего воеводы. Мы сразу на коней — и выручать Тулу.
        — Вовремя поспели — мы уже думали, последний день наш сегодня. Где у вас главный?
        — На той улице,  — ратник махнул рукой,  — маловато нас, всего две тысячи.
        М-да, не густо. Но удара даже и одного полка хватило, чтобы татары ослабили стальную хватку крепости. Теперь надо пробиться к их воеводе.
        Перебегая между избами, я стал пробираться к нужному месту. Осторожно выглянул из-за угла. Спиной ко мне, стоя за высоким крыльцом, татарин со скоростью пулемета доставал из колчана стрелы и пускал их в невидимую мне цель.
        В два прыжка я долетел до него. Он еще успел повернуть голову, но это было последнее движение в его жизни. Куда это он так увлеченно пускал стрелы? Ага, вот оно что! В конце переулка русские дружинники, составив щиты, построили нечто вроде римской «черепахи», защищая кого-то от стрел. Поверх щитов был виден лишь позолоченный шлем. Мне как раз туда.
        За избами я пробрался к ратникам, по дороге срубив еще одного татарина. Зашел с тыла и, крикнув по-русски, чтобы не стреляли, вышел. Не хватало в пылу боя получить стрелу от своих.
        За щитами дружинников стоял воевода — незнакомый мне, дородный, густо заросший бородой, в золоченом шлеме и таком же панцире, в синем плаще. Ага, стало быть, не князь. Тех сразу можно узнать по красным плащам. Поклонившись, я доложил, что являюсь лазутчиком тульского воеводы. Послан из крепости, чтобы узнать — не провокация ли татарская и надо ли чем помочь.
        — Надо, сам видишь — татар много, пусть ударят им в тыл.
        Я кивнул и помчался в кремль. Где можно, пробегал вокруг изб, где было затруднительно — проходил сквозь стены.
        Меня уже ждали. На стене крепости маячил сам воевода с ратниками. Не успел я обвязаться веревкой, как меня споро втащили.
        — Ну, чего вызнал?
        — Наши, передовой полк из Коломны. Их всего две тысячи. Жаркая сеча кипит. Просят помочь, ударить татарам в тыл.
        Лицо воеводы просияло:
        — Добрая весть!
        Воевода начал отдавать распоряжения, и вскоре все ратники — дружина, стрельцы — были готовы к выступлению. Ополченцы и горожане остались в крепости.
        Выйдя из ворот, наша рать разделилась на три колонны, и каждая своим переулком быстрым шагом направилась к месту сечи. Хотелось быстрее, но бежать — плохо; сорвешь дыхание — в бою не восстановишь.
        Мы с ходу ударили татарам в тыл, почти одновременно из всех переулков. На бывшей торговой площади образовалась суматоха — вперемешку наши, татары. Над площадью стоял звон оружия, крики на русском и татарском. Крымчаки оказались в клещах — впереди передовой полк, сзади — ратники из крепости. Внезапного удара сзади крымчаки не выдержали.
        Через несколько минут боя в страшной сече трупы татар устилали землю. Это на коне татарин силен, засыпая из лука стрелами неприятеля, пеший же бился хуже — защиты почти нет — так, металлические пластины на халатах, редко у кого кольчуга. Сплошных панцирей нет ни у кого, шлемы не прикрывают шею.
        Дрогнули татары, бросились в боковые переулки, начали вскакивать на оставленных там лошадей. Их уже не могли остановить крики десятников и сотников, стоны раненых товарищей. Победа была полная.
        Площадь завалена трупами, остальные убегают. Преследовать не было сил, передовой полк, хоть и на конях пришел, понес большие потери. Тульские же ратники были пешие. Так и ушли татары из города, побросав захваченные в других городах трофеи.
        Не знаю, какими путями, но о победе сразу же узнали в крепости — ворота распахнулись, и на улицы высыпали горожане и ополченцы. Все радовались, обнимались. Кто успел припасти заранее — хлебали прямо из горла кувшинов вино и брагу, щедро угощали окружающих.
        Пару дней город праздновал победу — по улицам бродили изрядно выпившие горожане и воины, никто не работал. Но все когда-то кончается, и на третий день меня позвали к воеводе. Рядом с воеводой сидели сотник и наш Михаил.
        — Вот что, воин ты добрый, а лазутчик просто знатный. Бери кого-нибудь в пару, пройдите по следам татарским. Надо вызнать — где они, не собрались ли с силами, не грабят ли какой другой город?
        Я, естественно, выбрал Петра как своего старого товарища, и, оседлав коней, мы пустились вскачь. Не по дороге, а по следу крымчаков. Заблудиться было невозможно — вытоптанная копытами коней черная полоса земли тянулась, петляя, на юг. Иногда встречали деревни, обезлюдевшие, с сорванными дверями и пустыми хлевами. Не бродили куры, не мычали коровы, не блеяли овцы. Лишь кое-где в грязи, лениво похрюкивая, лежали свиньи. Тягостное и унылое зрелище. На полях, не везде вытоптанных всадниками, колосилась рожь, да вот только убирать ее было некому. Кто в плен захвачен, кто убит, а кто и в города, под защиту крепостных стен убежать успел.
        Мы скакали до вечера, преодолев около тридцати верст. Устали изрядно и, увидев брошенные избы небольшой деревеньки, заночевали.
        Насколько я помню, это была последняя деревня перед Диким Полем. Здесь кончалась Русь и начинались владения татар. Казанские татары, крымские татары, ногайцы бороздили эти места, считая их собственностью орды, хотя как таковая орда уже распалась на множество улусов и ханств. Вот только привычки великоимперские у татар остались. Надо выбивать. Сильно пока Крымское ханство, не хватает сил у русаков разбить осиное гнездо, но достойный отпор мы давать уже научились.
        Встав на заре, позавтракав сухарями с салом и запив водой, я решил разведать путь на коне, о чем и сообщил Петру.
        — Валяй, только недолго.
        Оставив на его попечение тяжести — щит и копье, я поднялся в седло. Изумрудную зелень деревьев и трав прорезала черная полоса земли. Шла она, огибая овраги да речушки, почти не петляя по Дикому Полю, на юг, в Крым.
        Это мы здорово наладили супостата, что он без оглядки рвет домой. От основного пути никаких ответвлений в стороны, к другим русским городам, не было. Я решил еще немного проскакать вперед. Вдали показались столбы пыли. Приблизившись, я увидел отступающих татар. Только картина разительно отличалась от той, что я видел две недели назад. У многих всадников уже не было заводных коней — потеряны в боях, может быть, и съедены — удирали-то без припасов, самим лишь бы ноги унести. Да и численность разбитых татарских полчищ едва ли достигала половины, а то и трети от первоначальной. Обоза при них не было — с ним от преследования не оторваться, хотя и преследования не было. Ну и черт с ними, баба с возу — кобыле легче.
        Вдали слева показалась знакомая излучина реки, рядом — изба. Так это же наша застава! Любопытно посмотреть. Надо же — цела. То ли не нашли, то ли жечь не стали, решив, что им самим пригодится.
        Я пустил коня шагом, приблизился поближе. Чу! У коновязи татарские кони — маленькие, мохнатые, не знавшие подков и стремян, злые, как и сами татары. Я пересчитал коней — шесть. Интересно, всадников тоже шесть или трое с заводными конями? Я осмотрелся. Были, конечно, следы пребывания посторонних — конский навоз, какие-то тряпки рваные на обочине тропинки.
        Медленно, стараясь не шуметь, приближался я к ограде заставы. Ворота нараспашку, из избы — голоса татарские. Вроде спорят — не поделили чего? Сейчас я вам помогу.
        Сзади раздался хруст ветки. Спину обдало холодом. Татарин? Как же я так опростоволосился? Все это пронеслось в голове в одно мгновение, а тело уже среагировало — я резко ушел влево, но все равно удар по затылку был очень силен. Из глаз посыпались искры, голова закружилась, и я провалился в темноту, лишившись сознания.

        Глава VII

        Сознание возвращалось медленно. Сначала вернулся слух. Глухо, как из-под воды, слышались невнятные голоса. Когда шум в ушах немного стих, голоса стали слышны отчетливее. Речь была явно татарская. Где это я? С трудом, как наутро после обильной выпивки, вспомнил, что подбирался к избе сторожевой заставы, а дальше — темнота.
        Надо приоткрыть глаза. Удалось это тоже с трудом: от удара глаза заплыли и веки еле разомкнулись. Наверное, я и сам сейчас похож на татарина, с узкими глазами-то.
        За столом сидели четверо татар, они жадно ели руками горячее, только что сваренное мясо. От котла еще шел пар. А котел-то наш, что мы бросили, когда уходили конные налегке. Вот сволочи!
        Подташнивало. Точно, сотрясение мозга. Сейчас бы полежать несколько дней на больничной коечке, отдохнуть. Да не получится отдохнуть.
        Один из татар, заметив, что я открыл глаза, подошел и пнул меня ногой. От боли я снова чуть не потерял сознание, в голове как колокола зазвенели.
        — Что, урус, очухался, собака! Шпионил за нами! Сейчас мы с тобой поиграем — пожалеешь, что родился.
        Я попробовал пошевелить руками. Запястья были туго стянуты веревкой, я их почти не чувствовал. Неужели так долго провалялся без сознания?
        Татарин подошел ближе и хлестнул меня камчой. Хорошо, что я успел вовремя среагировать и отвернул лицо, иначе быть бы мне без глаза. И так жесткая кожа плетки рассекла ухо и часть щеки, по щеке поползла теплая струйка крови.
        — Не нравится, собака? Сейчас ты весь кровью изойдешь!
        Он еще раз меня пнул и, отойдя к своим, принялся грязными руками хватать куски мяса и, громко чавкая, жевать.
        Я опустил глаза вниз. Сабли и ножа на поясе не было. Да и смешно было бы ожидать, что татары забудут снять с меня саблю. Вон, лежит на столе, мне снизу виден лишь кончик ножен. Надо что-то срочно придумывать, а то пожрут и примутся удовлетворять свои извращенно-кровавые наклонности. Для них кровь, крики жертвы, смерть инородца — слаще пареной репы. Думалось плохо, болела голова.
        Полежу чуток, отойду от удара. Как мог, я шевелил кистями, стараясь разогнать кровь и вернуть чувствительность рукам. На руки вся моя надежда.
        Доев мясо, татары сытно рыгнули, обтерли жирные руки об одежду. Халаты на их животах и так уж были изрядно засалены. Поднявшись, все вышли во двор.
        Татарин, что пинал меня, схватил за шиворот и волоком вытащил из избы, пересчитав ступеньки лестницы моими ребрами. Я чуть не взвыл. Садист хренов! Его я решил убить последним — пусть увидит, как умрут его сотоварищи.
        Меня привязали к столбу у ворот, разорвали рубаху. Один из татар отвязал от седла лошади длинный кнут из бычьей кожи. Толстенный кнут, таким при умелом ударе можно и убить, переломив хребет. Татары встали в полукруг, предвкушая развлечение после сытного обеда с явно украденным где-то барашком. Они лопотали на татарском.
        Татарин с кнутом покачивался с пятки на носок, внимательно приглядываясь ко мне. Наверное, решал — куда и как получше ударять, чтобы доставить удовольствие сородичам.
        Я весь обратился во внимание. Если пропущу удар, то может статься, что уйти живым не удастся. Вот татарин отвел далеко назад руку с хлыстом. Как только его рука пошла вперед, я напрягся и шагнул назад, сквозь столб, затем сразу же сбросил веревку, стягивающую руки. Хлыст ударил по столбу, а не по телу, и обвил столб несколькими кольцами. Я ухватился за хлыст и резко дернул его на себя. Кнут был хорош, и на ручке его имелась ременная петля, которую татарин надел на свою руку. Это его и сгубило. От резкого и неожиданного рывка он сделал шаг вперед и упал на землю. Пока он не очухался, я бросился к нему, выхватил саблю из ножен и ударил его по шее. Татарин в агонии задергал ногами, взбивая пыль.
        Пока длился этот короткий спектакль, остальные стояли в оцепенении, силясь понять, что же произошло. Только что пленный стоял привязанный к столбу, и вот он уже освобожденный, а их товарищ, убитый, сучит ногами. Но все-таки они были опытными воинами. Растерянность их мгновенно прошла, все повыхватывали сабли и обступили меня полукругом. Да, ребята, тут чуток вы лопухнулись. Были бы у вас с собой луки, стрельнули разок-другой — и все дела. Но луки — в колчанах у седел лошадей, что привязаны к коновязи за моей спиной. Так что вам придется помахать сабельками в пешем строю, что для татар крайне неудобно. Всю жизнь они проводили в седле — ели, справляли малую нужду, воевали, и все это, не сходя с коня. Но сейчас нет у них этого преимущества — задавить врага массой коня, его скоростью. Зато есть другое преимущество — их трое, а я один.
        Один из татар ухмыльнулся, обнажив желтые, полусгнившие зубы и, повернув голову в сторону, сказал по-русски соседу:
        — Юнус, нам разве нужны такие строптивые рабы?  — И ко мне:  — Бросай саблю, умрешь быстро, ничего не почувствуешь.
        Я на мгновение прикрыл глаза. Когда я снова открыл их, все трое уже летели в прыжке ко мне, направив лезвия сабель мне в грудь.
        Наверное, они подумали, что я молюсь перед смертью своему Богу. Они жестоко ошибались. Я просто шагнул назад, пройдя сквозь забор и успев чиркнуть перед этим одного из нападавших по шее. Сейчас ломанутся в ворота. И точно! Разъяренные татары бросились в ворота, мешая друг другу, чем я не преминул воспользоваться, увеличив счет их потерь еще на одного бойца. Неожиданные потери отрезвили оставшегося в живых противника. Он стал обходить меня. Как я пожалел, что оставил щит! Татарин стал приближаться. Теперь меня может спасти только быстрое передвижение. Надо вымотать его. Я снова прошел сквозь забор, подобрал у убитого татарина саблю. Пусть у меня нет щита, зато в обеих руках по сабле. Рванул за избу, обегая ее слева. Свернув за угол, тут же упал на землю и выставил левую руку с саблей вперед. Догонявший меня татарин не ожидал преграды под ногами и споткнулся, животом нанизавшись на саблю, попытался достать меня саблей, и мне чудом удалось избежать удара, прямо-таки немыслимо извернувшись. Второго удара он нанести не успел, поскольку я смог дотянуться и отрубить своей саблей его правую руку. Вскочив
на колени, я вогнал ему саблю в грудь. Я обошел заставу, в живых не было никого. Подобрав свой пояс с ножом, опоясался. Надо и самому убираться. И так сделал ошибку, пустившись в разведку в одиночку, чуть не ставшую для меня роковой.
        Вышел во двор, и взгляд мой остановился на татарских лошадях, вернее — на переметных сумах у седел. Надо взглянуть, что там, чай — трофеи. В одной из сумок — верхняя одежда, причем поношенная, видимо — снятая с пленных. В другой — крупа, вяленое мясо, сухие лепешки. Нам это ни к чему.
        Досмотрел и остальные сумки. В одной — видимо, это были сумки старшего — нашлись какие-то бумаги на непонятном языке. Надо взять с собой, пусть воевода тульский разбирается. В другой сумке — серебряные и золотые кубки, ожерелья, подвески, немного серебряных денег. Награбили, сволочи. Но не бросать же это добро просто так, лучше заберу с собой; правда, весу в мешке с трофеями около пуда, да ничего — довезу. Отвязав лошадей от коновязи, я похлопал их по крупу. Пусть идут куда хотят, у коновязи они просто сдохнут от голода, чего животных попусту мучить?
        Солнце склонялось к закату. Надо возвращаться назад, там меня Петр ждет, небось уже беспокоится, что долго нет.
        Через полчаса немного поодаль показались два всадника, неспешно передвигающихся на усталых лошадках на юг. Наверное, отставшие татары. Срубить бы их — да дело к вечеру, надо спешить к Петру.
        Вот и знакомое местечко, где мы расстались. Что-то не видно моего сотоварища. Подскакав, я окликнул:
        — Петр! Ты где?
        В ответ — тишина. Я зашел в бревенчатую крестьянскую избу, где мы останавливались на ночлег. В углу лежал окровавленный Петр, стол перевернут, лавка сломана, оловянная посуда в беспорядке разбросана по полу. Черт! Здесь был бой.
        Я бросился к Петру, потрогал пальцами сонную артерию. Пульса не было. В принципе как врач и уже опытный воин я с первого же взгляда понял, что Петр мертв, но хотелось убедиться — не верилось просто. Как же так, Петр — очень опытный и умелый боец. Или врасплох застали?
        Я вышел из избы, обошел двор. Ага, вот один татарский труп, за избой — второй. Упорно сражался Петр, дорого продал жизнь. Просто крымчаков было много. Надо похоронить его по-человечески, парень это заслужил. В голове мелькнуло — ведь видел же я тех двух всадников, что навстречу мне попались. Не их ли рук это дело? Пока еще солнце не село, надо догнать и свершить возмездие. Даже если это и не они, так ничем не лучше. Злоба и чувство мести распирали мне грудь.
        Я вскочил на коня и рванул на юг. Конечно, от места, где я их видел, они уже явно ушли, но искать надо оттуда. Мысленно я прикинул, сколько они могли проскакать. Выходило — до заката я их догоню.
        Я гнал коня как сумасшедший, всматриваясь — не мелькнет ли где всадник, не видно ли хоть легкого пыльного облачка. Местность была мне хорошо знакома, все-таки не один день патрулировал, поэтому я спрямлял путь, где это было можно. Есть! Увидел! Вот двое рысят, явно не торопясь, о чем-то разговаривают, размахивая руками. Я хлестанул лошадь — до татар было уже метров пятьдесят. В том, что это татары, сомнения не было. Низкорослые мохнатые лошадки, седла без стремян, воины с луками в татарских колчанах, короткие копья с бунчуками. Кафтаны цивильные — ну так они могли надеть награбленное. Надо бить.
        Выхватил из ножен саблю, но и татары заметили погоню. О