Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / Каменистый Артем: " Самый Страшный Зверь " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 
Самый страшный зверь Артем Каменистый


        Давным-давно ядерная война навсегда изменила земную цивилизацию…
        Сохранившие веру отцов обитатели страны Хеннигвиль надеялись, что им удастся укрыться на отдаленном острове от безжалостных магов Конклава, захвативших власть в империи. Но невидимые демоны и огромный Зверь — владыка ближнего леса оказались менее страшными, чем ведомый магом отряд убийц, ворвавшийся в мирное селение. Наемники Конклава, ослепленные жаждой наживы и поисками древних артефактов, не могли и предположить, чем закончится их противостояние с чудом уцелевшим юным охотником Диртом. Как и не подозревали они, что мальчишка является носителем чистой крови…

        Артем Каменистый
        САМЫЙ СТРАШНЫЙ ЗВЕРЬ

        Глава 1

        В хвойном лесу, покрывавшем южный склон Сторожевого холма от подножия до вершины, приличные кусты встречались нечасто, но здесь это правило грубо нарушалось. Густые заросли с ярко-зеленой листвой, как полагается в начале лета, тянулись узкой полосой, образовав почти непроницаемую для глаза стену. Годы назад одна из особенно злых осенних бурь свалила несколько отживших свой век сосен, оставив громадные стволы гнить и рассыпаться в труху. Образовалась вытянутая прогалина, щедро освещаемая солнцем, что позволило мелкой растительности подняться во весь рост. Но это ненадолго — хвойные великаны скоро возьмут свое, а все, на что они бросают тень,  — быстро чахнет.
        Дирт притаился за трухлявым стволом давно упавшего дерева и не мигая смотрел вниз. Там, за кустами, просматривалось подозрительное движение, не гармонирующее с колебанием веток, раскачиваемых едва заметными порывами утреннего ветерка. Никто из людей не мог забраться так далеко от опушки, зверь — вот кто там бродит. Не белка, и не заяц, что-то гораздо крупнее. Но и не взрослый лось, уж он бы даже за такими зарослями не укрылся.
        Кто?
        Для всех жителей Хеннигвиля, за единственным исключением в лице Дирта, ответ был всего один. И подразумевал столь же единственно правильное действие: мчаться прочь, не останавливаясь, не разбирая дороги, скривив физиономию в гримасе крайнего ужаса и прилагая нешуточные усилия ради сохранности чистоты штанов. И бежать таким образом до тех пор, пока нестерпимая боль не скрутит обессиленные легкие и каждый глоток воздуха начнет причинять нестерпимые страдания.
        Нет — исключение не одно. Он позабыл про лэрда Далсера. Хотя, если говорить откровенно, его трудно причислить к жителям Хеннигвиля.
        Как, впрочем, и самого Дирта.
        Преподобный Дэгфинн тоже не очень-то боится леса, хотя во всем селении знают об этом лишь трое, включая его самого. Но с ним все сложно, да и традиционный ответ хеннигвильцев его вполне устраивает.
        Дирта традиционный ответ не устраивал. Он ведь знал, что в этом лесу обитает далеко не одно существо. Лоси, медведи, олени, волки, косули, кабаны, зайцы, лисы, барсуки, еноты и прочие: в их присутствии легко убедиться, бегло изучив следы на первой попавшейся тропе. А однажды ему встретились отпечатки копыт неведомого создания, судя по всему, крупного. Наверное — это был зубр, хотя уверенности в подобном выводе у Дирта не было, ему ведь так и не удалось взглянуть на редкого зверя даже издали.
        Следов демонов, которыми так любили пугать друг друга суеверные жители Хеннигвиля, он не встречал ни разу. Ну… наверное. А ведь, кроме него, никто не отваживался забираться в лес так далеко. Да что там говорить: редкий смельчак находил в себе силы сделать больше десятка шагов от опушки, да и таких не хватало даже на жалкую полусотню.
        Интересно: почему они так неистово верят в древних демонов, если у них даже возможности взглянуть на следы нет? Вот уж прав лэрд Далсер, когда называет человека самым парадоксальным существом. Ведь мудрость и глупость зачастую мирно уживаются в одной голове, занимаясь разными вопросами.
        Хорошо, если за кустами скрывается олень. Под сотню имперских фунтов отборного мяса, да и требуха у него очень даже ничего, если приготовить как следует. Ее Дирт пускал в котел в первую очередь, после того как брезгливый лэрд Далсер, от души покрутив носом, неохотно давал добро. Уж очень он не любил паразитов. Без них дичи да и домашнего скота не бывает, но есть черви безобидные, хоть и омерзительные с виду, а есть такие, которым даже длительное кипячение немногим страшнее ласкового летнего дождичка. При одном намеке на их присутствие придирчивый ведун безжалостно браковал добычу, заставляя Дирта относить мясо туда, где взял.
        Нашел дурака: в Хеннигвиле и тухлятине применение найдут, а уж червями здесь даже младенца не напугать. Как Дирта ни заставляй, а у преподобного Дэгфинна свое мнение: что в селение попало, то там и останется, и плевать, если кто-то против.
        Оленя он разделает на месте, расстелет шкуру, набросает на нее крапивы, разложит поверх нее куски парного мяса, завернет как следует, подвесит за углы в теньке, после чего заберется на вершину Сторожевого холма и помчится вниз, к дому лэрда. Тот осмотрит печенку, почки и легкие, брезгливо скривится и, очень может быть, что признает дичь годной, не потребует ее выбросить. Или даже разрешит взять лакомую часть туши на свои нужды, а не относить почти все вечно голодным хеннигвильцам, ведь удачливый охотник заслужил небольшой приз. Тогда Дирту придется возвратиться, забрать добычу и спуститься вниз, к Смородиновому ручью. Там, на подмытом водой склоне, у него вырыта добротная коптильня.
        При воспоминании о том, как нестерпимо вкусно пахнет на совесть прокопченная полоска оленины, желудок Дирта забурчал от нетерпения. Звук показался ненормально громким. Хотя что тут странного? Когда он в последний раз наедался досыта, тем более мясом? Такое ощущение, что никогда.
        Нет, не олень: Дирт разглядел голову. Серенькая, с рыжим налетом, украшенная аккуратными ветвящимися рожками.
        Косуля. Самец.
        Тоже ничего, хотя с оленем, конечно, не сравнить. Мясо недурственное, но, увы, у косули его гораздо меньше. Зато и нести будет легче. Дирт за последний год порядком вымахал, но до взрослого мужика еще недотягивает. Да и телосложение у него хрупкое, до сих пор дразнят худышкой.
        Пальцы на тетиве напряглись, и в этот момент ветерок затих. Дирт и раньше не шевелился, а тут и вовсе застыл словно камень.
        Ну же! Ветер! Давай, задувай! Ты просто обязан отправиться на прогулку в сторону вершины, прямиком на Дирта. Утро ведь, в эту пору твое направление меняется редко.
        Изменение может привести к непоправимому. Как бы Дирт ни мылся в неделю по два-три раза, до смеха удивляя грязнуль вроде Фроди, чуткие ноздри косули неминуемо уловят человеческий запах, и шустрое животное помчится по склону длинными прыжками, забавно вскидывая высокий круп. Глупо браться за лук, когда между целью и тобой густое переплетение зеленеющих веток. Стрела, зацепив хотя бы одну из них, непредсказуемо изменит направление, и придется попрощаться с рогатым мясом.
        А потом неизвестно, сколько будешь стрелу разыскивать: в таких случаях они имеют нехорошую привычку теряться.
        Дирт взмолился силам, насылающим ветер. Жители Хеннигвиля не одобрили бы попахивающую язычеством молитву, но ему давным-давно было глубоко безразлично их мнение почти по всем вопросам, а уж в том, что касается божественного,  — в самую первую очередь.
        Высшие силы решили сжалиться, видимо, хоровое бурчание желудков хеннигвильцев достигло небес, мешая спать их обитателям: листва на кустах затрепетала, лицо ощутило еле заметное движение воздуха. Косуля, объедая листву и молодые побеги, все заметнее приближалась к удобному просвету, где ничто не помешает полету стрелы. Жалкие тридцать с небольшим шагов, на такой дистанции Дирт и по только что вылупившемуся цыпленку не промахнется. Мало того, острием легко угодит в глаз, левый или правый — как выберет.
        Над головой захлопали крылья. Похолодев, он опять взмолился всем высшим силам сразу, чтобы избавили его от этого, пощадили, не лезли в такой ответственный момент: реакцию пугливой косули на резкий тревожный шум поблизости предсказать было несложно.
        Похоже, поздно взмолился: хлопанье крыльев стихло, и следом раздался оглушительный треск. Дирт стремительно оттянул тетиву, выстрелил в уже дернувшееся животное, после чего оставалось печальным взглядом проводить улепетывавшую косулю, так и не ставшую добычей.
        Он поднял голову, нехорошим взглядом оценил продолжавшую стрекотать сороку. Прикончить шумную тварь? Отомстить за ее гнуснейшую подлость? Да ну ее, еще стрелу потеряет. Нечего мараться о глупую негодяйку. Сохраняй она тишину, могла бы всласть поклевать склизкие кишки, оставшиеся после свежевания туши. Крикливые белобоки обожают разорять чужие гнезда, пожирая яйца и птенцов, но и падаль уважают немногим меньше воронья. Да и не только они, в лесу ее почти все уважают.
        Стрела, перерубив пару веток, по самое оперение зарылась в изъеденный гнилью ствол давно упавшей сосны. Удачно получилось, недолго пришлось искать. Осторожно ее вытащив, Дирт проверил заточку наконечника и состояние древка, после чего спрятал в колчан. Покосился на солнце. Высоковато успело подняться. Очередное неудачное утро: он опять вернется без добычи. Ну что ж, может быть, повезет завтра, или в Хеннигвиле что-нибудь изменится в лучшую сторону.
        Вершина была уже рядом, когда Дирт заметил гриб. Настоящий белый гриб, с прошлого года их не видел: с непомерно раздутой понизу ножкой и чистенькой тугой шляпкой. Хорошая примета — это ведь первый, и появился он не просто так, а с целью разведать обстановку. Если вылез один, значит, и другие следом попрут, они не испугаются исчезновения разведчика. Этот склон получает много тепла, вот и опередил своих собратьев. Будет, чем сдобрить похлебку — это куда лучше того, что в нее приходится бросать последнее время.
        На вершине Дирт остановился. Лес здесь расступался, будто опасаясь приближаться к древнему капищу: восемь каменных столбов, расположенных по кругу, узкие плиты, уложенные на них поверху, и черный, в пятнах серого лишайника, алтарь посредине. Если приглядеться, там и сям можно заметить следы давних раскопок. Это Дирт, будучи совсем еще глупым пацаном, рыл ямы в надежде поживиться древним золотишком.
        И что бы он потом делал с найденным золотом? Вот ведь дуралей…
        Но сейчас Дирт вырос и значительно поумнел, поэтому даже не покосился в сторону своих мальчишеских экспериментов. Он неотрывно смотрел вдаль, на ту линию, где небо сливалось с насыщенной синевой моря. Там можно было разглядеть россыпь едва заметных бугорков. Крошечный архипелаг: шесть каменистых островков, он был там однажды с рыбаками. Им тогда пришлось поспешно вытаскивать лодки на покрытый галькой пляж, спасаясь от приближающейся грозы с неминуемой бурей. Ничего интересного Дирт там не нашел, зато с пригорка смог взглянуть еще дальше, и там уже не увидел никаких признаков суши: только воду.
        Возле ближнего острова что-то двигается? Да нет… вряд ли… Померещилось, должно быть. Или из волн морских исполинский кит показал мокрую спину. Хотя откуда здесь исполинские киты? Даже мелкие не очень-то любят выходить на мелководье залива. За все время здоровенную тушу Дирт видел лишь однажды, позапрошлой осенью. Ее в шторм вынесло к берегу, ох и вони он тогда нанюхался. Преподобный, не обращая внимания на тошнотворный запашок, собрал всех жителей и, показывая на невразумительные прорехи в гнилой плоти, долго пояснял, что море кишмя кишит чудовищами, для которых даже такой исполин — не более чем легкая закуска.
        Впрочем, если верить Дэгфинну, весь мир переполнен чудовищами, одно другого страшнее.
        Дирт перевел взор ниже. Сторожевой холм спускался к морю тушей матерого медведя, заявившегося на водопой, образуя в итоге широкий мыс, прикрывавший бухту, на берегу которой и располагался Хеннигвиль. Две с лишним дюжины домишек да втрое больше сараев и хлевов со стенами из небрежно отесанного камня и крышами, поверх глиняных скатов накрытых зеленеющим дерном. Никаких заборов, изгородей, запоров на дверях: свои не воруют, а пришлых в селении нет.
        Ну не считая парочки исключений, которым можно доверять, почти как своим.
        Несмотря на большое расстояние, Дирт разглядел в широком устье Смородинового ручья россыпь белых точек. Непроизвольно улыбнулся. Он знал, чья очередь сегодня пасти гусей. Погасил в себе естественный порыв направиться туда в первую очередь. Нет — уважающему себя мужчине нельзя покорным барашком идти на поводу сиюминутных желаний. Вчера была сильная волна, кто знает, может быть, море решило подарить что-нибудь: затянувшееся безрыбье напрашивалось на хоть какую-нибудь компенсацию.
        Настроение у моря меняется чаще, чем у капризной девицы: утром подарит, в полдень отнимет да еще и слезами обольет. Остается повесить лук и колчан под камнем, что покоился на двух столбах, и можно спускаться. Показываться в селении с оружием не стоит.
        Море сегодня не поскупилось, выбросив множество водорослей и склизких медуз, еще не успевших растаять в солнечных лучах. Но ничего более ценного Дирту не встречалось. Его это не слишком огорчило, ведь давно уже понял, что живет на берегу самого скупого скряги в мире.
        Впереди показался конкурент: на урезе воды сидел мальчишка и разгребал палкой груду водорослей. Подойдя поближе, Дирт узнал Ивара, первенца младшего Вегарда. Странно, что сразу, еще издали, не понял, кто здесь ошивается. Этого непоседу хлебом не корми, дай возле воды полазить. Первым бежит встречать лодки, сразу видно — настоящий рыбак растет.
        Возле увлекшегося мальчишки крутилась шелудивая собачонка. Мелкий кобелек, один из многочисленных щенков любвеобильной Тучки. Что она ни на что не годная, что ее глупое потомство. Вот и этот даже для приличия не гавкнул, Дирт подошел незамеченным.
        — Привет, Ивар. Что нашел?
        — Ой! Дирт! Не подходи так тихо!
        — Испугался?
        — Нет.  — Мальчишка что было силы затряс головой, пытаясь убедить главным образом себя.  — А ты откуда взялся?
        — В лесу был.
        — Зверя видел?!
        — Нет. Косулю видел.
        — Застрелил?
        — Не получилось. Что ты там роешься в этой куче?
        — Краба нашел.  — Инвар показал панцирь, лишившийся всех ножек. Каким-то чудом сохранилась лишь одна клешня, да и та наполовину.
        — Он же дохлый.
        — Ага. Пустой совсем и даже не воняет. А вчера Гермунд из ловушки вытащил большущего и живого. А тот в лодке укусил Рауда за палец ноги. До крови. Я сам видел, как он хромал и ругался. Даже Фроди так не ругается, хоть больше всех плохих слов знает, а ведь Рауд всегда такой молчун. Очень смешно было.
        Сенсационную новость с укушенным за палец Раудом еще вчера весело обсудили всем Хеннигвилем, но она продолжала оставаться достаточно свежей: вон как глаза у мальчишки засверкали.
        — Весной я после шторма нашел доску с гвоздями. Помнишь?
        — Помню.
        — Хочу еще такую найти, нам железо пригодится.
        — Тебе разрешили уходить так далеко?
        — Да. Отец сам сказал пройтись по берегу. Вчера волны были высокие, может, вынесло ствол дерева, на дрова пойдет.
        Дирт оценил расстояние до окраины селения и показал на лес, который возвышался над не таким уж крутым береговым обрывом:
        — Там полно деревьев, пусть берет любое.
        — Сухих поблизости нет.
        — Живое срубить недолго.
        — Такое горит плохо.
        — Плохо, потому что живое и мокрое.
        — Сосна-то мокрая? Насмешил.
        — Мокрее, чем сухое.
        — Оно по лету быстро высохнет. Уж не медленнее того, что море выбрасывает.
        — Преподобный Дэгфинн говорит, что живые деревья в лесу трогать нельзя ни в коем случае. Зверь очень злится, когда видит такое.
        При упоминании Дэгфинна Дирт поморщился. Спорить с непререкаемым авторитетом преподобного было очень сложно. Пожалуй, даже невозможно. Почти все хеннигвильцы ловили каждое его слово, будто кусок хлеба в голодный год, и свято верили в любую чушь, вырывавшуюся изо рта человека, служащего проводником между божеством и верующими.
        — Ивар, а как, по-твоему, из каких деревьев строили Хиннигвиль?
        — Из сухих, конечно.
        — И где же столько сухих и при этом не гнилых нашли?
        — Не знаю. Наверное, таких раньше было много, но все срубили. Разве сам не видел, сколько пней у опушки?
        Вот и попробуй поспорить: даже у детей любое мнение совпадает с мнением преподобного.
        Ивар тем временем резко сменил тему:
        — Слышал, что Мади сказал?
        — Ты о каком Мади спрашиваешь: у нас их три.
        — Младший ничего не скажет, потому что у него даже зубы еще не прорезались, куда ему говорить? Он в ответ разве что испачкается. Я о сынке Гуди.
        — Если к языку Мади привязать лопату, получится незаменимый работник: ни мгновения отдыха себе не позволит. Откуда мне знать, о каких словах ты сейчас говоришь, если он никогда не умолкает.
        — Он утром заявил Керите, что поколотит тебя как следует. Это мне Бруни рассказал. Бруни, хоть и дурачок, но не врет никогда. Мама говорит, чтобы уметь врать, нужен ум, а откуда он у него возьмется?
        — И зачем ты мне это выкладываешь? Ведь твой отец — родной брат Гуди, и Мади, получается, тоже твой брат, только двоюродный.
        — Да, правильно, двоюродный. Но он мне не нравится. Кроме подзатыльников, я от него никогда ничего не видел. И разговаривает со мною так, будто я только что из колыбели выбрался. А ты вот нормальный, правильно все делаешь. Как с равным разговариваешь. Ну, почти. Мади выше тебя на полголовы, он точно поколотит, раз пообещал. Керита нравится ему, может, свадьба у них будет.
        — Селедка тухлая ему будет, а не Керита,  — резко помрачнел Дирт.
        Ивар рассмеялся искренним смехом ребенка, которому все равно, чему радоваться: шутке удачной или просто выставленному перед носом пальцу.
        — Ой, Дирт! Ну ты и сказанул! Можно я Мади это передам?
        — Я сам ему передам.
        — Ну тогда он точно тебя поколотит.
        — Значит, сразу два дела сделаю.

* * *

        Лодка уже вернулась и подсыхала, наполовину вытащенная на галечный берег. Дирт не спрашивал у Ивара насчет сегодняшнего улова, да и нет смысла спрашивать: по отсутствию малейшей суеты возле рыбного сарая все понятно. Вспомнив, что сам ничего сегодня не добыл, помрачнел еще больше и целеустремленно направился к загону для скота. Мади, наверное, там, навоз разгребает, вчера ведь вряд ли успел закончить с той кучей. Очень удачно, именно в ней Дирт его и закопает лучше места для мерзавца не придумать.
        Ишь! Свадьбу он с Керитой захотел. С боровом грязным ему свадьба будет, прелестная получится пара: один другого краше, и оба мастера хрюкать.
        Увы, толстяка на месте не оказалось. Но это не означало, что его здесь совсем нет. По другую сторону загона, на выщипанной скотом лужайке, толпилось чуть ли не все население Хеннигвиля. Оттуда доносился зычный, проникновенный голос преподобного Дэгфинна:
        — Сети давно пусты, нет крабов и раков морских в наших ловушках. Весна выдалась поздняя, на полях наших и огородах лишь всходы, да и тех немного. Почему так? За что такое наказание? Вы спрашиваете это у небес каждый день. Но разве сами не знаете ответа? Проклят был тот день, когда корабли наши нашли гибель на острых камнях в заливе. Смерть забрала многих из нас, а те, что остались, получили эту землю, окруженную чащей, в которой кишат богопротивные демоны и страшные твари, пережившие древность. Все знают, что мы в этих проклятых местах лишь гости, именно там обитают их настоящие хозяева.
        Из-за толпы Дирт не мог разглядеть преподобного, но не сомневался, что в этот момент он указывает на лес, покрывавший Сторожевой холм.
        — Они — источник всех бед наших. Грехами кормятся и грязную скверну источают. Даже рыба брезгует подходить к берегу нашему. Что делать? Наш бог слишком слаб здесь и не всегда может помочь верной пастве. Молитвами не спасаемся, ведь лето настало, а мы все еще голодаем. Когда такое было? Зверь, который владеет лесом, сильно ослабел. Он так же голоден, как все мы. Что можно ему предложить? Как вернуть силу защитнику? Нет ни горсти зерна, ни ссохшейся луковицы. Нам нечем поддержать его силы, и потому демоны осмелели, начали вторгаться в его владения. Что же делать? Как быть? Мне противно это говорить, но нам остается лишь один выход: откупиться от демонов.
        Дирт, уже было развернувшийся, замер и начал прислушиваться с повышенным интересом. Столь сумасшедшего бреда он от Дэгфинна еще не слышал. Откупаться от демонов? С какой стати? Он ведь ничего, кроме стандартных церковных проклятий в их адрес, ни разу не произносил. Странно как-то. И вдвойне странно, что никаких демонов в лесу и в помине нет. От кого он тогда собрался откупаться? И каким образом?
        Преподобный, приподнявшись на цыпочках, уставился в сторону Дирта и крикнул:
        — Эй! Ты! Мальчишка! Говори! Ты принес добычу из проклятого леса?!
        Дирт поднял пустые руки, неохотно крикнул в ответ:
        — Дичи мало, и она пуганая. Ничего не принес.
        — Видите! Даже у этого пустоголового безбожника ничего не получается. Демоны взялись за нас всерьез, даже дичь распугали. Мы заплатим им, чтобы выжили наши дети. На этот раз заплатим, как это ни больно. Пусть только отстанут. Оставят нас в покое хоть ненадолго. А там вернется рыба, соберем щедрый урожай и не будем голодать.
        — И чего же мы им дадим?  — ворчливо спросил Фроди, до последней крайности раздраженный вынужденной трезвостью последних месяцев.
        — А что нужно демонам? Разве сами не знаете? Грешные души и свежая кровь. Души, даже грешные,  — собственность Господа нашего. Им остается лишь кровь. Мы оставим возле леса корову. Старую корову. Жалко ее, но у нас нет другого выхода.
        — Они же ее порвут или заберут!  — охнула Сигруна.
        Учитывая ее хроническую тупость, Дирт стал свидетелем случая прямо-таки гениального предвидения ближайшего будущего.
        — Нет,  — возразил преподобный.  — Демоны не едят мясо. Они насытятся ее кровью и перестанут насылать на нас беды.
        — А когда опять проголодаются, то что будет?  — не унималась разволновавшаяся старуха.
        — Тогда тебя оставим возле леса, ты ведь тоже старая,  — нагло вклинился все тот же Фроди и сам расхохотался над своей шуткой.
        Смеялся он один, остальные были серьезными, будто на похоронах.
        Гермунд, главный рыбак, мрачно поинтересовался:
        — Не мое, конечно, дело о коровах судачить, но ведь разговор идет о Русалочке? Так она не такая уж старая, молоко дает еще.
        — Мало молока,  — своим неповторимо скрипучим голосом заявила толстая Хельга.  — Уж я-то лучше тебя, вонючего селедочника, знаю.
        — Все равно ведь дает, пусть и мало. Значит, и к быку ее сводить можно.
        — В последний раз у нее мертвый теленок родился. Пустая утроба, молока мало дает, плохая корова.  — Старуха покачала головой.
        Гермунд поднял руки:
        — Ладно — это твоя корова, ты лучше знаешь, прекрати в ухо орать. Хоть возле леса привязывайте, хоть топите с камнем на шее, не мое это дело.
        — Я не хочу привязывать ее возле леса. Но мне опротивело каждый день кормить детей крапивой. Где твоя рыба, Гермунд? Где?! Как можно голодать, живя на берегу щедрого моря?! Как?!
        — Щедрого?! Совсем сдурела на старости лет?! Ты разве не знаешь, что рыбы давно уже нет? Одна мелочь, да и той так мало, что худую кошку не накормить. К тому же никакая она не моя. Я тебе что, рыбий пастух? Хозяин селедки? Император трески?
        — Значит, надо сделать так, как предлагает преподобный Дэгфинн. Демоны выпьют кровь и оставят нас в покое. Мы накормим детей и засолим рыбу впрок, а там и урожай подоспеет, не так долго ждать осталось.
        — Неслыханное дело, богопротивных демонов кормить!  — Упрямый рыбак никак не мог угомониться.  — Разве нельзя корову отдать Зверю? К нему вернется сила, и он изгонит демонов из леса. Все знают, что когда он в силе, то никого не пускает в свой лес. Пускай уж лучше он Русалочку сожрет, чем эти твари.
        Толпа дружно и как-то невесело рассмеялась, а Фроди пропитым голосом выкрикнул:
        — Ты бы Зверю еще селедки своей вонючей предложил! Вот же умора! Зверю твои подачки не нужны! Зверь сам возьмет, если ему надо будет!
        — Сам его покорми, селедочник,  — добавила толстуха, чем вызвала новый взрыв странно-мрачного веселья.
        Дэгфинн, перекрикивая смех, заявил:
        — Русалочку привяжем возле дальней опушки, там ее найдут быстро.
        Не услышав возражений, преподобный прошел через толпу, направляясь прямиком к Дирту. Приблизившись, с загадочным выражением лица заявил:
        — Все слышал?
        — Почти.
        — Мы уподобились язычникам,  — с неожиданной горечью произнес преподобный.  — Оставляем жертву демонам, чтобы накормить наших детей.
        Дирт покачал головой:
        — Корова быстрее сдохнет от старости, чем за ней демоны придут.
        — Они придут. Они всегда приходят. Они заберут свое. Возьмут только кровь, оставят мясо. Это противно и богомерзко, но потом я позволю людям взять мясо. Им нужна еда, их дети начинают болеть.
        — Будете доедать за демонами?!
        — Нас мало, мы в окружении страшных тварей. Иногда надо мириться с неизбежным. Демоны заберут кровь, а мы возьмем мясо. Ты все понял, чужак?
        — Это не мое дело.
        — Твое. Вы живете с нами, не забывай это.
        — Мы больше даем, чем берем у вас.
        — Вам не надо кормить детей, а нам надо.
        — Преподобный, я вообще не пойму, о чем мы спорим.
        — Запомни, демоны выпьют кровь, и завтра у нас будет мясо. Ты все понял?
        Сказав это, Дэгфинн скрылся за углом хлева. Дирт, проводив его задумчивым взглядом, обернулся, разглядел в толпе Мади, понял, что при таком столпотворении не стоит затевать конфликт, и отправился вслед за преподобным.
        Ему еще надо сварить похлебку. И хорошо бы дров наколоть, запас почти вышел. Или лучше из лесу вязанку-другую хвороста принести?
        Нет, лучше наколоть. На опушке скоро не то что веток — даже хвои сухой не останется, все подчистую для очагов выгребают. За сушняком придется идти дальше, причем делать это на глазах хеннигвильцев. А им очень не нравится, что какой-то мальчишка нагло игнорирует главный закон и не испытывает при этом даже намека на страх. Опять будут плеваться вслед, а то и комом грязи кинут. Делать обход по берегу, чтобы никто не увидел, слишком долго, а бродить с грузом Дирту не нравилось.
        Решено: заглянет к кузнецу. Колун в селении всего один, и хранится он у него.

* * *

        На подходе к кузне нос Дирта уловил необычайно насыщенный хвойный аромат. Такое впечатление, будто ноздри свежей живицей обмазали.
        Разгадка обнаружилась быстро: на очаге перед входом в кузню Агнар в крошечном котелке кипятил какую-то густую массу, непрерывно ее перемешивая. Именно она являлась источником сногсшибательного хвойного аромата.
        — Ну и запах. Это что такое?
        Агнар, проигнорировав праздный вопрос, задал свой:
        — Ты руду принес?
        — Какую руду?
        — Не притворяйся трухлявым пнем, ты прекрасно знаешь, о чем я.
        — Но ты не просил ничего приносить.
        — А сам разве не можешь сообразить? Когда я видел руду в последний раз? Как только снег на вершинах сошел. Оглянись: на дворе уже лето.
        — Мальчишки нашли обломок лодки недавно, гвозди ты забрал.
        — Там тех гвоздей на пару дрянных ножей. Руда нужна.
        — Ну, раз нужна, принесу. Только я сейчас занят очень, каждое утро на охоту хожу, а до болота дальний путь, целый день уйдет.
        — Руда нужнее дичи.
        — Дэгфинн думает иначе. Сам спрашивал про дичь сегодня.
        — Ты был на собрании?
        — Проходил мимо в самом конце.
        — Чего это тебя за хлев понесло?
        — Мади искал.
        — И зачем он тебе понадобился? Вы ведь вроде не друзья.
        — Да вот… хотел поколотить его как следует.
        — А… Ну это дело нужное. Что там еще Дэгфинн говорил?
        — Говорил, что у дальней опушки на ночь привяжут Русалочку.
        — Это еще зачем?! Хочет, чтобы ее лось полюбил?!
        — Он думает, что демоны в темноте придут и выпьют ее кровь. И еще сказал, что они не едят мясо, оно останется и можно будет его забрать.
        — А почему Русалочку? У нас хряк уже староват, молодой может его подменить. Лучше его пусть привяжут, корову как-то жалко.
        — Не знаю. Может, Дэгфинн думает, что хряк вонючий и демоны им побрезгуют.
        — Преподобный уже сам не знает что думать. Мне начинает надоедать все это. Слышал, что с младшим тезкой Мади делается?
        — Вроде пухнет он.
        — Вот-вот. От голода все. Дети первыми мрут, уж я-то знаю. Так ты принесешь руду?
        — Поговори с Дэгфинном. Если он скажет, что я могу день-другой не охотиться, то схожу. Не хочу с ним ссориться, он злопамятный.
        — Что тебе Дэгфинн и ссоры с ним? Поругается, и все. Я говорю: принеси руду.
        — А он потом будет обзывать меня нахлебником, а за ним все старухи начнут в спину плеваться.
        — Много не наплюют.
        — Мне не нравится, когда они так делают.
        — Как трудно с тобой толковать. Ладно, увижу преподобного, договорюсь, твоя взяла.
        — Колун можно взять?
        — Бери. Только вернуть не забудь.



        Глава 2

        На полпути к дверям дома Дирта перехватил пес со сложной родословной: примесь волчьей крови была столь серьезной, что он даже, лаять не умел. Зато умел вилять хвостом и делать невыносимо жалобные глаза, чем сейчас и занимался.
        — Для тебя ничего нет,  — категорично заявил ему Дирт.  — Иди, мышей полови в поле: и людям польза, и брюху радость.
        Пес вздохнул, будто человек, полностью разочаровавшийся в жизни, и печально опустил голову, а Дирт, продолжая продвигаться к двери, решил его немного утешить:
        — Если завтра что-нибудь добуду, все кишки тебе принесу. Требухи не дам, сам должен понимать, время голодное. Да и насчет всех кишок загнул, но что-нибудь точно тебе перепадет — обещаю.
        Руки Дирта были заняты мисками. Класть их на землю он считал слишком простым вариантом решения проблемы и потому с дверью управлялся усилиями ног. То, что створка отворялась наружу, его ничуть не смущало, главное, правильно поддеть носком угол и не делать резких движений, иначе неминуемо обольешь руки горячей похлебкой.
        Далсер был единственным человеком во всем мире, к которому Дирт обращался на «вы» без душевного скрежета. И ему даже в голову никогда не приходило, что в этом есть что-то неправильное. Лэрд и «ты» гармонировали друг с другом так же, как донельзя злющая кошка с разъяренной собакой.
        Справившись с дверью, Дирт, заходя, ухитрился подцепить створку ногой, и она захлопнулась почти до конца, оставив узкую щель. Комната в доме была всего одна, зато приличных размеров. Центральную часть занимал огромный стол, сколоченный из толстых корабельных досок, по одну его сторону тянулась широкая лавка, по другую стояло грубое кресло, сплетенное из ивовых прутьев. На нем восседал Далсер и при мертвенном свете волшебной палочки, подвешенной под потолком, чертил на широком куске выровненной бересты что-то невообразимо сложное.
        Обычное занятие.
        Дирт в который раз отметил, что лэрд очень сильно отличается от хеннигвильцев. И дело даже не в том, что брюнетов среди них были единицы. Слишком высокий и худой, но вид не болезненный, а скорее цветущий, несмотря на возраст, явно не маленький. И лицо тощее, строгое, лоб высоченный, нос будто клюв старого ворона. То ли дело жители селения — морды широкие, щеки розовые, почти все мужики плечистые, даже нестарые считают своим главным долгом отрастить пузо. Голод последних месяцев, конечно, взял с них дань, но весь жирок не отобрал. Нельзя сказать, что все такие, но никого, хоть немного похожего на Далсера, среди них не было.
        Дирт деликатно кашлянул, привлекая внимание, но лэрд и ухом не повел. Впрочем, это его стандартная реакция, за годы, проведенные вместе, у них выработался целый набор неизменных ритуалов.
        — Лэрд, я принес похлебку. Повезло: Фрита, что рядом живет, щелок варила как раз.
        — Я знаю, где живет Фрита,  — произнес Далсер, не отрываясь от своего занятия.  — И, Дирт, когда говоришь о человеке, употребляй слово «кто», а не «что», не уподобляйся невежественным простолюдинам.
        — Я помню, но в этом случае тогда уж «которая», а не «что».
        — Именно это я имел в виду.
        — Огонь не пришлось разводить, я в ее очаге приготовил.
        — Фрита всегда была добра к нам. Не будь ее, ты бы умер ребенком, от той болезни.
        — Я ее отблагодарил. Дал ей половинку гриба.
        — Жалкую половину гриба?
        — Гриб ведь немаленький. Белый. Первый белый гриб в этом году. Ни у кого нет, а я нашел. Вы бы поели, пока горячая.
        — Оставь на столе.
        — Вот опять холодной хлебать будете.  — Дирт, усевшись на узкую лавку, запустил ложку в миску, подул, отправил содержимое в рот, пожаловался: — Одна крапива да морская соль. Сети опять пустые, видел косулю, но взять не смог.
        — Возьмешь в другой раз — это твой долг.
        — Кому это я должен?!
        — Каждый аристократ, пусть даже самого захудалого рода,  — это прежде всего убийца. Убивать — наша главная задача. Здесь нет войн, нет врагов, мы живем мирной жизнью, но это не повод забывать то, кем ты являешься. Чтобы помнить, кто ты есть, убивай хотя бы дичь при любой возможности — это не только добыча пропитания и развлечение, но и способ не превратиться в чахлое растение, пугающееся одного вида крови. Там, на имперских землях, простолюдинам нет хода в охотничьи угодья. За нарушение границы их ждет плеть, а за браконьерство смерть или отрубленные руки, если барон милостив. Крестьяне не имеют права убивать, ведь разница между диким зверем и человеком, в сущности, невелика, и в глупые головы может прийти мысль, что не только аристократы имеют право поднимать руку на подобных себе. Тот, кто считает, что смуты надо подавлять в зародыше,  — глупец. Надо делать так, чтобы смуты вообще не зарождались, для чего следует неотрывно присматривать за простолюдинами, не позволяя им пачкать то, что по праву принадлежит элите.
        — А домашний скот? Его тоже аристократы режут?
        — Дирт, не ехидничай. Разница между благородным оленем и грязной свиньей больше, чем между жабой и орлом. Зарезать в стойле и загнать, выследить, взять в честном бою — совершенно разные вещи. Вонючий скот пусть режут простолюдины, но строптивая дичь — это наша, и только наша добыча. Так было всегда, на подобных вещах, с виду не таких уж и серьезных, держатся сословные различия. Везде должны быть границы, путь через которые открыт только тем, кто достоин. Тронь одно, и рассыплется все, отсюда и проистекает незыблемость традиций.
        — Кстати, насчет жаб: может, стоит поохотиться на них? Оленей я давно уже не видел, и вообще дичи мало, уже который день ничего серьезного добыть не могу.
        — Все меняется, изменится и это,  — рассеянно произнес лэрд, мгновенно потерявший интерес к разговору и начавший подтачивать крошечным ножичком пишущий уголек.
        Но Дирту хотелось поболтать:
        — Дэгфинн сегодня смешно чудил. Голод даже его достал до печенки. Сказал, что надо привязать Русалочку на дальней опушке.
        — Какую такую Русалочку?! О чем он вообще?!  — Далсер вскинул бровь, что демонстрировало высокую степень удивления.
        Рассеянность лэрда во всем, что касалось повседневной жизни селения, Дирта уже давно не удивляла. Такой уж он человек. И потому ответил подробно:
        — Русалочкой корову зовут. Старую. Ее не так жалко. Дэгфинн сказал, что все наши беды оттого, что демоны за нас всерьез взялись. А Зверь не может больше защищать лес, потому что ослабел, мы ведь его давно не кормим. А если демоны выпьют из коровы всю кровь, то отстанут на некоторое время.
        — Мне кажется, что логика преподобного не лишена некоторых изъянов…
        — Ага. Я тоже думаю, что он полный дурак.
        — Ошибаешься. Он умен, и даже очень. Ум его, конечно, своеобразен и не походит на наш, но глупо говорить, что слаб. Вот только условия жизни не позволяют ему этот ум использовать в полной мере.
        — После собрания он мне раз десять сказал, что демоны выпьют кровь, а мясо останется, и его можно будет съесть.
        — Именно тебе это сказал?
        — Да. Специально подошел. Странный, ведь знает, что я в демонов ни капли не верю.
        — Дирт, ты вроде бы неглуп, но не устаешь меня удивлять. Где твой ум? Он, похоже, спрятан еще тщательнее, чем у преподобного Дэгфинна…
        — Что я сейчас не так сказал?!
        — Абсолютно все. Попробуй подумать сам. Мы имеем преподобного Дэгфинна, духовного и светского лидера Хеннигвиля. Он не знает, что предпринять, как справиться с голодом. Готов на все, лишь бы день-другой кормить своих людей. Имеем тебя, не верующего в демонов. Да и как воспитанный человек поверит в чушь, которую никогда не видел? И преподобный почему-то именно тебе, отдельно от толпы, втолковывает про выпитую кровь и оставшееся мясо, к тому же делает это весьма настойчиво. Ты все еще считаешь его глупым?
        Дирт насупился, покачал головой:
        — Нет. Сглупил я. Но почему он не скажет об этом прямо?
        — Ах, Дирт, Дирт… Скота осталось мало, и они сами установили железное правило: не резать его ни в коем случае. Только если животное вот-вот умрет. А бывало и дохлых в котел отправляли. Дай угадаю: корова, наверное, не на грани издыхания?
        — Старая, но молоко еще дает, пусть и немного.
        — Вот и ответ.
        — Получается, этот преподобный хочет сам себя обмануть.
        — Он вынужден существовать в узких рамках никчемных предрассудков и коллективной глупости. Простолюдины без сюзерена всегда ведут себя забавно. Они словно стадо без пастуха.
        — Как бы волки не задрали Русалочку. Я видел следы позавчера. Вот смеху-то будет.
        — Летом волк не так страшен…
        — Здешние волки об этом не знают. Снебьерра они загрызли как раз летом, прямо на берегу, одни косточки оставили.
        — Дикий край, дикие звери… А что касается демонов, то посмотри сюда.
        Лэрд перевернул кусок бересты и начал торопливо рисовать.
        — Вот линия побережья, вот наша бухта в глубине залива.
        — Сторожевой мыс гораздо короче.
        — Я сейчас не гоняюсь за точностью, так что не придирайся. Вот гряда холмов, которая окружает долину Хеннигвиля. Дальше они тянутся в разные стороны, на юг и юго-запад. Где-то здесь располагается огромная долина. Она плоская, как наш стол, и заболоченная.
        — Помню. Вы говорили, что в ее начале располагается то самое гиблое место, магическая прорва, через которую хода нет почти никому.
        — Да. А за ней, не за долиной, начинаются пологие холмы, на которых стоят каменные руины. Остатки древнего города.
        — Откуда здесь мог взяться город? Это ведь дикие земли.
        — Оттуда же, откуда появилось, как ты его называешь, гиблое место.
        — Война против демонов?! С тех самых времен?!
        — Так ее назвали победители. На деле демоны — лишь одни из ее участников. Сражались люди друг с другом, демонов привлекали и те и другие.
        — Язычники?
        — Можно сказать и так. А можно по-другому: они молились другим богам. Те, которые жили в том городе, проиграли войну.
        — И что?
        — Город превратился в кладбище. А что касается демонов… Их ведь, по слухам, уничтожили не всех. Часть, возможно, до сих пор скрывается на этом интересном материке. Не зря ведь здесь почти никто не живет. Дурная слава пугает желающих переселиться, да и не только слава…
        — А кто-нибудь видел здесь демонов, или, как преподобный, все только рассказывают сказки, лишнего шагу в лес не делая?
        Далсер задумчиво провел по бересте несколько параллельных линий, перечеркнул их, вздохнул:
        — Я не знаю таких людей. Но императорская экспедиция, добравшись до этого города, развернулась назад, причем поспешно. Они сообщали, что видели следы демонов. В такие походы робких не берут, но даже они испугались, ведь древние знания забыты, и как сражаться с этими тварями, никто уже не знает. И это лишь одна из причин того, что они не пошли дальше: встречали и другое, ведь вернулась лишь десятая часть, причем люди погибали вовсе не из-за демонов. Здесь много всего… разного… страшные места… Отчеты той экспедиции хранились в секретной канцелярии при морском министерстве, но у меня был к ней доступ, я читал их лично. Не знаю, насколько им можно верить, но интересного узнал немало…
        — И что было потом? После той экспедиции?
        — Потом? Потом ничего не было. Императора зарезала родная сестра, а среди его преемников больше не нашлось любознательных. Здешняя земля, Дирт, хранит много тайн, ох как много…
        — У вас похлебка остыла.
        — Это не страшно. Что сегодня делать будешь?
        — Поброжу вдоль ручья, может, хотя бы рябчика подобью, они там частенько попадаются.
        — Поброди, в твоем возрасте прогулки только на пользу.
        — Лэрд, я не буду ночевать дома сегодня.
        — Неужели из-за женщины?
        — Если бы так. Из-за Дэгфинна.
        Далсер улыбнулся:
        — У тебя дурной вкус.
        — А у Дэгфинна дурной способ обращаться с просьбами убить старую корову. Сами говорите, что не наше дело резать домашний скот.
        — Иногда обстоятельства выше нас. К тому же предполагаю, что он найдет, чем тебя отблагодарить.
        — Если не выделит лучший кусок говядины, пусть в другой раз даже не смотрит в мою сторону. А другой раз непременно будет. Хеннигвиль голодает все чаще и чаще. Раньше такого не было. С каждым годом все хуже и хуже, все началось с того, как оскудели ближние поля. Земля там была самая плодородная, в других местах урожай куда скуднее.
        — Дело не только в тех полях. Ты же знаешь, что новые не расчищаются: слишком далеко располагаются удобные места, да и запрет мешает, перебороть его даже Дэгфинну непросто. Неудачное место они выбрали под селение, слишком сильно все зависят от моря, а оно не каждый день готово делиться своим добром. Люди стареют, детей вырастает мало, рабочих рук не хватает. Чтобы успешно вести промысел, нужны не лодки, а серьезные баркасы, но там уже парой рыбаков не обойтись, потребуются команды серьезнее. А где их брать? Если всех выгонять в море, кто будет заниматься остальным? На женщин оставить? Среди них маловато на что-то годных, сами они все не осилят. Дети не выживают из-за нехватки еды, селение стареет и вымирает. Человек не может жить без стада себе подобных, и стадо это не должно быть столь малочисленным.
        — И что будет дальше?
        — Попробуй сам найти ответ.
        — Агнар говорил, что он с братом не только лодки делать умеет. Корабль тоже может. На нем мы сумеем добраться до обитаемых земель.
        — Они и баркас сделать не могут, куда уж корабль…
        — Ну а если сделают?
        — Мы никому не нужны на обитаемых землях.
        — Везде плохо?
        — Хеннигвильцы пришли сюда не просто так. Они бежали, ты же сам знаешь.
        — Знаю: им грозил костер.
        — Да, еретиков принято сжигать, такие вот милые обычаи в обитаемых землях.
        — Поголодают еще пару лет и согласятся сменить веру.
        — Конклав Четырех верит лишь в один вид покаяния: через очищающий огонь. Рассчитывать на их милость глупо — в этом вопросе судьи магов как минимум непредсказуемы. Да и мало сменить веру, надо еще головы заменить. Посмотри на хеннигвильцев: их мир — селение и огороды, а дальше шагу нельзя ступить, потому что демоны, Зверь, твари морские. Надо будет, еще что-нибудь придумают, уж в этом их фантазия неиссякаема. Прямо-таки во вражеском окружении живут, если, верить преподобному Дэгфинну. Думаешь, это выдумки его полоумного отца? Вовсе нет — это естественная реакция простолюдинов, я такое не раз наблюдал. Разве они видят большой мир? Нет, они копаются в своем навозе день за днем. А оттуда, из большого мира, к ним приходят сборщики податей, грабители, мародеры или те же баронские сынки, охочие до прелестей молоденьких крестьянок. Понимаешь? Ничего хорошего за пределами своего мирка они не видят. Отсюда и реакция: закрыться, спрятать свой мирок от всех и шагу лишнего не делать, чтобы никто о них не узнал, не пришел, не отнял. Ересь дмартов основана в том числе и на этом стремлении: отгородиться от того,
что окружает твой маленький мирок. Простолюдины и без религиозности бывают нелепы в этом вопросе. Был свидетелем, как в одной из деревень праздновали свадьбу сразу нескольких пар, у крестьян так принято по осени. В том краю как раз мятеж происходил. Вдали, там и сям, можно было видеть дымы от горящих поселений, бароны, по своему обычаю, разоряли владения противников. Но эти простолюдины будто не замечали, что к ним приближается беда, веселились, ни в чем себе не отказывая. У них и выбора-то не было: в лихие времена передвигаться по дорогам — верный способ найти неприятности.
        — Они могли хотя бы спрятаться.
        — В тех краях не было лесов. Степь, возделанная чуть ли не до последнего клочка. Беззащитный мирок, и ничего с этим не поделать. Вот и старались не замечать то, на что повлиять невозможно. Лакали свою брагу, делая вид, что рады до беспамятства, а в мыслях молились, чтобы беды большого мира на этот раз прошли мимо, не заглянули в их маленький рай. А ведь даже глупец понимал, что мародеры мимо не пройдут, достанется всем, как это всегда бывает. Хеннигвильцы прекрасно устроились, спрятавшись здесь и окружив себя ордами выдуманной нечисти, они по-своему счастливы, и менять хоть что-либо хотят очень немногие. За границами селения — вековые страхи крестьянина, ни за какие блага эти простолюдины не сделают шаг к страшному. Они будут терпеть лишения, голод, смерть младенцев, лишь бы не сталкиваться с тем, что обступило их игрушечный мирок со всех сторон. Заставь их оставить селение — это будет трагедией.
        — Неужели с этим ничего нельзя сделать?
        — Не знаю, Дирт, но мало верится в то, что они способны измениться, разве что некоторые вроде кузнеца. Мы слишком много времени отрезаны от мира, а страх все не проходит. Да и как пройдет то, на чем они выросли, чем жили с первого дня появления на свет?  — Далсер, как это у него случалось, без причины или хотя бы паузы сменил тему: — Новостей, кстати, не было уже шесть лет. Я о том, что происходит за пределами этой деревни. Помнишь?
        — Тот корабль? Да, хотя мне тогда не больше десяти было, конечно, помню. Им тогда не позволили сойти на берег.
        — Им на лодке привезли воду и немного досок для ремонта судна. Они отдали кое-что в обмен и поделились новостями. Если им верить, у нас теперь новый император, и он ничуть не лучше прежнего. Да и Конклав набрал силу, трудно сказать, у кого сейчас реальная власть. Аристократия слабеет, единая церковь окончательно срослась с гильдиями магов — это очень серьезно. Когда власть перетекает из рук в руки, жди перемен. Хотя кто бы из них ни перетянул одеяло на себя, нам лучше не станет.
        Дирт слушал как завороженный. Лэрд нечасто рассказывал о внешнем мире, и даже крохи таких знаний были безумно интересны подростку.
        — А если мы уплывем сами, без хеннигвильцев? Мы ведь не еретики?
        — Дирт, весь мир — это огромная волчья стая. Очень голодная стая.
        — Зимняя?
        — Можно сказать и так. А мы на островке посреди нее. Хищникам надо питаться. Питаться мясом. Мы сейчас — просто мясо, глупо соваться в стаю. У нас еще много бересты?  — Лэрд вновь резко сменил тему, скатившись с интересного до обыденного.
        Дирту оставалось печально вздохнуть и ответить:
        — Если вы будете подчищать то, что вам не нужно, то до весны хватит.
        — Это хорошо.
        — Жаль, что ее нельзя есть. Было бы просто здорово.
        — Дирт, наша жизнь — это чередование случайностей, накладывающихся на общую закономерность. Голод не продлится вечно, тем более летом.
        — А почему вы так не любите весь мир?
        — Почему ты так подумал?
        — Вы сказали, что весь мир — это волчья стая.
        — Да, я сказал именно так.
        — Выходит, не любите.
        — Ошибаешься, Дирт, это он меня не любит. И тебя, кстати, тоже. Мир разорвет нас куда быстрее, чем волки. Гораздо быстрее…



        Глава 3

        Неизвестно, что там насчет мира, а гуси Дирта точно не любили. Он это осознал очень давно, в том нежном возрасте, когда воспоминания только-только начинают задерживаться в детской голове. Одно из первых возникало перед глазами при мысли об этих омерзительных тварях: огромная белая птица, угрожающе вытянув шею, подбирается чуть ли не со змеиным шипением и больно, до слез, щиплет грязным клювом.
        Ему не один раз доводилось конфликтовать с волками. Было дело, сталкивался с медведем. Разошлись миром, но Дирт был готов драться, несмотря на скромный возраст и такие же силы. Он считал, что многое видел и пережил, но тот, первый детский страх, глупый и постыдный, не хотел исчезать. Боялся признаться в этой слабости самому себе и потому всеми способами избегал контактов с ненавистными птицами.
        Но сегодня придется сделать исключение. Керите выпала очередь приглядывать за гусями, которые с утра до вечера торчали на Смородиновом ручье. Слишком большую ценность они представляли для Хеннигвиля, чтобы позволять им резвиться самостоятельно. Лес начинался на другом берегу, а здешние лисы чудовищно хитрые и вечно голодные. Но у животных хватало ума не лезть на рожон перед человеком, пусть это даже невысокая девчонка полутора годами младше Дирта и к тому же выглядевшая крайне несерьезно из-за обилия веснушек и непослушной гривы вьющихся рыжих волос.
        Керита, увидев его, улыбнулась:
        — Привет, Дирт. Что несешь?
        Он поднял трофей:
        — Рябчик.
        — Всего один?
        — Там был выводок, но цыплята совсем мелкие.
        — Ты убил их маму?! Зачем?!
        — Нет, ее я не тронул. Этот рябчик был один, крутился неподалеку.
        — Наверное, отец.
        — Если и так, они не умрут без него.
        — Дэгфинн опять будет ругаться, если увидит тебя с луком.
        — Ваш преподобный очень глупый человек. Как же я буду охотиться без лука? Он сам-то хоть понимает, какую чушь несет?
        — Не говори про него так. Ты же знаешь, что лук — это оружие, а оружие нельзя брать в руки. Это большой грех. Господь такое не одобряет. Руки нам даны не для того, чтобы грешить. Они ведь пусты, когда мы рождаемся? Так зачем осквернять их касанием к орудиям убийства.
        — Нож тоже оружие, и топор, но все ваши к ним прикасаются. А что вы будете делать, если на селение нападет стая волков?
        — Волки так не поступают.
        — Ну а вдруг решатся? Что тогда? Будете им рассказывать, что грешно рвать клыками живых людей? Или споете гимн о спасении души?
        — Дирт, ты же знаешь, что я не люблю с тобой спорить на эти темы.
        — Вот и не начинай.
        — Я и не начинала!
        — Ну ладно тебе.  — Примирительно улыбнувшись, он протянул Керите туесок из бересты.
        — Что это?
        — Брусники немного осталось с прошлого года. Ссохлась вся, но на вкус ничего.
        — Зачем по лесу бродил с туеском?
        — Он лежал у меня в тайнике.
        — Тайник? Покажешь?
        — Он на вершине холма, ты же туда не пойдешь.
        — Конечно, не пойду.
        — Да там ничего интересного. Я там лук храню в непогоду и мелочи разные. Ягоды зимой нужны, когда петли на птиц ставлю. Приманка хорошая, заметная, ведь красное они издали замечают. Ешь, вкусные ведь.
        Керита осторожно сняла тугую крышку, вздохнула:
        — Мало совсем.
        — Ну да. Остатки. Хорошо, что я о них вспомнил раньше, чем мыши добрались.
        — А ты? Хочешь?
        — У меня от брусники зубы сводит,  — соврал Дирт.
        Во всем Хеннигвиле было лишь два человека, которые чуть ли не в любой момент точно знали, чем именно занимается Дирт и где именно бродит: лэрд Далсер и Керита. Остальные верили или делали вид, что верят, будто он встает чуть свет только ради того, чтобы пробежаться по опушке в надежде добыть неосторожно выбравшегося из лесу зверя или птицу. Считалось, что глубоко в чащу Дирт не забредает, потому как это не просто боязно, а запрещено, да и грозит нешуточными неприятностями потерявшему страх ослушнику.
        Преподобный Дэгфинн тоже знал правду, но считать его равным лэрду Далсеру и Керите нельзя. Он прекрасно понимал, в чем дело, но даже себе в этом не признавался. Из своих, довольно запутанных, соображений закрывал глаза почти на все. И пусть на людях не упускал возможности пристыдить Дирта за то, что тот оскверняет свои руки прикосновениями к луку — предмету, созданному исключительно ради желания причинять страдания другим, при личном общении вел себя иначе. И даже когда однажды застал его в кузне за изготовлением наконечников, сделал вид, будто ничего не заметил.
        Хеннигвилю до зарезу был нужен человек, не пугающийся леса и всех суеверий, связанных с ним. Как говорил лэрд Далсер, крестьянина не переделать, ему нужен посредник, связывающий его мирок с большим миром. Лучший вариант — феодал. У простолюдинов в крови привычка жить под властью тех, в чьих жилах течет благородная кровь. И даже ересь дмартов не могла совладать с этой привычкой. Хеннигвильцы закрылись в селении, но им нужен был кто-то, способный пересекать границу. Взять хотя бы железную руду. Кроме как на болотах, раздобыть ее негде, а самые богатые трясины располагаются посреди леса. Потому доходило до смешного.
        Вот как в тот раз…
        Прошлой зимой Дирт убил матерого лося. Две стрелы получило могучее животное, долго пришлось его преследовать, доводить до изнеможения, а потом пытаться выжать из зверя остатки сил, пугать, заставляя повернуть обратно, к морю. И все равно, не дойдя до побережья, сохатый свалился. Его хватало лишь на то, чтобы шумно, предсмертно дышать.
        Дотащить тушу до селения целиком Дирт не мог. Разделать и по кускам тягать на волокуше — не выход. Налетит воронье, запах крови почуют волки, а с ними зимой шутки плохи. Терять мясо было нельзя — запасов в Хеннигвиле немного, вот-вот до голода дело дойдет. Сто тридцать четыре человека, считая детей,  — столь матерого лося хватит, чтобы несколько дней не ломать голову, чем заполнять котлы.
        Дирт мчался назад так быстро, что едва не сломал ногу, спускаясь к берегу, ступня застряла в присыпанном снегом переплетении корней, повезло, что, уже падая, ухитрился освободиться. Лэрд Далсер хмыкнул, выслушав его сбивчивый рассказ об исполинской горе мяса, которую вот-вот начнут делить прожорливые волки, и, уточнив размеры «горы», оделся, после чего направился прямиком к дому преподобного Дэгфинна, где вызвал его на улицу для короткого и довольно необычного разговора. Дирту пришлось еще раз повторить свой рассказ, после чего лэрд предложил взять Агнара — сила кузнеца в таком деле лишней не будет.
        Преподобный тогда отказался брать четвертого. Причина банальна: Дирт в самом начале рассказал, что лось ушел слишком далеко от берега. С одной стороны, это уже запретная территория, куда нет ходу жителям, с другой — там валяется столько мяса, что хватит на несколько дней. Дэгфинн тогда предпочел закрыть глаза на первое ради последнего.
        Кузнеца, правда, все равно пришлось звать. И не только его. Но уже гораздо позже, когда тушу дотащили до берегового обрыва. Лэрд Далсер тут же заявил, что дальше они справятся без него, и, развернувшись, отправился в селение, пачкать очередной кусок бересты. Дэгфинн, приглушенно выругавшись ему в спину, направился следом, оставив Дирта сторожить добычу.
        Волки появились одновременно с подмогой и, не рискнув связываться с пятеркой мужиков, приведенных преподобным, ушли. Но спустя пару недель едва не отомстили, загнав Дирта на дерево, после чего решили подождать, пока мороз сделает свое холодное дело. Спасло лишь то, что он не бросил лук и, понаблюдав за стаей, вычислил самца с самкой, судя по приметам, всем заправляющих. Далее оставалось поудобнее устроиться и выждать момент, когда условия для стрельбы будут идеальными.
        Самку Дирт убил наповал, угодив в то место, где шея соединяется с черепом. Самец ушел, но жить ему оставалось недолго: стрела засела глубоко под лопаткой.
        Волчицу Дирт доволок до Хеннигвиля, где ее съели. И это было далеко не самое худшее мясо, которое ему доводилось пробовать в своей жизни.
        Преподобный в тот раз Дирта удивил. Ни словом, ни жестом не выказал страха перед лесом или недовольства. А ведь от опушки пришлось пройти не одну тысячу шагов, что выходило непомерно далеко за рамки дозволенного. Лэрд Далсер потом, уже у камина, похвалил Дэгфинна. Сказал, что тот умеет заботиться о своих людях и далеко не дурак. Даже пожалел его: дескать, не повезло с наследством и с кровью, у него характер аристократа, а родители — самое что ни на есть быдло.
        На вопрос Дирта, о каком именно наследстве идет речь, Далсер рассказал об отце Дэгфинна. Именно он был инициатором и организатором исхода за море, к берегам таинственной и пугающей Такалиды. Именно из-за него община оказалась здесь, в опасном и скудном краю. И именно он, в самом начале столкнувшись со Зверем, ввел строгие правила, запретив забредать в лес, и всячески нагнетал истерию россказнями о демонах. Дэгфинну после его смерти приходится нелегко. Люди, как правило, глупы и доверчивы, если им что-то как следует вбили в голову, извлечь это непросто.
        А вбивали качественно и долго…
        …Ягод и на самом деле было мало, Керита с ними расправилась вмиг, так что Дирт недолго давился слюной. Вытрусив из опустевшего туеска соринки, девушка заметила:
        — Брусника весной густо цвела. И ягодок меленьких полным-полно. Наверное, хороший урожай будет. Брусника — ягода хорошая: не портится, только ссыхается или мокнет. И не пачкает, как черника.
        — Черника слаще.
        — Ну да. Но я собирать ее не люблю.
        Оба черничника располагались хоть и на опушке, но тянулись дальше в лес. И очень трудно было вовремя остановиться при сборе, преодолеть соблазн сделать шаг дальше, в сторону запрещенного. А вот брусника чуть ли не сплошным ковром покрывала Сторожевой мыс. Даже на скалах ухитрялась расти, причем в любой год ее там было много, хотя хеннигвильцы обдирали безжалостно, до последней ягодки.
        — Я прошелся по ручью и не нашел ни одного стебля ревеня.
        — Ты каждый день по ручью ходишь, все давно оборвал.
        — Все невозможно заметить.
        — Да? Уж мимо тебя точно не пройдет — все замечаешь. Лодка без рыбы опять, сети пустые. Слыхал?
        — Знаю.
        — Младший Мади пухнет. Говорят, это от голода. У матери молоко пропало, коровьего на всех не хватает. Матерей надо лучше кормить.
        — Завтра у нас будет мясо. Поест, и молоко вернется.
        — Ты о чем?
        — Я о матери младшего Мади.
        — А я о мясе спросила. Откуда оно возьмется?
        — Преподобный велел отвести на ночь Русалочку к дальней опушке.
        — Зачем?
        — Чтобы демоны выпили ее кровь и отстали от Хеннигвиля хотя бы ненадолго.
        — Что?! Кормить демонов?!
        — Дэгфинн говорит, что они от крови не откажутся.
        — Зверь тоже кровь пьет.
        — Враки.
        — Он ведь выпил кровь у младшей сестры Тиггиты в самый первый год. Об этом все знают.
        — Лэрд Далсер говорит, что это глупое вранье, суеверие простолюдинов.
        — Никакое не вранье. Мне мама не один раз рассказывала. Вас с Далсером тогда еще не было здесь. Ее звали Дитори, она была чужая, как вы. Ее удочерили, не дали пропасть, забрали с собой. Но она так и оставалась чужой и, как ты, никого не слушала. Взяла и зашла далеко в лес, Зверь ее убил за нарушение запрета и выпил всю кровь. Ее тело стало белым и почти ничего не весило. Было это перед Рудным болотом. Поэтому мы на него не ходим.
        — Ага. И поэтому собирать клюкву приходится мне.
        — Никто тебя не заставляет.
        — Она на лекарства нужна, ты же знаешь, что зимой без нее никак.
        — Знаю, для зубов она полезная, чтобы не пухли десны, и для лечебного морса. Но мы теперь боимся тех мест. Дирт, мы всего боимся. Этот лес очень плохой, а ты шутишь со страшными вещами. Я молюсь за тебя все время, когда ты там.
        — В лесу не страшнее, чем на побережье. Я там с детства пропадаю, и, как видишь, никто на мою кровь не польстился.
        — А позапрошлой зимой?
        — Так это меня олень копытом двинул. Я тогда сглупил, расслабился раньше времени. Подумал, что он уже готов, подошел, нагнулся, вот и получил, что заслужил.
        — Обманываешь. Наши говорят, что тебя поколотил Зверь, чтобы ты больше не забредал в лес. А ты даже после этого не слушаешься. Это плохо.
        — Они знают, что я хожу дальше, чем разрешено?!
        — Ну… разное думают. Подозревают… Сам знаешь, что у нас трудно что-то скрыть. Дирт, я боюсь. За тебя боюсь.  — Керита отвернулась, присела, обхватив обтянутые серой юбкой коленки ладонями, уставилась на ненавистных гусей, оскверняющих чистейшую воду своей нескончаемой возней.
        Присев рядом, Дирт положил руку на плечо девушки. Хотелось, конечно, большего, но мерещились десятки давящих взглядов со стороны селения, женщины Хеннигвиля будут против такой фривольности, но против невинных мелочей возражать не станут.
        Успокаивающе произнес:
        — За меня бойся в последнюю очередь. Я вас всех переживу.
        — Не говори так. Беду накличешь.
        — Прости, но я говорю правду. Нам с лэрдом Далсером много чего пережить пришлось, но мы до сих пор живы. Что нам этот лес — ерунда. Не бойся. А хочешь… Керита, а хочешь, я тебя свожу в лес? Туда, на вершину холма? Там красиво.
        — Ты что?! Там же!..
        — Я даже могу показать тебе Зверя.
        — Не надо так шутить!
        — Это не шутка. Я видел его не один раз. Рассказывал ведь тебе.
        — Я не люблю такие рассказы. Ты перевираешь слова преподобного, это нехорошо, и греховным попахивает. Лучше расскажи, как вы были в других местах. Ну не здесь. Не в Хеннигвиле. Там…
        — Уже много раз рассказывал.
        — Ну расскажи еще. Интересно ведь. Мне не надоело слушать.
        — Ты же знаешь, я был слишком мал тогда, почти ничего не помню.
        — Ну расскажи, что помнишь.
        — Мы жили на острове. Не сначала, мы туда приплыли на большом корабле. Только этого я совсем не помню.
        — Что за остров? Как называется?
        — Его называли Ханнхольд, ты же знаешь.
        — Мало ли что я знаю! Подробно рассказывай.
        — Там жили люди твоего народа. Все ваши там жили до того, как сюда уплыли.
        — А как это — остров?
        — Как те острова, что на выходе из залива. Куда ни пойдешь, рано или поздно выходишь к морю. Я, правда, не ходил далеко, слишком мал был. Да и остров очень большой, посередине были горы, лесом покрытые, люди туда не любили заглядывать. Дурная слава, как и у этого леса. Дмарты везде одинаковые.
        — Там был Зверь? Демоны? Что?
        — Не знаю, я ведь маленький был. Помню, женщина, которая у нас убирала и готовила еду, пугала меня этим лесом до слез. А лэрд Далсер говорил, что приверженцы вашей веры любят придумывать пустые страхи о лесах и болотах. Делают все, чтобы люди боялись уходить из селений далеко.
        — Та женщина была старая?
        — Нет. Молодая.
        — Красивая?
        — Наверное. Я плохо ее помню. Только то, что волосы у нее были очень длинные и ровные и пахло от нее какими-то цветами.
        — Красивая… А почему лэрд Дэгфин не женился? Мог бы на ней жениться, у нее красивые волосы, и она справлялась с хозяйством.
        — Мне почем знать? Это надо его спрашивать.
        — Ну да, так он мне и ответит. Ему у нас предлагали жену, он не взял. Говорят, что он не считает наших женщин ровней себе.
        — Ну вы простолюдины, а он аристократ.
        — Глупости это все, у каждого мужчины должна быть жена. А во что одевалась та женщина?
        — Да так же, как и здесь одеваются: платья, юбки и всякое. Только цвета были поярче. Красили как-то ткань, делали розовой, синей и зеленой. И красная тоже была, наверное. Я плохо помню.
        — У нас не умеют красить одежду. Жаль, было бы здорово такую поносить. А сколько там было людей? Больше, чем у нас?
        — Гораздо больше. Я даже не могу сказать сколько. Наверное, в Хеннигвиле людей гораздо меньше, чем там домов.
        — Вот здорово! Столько разных людей. А у нас одни и те же рожи. Некоторые так надоели, что тошнит от одного взгляда на них.
        — А когда видишь Мади, не тошнит?
        — Ты о каком Мади?
        — О каком же еще? О сынке Гуди.
        — Вот от него точно скоро тошнить будет, он мне проходу не дает. Пристал сегодня…
        Дирт напрягся:
        — Что он сделал?!
        — Да ничего…
        — А мне сказали, будто он всем треплется, что у тебя с ним свадьба на носу. Это так?
        — Что?!  — искренне опешила Керита.  — Да пусть он на Русалочке женится, боров толстопузый!
        Женское настроение в изменчивости может соревноваться лишь с одним — с направлением женских мыслей. Вот и сейчас, упомянув корову, Керита вспомнила начало разговора:
        — Ой! Русалочка! Ее ведь убьет Зверь или демоны! Зачем так с ней поступать?!
        — Преподобный Дэгфинн сказал, что Зверь ослабел и не может больше защищать свой лес. Пришли древние демоны и насылают на нас беды. Сами мы с ними не справимся, значит, нужно от них откупиться хотя бы на время. А там Зверь снова наберет силу и очистит лес. Он ведь не потерпит нечисть в своих владениях.
        — Но отдавать корову…
        — Ты еще не все поняла. Преподобный — тот еще хитрец, решил и демонов накормить, и хеннигвильцев. Те ведь только кровь пьют, значит, мясо останется. И его можно будет съесть.
        — После проклятых демонов?!
        — А у нас есть выбор? Кладовые забиты? Сети рвутся от рыбы?
        — Ну да… Правильно преподобный решил. Русалочка старая, теленок у нее мертвым родился. Ее не очень жалко. Хотя, если честно, все равно жалко.
        — Ага. Лучше бы твоих гусей там оставили. Мясо у них хуже говядины, но сойдет и такое.
        — Нельзя, гусей и так мало осталось. Дирт, ты ведь говорил, что демонов нет.
        — Я и сейчас так говорю.
        — Тогда как же они выпьют кровь из Русалочки?
        — Спроси Дэгфинна.
        — Я думаю, что он не демонам ее отдает, а Зверю. Хотя ты говорил, что Зверь не трогает людей, но корову, наверное, тронет.
        — Ты только что мне рассказывала, как он выпил всю кровь из бедной Дитори.
        — Ну это мне так мама говорила и другие женщины. Дитори без крови осталась, а преподобный сказал, что из Русалочки тоже кровь выпьют. Совсем запуталась… Дирт, я уже не знаю, кому верить. Ты одно говоришь, а все остальные совсем другое.
        — Делам надо верить, а не пустым словам. Я вот по лесу хожу и жив. А они трясутся от страха при виде деревьев. Их дети голодают, а они молятся часами, вместо того чтобы нужным делом заняться.
        — Каким делом?
        — Нам надо собраться и устроить загонную охоту, как лэрд Далсер не один раз предлагал. Мы всех досыта накормим, если сделаем это вместе. Аристократы так и охотятся, им зверей загоняют простолюдины.
        — Нельзя ходить в лес.
        — Можно. Я хожу, значит, и вам можно.
        — Если демонов нет, а Зверю не нужна кровь, то что будет с коровой?
        Дирт многое был готов рассказать Керите, но сейчас, вспомнив о женской болтливости, прикусил язык и попытался увести разговор в безопасное русло:
        — Да не переживай, темной ночью на дальней опушке непременно отыщется любитель коровьей крови. Ночью даже я в лес не хожу, в темноте там и впрямь опасно.
        — А зимой ходил.
        — Зимой день короткий, мне деваться некуда было. Керита, если Мади к тебе полезет хоть жестом, хоть словом, ты сразу мне говори. Не надо, чтобы я узнавал об этом от других. Хорошо?
        Девушка, взглянув искоса, самым краешком глаза, ответила:
        — Мади просто дуралей. Он всегда таким был. Просто не обращай на него внимания.
        — На такое я не могу не обращать внимания.
        — Дирт, ты же понимаешь: отец не отдаст меня за тебя.
        — Почему ты так уверена?!
        — Да все потому же. Вы здесь чужие. Не такие, как мы, неправильно живете, и веры у вас нет. Мы совсем разные. У нас все свои, с чужаками быть не принято.
        — А вы правильно живете?! Лэрду Далсеру жену предлагали, а я, значит, чужой?!
        — Ему предлагали такую же чужую. Она случайно к нам прибилась, еще до того как мы сюда переехали. Она не стала своей.
        — Глупости, она ничем от вас не отличалась. И с каждым годом вас все меньше и меньше становится. Ваше селение когда-нибудь вымрет полностью. Это разве правильно?! О чем вообще думает твой отец?! О чем вы все думаете?!
        — А о чем думаете вы?
        — О разном. Лэрд Далсер говорит, что на другом побережье тоже есть селения. Там больше людей, мы могли бы попытаться туда добраться.
        — И попасть к спайдерам?
        — Может, они не добрались туда. Это ведь далеко к югу и тоже Такалида. Что они там забыли? Спайдеров раньше в тех местах не было, а жили вольные люди вроде вас.
        — А как мы туда доберемся?
        — Можно сделать большие лодки, чтобы все поместились. Только нужно припасы заготовить. Но это не так уж трудно, рыба ведь не навсегда пропала. Так бывает часто, она обязательно вернется, соль есть, коптильни есть, урожай соберем и голодать в пути не будем. Главное, успеть добраться до осенних штормов.
        — Знаешь, Дирт, мне бы хотелось попасть в места, где живет много людей. Здесь ведь все всегда одинаково, очень скучно, а иногда страшно. Даже не иногда, а почти всегда. Здесь нет одежды с яркой окраской и даже мужа не из кого выбирать.
        — А как же я?!
        — Тебе ни за что не позволят. А вот Гуди может сговориться с отцом. Я, конечно, лучше утоплюсь, чем пойду за Мади, но разве меня станут слушать…
        Дирт убрал руку с плеча Кериты и сквозь зубы произнес:
        — Мы убежим.
        — Куда?
        — Туда, где много людей. Я смогу найти дорогу, это нетрудно. Просто будем все время идти по берегу. Не обязательно плыть.
        — Как это? Ты же не знаешь, что там дальше?
        — Леса, холмы, камни. Я далеко ходил, ничего другого никогда не встречал. У тебя сильные ноги, у меня тоже. Дойдем.
        — А демоны?!
        — Если тебе так страшно, не будем забредать далеко в лес, а возле соленой воды у них мало силы, ты же сама знаешь.
        — Да, так говорит преподобный Дэгфинн. Но если демоны боятся морской воды, то почему из-за них исчезла рыба?
        — Хороший вопрос, думаю, преподобный будет недоволен, если его услышит. Врать тоже надо уметь, у него не всегда получается.
        — Преподобный Дэгфинн врет?!
        — Ага. С самым честным лицом.
        — Но преподобный не может врать!
        — Все люди врут, а он тоже человек. И вообще мы сейчас не о нем говорим.
        — Ну хорошо, а что мы будем есть?
        — Уж двоих я легко прокормлю.
        — Как?
        — Ну посмотри сама. Сегодня день очень неудачный: я добыл всего лишь одного рябчика и нашел гриб. Даже этого хватит, чтобы сделать похлебку, пусть жиденькую. А вчера был заяц, и немаленький, такого и троим хватит брюхо набить. Позавчера дичи не было, но зато до этого я подстрелил косулю. Разве мы бы голодали?
        — Нет. Но ведь на охоту уходит много времени, а дорога, наверное, очень дальняя. Что мы будем делать, когда настанет зима? Идти по снегу? Или останавливаться? А как останавливаться без теплого жилья? И где мы возьмем зимнюю одежду?
        Дирт чуть не разозлился:
        — Керита, ну что ты закидала меня вопросами?! Сильно хочешь замуж за Мади?!
        — Не надо так говорить! Я просто очень боюсь. Ты ведь сам не понимаешь, что несешь. Вокруг очень плохие места, все боятся сюда приходить, поэтому наша община смогла так долго прятаться. А ты хочешь пешком идти очень далеко и меня тащить за собой. Давай лучше украдем лодку. Ночью, когда никто не видит. Их ведь две, оставшейся хватит, чтобы рыбачить.
        — Вторая старая, на ней от берега отходить страшно. Нельзя оставлять Хеннигвиль без лодки. Как же они будут рыбу добывать?
        — Но без лодки у нас ничего не получится. В ней можно плыть и попутно ловить рыбу. И там нас не тронут демоны. У них нет силы на море.
        — Ага. Нет. Так говорит преподобный Дэгфинн. А еще он говорит, что рыбы в сетях нет из-за проделок этих самых демонов. Я уже давно запутался в его словах, да и он тоже. Удивлен, что вы ему в рот заглядываете, ведь он врет через слово.
        — Из-за тебя я тоже запуталась. Но идти по берегу мне страшно.
        — Больше, чем идти замуж за Мади?
        Керита опустила голову:
        — Дирт… я не знаю. Ты очень сильно меня запутал…
        Поднявшись, он вздохнул:
        — Посиди здесь, я в лес вернусь.
        — Зачем?
        — Да ненадолго. Спрячу лук и колчан, нельзя мне с оружием на глаза вашим показываться. Потом вместе погоним гусей назад. Дождешься меня?
        — Конечно, Дирт. И это…  — Керита подняла голову, посмотрела виновато: — Не надо говорить лишний раз про Мади. У меня и так голова болит думать об этом. Ты же знаешь: женихов для меня нет. Кто старше, те уже заняты, за тех, кто младше, у нас идти неприлично. Есть еще Будо и Свельф, ровня мне, но они тоже заняты, у них родители давно сговорились. Остается Скинаф, но он мой брат двоюродный, Господь против таких браков. Есть еще Агнар младший, он, конечно, староват и вдовец, но не в этом дело, у него осенью свадьба со Свехой, они любят друг друга давно, с той поры как его первая жена болеть начала. Сам, наверное, помнишь, все об этом шептались. И есть ты, чужак по жизни и вере, за которого отец ни за что не отдаст. И Мади — он не родственник и старше меня почти на два года. Дирт, в Хеннигвиле у меня нет никакого выбора. И не только у меня. Нас мало. Нас не спрашивают. Я молю Господа, но чем он поможет? Сама не знаю…
        — Мы что-нибудь придумаем,  — уверенно произнес Дирт и направился к лесу.
        В душе он ни малейшей уверенности не ощущал.



        Глава 4

        Дирт верил лишь в то, что видели его глаза. Исключения делал лишь ради лэрда Далсера — всему, что тот заявлял, доверял безоговорочно. Пожалуй, единственный в мире человек, слова которого никогда не расходились с делом и ни разу не противоречили одно другому.
        Демонов Дирт ни разу не видел. Не видел даже их следов. Ну, разве что кроме того случая, позапрошлой весной. И понесло же его в такую даль непонятно зачем, причем по самой отвратительной погоде: пробирающая до костей сырость, мокрый туман поутру и моросящий холодный дождик, зарядивший на весь день. Внезапно решил именно в этот далеко не самый благоприятный момент найти исток Смородинового ручья и, найдя, забрался еще дальше, обнаружив заросшую орешником лощину, где и заметил странный оттиск. А потом мчался назад перепуганным фазаном, не разбирая дороги и напрягая уши в ожидании звуков погони. Повезло, что успел добраться до селения засветло, не усугубляя свой страх зловещей темнотой сырого леса.
        Он тогда вовсе не следов испугался. Испугался того, что глупые сказки хеннигвильцев могут оказаться не такими уж глупыми.
        Но тот случай ничего не доказывал. След был старым, и над ним как следует поработали превратности неустойчивой весенней погоды. Возможно, изначально его оставил никакой не демон, а всего-навсего волк с покалеченной лапой. Такой в здешней стае был и, несмотря на увечье, двигался проворно. Дирт с серыми не очень-то дружил, но этого уважал за упорство. Повезло, что ранена задняя — с хромой передней пришлось бы куда труднее.
        Волки Дирта тоже уважали, хотя при случае не отказались бы слопать и растащить косточки. Но это зимой, летом они вели себя прилично и чуть ли не раскланивались с ним при редких встречах. С хромым он пару раз расходился на несколько шагов, этот представитель серого племени был самым наглым в стае, нередко часами следил за Диртом издали или бродил по его следам. Не ради гастрономического интереса, скорее всего хищника удивлял двуногий, осмеливавшийся бродить по лесу. Ведь все звери знали, что люди дальше опушки шаг сделать боятся.
        В общем, за исключением единичного, более чем сомнительного случая и дурацких россказней простофиль-хеннигвильцев, подтверждений того, что жуткие демоны толпами шастают по лесу, не было. Но если их нет в лесу, где же они? Каким образом оказывают влияние на прибрежные воды? На урожай? На удой? На то, сколько яиц снесут куры и гуси? И как же они успевают командовать воронами, ворующими зазевавшихся цыплят?
        Дирт не был глупцом и не сомневался, что даже без мудрых речей лэрда Далсера сумел бы оценить весь ворох противоречий в этих вопросах. И не мог понять наивность хеннигвильцев. Те настолько уверовали во всю эту смехотворную чушь, что даже преподобный Дэгфинн, при всех своих недостатках, умеющий отделять правду от ерунды, вынужден считаться с их предрассудками.
        В демонов Дирт не верил. Но иногда в душу закрадывалось сомнение. Вот как сейчас, тут любой заподозрит шутку недобрых сил. Судите сами: все утро бродил по лесу, собирая на себя холодную росу, затем под вечер сделал петлю по долине Смородинового ручья. И что? Да ничего: один жалкий рябчик и косуля, к которой не удалось подобраться. Зато, спрятав лук на вершине холма и уже спустившись до середины склона, Дирт наткнулся на одинокого оленя, к тому же раненого или больного. Уж очень тяжело убегал.
        Дирт подкрался к нему на четыре десятка шагов, прежде чем зверь его заметил. Будь в руках не нож, а лук и всего лишь одна стрела…
        Эх…
        К ручью он спустился в расстроенных чувствах. И еще больше расстроился, увидев, что Керита не одна. Причем компанию ей составляли люди, к которым он питал самые разные чувства, но симпатии среди них не значилось. Особенно неприятен был Мади, сынок Гуди. Заявился он не один, а с младшим братом, Аудом. Тот сейчас гнал стайку гусей к селению, весело помахивая прутиком, а толстяк схватил девушку за руку и что-то с жаром ей втолковывал, не обращая внимания на ее попытки высвободиться.
        Лицо Дирта вспыхнуло, а ладони сами сжались в кулаки. Едва не упав, преодолел последние шаги спуска, быстрым шагом направился к парочке, еще издали растянул рот в искренней улыбке и как можно радушнее поприветствовал соперника:
        — Мади, привет! Я тебя искал!
        Толстяк, удивленно обернувшись, не нашел ничего лучше, чем тупо спросить:
        — Зачем?
        — Ну ты ведь хотел меня поколотить? Так? И как же ты, дуралей безголовый, собирался это проделать в мое отсутствие? Или знаешь какой-нибудь хитрый способ?
        Все это Дирт проговаривал на ходу, пытаясь при этом улыбаться как можно дружелюбнее, но не забывая разминать правый кулак, то сжимая его, то расслабляя. Лэрд Далсер говорил, что при неосторожном ударе можно серьезно травмировать руку, а охотнику нужно, чтобы обе руки были рабочими, а не распухшими от неаккуратного обращения с чужими физиономиями.
        А еще лэрд Далсер рассказывал, что озадаченный или растерянный враг — это ослабленный противник.
        Фразы, в которых больше трех слов, скудный умишко Мади быстро переварить не мог — толстяк растерялся. Инстинктивно осознав угрозу, оставил руку Кериты в покое, раскрыл было рот, наверное, собираясь заявить что-то очень угрожающее, после чего бешеным быком ринуться в атаку, пытаясь задавить худосочного Дирта своей немалой массой.
        Не успел.
        Дирт, приблизившись, ударил без предупреждения, принятого у драчунов Хеннигвиля. Костяшки кулака взорвались болью, Мади, получив под глаз неожиданный подарок, попятился, вскидывая руки, будто копировал действия человека, атакованного стаей разозленных ос. Дирт, продолжая надвигаться, прыгнул, выставив вперед левое колено и одновременно стараясь достать лицо толстяка еще раз. Столкновение вышло жестким, толстяк не удержался, тяжело повалился на спину, брызнув из носа красным. Керита взвизгнула, Ауд скулящим голосом взмолился:
        — Не бей его! Не бей! Не убивай! Не надо!
        — Его?! Убивать?!  — Дирт улыбнулся нервно, с зубовным скрежетом и, поставив ногу на грудь Мади, зажимавшего разбитый нос, прошипел: — Ну что?! Каковы успехи?! Как следует поколотил?! Или добавить?! Добавить?!!
        Толстяк замотал головой столь усердно, что кровотечение из носа заметно усилилось.
        — Не приближайся к Керите, тупой боров! Понял?! Точно понял или хочешь добавки?!
        Мади переживал сложнейший жизненный момент, связанный с крушением привычной картины мира. Никогда еще в истории Хеннигвиля один драчун так быстро не побеждал другого, к тому же столь эффектно и бесспорно. И вообще все всегда происходило совсем не так.
        Драка — это не просто размахивание кулаками. Это строгий ритуал, и его следует неукоснительно придерживаться. Первая фаза стычки происходит на словах. В зависимости от обстоятельств противники осыпают друг дружку бранью, обвинениями, насмешками. Когда одного из них особенно сильно задевают слова второго и терпеть становится невозможно, он должен ясно дать понять, что конфликт переходит в стадию физического воздействия. Как правило, это делается с помощью фраз вроде: «Я сейчас из твоей поганой рожи бычью задницу сделаю!» Иногда сразу после этого начинают мутузить друг дружку, иногда наступает период остывания, где драчуны возвращаются к перебранке, заводя себя для нового витка конфликта.
        В большинстве случаев до самой драки дело не доходит. Хеннигвиль — слишком маленькое поселение, народ живет тесно, трудно оставаться незамеченным. Вездесущие женщины имеют привычку прибегать на шум перебранки и начинать орать по-своему, этого обычно хватает, чтобы морды спорщиков остались целыми.
        Если по каким-то причинам драка все-таки начиналась, то проходила она по одному и тому же сценарию. Противники сближались на расстояние вытянутой руки, после чего старались заехать друг другу кулаком в лицо. Эта фаза длилась недолго, но, как правило, именно она отвечала за большую часть повреждений: расквашенные носы и губы, синяки, заплывшие глаза, рассеченные брови и даже потерянные зубы.
        Несколько ударов, обычно один-два от каждой стороны — лэрд Далсер называл это холопскими дуэлями. А дальше уже начиналось то, что он никак не называл, только морщился брезгливо при виде такого зрелища. Мужчины вцеплялись один в другого, громко пыхтели, пихались кулаками, локтями, коленями, часто падали, катаясь по грязи и навозу. Далее их или разнимали, или один из соперников терял силы и боевой настрой, после чего второй, прижав его к земле своей тушей, возобновлял словесную перепалку, но на этот раз в другом ключе: «Я же говорил, что превращу твою морду в бычий зад? Говорил? Ну так вот — именно это я и сделал».
        Но до такого доходило редко, обычно успевали разнять. Драки были столь редким явлением, что даже спустя месяцы их продолжали обсуждать с куда большим интересом, чем очередное рождение мертвого младенца. Преподобный Дэгфинн при всяком удобном случае не забывал напомнить участникам, что они жутко согрешили, подняв руку на своего ближнего. И бородатые мужики краснели, бледнели, опускали глаза и что-то невразумительно мямлили в оправдание. Так продолжалось, пока «боевые новости» не затмевали другие яркие события вроде запутавшегося в сетях огромного тунца или провалившегося под неудачливым посетителем хлипкого пола нужника.
        Дирт не разговаривал. Не предупреждал. Он просто подошел, врезал как следует и, напрочь проигнорировав стадию «объятий», свалил Мади на землю. Это противоречило всем принципам такого важнейшего дела, как драка. Так не дерутся. Это неправильно и некрасиво. Он не дал кому-нибудь шанса разнять соперников, не обменялся с толстяком обидными высказываниями и даже не запачкал свою одежду в грязи, оставив эту сомнительную честь поверженному.
        Все это читалось в глазах потрясенного Мади. И еще там читалось кое-что другое — страх. Толстяк вспомнил, с кем связался. Ведь если лэрда Далсера все считали абсолютно чужим, то к Дирту относились чуть иначе. Пусть он и ведет себя во многом неправильно, но в остальном ничем не отличается от других. Ведь лэрда можно было привлечь к общим делам лишь в экстраординарных случаях, да и то не всегда получалось, а Дирт любому готов помочь во всем. Именно благодаря ему хеннигвильцы пусть изредка, но лакомятся медом; он — единственный поставщик болотной руды; лучший сборщик лесных орехов и лечебных трав; и дичь в голодные периоды тоже лишней не бывает.
        Лэрда Далсера в Хеннигвиле уважали, но и побаивались. Мало того что чужак, так еще и ведун, якшающийся с магией, возможно, даже темной. Не такой страшный, как спайдер, но вызывает большие опасения, из-за чего хеннигвильцы приняли его с великой неохотой. К Дирту поначалу относились аналогично и лишь с годами начали считать его почти за своего.
        А сейчас Мади вспомнил, что не свой он. Странный мальчишка при странном маге, они появились без предупреждения, после страшной бури, насланной на побережье не иначе как демонами. Приплыли неведомо откуда на крошечном суденышке, которое окончило свои дни на острых камнях под обрывом Сторожевого мыса. При северном ветре все здешнее побережье превращается в ловушку — бухт мало, подходы к ним небезопасны, даже днем в спокойную погоду не везде удастся причалить.
        А уж в бурю…
        Злость Дирта погасла столь же стремительно, как вспыхнула. Он даже испытал нечто похожее на стыд. Чужой он здесь. Не такой, как простодушные хеннигвильцы. У этого заторможенного толстяка ни единого шанса против него не было. Жизнь его бесхитростна, и мысли тоже. Все всегда одинаково, и любое отклонение от привычного приводит к ступору. Вон и сейчас лежит, не пытаясь подняться. А ведь он старше, сильнее и уж насколько тяжелее.
        Керита, прекратив визжать, смотрела на избитого Мади поверх ладоней, которыми прикрывала лицо. Ауд застыл столбом, позабыв про гусей, и трижды проклятые твари недоуменно гоготали, не понимая, почему нарушился привычный распорядок их жизни, такой же монотонной, как существование поколоченного толстяка. Все, в том числе и гуси, никуда не спешили, занимаясь тем, что таращились друг на друга.
        В этот момент появились новые участники конфликта — Фроди со своей женой Грильдой. Первый был одним из самых примечательных жителей Хеннигвиля, прославившись тем, что даже в самые голодные времена нередко ухитрялся напиваться до полусмерти. Нет браги? Не беда, можно нарвать лесных ягод, и пусть перебродят в теплом местечке. Ягод нет? Тоже не смертельно, если ты заблаговременно насушил мухоморов. При желании и полном отсутствии того, что называют здравым смыслом, с их помощью можно добиться много, чего интересного.
        Фроди был непревзойденной звездой большей части здешних сенсаций. То спящим в хлеву вместе со свиньями обнаружится, то, одурев от мухоморов, начнет биться головой о стену сарая до крови, то высморкается на похоронах до кровавых соплей или даже с демоническим хохотом оглушительно испортит воздух посреди торжественной проповеди преподобного Дэгфинна.
        А еще Фроди был главным драчуном Хеннигвиля. Он не пропускал ни единой возможности схлопотать по морде. Хотя, надо признать, что, несмотря на субтильное телосложение, мало кому из его противников удавалось поколотить его безнаказанно.
        Пьяным он дрался отчаянно, разрывая одежду, кусаясь, воя волком, царапаясь. Так что конфликтовать с ним отваживались нечасто и лишь в редкие периоды его трезвости.
        Грильда тоже была примечательна много чем. Во-первых, никак не реагировала на выходки мужа, но если просили его утихомирить, добивалась этого молниеносно, в том числе и с помощью оплеух, способных свалить корову с копыт. Во-вторых, по росту выше Грильды и пяти человек во всем селении не найти. В-третьих, детей у нее не было вообще, даже мертворожденных, но при этом, по слухам, она отличалась чрезмерной любвеобильностью. В-четвертых, Фроди был ее третьим мужем, что для Хеннигвиля считалось абсолютным рекордом. Прежние два были рыбаками, и с разницей в два года их забрало море. Твердо решив более не связываться с теми, кого может погубить вода, она сошлась с первым пьяницей.
        И похоже, не прогадала: если третий супруг и погибнет, то уж точно не от воды. Его даже в баню загнать трудно, не то что в море.
        Да и в числе употребляемых им напитков вода стояла на последнем месте. Он любил ее настолько, что даже приближаться к ней лишний раз не хотел.
        Дело в том, что Фроди панически боялся моря и всего с ним связанного. Дирт, сколько себя помнил, ни разу не видел его на берегу, что более чем удивительно, ведь селение вытягивалось вдоль берега, будто прижимаясь к нему в поисках защиты от нависающего над кручей леса. Куда бы ты ни пошел, везде видны волны и слышен их шум, а уж в распутицу спрямить путь по чистому, покрытому галькой пляжу — милое дело.
        Лишь Фроди не спрямлял.
        Каким чудом его удалось затащить на корабль, доставивший общину к берегу Такалиды, Дирт не знал, но выслушал немало полулегендарных историй на эту тему, где фигурировали цепи, веревки и снотворная маковая настойка. Но и эти меры предосторожности оказались недостаточными: Фроди ухитрялся буянить, даже связанный по рукам и ногам.
        Дирт, увидев супружескую парочку, мгновенно осознал: драка осталась в прошлом, а теперь начнется самая потеха.
        — Жирный, вставай!  — с ходу заорал Фроди, азартно размахивая руками.  — Давай! Покажи этому заморскому хлюпику, на что способны мы, хеннигвильцы! Разбей чужаку глупую голову! Разбей всмятку! Как тухлое яйцо! Давай! Ты можешь! Хватит валяться! Ну же! Мешок дерьма!
        Грильда, тяжело вздохнув, отвесила мужу столь звонкую оплеуху, что впечатленные гуси загоготали в три раза пуще прежнего.
        — Уймись уже, драчун! Эй! Ты! Дирт! Не трогай Мади! И дай ему встать!
        — Да нужен он мне…  — буркнул Дирт, убирая ногу с груди поверженного противника.
        — Что не поделили?
        — Он Кериту хватал.
        — Видела я, как хватал. Просто за руку брал. Это ведь не грех, тем более что быть ему ее мужем вскорости, я так думаю.
        За девочками в Хеннигвиле надзирали строго. Всегда на виду: пусть издали, но кто-нибудь из женщин поглядывает. Не позволяли воздыхателям зайти дальше дозволенного. Вроде бы не в селении ручей течет, но рядом, Кериту хорошо видно от околицы.
        Грильда подтвердила предположение Дирта, что именно она сегодня считала своим долгом следить за нравственностью девушки.
        — А ты ее почти двумя руками обнимал. Нехорошо это Дирт. И совсем нехорошо, что на бедняжку Мади все валишь и нос ему разбил. Кровь проливать — грех великий.
        Фроди, осторожно отодвинувшись от супруги на безопасную дистанцию, осмелел и вновь вернулся к провокациям:
        — Дирт, Мади чего-то не встает. Пни его, что ли, а то так и будет валяться. Простудится ведь на сырой земле, пни уже, не тяни.
        — Я тебя сейчас так пну, что до самого леса зубы разлетятся,  — беззлобно пригрозила Грильда.  — Дирт, не надо так больше делать, а то я сама за тебя возьмусь. Ты понял меня?
        Дирт указал на продолжавшего валяться Мади:
        — Если его не будет рядом с Керитой, никто и пальцем не тронет, и я в том числе. Кому он нужен, недоделанный боров.
        — Не говори так заумно. Вас, чужаков, разве поймешь? Сказала тебе, не тронь. Или хочешь, чтобы все наши бабы тебя граблями встречали? Не станет тебе здесь жизни, если за ум не возьмешься. Этого хочешь?
        — Ну раз за этот кусок жира только бабы вступиться готовы, то трогать его не стану. Баб жалко, да и не мужское дело руку на них поднимать.
        — Я бы на свою поднял,  — осторожно высказался Фроди.
        Зря он это сделал: вектор интересов Грильды резко сместился.
        — Ах ты пиявка гнилая! Ну-ка получай!
        Задрав подол длинного платья, она припустила за улепетывающим мужем. Из-за крайнего дома выглянула Альвида — первая крикунья Хеннигвиля, и, не разобравшись, что именно произошло, завыла на самой высокой ноте.
        — Фроди опять дерется! Мади побил! Уже на детей руки распускает! Грильда! Держи его! Держи! Я сейчас помогу! Только грабли возьму!
        Фроди после таких слов припустил вдвое быстрее, а Мади, вскочив, обеими руками подхватил огромный камень, поднял его над головой и пошел на Дирта. Сверкая налитыми кровью глазами, прорычал:
        — Уходи отсюда! Убью!
        Дирт, не шелохнувшись, лениво поинтересовался:
        — Жирный, а это ничего, что ты взял один из камней лэрда Далсера? Тех самых камней. Не боишься, что руки по плечи сгниют? Или не заметил руны? Ну так разуй глаза и посмотри, за что взялся!
        Мади отбросил булыжник с воплем ужаса, попятился, оступился, тяжело плюхнулся на широченную задницу. Камень, прокатившись по земле, закончил свой путь в крохотной лужице, обратив к небу сторону, на которой был вырезан знак: глаз, заключенный в треугольник.
        Керита коснулась плеча Дирта, поспешно произнесла:
        — Иди быстрее отсюда. Сейчас все сбегутся, и влетит тебе за него.
        — Ладно, пойду. Теперь он тебя не тронет.
        — Да, не тронет.
        Керита даже улыбнулась вслед одними губами, неестественно. Но выражение ее глаз в этот момент Дирту понравилось.
        Он вспоминал ее взгляд всю дорогу. Пожалуй, она уже на полпути, чтобы согласиться бросить все и отправиться с ним к далекой чужой земле.

* * *

        Лэрд так и сидел за столом, разрисовывая очередной кусок бересты, но Дирт знал, что при кажущейся отрешенности от мира, тот не пропускал ничего из происходящего вокруг. Вот и сейчас, даже не поднимая глаз, своим обычным, совершенно спокойным голосом спросил:
        — Что за шум на околице? И не связан ли он с твоим разбитым кулаком?
        Погладив саднящие костяшки, Дирк признался:
        — Еще как связан.
        — И?
        — Я поколотил Мади.
        — Надеюсь, ты не поднял руку на беспомощного младенца?
        — Нет, досталось старшему, толстяку.
        — Из-за женщины?
        Дирт, чуть было не брякнувший «нет», осекся. А ведь и впрямь из-за женщины. Но признаваться в этом не стал, ответив вопросом на вопрос:
        — Почему вы всегда спрашиваете, не замешана ли женщина?
        — Потому что у прелестниц всех возрастов есть любопытная особенность быть замешанными практически во все. К тому же твой возраст подразумевает повышенный интерес к этим неблагодарным созданиям. И как бы ни тяжело обстояли дела с этим вопросом в Хеннигвиле, я знаю по меньшей мере двух веселых вдовушек, которые станут еще веселее, если их кто-нибудь приласкает.
        — Не было никаких вдовушек. Этот урод лез к Керите, и мне пришлось его проучить.
        — Какое тебе дело до Кериты?
        — Дело важное, она мне нравится.
        — Я почему-то не удивлен — дивный цветок для любого сада, а уж здесь ей нет соперниц. Странно, что вырос именно в таком неблагодарном месте, на потеху тупой деревенщине. Не иначе как в ее роду затесалась благородная кровь. Некоторые аристократы — те еще любители сеновалов и лунных ночей. И что дальше? Надеюсь, ты не заставишь меня свататься к ее родителям?
        — Неплохая мысль.
        — Думаешь, они согласятся?
        — Если вы как следует попросите, то да,  — с намеком ответил Дирт.
        — То есть ты хочешь, чтобы я их припугнул некими бедами магического характера, которые могут произойти вследствие их отказа?
        — Я это не говорил, вы сами предложили,  — с видом оскорбленной добродетели заявил Дирт.
        — Боюсь, я не стану с ними общаться по этому поводу. Керита не будет твоей женой. Это невозможно, забудь о ней.
        — Почему?
        — Она не ровня тебе. Более чем не ровня, мне сама мысль о таком союзе противна. Одно дело порезвиться с глупой деревенской девкой на свежем сене, и совершенно другое — сделать ее своей женой. Она и пылинки с подошвы твоего ботинка недостойна. Да что я говорю, за такую пылинку их можно взять пару сотен дюжин, а в базарный день и все три.
        — И кто же я такой? Почему так дорого стою?
        — Наступит время, и сам все узнаешь, без лишних вопросов. Оставь ее, пусть живет своей жизнью. С тобой у нее не будет счастья.
        — Неужели с Мади будет?  — начал закипать Дирт.
        — Остынь, все, что ты можешь,  — это сломать ей жизнь. Мади или кто-нибудь другой наделает ей крепких крестьянских детишек: какая разница? У нее своя судьба, у тебя своя. Я знаю, ты, как это принято в таком возрасте, уже размечтался о побеге, морем или сушей, в поисках сказочного места, где вам будут рады. Забудь. Некуда вам идти. Нигде вам не будут рады. Сиди здесь, пока есть возможность.
        — Откуда вы знаете?  — Проницательность лэрда не переставала удивлять.
        — Я сам когда-то был таким, как ты. Не забыл еще. Глупости делать легко, а вот исправлять их трудно. А некоторые исправить и вовсе невозможно… Разведи огонь.
        — Разве холодно?
        — Я сожгу записи.
        — Опять? Позавчера сжигали.
        Лэрд помахал куском бересты:
        — За один такой клочок некоторые готовы отдать золота больше, чем ты весишь.
        — Получается, вы жутко богаты, половину мира скупить можете. Что вообще здесь делаете?
        — Мертвому золото ни к чему. Здесь мы живы — это главное.
        — От кого мы скрываемся? Тоже от спайдеров?
        — От мира мы скрываемся… От всего мира… Разводи огонь, довольно разговоров на сегодня. Сожжем записи, и до темноты я тебя погоняю во дворе. Рука благородного человека не должна отвыкать от меча. И уж совсем позор, когда ее разбивают о лицо простолюдина. Надо напомнить тебе, как правильно сжимать кулак. И пожалуй, пора браться за секиру — благородный человек должен уметь обращаться и с тяжелым оружием, а плечи у тебя уже широкие, самое время браться за это дело всерьез.
        — А нельзя ли занятие сделать покороче? Мне ведь придется вставать пораньше из-за Русалочки.
        — Юноша, в твоем возрасте я вообще спал через ночь, и мне это не навредило. Сегодня будешь сражаться двуручником, начнем с него.
        — О нет! Двуручник, а потом секира! За что?! Я наказан?!
        — Это всего лишь урок, раз ты позволяешь себе ошибаться, это надо выбивать в зародыше. Праздность и лень оставь для старости. И жалобы тоже. Так я когда-нибудь увижу в своем камине огонь?
        — Развожу, развожу.
        — Сбавь тон. Не надо раздражаться. Приводи мысли в порядок, перед тренировкой твой мозг должен быть чист от суеты.
        — Опять заставите пялиться на маятник?
        — А ты против?
        — Я не люблю сидеть, как дурак, и смотреть на эту блестящую штуковину. И не помню потом, что вы в это время говорили.
        — Вспомнишь, когда понадобится.



        Глава 5

        Бартолло, не переставая таращиться во мрак, неуверенно произнес:
        — Я что-то вижу.
        — Что?  — насторожился Патавилетти.  — На что это похоже?
        — Похоже на искры, вылетающие из дымохода.
        — А я вообще ничего не вижу,  — недовольно пробурчал Галлинари.  — Проплыви на расстоянии вытянутого весла голая баба, даже не заподозрю, что пропустил такое зрелище.
        — У тебя всего один глаз, да и тот косой, будто у зайца, а у меня два, и оба смотрят ровно. Не похоже это на светлячков. Точно искры.
        Патавилетти поежился. Сидеть на корме лодки было удобно, тем более делать при этом ничего не требовалось, вот только ночь не из теплых выдалась, да и колотило его при мыслях о том, чем придется заниматься поутру.
        А заниматься придется опасным делом, что бы ни думали остальные.
        Глупы те, которые считают, будто бывалые воины напрочь лишены чувства страха. Как раз наоборот, бывалыми они стали только потому, что не разучились бояться. Бесшабашные удальцы, прущие напролом без тени сомнения, долго не живут. В итоге до зрелых лет добираются самые осторожные — не никчемные паникеры, но и не безумцы, без колебаний в одиночку атакующие сотню кеберских наемников.
        Что бы кто ни говорил, но весь этот поход — шутки с огнем. Такалида — не та земля, о которой имеет смысл мечтать. Говорят, в переводе с древнего, давно забытого языка, название этого материка переводится как «цитадель смерти». И что-то в этом есть, ведь даже несведущие в географии тупицы знают, что по всему континенту можно найти руины городов и замков, ни один из обитателей которых не сумел уцелеть. Давняя война забрала всех, оставив после себя территорию, на которой разве что демонам вольготно.
        По слухам, их здесь до сих пор можно встретить. А некоторые уверяют, что долго искать не придется, стоит только отойти на пару шагов от берега, и целая стая налетит, после чего останешься ты без капли крови в жилах. Пустым слухам Патавилетти не верил, зато верил рассказу одного старого приятеля, закончившего свои дни не слишком весело, окончательно свихнувшись, с диким хохотом сиганул головой вниз с колокольни и в полете успел перерезать себе горло куском цветного стекла, выдранного перед этим из церковного витража.
        До того как потерять разум, он рассказал такое, что Патавилетти старался об этом не вспоминать. Особенно темными ночами. А уж возле берега земли, где случилась та история, думать о таком было страшно до нервной дрожи. Так что мерз он не только от холода.
        И сколько еще здесь сидеть в ожидании непонятно чего?
        Пожилой воин обратился к бездельнику на носу:
        — Бартолло, ты уверен, что это были искры из дымохода?
        — А что это еще могло быть? Блеснуло, вверх двигалось, и не один раз заметил. Уверен.
        — Если нос не врет, тянет гарью,  — неуверенно заметил Галлинари.  — Запах будто от очага.
        Патавилетти покосился во мрак. Где-то там, неразличимый его слабыми глазами, скрывался берег самой опасной в мире земли — Такалиды. Ночь кромешная, бриз задувает от суши, и он же приносит запах дыма. А Бартолло, если не ошибся, видел искры. Не та пора, чтобы топить печи и камины, но всегда есть те, которые не спят, возятся с больным, или ребенок расхворавшийся закапризничал. Ночь нежаркая, подбросить чуток хвороста нетрудно, и тепло, и угольки могут до утра дожить, не придется потом с огнивом возиться.
        Решено.
        — На весла, бездельники. Возвращаемся.
        Оба вздохнули с облегчением. Еще бы: им не улыбалось торчать в утлой лодочке до утра. С большого расстояния поди определи, что там, на суше, а ближе подойти не позволяет приказ треклятого мага.
        Патавилетти и без того нервничал, а странный приказ нервировал его еще больше. Что, если маг знает нечто, чего никто не знает? Опасное, тайное, то, что может погубить лодку, в ночную пору неосторожно приблизившуюся к очень непростой земле.
        Патавилетти поежился и, прислушиваясь к плеску весел, растянул губы в подобие улыбки.
        С каждый всплеском он удалялся от проклятой Такалиды — это радовало.
        Бартолло, хоть и являлся первостатейным бездельником и любителем пить все, что не является водой, на зрение никогда не жаловался. Вот и сейчас не прогадал, привел прямиком туда, куда надо, к островку, возле которого застыла громада «Татавии». Пузатый корпус больше всего походил на бочонок, куцые мачты не могли нести серьезное парусное вооружение, в трюме заживо гнили гребные рабы, отчего судно можно было учуять за милю: смердело хуже, чем возле разлагающейся на солнцепеке свиньи.
        Годы скитаний научили Патавилетти мириться со многими вещами, и омерзительную вонь он даже не замечал. Похвалил глазастого Бартолло:
        — Ты и на самом деле здорово видишь. Прямиком, куда надо, вышли. Или по вони шел?
        — Видно было. Это в сторону берега тяжело смотреть, тем более если он высокий, а на море, да еще с лодки — иголку разглядеть можно. Хорошо, что дело не к утру. Знаю я такие места: туманом все затянет, а в нем разве что на ощупь можно дорогу отыскать.
        Глаза Патавилетти и раньше не называли орлиными, а после того как четыре года назад тот пакостник-маг, не горя желанием попасть в застенки Конклава, решил сжечь себя огненным амулетом прямо перед его носом, стали еще хуже. Даже сейчас корабль казался ему безжизненной скалой, и лишь когда над головой навис бушприт, он окончательно убедился, что это и правда «Татавия».
        Одноглазый Галлинари поднялся, постучал по корпусу обухом топора и добавил громким голосом:
        — Спите, что ли?! Проворонили нас, ротозеи!
        — Заткнись!  — прошипел Патавилетти.
        — Чего? Мы далеко от берега, ветер с суши, нас не услышат.
        — А сети в море кто ставил? Забыл про них? А если лодки рыбаков уже вышли на промысел? Об этом не подумал? Вот ведь тупица!
        Едва ступив на палубу, Патавилетти услышал вопрос Гальбао:
        — Ну и что там?
        Патавилетти ответил вопросом:
        — А где маг? Не хочу по два раза рассказывать. Давай сразу во все уши, и вздремну до рассвета, если, конечно, дадут.
        Хмыкнув, седой капитан направился к корме. Воину ничего не оставалось, как шагать следом.
        Патавилетти был немолод, но и не стар: возраст не успел его скрючить или высушить. Он оставался все так же высок, как в юные годы, и, чтобы войти в каюту, ему пришлось опустить голову. И без того две шишки уже заработал, третья будет лишней.
        Маг не спал. Его вообще никто ни разу еще не видел лежащим. Даже койка у стены оставалась нетронутой с самого первого дня плавания. Он только тем и занимался, что целыми днями восседал в плетеном кресле перед крохотным столиком, сжигая одну свечу за другой.
        Вот и сейчас та же поза, та же свеча, и еще квадратная дощечка посреди стола. Если приглядеться, можно различить сотни крошечных узоров, испещрявших ее поверхность. Похоже, их выжигали тонкой раскаленной проволокой. Зачем? Для чего? Какой смысл пялиться на такое часами? Ответов у Патавилетти не было, да и не хотелось их знать.
        Одна из причин, почему он до сих пор жив, когда все те, с кем начинал службу, давно стали закуской для могильных червей,  — Патавилетти никогда не задавал ненужных вопросов.
        А если считал нужным, мог вытянуть ответ из кого угодно.
        С чего начинать разговор посреди ночи, воин не представлял. Не станешь ведь говорить: «Доброе утро». И потому натужно кашлянул, привлекая внимание, хотя и без того понятно, что незамеченным их появление остаться не могло.
        Маг, не отрывая взгляда от дощечки, рассеянно спросил:
        — Чего тебе, Патавилетти?
        — Мы были возле берега.
        — Близко?
        — Очень далеко, как вы и сказали. По пути туда наткнулись на берестяные поплавки. Там сеть стоит.
        Маг кивнул:
        — Рыбаки не уходят далеко от своего селения.
        — Да. Там, на берегу, видны искры. Похоже, кто-то ночью камин разжег или печь, вот и вылетают из дымохода. А бриз доносит запах дыма. Это точно не костер, уж открытый огонь мы бы точно увидели. Похоже, там селение. Или хотя бы один дом. Что делать дальше? Утром развеется туман, и они могут заметить «Татавию». А уж рыбаки нас точно увидят, потому что сети принято пораньше проверять, а поставлены они поблизости.
        — Утром мы должны быть в этом селении. И рыбаков надо будет перехватить.
        — Перехватить?
        — Никто не должен уйти. Мне нужны все жители селения.
        Патавилетти, не вполне понимая приказ, уточнил:
        — Их убить? Всех?
        — По возможности берите живыми, не исключено, что среди них обнаружатся интересные личности. Но если многие при этом погибнут — невелика беда. Мне понадобятся несколько хороших воинов, чтобы среди жителей взять того, кто нам нужен. Конечно, если он скрывается в этом селении. Многое говорит о том, что он там, но полностью на это полагаться нельзя. Его надо брать живым — это обязательное условие. Остальных, как получится. Если погибнут все, кроме него,  — невелика потеря. Все равно их придется перебить, когда будем уходить.
        — А что это за селение вообще? Сколько их? С чем мы будем иметь дело? Умелые воины там есть?
        — Патавилетти, я не могу знать все. Но почти не сомневаюсь — это обычные дмарты. Они пришли с Ханнхольда, когда-то их там было много.
        — Знаю. Это потом наши как следует почистили остров от скверны.
        — Я был там в то время.
        — Знаю.
        — Пленники с острова рассказали многое. Дмарты там не были едиными, жили общинами. Сам знаешь, что у каждого еретика свои взгляды на божественное, вот и собирались такие, у кого они схожие. Одной из общин руководил очень осторожный преподобный. Я бы даже сказал, трусоватый. Он, наверное, решил, что мы вот-вот заявимся на остров, и уговорил часть своих людей уйти. Не слышал о таком?
        — Нет, я не был на Ханнхольде. Но трусом его называть не стал бы. Он ведь все верно угадал, мы и впрямь туда заявились.
        — Да, но случилось это год назад, а он ушел за восемнадцать лет до этого. И ушел не куда-нибудь, а к Такалиде. Все еще думаешь, что он не трус? Променял восемнадцать лет нормальной жизни на изгнание в дикой земле.
        — Ну это он, конечно, поторопился. А вот насчет трусости так и не могу согласиться. Надо быть не трусом, а круглым дураком, чтобы променять Ханнхольд на Такалиду.
        — Он скрывал от всех конечную цель пути. Рассказал лишь брату, который отказался с ним уходить. Примерно описал ему место, где собирался остановиться. Надеялся, что тот когда-нибудь одумается и найдет его. Но его нашли мы, и он выложил все, что знал.
        Патавилетти поежился. Он был воином, а не палачом, и хотя случалось заниматься не самыми приглядными вещами, испытывал сложные чувства к методам, которые применяют против неразговорчивых еретиков.
        Он бы признался в любых грехах при одном намеке на подобный допрос. Лучше пусть сожгут заживо, чем ползать по загаженному полу завывающей грудой истерзанного мяса. Все, что палачи оставляли самым упрямым — язык,  — долгая практика показала, что этого вполне достаточно для получения ответов на все вопросы.
        Маг продолжал:
        — Мы достигли этих мест, если дмарты выжили, их селение может быть здесь. Это единственный залив на побережье, и перед ним группа островов. Все, как рассказывал брат преподобного, приметы сходятся, да и по карте ничего похожего больше нет. Хотя веры этим картам…
        — Неужели кто-то может прожить здесь столько лет? Люди в Такалиде есть, но далеко отсюда. Об этих местах очень плохо отзываются.
        — Я не знаю, что здесь. Эти места не исследованы. Почти нет бухт, подходы к ним опасны. На карте нашего капитана сплошные белые пятна почти сливаются. Дмарты могли не добраться, дорога ведь непростая. Их корабли — сущее недоразумение, они не годятся для долгих переходов по морю. Могли умереть от голода, болезней, разных опасностей этой земли. Но могли и выжить. Если так, то где-то здесь их селение. И в нем может находиться нужный нам человек. Он чужак для дмартов. Брат преподобного рассказал ему об ушедших, хотя должен был держать это в тайне. Тот, кто нам нужен, умеет узнавать чужие тайны, узнал и эту. Он покинул Ханнхольд больше десяти лет назад. Уплыл на лодке.
        — На лодке? Долгий путь даже для корабля, вряд ли выжил.
        — Я знаю этого человека — он мог это сделать. Талант, настоящий талант, до сих пор жалею, что наши дороги разошлись. Но даже самые умные ошибаются. Ему не стоило оставлять в живых брата, это большая ошибка. Или он надеялся, что мы не найдем ту единственную ниточку, которая вела к нему. Но я проследил его путь до Ханнхольда и очень тщательно расспросил там многих. Все, что известно двоим,  — знают все. Надо лишь не лениться спрашивать… как следует спрашивать.
        Патавилетти опять поежился, а Гальбао поинтересовался:
        — Сколько их там?
        — В путь ушли больше ста пятидесяти человек, считая детей. Сколько из них добрались до Такалиды — неизвестно.
        — У Патавилетти шесть десятков воинов, у меня в команде тридцать с лишним. Справимся. Только скажите, что надо делать. Ну, я в смысле, когда начинать и кого там брать?
        Маг, перевернув дощечку другой стороной, исписанной так же густо, равнодушно бросил:
        — Начнем перед рассветом. Мне нужен один человек. Живым. Я сам укажу на него. В остальном поступайте так, как поступаете обычно в таких случаях.
        Капитан кивнул:
        — Не сомневайтесь, мы знаем, как поступать с дмартами.
        — Вот и замечательно. Ни на миг не забывайте, что это всего лишь дмарты. И еще… Я понимаю, как радуется моряк, когда оказывается на берегу, где есть женщины. Так вот, не позволяйте вашим людям осквернять себя. Или пусть делают это не так демонстративно, как любят они. Что сложного в том, чтобы оттащить девку в хлев и хорошенько врезать, чтоб не визжала? Конклав не одобряет связь с падшими еретиками. Я не хочу стать свидетелем подобного зрелища. Вы все поняли?
        Патавилетти и Гальбао дружно кивнули.
        — А теперь оставьте меня.



        Глава 6

        Дирт проснулся от холода и в первый миг удивился, обнаружив, что лежит не в доме, как обычно, а на кривой лавке, располагавшейся снаружи под стеной, чуть левее от крыльца. Поежившись, поднялся, вспомнив, что специально расположился здесь. Свежесть, которая приходит даже посреди лета незадолго перед рассветом,  — лучшее средство, если тебя некому разбудить в такой час.
        Смертельно хотелось поваляться еще часок, но ничего не поделаешь, нужно идти.
        Поднялся на ноги, вытянулся в струну, от всей души потянулся, покрутил головой в одну сторону, потом в другую. Перед глазами чуть поплыло, но через миг это прошло, и пришла желанная ясность мыслей. Ухватил колун, который так и не отнес кузнецу, стараясь шагать бесшумно, безошибочно направился к ближнему выгону. Почуяв запах дыма, обернулся, увидел, что из трубы вылетела одинокая искра. Лэрд до сих пор не спит, продолжает сжигать бересту. Иногда на него что-то находит, становится тревожным, мрачным, торопливо уничтожает все свои записи. Это состояние у него обычно затягивается на два-три дня, после чего он начинает напрягать Дирта — просит приносить ему новые камни, над которыми потом подолгу трудится, покрывая рунами, а затем лично таскает их по округе, расставляя по какой-то лишь ему понятной системе.
        Дирт подходил к последнему дому, когда различил впереди подозрительное шевеление. Замер, присел, напряг глаза, пытаясь разглядеть, что же там происходит. Выручили уши, расслышав хорошо знакомое бормотание, расслабился.
        — Бруни, ты что здесь делаешь в такое время?!
        Хеннигвильский дурачок испуганно охнул и, коверкая слова, пробормотал:
        — Кто ты?!
        — Это я, Дирт. Разве не узнал?
        — Дирт!  — обрадовался Бруни.  — Ты пришел теленочка смотреть? Давай вместе смотреть. Да?
        Дирт не имел ни малейшего желания составлять Бруни компанию, но знал, что тот очень обидится на прямой отказ. С одной стороны, кому какое дело до обид дурачка, но с другой — Бруни был безобиден, жизнерадостен и никогда не отказывал в помощи, если требовалась грубая, не рассуждающая, рабочая сила. Мысли его были просты, открыты, искренни, он ни разу даже в малости не пытался соврать. По-своему идеальный человек, некрасиво такого обижать. Чем тогда Дирт будет лучше тупых мальчишек, которые насмехаются над скудоумным?
        — Бруни, ночь на дворе. Спать надо, а не бродить.
        — Я спал на сеновале. Проснулся. Холодно, и комары кусаются. Не хочу больше спать. И я поймал мышку. Она бегала по мне. Маленькая, наверное, замерзла. Жалко ее стало, отпустил, и она убежала.
        — Правильно, мышка тебе ничего плохого не сделала.
        — Посмотрим теленочка?
        — С радостью, но потом. На охоту иду, в такое время дичь выбирается, ты же знаешь.
        Дурачок помрачнел и умоляюще произнес:
        — Не ходи в лес. Темно там, страшно. Демоны.
        — Я не буду в него забираться. По краешку пройдусь,  — как можно убедительнее заверил Дирт.
        — Да. Так и сделай. И Зверь тебя не съест. Он ведь не может выходить из леса. Так все говорят. Правда?
        — Правда-правда. Иди на сеновал, дальше спи. А потом, днем, сходим вместе посмотреть на теленка.
        — Не хочу на сеновал,  — закапризничал Бруни.  — Сено плохое, вонючее оно, и мыши бегают по мне, и комары кусаются, а потом все чешется. Я свежее сено люблю.
        — Нового сена еще нет. Иди в дом поспи на лавке, что у стены. Она у вас хорошая.
        — Так где мне спать?  — растерялся дурачок.
        — Лучше в доме. Там тепло.
        — Да, Дирт, там тепло. Пойду я тогда.
        — Иди. И под ноги смотри. Темно очень, споткнешься об крыльцо.
        — А ты точно пойдешь теленочка смотреть?
        — Точно.
        — А смеяться не будешь?
        — Разве я смеялся когда-нибудь? Конечно, не буду.
        — Ну тогда я пойду.
        — Иди уже.
        Проводив Бруни взглядом, Дирт подумал, что тот может рассказать кому-нибудь о ночной встрече. Дурачок любил рассказывать всем о том, что видел, но и быстро забывал все на свете. Если и сохранится что-то в голове, так это намерение посмотреть теленка. Вряд ли вспомнит, что видел охотника, направлявшегося в сторону леса с колуном в руках.
        Да и пусть. Даже если расскажет, никто не поверит. Подумают, что напутал или принял сон за явь. Зачем охотнику колун? Смешно. Что взять с дурачка?
        Далеко за спиной послышался стук по дереву. Похоже, рыбаки возятся с лодкой. Не один Дирт поднялся рано, им каждый день приходится вставать в такую пору, отдыхают только в непогоду.
        Хватит стоять, у него еще куча дел впереди.

* * *

        Русалочку оставили в десятке шагов от опушки, привязав за веревку к глубоко вбитому колу. Корова стояла на месте, монотонно пережевывая жвачку, но, почуяв Дирта, испуганно всхрапнула. Боится, не понимая, почему ее оставили здесь одну, в темноте, а не загнали в хлев вместе с подружками, как бывало обычно.
        Дирт, приблизившись, погладил Русалочку повыше носа. Успокоившееся животное никак на это не отреагировало.
        — Русалочка, прости меня за то, что я сейчас сделаю. В этом нет моей вины. Преподобный Дэгфинн решил, что тебя надо принести в жертву, а твое мясо спасет селение от голода. Ненадолго спасет, но сейчас ведь лето: щавель, крапива, ревень. Хеннигвиль продержится несколько дней, у мамы младшего Мади появится молоко, и он тогда точно выживет. Ты же знаешь, что у нас многие дети умирают, плохо, если и с ним такое случится. Ты поможешь нам. А там рыба вернется к берегу, а может, мы убьем кита, такое ведь не один раз бывало. Ты, Русалочка, спасешь множество людей. Они будут тебе очень благодарны. Это хорошая смерть. Правильная. И тебе не будет больно. Обещаю.
        Скот — это главное сокровище Хеннигвиля. За два десятка лет, проведенных на этом месте, община потеряла лошадей и кошек, что заставило ее ценить оставшееся пуще прежнего. Даже преподобный Дэгфинн не мог прямо приказать начать забивать животных, если дело не дошло до самого плохого — голодных смертей.
        Дирт — чужак, но он не мог не заразиться общим отношением к скоту. И ему было не по себе своими руками, под покровом ночи убивать немалую частичку достояния общины.
        Корова молча пережевывала жвачку. Хотелось верить, что она поняла хоть что-то из его слов. Не зря ведь он все это говорил?
        В любом случае не зря. Дирт готовил себя. Ценность коровы такова, что предстоящее мало чем отличается от убийства человека. Он не волновался так даже при охоте на того матерого лося.
        В лесу треснула ветка. Звук совсем не такой, как бывает, когда прогнившая палка падает вниз, не в силах более удерживать свой вес. И ветра нет, во время ночного бриза под кручей подъема на холм он редко задувает.
        Кто-то на эту ветку наступил.
        Все это Дирт продумал в один миг. Молниеносно обернувшись, отбросил тяжелый неудобный колун, выхватил нож, опустив его кончиком к земле, оскалился, зарычал хитрым способом, не на выдохе, а на вдохе. Как его учил лэрд. Редкий зверь переносит такой звук, он похож на тот, что издают тигры. Тигров Дирт никогда не видел, как, впрочем, и все здешние звери, но где-то в памяти у них зарыты воспоминания предков, а вместе с воспоминаниями и страх.
        Корова дернулась, рванулась в сторону, едва не упала, когда веревка вытянулась струной.
        — Спокойно, Русалочка, это я рычал.
        Перепуганная корова была переполнена недоверчивостью, но сорванный по дороге лопух приняла благосклонно, энергично задвигав челюстями.
        Дирт, расслышав удаляющиеся шаги неведомого существа, довольно осклабился. Судя по шуму, зверь не так велик, как показалось вначале, и явно не горит желанием связываться с тем, кто рычит столь впечатляюще.
        В последний раз погладив корову, Дирт нагнулся за колуном. Замах, резкий рывок напряженных рук, тяжелое оружие описывает дугу и в конце ее ударяет по рогатой голове железным клином.
        Русалочка тяжело завалилась набок, неприглядно суча копытами, будто не живое существо, а деревянная марионетка, смастеренная криворуким затейником. Но ни звука не вырвалось из пасти, бедолагу оглушило или мгновенно убило. Хотелось верить именно в последнее.
        Отойдя на пару шагов, Дирт разделся догола и, прихватив нож, вернулся к туше. Теперь предстояло самое неприятное: корова должна выглядеть так, будто на нее действительно напал страшный зверь, как следует покромсав и выпив всю кровь.
        Если честно, Дирт сомневался, что сможет скрасить картину намеком на правдоподобность. Сам он, даже с завязанными глазами, отличит раны, нанесенные ножом, от отметин, оставленных когтями, как бы ни старались придать схожесть. Но жители Хеннигвиля в массе своей ненаблюдательны во всем, что касается дикой природы, их годами приучали не поглядывать лишний раз в сторону леса, не задумываться о происходящих в нем процессах. Да и кто там будет вглядываться, если за дело взялся сам преподобный? Тем более поди пойми, что за когти у страшных демонов, отважившихся бросить вызов самому Зверю, владельцу здешнего леса. Кто их видел? А если и видел, что с того, приглядываться в такой момент никто не станет.
        В Хеннигвиле сегодня будет мясо, эта мысль займет головы всех обитателей селения, не оставив места для пустых подозрений.

* * *

        На востоке начало светлеть, когда Дирт, выпачканный в крови с ног до головы, решил, что с него достаточно. Комары, налетевшие на соблазнительный аромат со всей округи, пытались сделать с ним то, что по замыслу преподобного должно было произойти с Русалочкой. Несчастная теперь мало походила сама на себя, ее разве что по небольшой подпалине на ухе можно было опознать. Никто не поверит, что такой ужас мог сотворить человек. Даже Дирт бы усомнился.
        Отмахиваясь сорванной веткой от назойливых кровососов, он пошел наверх, но вскоре, ругая себя на все лады, вернулся за оставленным колуном. Смешно бы получилось, обнаружь его пришедшие поутру люди и вспомни, кто именно брал его вчера из кузни. А уж сопоставить с дырой в черепе даже наивные хеннигвильцы смогут.
        Ночной лес подозрительными звуками куда богаче дневного. Грызуны, ежи, еноты, совы — все спешили воспользоваться последними минутами темноты, чтобы закончить свои в высшей степени важные дела. Куча живых существ, и все бесполезные. Разве что, умирая от голода, решишься такое отправить в котел. К тому же не так просто добывать жителей мрака.
        Если только для ежей сделать исключение.
        На перегиб склона Дирт выбрался еще в сумерках, а к береговому обрыву спустился, когда мрак почти развеялся. Оставалось пройти немного поверху, до удобной тропы. Напрямик к воде скатываться слишком рискованно, немало переломанных костей на счету этой кручи, торопливых она наказывает.
        Не пройдя и сотни шагов, Дирт заметил далеко впереди, за спуском, что-то подозрительное. Он знал этот берег как свои пять пальцев, и раньше там столь крупных валунов никогда не видел. Зашагал чуть быстрее, то и дело бросая взгляды на странный камень, и вскоре до него начала доходить истина.
        Хеннигвиль жил за счет моря и полей. С последними все понятно — небольшие, зажатые между берегом и лесом, они давали крупы для каш, зерно для хлеба, пива и браги, овощи, которыми зимой подкармливали скот, да и люди ими не брезговали.
        С водой чуть сложнее. При благоприятной погоде рыбаки выходили в море и ставили сети. В случае удачи туда столько сельди набивалось, что за один рейс не могли увезти всю. Но такое случалось нечасто. Было несколько периодов, когда к берегу подходили определенные виды рыб для нереста или по каким-то другим делам. Вот тогда и случались великолепные уловы.
        Также ставили ловушки из дерева на крабов и лобстеров. Ловилось их не так много, но прибавка к рациону нелишняя.
        Случалось, сети рвали рыбины покрупнее: тунцы, исполинские осетры, редко случающиеся акулы, дельфины. Последних лэрд Далсер почему-то относил к животным, и Дирту приходилось прилагать немалые усилия, чтобы верить ему в этом вопросе.
        Иногда к берегу подходили киты в одиночку и стаями. Обе лодки отправлялись на промысел, и в случае удачи хеннигвильцы запасали мясо и жир. До появления лэрда Далсера последний шел в том числе и на освещение, но теперь пользовались амулетами, подвешенными к потолкам. Он лично выделил по одному на каждый дом и следил за тем, чтобы сила, заставляющая их гореть, не иссякала.
        Хеннигвильцы не очень-то любили магов, но ценили мелкие удобства и связанную с ними экономию ценного продукта.
        То, что Дирт поначалу принял за непонятно откуда взявшийся валун, оказалось некрупным китом. Шагов семь-восемь от тупого носа до кончика хвоста, широкая голова с крошечными глазками, темная шкура с синеватым отливом.
        И глаза, в которых еще не успела поселиться смерть.
        Мясо, жир, кость — хватит всем и надолго! Ведь это не раздувшаяся от газов зловонная туша, кит жив, он еще дышит, пусть и чувствует себя, наверное, не очень хорошо.
        Что заставило животное в спокойную погоду вылететь на мель, уткнувшись носом в сушу, Дирт не знал. Глядя на умирающего кита, он вспоминал Русалочку, и на глаза наворачивались невольные слезы. Преподобному стоило потерпеть всего один день, и корова бы осталась жива.
        Голода больше не будет, младший Мади не умрет. День за днем хеннигвильцам придется питаться похлебкой из рассыпчатого китового мяса, сдабривая ее крапивой, щавелем, диким луком и зеленью с огородов. Плюс мясо Русалочки. Этого хватит на много дней. А там вернется рыба, созреет урожай на полях. Они постараются запастись на зиму как следует, глядишь, и весну легко переживут, а летом жизнь обычно проще.
        Наскоро смыв с себя засохшую кровь, Дирт, используя шляпу вместо черпака, как следует окатил спину кита. Ему показалось, что это может помочь, растянет агонию. Тушу лучше всего начинать разделывать сразу после смерти — это всякий знает.
        А теперь пора возвращаться. Если после вчерашнего инцидента с Мади многие жители селения готовы смотреть на Дирта еще более косо, чем раньше, то сейчас все это останется в прошлом. Новость ошеломляющая, приятная, долгожданная. А кто ее принес? Правильно, очень хороший человек, потому как плохой приносит только плохое.
        Погрозив напоследок кулаком вороне, несмотря на ранний час, рассевшейся неподалеку, с алчностью взирая на умирающего кита, Дирт поспешил назад.
        Черная, каркнув ему вслед, о чем-то призадумалась, будто прислушиваясь к чему-то, что слышит лишь она, и, тяжело взлетев, направилась в сторону Хеннигвиля.



        Глава 7

        Дирт не стал идти обратно вдоль моря, как сделал бы любой хеннигвилец. Дорога эта была куда длиннее, чем напрямик, ведь срезая основание Сторожевого мыса, можно здорово ее сократить. Но дело вообще-то не в этом, пляж из крупной гальки не очень-то располагал к прогулкам, тем более если торопишься. А если ты при этом молод и твое дыхание не сбивается при карабканье по крутым тропкам, то неизбежно выберешь путь через лес.
        При условии, что ты не боишься забираться в чащу.
        Солнце выбросило из-за горизонта первые лучи в тот момент, когда Дирт добрался до спуска. Как ни странно, здесь пришлось тяжелее, чем на подъеме. Таковы особенности Сторожевого холма: то ровно, то круча на круче плюс колдобины и россыпи валунов. Приходилось внимательно поглядывать под ноги, ни на что не отвлекаясь. Обычно Дирт двигался здесь с остановками, чтобы бросать взгляды с высоты, но сегодня не было времени любоваться красотами. Он несет невероятно важную новость, и доставить ее надо быстро. Пока народ соберется, пока дойдут до кита, пока разделает, пока…
        В общем, работы предстоит много, и хватит ее на всех.
        Лишь выбравшись к опушке, за которой начиналась круча, спускавшаяся к околице селения, он посмотрел на Хеннигвиль.
        И окаменел.
        Первое, что бросилось в глаза, корабль. Хотя последний он видел больше десяти лет назад, это не помешало ему мгновенно вспомнить, как называется исполинская лодка. Да не очень-то и похоже на лодку. Скорее на бочку, к которой приделали парочку куцых мачт.
        Корабль застыл напротив лодочного причала, не дойдя до него полсотни шагов. Глубины в бухте немаленькие, на расстоянии вытянутой руки от берега можно было уйти в воду по пояс, а местами и больше, но осадка у судна оказалась под стать размерам, дальше пройти оно не смогло. А может, просто опасались приближаться, не зная ничего о рельефе дна.
        Кто-то заблудился и случайно зашел в их бухту? Да за все годы мимо берега ни разу никто не прошел. Не бывало здесь кораблей, нечего делать им в этих местах. Тот купец, перевозивший партию авантюристов к Серебряным островам, не в счет. Да и забрел он сюда случайно, по вине штормовой погоды.
        Дирт дернулся от душераздирающего женского визга, раздавшегося неподалеку. Затем увидел его источник, из-за крайнего дома выскочила Сигни — жена Агнара. Симпатичная женщина с добрым открытым лицом, очень спокойная и, что совсем уж удивительно, молчаливая.
        Сейчас по ней этого не скажешь — орала будто оглашенная. Женщина добежала до края кручи, помчалась было наверх, подняла голову и, увидев над собой нависающие верхушки с трудом удерживающихся на краю сосен, замерла, не в силах сделать ни шагу дальше. Лицо ее окаменело, она будто боролась с чем-то внутри себя, пытаясь заставить ноги продолжать нести ее к зарослям.
        И Дирт, ошеломленно за ней наблюдая, прекрасно понимал, с чем именно она сейчас сражается. Сигни почему-то рвалась в лес, но страх, годами нависавший над селением, не позволял ей пошевелиться. Она всегда была отчаянной трусихой, даже ягоды на опушке не собирала.
        Из-за дома показался мужчина. Незнакомец — даже похожих на него в Хеннигвиле не было. Невысокий, коренастый, с крючковатым крупным носом, с сальными клочьями черных волос, выбивающихся из-под круглой железной шапочки.
        Дирт не сразу понял, что это не шапка — шлем. Часть доспехов, о которых рассказывал лэрд. Одно дело слушать истории про них, а другое — увидеть.
        Помимо шлема незнакомец таскал тяжелую кожаную куртку, обшитую металлическими пластинами. Одеяние это спускалось до колен, а дальше начинались сапоги, тоже хорошо укрепленные. На широком поясе болтались ножны с непомерно длинным ножом, в руке мужчина сжимал неудобный топор: тонкое прямое топорище, лезвие же наоборот широкое, странной формы. Таким очень неудобно заниматься плотницкими делами.
        Догнав Сигни, незнакомец отвесил ей оглушительную оплеуху, от которой женщина пошатнулась, вскрикнула еще громче, переборола страх, рванулась, наконец, вверх, но была грубо остановлена — за волосы схватили. Мужчина взвалил визжащее тело на плечо, запустил свободную руку под юбку, омерзительно загоготал.
        Даже гуси орут куда приятнее…
        Дирт, ни разу за это время не пошевелившись, взглядом проследил, как незнакомец скрывается за углом и там его встречают хором такого же гнусного смеха. Разглядеть, кто это, не получалось, но сомнений не было  — такие же, в шлемах, в доспехах, с заскорузлыми волосами, месяцами не видевшими горячую воду.
        Гогот заглушили азартные крики, из-за угла выскочила очередная жертва. Дирт прокусил губу до крови, не почувствовав боли,  — это была Керита. Девушка мчалась к лесу, как прежде Сигни, но на полдороге резко свернула, побежала вдоль домов в сторону Сторожевого мыса.
        Один дом. Второй. Дирт уже думал, что все, девушка вырвалась на простор пляжа, где за ней, легконогой, никто не угонится, но из-за угла последнего строения вышла фигура, закутанная в длинную металлическую рубаху, и подставила подножку древком копья. Керита упала с криком, тут же вскочила, но мужчина оказался быстрее, ухватив ее, как до этого и Сигни, за волосы.
        В самом способе поимки женщин чувствовалась система. И тот и другой далеко не первый раз это проделывают.
        Дирт пришел в себя на полдороге вниз. Напрочь позабыв про опасность переломов, ноги стремительно несли его к углу злополучного дома. В голову почему-то полезли дурацкие неуместные мысли. Он вдруг вспомнил, что там уже второй год никто не живет. Так же, как в соседнем. Ведь Хеннигвиль постепенно вымирает, только тупицы это не понимают. Детей рождается не так уж мало, но немногие дорастают до серьезных лет. А взрослые стареют, умирают, свою дань берут море, болезни и разные несчастья. Если ничего не изменится, не пройдет и полувека, как не останется никого, и лишь россыпи камней на месте обвалившихся домов будут напоминать о том, что здесь когда-то стояло селение.
        Дирт охотился с луком, нож у него был не для убийства, а для разделки добычи. Закаленный клинок, чуть меньше ладони длиной, шириной в два пальца, с глубокими долами по обеим сторонам лезвия и удобной рукоятью из плотно стянутых кружочков бересты. Нетяжелый, в меру наточен, удобно ложится в руку и даже на лютом морозе не холодит кожу.
        Мысль об убийстве Русалочки далась ему куда труднее — этого человека он был готов прикончить без малейших колебаний. Собственно, мчался к нему он не для разговора, да и нож выхватил не похвастаться доброй сталью.
        Куда бить? Если с глупой коровой все очевидно, то в данном случае возникает масса сложностей. Анатомия живых существ сходная, Дирт знал, куда надо попасть, чтобы добыча не ушла далеко. Но ведь звери не облачались в броню, собранную из тонких металлических колец. Их шкуру легко пробивал даже костяной наконечник при условии, что он сделан как полагается, и не прошел вскользь.
        Металлическая рубаха… Если ее и возможно пробить, то не охотничьим ножом. Здесь нужно другое оружие, которого у Дирта нет. Так куда же?
        Припасть на колени и врезать по ногам, пытаясь подсечь жилы? Сапоги выглядят так, что легче уж прорезать железную рубаху, чем эту толстенную кожу, усиленную узкими металлическими пластинами.
        Руки защищены по локти, а рана в предплечье не страшна, при условии если ее наносят столь несерьезным ножом.
        Куда?!
        Этот не стал взваливать добычу на плечо, а потащил упирающуюся, кричащую девушку за волосы, не прекращая при этом омерзительно гоготать. Добежав до подонка, Дирт со всей дури врезал из-за спины, хитро, сгибая распрямленную руку, в незащищенное шлемом лицо. Тот в последний миг заметил неладное, дернулся, но все равно удар вышел что надо, ладонь ощутила, как лезвие с треском ломает кость, хохот захлебнулся, мужчина оставил Кериту в покое, отскочил назад, бросил копье, выхватил из ножен нож невероятной длины.
        «Меч»,  — понял Дирт. Не больно бьющие деревяшки, которыми учил его фехтовать лэрд Далсер, а настоящее оружие для благородных.
        Вот только признавать в грязном противнике благородного не хотелось…
        От размашистого удара Дирт уклонился, бросился было к валяющемуся копью, но пришлось оставить идею им вооружиться — едва не схлопотал укол в бок. Удалось схватить лишь камень, развернувшись к противнику, угрожающе замахнулся, заставив того дернуться в сторону, инстинктивно прикрывая и без того уже пострадавшее лицо.
        Выглядел мужчина страшно. В левом глазу торчал нож, из-под лезвия густо струилась кровь, залив половину лица до подбородка. Рот скалился в нервной ухмылке, зубов было мало, и походили они на почерневшие пеньки. Но несмотря на рану, движения оставались резкими, меч держал уверенно, в ход его пускал без колебания.
        Перед Диртом убийца, который не просит у коров прощения. Для него смерть — это неотъемлемая часть жизни.
        А вот для Дирта нет.
        — Керита, беги!  — вскрикнул он, понимая, что и на десяток мгновений не задержит этого головореза.
        Тот, перекинув меч в другую руку, шагнул вперед, не замечая, как за его спиной из-за угла показывается новый персонаж.
        Лицо у Фроди было переполнено злобой, причем не той, обычной, вызванной отсутствием браги и исчерпанием запасов сушеных мухоморов. В нем было нечто принципиально другое.
        Нагнувшись, пьяница поднял копье и, от души замахнувшись, вонзил его в спину бросившегося на Дирта противника. От толчка тот растянулся в грязи и, будучи опытным воякой, не стал вскакивать, на опасно долгий срок оставляя тыл на милость противника. Вместо этого перекатился, вскидывая меч, но это ему не помогло, вторым ударом Фроди попал в шею, и попал хорошо, если судить по звуку и брызгам крови.
        Дирт знал, что это за звук — металл оказался тверже, чем кости и хрящи.
        Ухватив Кериту за руку, Дирт рывком поднял ее на ноги, толкнул, крикнув чуть ли не в ухо:
        — Да беги ты уже! В лес беги! Беги!!!
        Та, сделав несколько шагов, остановилась, обернулась:
        — Я… Я…
        В данный момент Дирту было неинтересно, что именно она собирается сказать.
        — Беги! Да беги же, дура! Не останавливайся!
        — Мало того что дерешься каждый день, так еще и на девок ругаешься,  — хохотнул Фроди и, упираясь грязной подошвой в окровавленное лицо мертвеца, с натугой выдернул копье, крепко засевшее в ране.
        Слишком долго они оставались у злосчастного угла — очень уж популярное место. Вот и сейчас из-за дома вышел очередной незнакомец, в такой же рубахе из железных колец. Ни на миг не растерявшись, он ловко крутанул длинным топором и обрушил лезвие на голову продолжавшего смеяться Фроди.
        Череп пьяницы лопнул, неестественно дрожа всем телом, тот завалился на колени, потом на бок, из головы выплеснулось все содержимое. Дирт, сознавая, что за спиной осталась Керита, которой потребуется время взобраться на кручу, отчаянно заорал, рванул вперед, со всей силы запустил булыжник в лицо новому противнику. Тот, легко уклонившись, одновременно подсек ногу юноши окровавленным топором, используя его вместо крюка. Дирт упал, вскочил было, но вновь завалился на спину после удара кулаком в челюсть.
        В голове зашумело, рот наполнился соленым, перед глазами все поплыло, в поле зрения засверкали мириады искр. Беспомощное состояние длилось считаные мгновения, а когда Дирт пришел в себя, увидел, что избивавший его незнакомец уже не один. Сразу трое стояли над ним, поглядывая сверху вниз с омерзительными ухмылками.
        На предплечье одного из них Дирт увидел пугающий рисунок: черного паука, лапами сжимающего череп. Его передернуло, а один из незнакомцев произнес непонятное:
        — Какой смазливый мальчик. Может, возьмем его с собой, а то Барбаро устал всем быть милым, надо же ему хоть когда-то отдыхать.
        От этих слов все трое зашлись смехом, а вышедший из-за того же угла Бруни заплакал, будто маленький ребенок, упал перед телом Фроди на колени, начал черпать ладонями то, что вывалилось из его головы, вкладывать обратно, перемежая рыдания невнятным бормотанием. С дурачком такое случалось, обычно более-менее нормальный, но, если накатит, становился дитем, совершающим странные поступки. В такие моменты его нельзя было оставлять без присмотра.
        — Фроди, я тебя вылечу,  — разобрал Дирт сквозь всхлипывания.  — Живи, живи, пожалуйста.
        Убийца Фроди, сделав шаг назад, с той же ловкостью крутанул топором. Плач оборвался, Бруни молча упал на тело пьяницы, заливая его своей кровью.
        — В два этажа уложил!  — самодовольно заявил ублюдок.
        Понимая, что жить ему осталось недолго, Дирт повернул голову, в надежде никого не увидеть. Но надежда не сбылась, Керита оставалась все там же, стояла у подножия кручи, с ужасом взирая на происходящее.
        — Беги!!!  — заорал он с таким неистовством, что горло резануло вспышкой боли.
        Керита, переведя взгляд на него, шагнула назад, поднимая руки к лицу, прикрывая его таким же жестом, как вчера.
        — Куда бежать?! Стоять!  — прорычал один из незнакомцев.  — Такая красавица нам пригодится.
        Свою гнусную речь он закончил смешком.
        — Беги!!!  — вновь крикнул Дирт и даже не поморщился, когда носок окованного сапога пнул его в бок.
        Девушка сделала еще один шаг.
        — Пускай бежит,  — сказал второй.
        — Бартолло, ты вконец сдурел? Или ослеп? Разве не видишь, какая ягодка.
        — Тебе мало? Хочешь вернуться домой с яйцами в руках?
        — Какими яйцами?
        — Своими яйцами. Не слышал, что старик говорил? И так крику на всю округу, если маг увидит, нам мало не покажется. Нашумели мы здесь.
        — Да плевал я на старика. Я не я буду, если не приласкаю такую цыпочку.
        — А на мага ты тоже плевать будешь? А ведь он рядом. Эй! Ты! Красавица! Не слышишь, что тебе говорят. Беги, давай. Беги!
        — Бартолло, ты в своем уме. Зачем отпускаешь? Сбежит же!
        — От меня? Ты, должно быть, шутишь?!
        Дирт крикнул было еще раз, но получил столь сильный удар в бок, что тело скрутило нестерпимой болью. Извиваясь, он с хрипом втягивал в легкие воздух, плохо соображая, что видит. И только когда его ткнули лицом в грязь, понял, что происходит, и, не думая о том, чего это будет ему стоить, прохрипел:
        — Керита! Беги! Быстрее! Беги! Беги!!!
        — Беги! Беги! Беги!  — начала скандировать троица.  — Не стой! Беги! Давай же!
        И Керита побежала.
        Слишком медленно. Слишком. И не пытаясь затруднить стрелку прицеливание.
        — Зигзагами! Не надо прямо!
        — А мальчишка соображает,  — хмыкнул Бартолло, поднимая арбалет.
        Вложив болт, зафиксировал хвостовик прищепкой, веселым голосом спросил:
        — Куда изволите?
        — А куда сможешь?  — вопросом на вопрос ответил убийца Фроди и Бруни.
        — Даскотелли, я могу с такой мишени муху снять. Она ведь не бежит, а плавает в сметане. Еще и упала. С виду вроде тощая, а на деле корова коровой. Давай в почку. В левую. Сойдет?
        — А мне без разницы.
        — Сразу не помрет. Спорим на пять монет, что кричать не будет? Просто упадет и обмочится?
        — С тобой спорить все равно что подарки дарить.
        — Ну давай хоть на монету забьемся.
        — Зигзагами!  — хрипел Дирт.
        На шею его наступили тяжелым сапогом, высоко поднять голову он не мог и видел лишь лодыжки Кериты, непозволительно медленно мелькавшие на подъеме.
        И еще он видел тень от лука, установленного на прикладе. Самострел, или арбалет — лэрд Далсер рассказывал о таком оружии.
        — На монету? Ну давай, хрен с тобой. Вот ведь пристал.
        — Галлинари, а ты как?
        — Ты и с друга монету сшибить хочешь?
        — Дружба дружбой, а монета лишней не будет.
        — Давай лучше поспорим, что я тебе сейчас такого пинка дам, что ты в воздухе два раза перевернешься! Нашел дурака с тобой на выстрел спорить!
        — Зигзагами, вдоль кручи!  — продолжал орать Дирт.
        Его не слушала не только Керита, но и эта троица. Даже бить перестали, увлекшись спором.
        — Ладно, Даскотелли, ты даешь монету, если я ей попаду в левый бок и она не станет орать. Просто упадет и будет корчиться в своей моче. Так?
        — По рукам.
        — Ну смотри теперь.
        — Керита!!!  — в очередной раз, разрывая горло и ясно при этом понимая, что все зря, закричал Дирт.
        Звук выстрела арбалета не походил на работу лука. Отрывистый стук, тело стрелка шатнуло отдачей мощного оружия. Керита, тонко вскрикнув, упала лицом на землю, раскинув руки в стороны.
        — Она заорала!  — торжествующе заявил Даскотелли.
        — Да разве это крик? Мышкой пискнула, не считается.
        — Еще как считается, Бартолло, гони монету.
        Теперь Дирт видел не только ноги Кериты. Он видел ее всю. И видел короткий хвостовик стрелы, торчавший из ее левого бока, будто мачта на корабле, который привез на их безмятежный берег эту мразь. Правая ладонь девушки с силой сжала пучок травы, но она не пыталась встать или хотя бы уползти.
        Дирт был охотником и знал, что это означает. Он кричал, но изо рта не вырывалось ни звука, лишь тянулись нити насыщенной кровью слюны. Убийцы продолжали спорить, но их слова пролетали мимо его сознания.
        — Галлинари, вот скажи, по-твоему, это крик был?
        — Никакой не крик.
        — Бартолло, твой дружок мало того что одноглазый, так еще и глух, как дед моего прадеда. И ты тоже, раз такое говоришь. Слышал ведь, она кричала. А уж громко или тихо, это уже кому какое дело? С тебя монета, или всем пойду расскажу, что ты позорный балабол, не отвечающий за свои слова.
        — Даскотелли, не надо так горячиться. Да, она успела что-то там вякнуть, но ведь звук совсем слабенький был. Просто из груди воздух выбило. Болт арбалетный лупит не хуже кувалды, сам же знаешь, тебя прошлой зимой приласкало в нагрудник, возле той поганой рыбацкой деревеньки. Кричал разве? Бах, и воздух из горла прочь, со свистом, а не криком.
        — Я слышал крик, а не свист,  — настаивал на своем убийца Фроди и Бруни.
        — Давай так. Повторим еще раз. Если будет крик, я дам тебе целых три монеты. Если крика не будет, с тебя тоже три.
        — За дурака меня держишь?! А в задницу поцеловать не хочешь?! Взасос?! Отдавай монету, и квиты!
        — Ладно, я отдам три, а ты одну, если все будет тихо.
        — Бартолло, тебе ум прочистить надо, совсем засорился. Какой крик? Эта курица уже почти дохлая. Она и пискнуть не сможет.
        — Так пацан есть, на нем и проверим.
        — Мы ему навалять успели, никуда не годен.
        — Негоден? Да он просто испугался, и все. Дмарты — те еще трусы.
        — Трусы? Да они убили Хлагенса, и убили быстро.
        — Не мальчишка убивал, а мужики постарше. Вон, двое их. Может, чужаки или разозлились сильно.
        — Злые дмарты? Шутишь?!
        — Ну они здесь совсем дикие…
        — Я видел глаза мальчишки, он звереныш. Лежит тихо только потому, что ребра ему пересчитали. Не побежит он.
        — Даскотелли, ну давай я дам пять монет, а ты отдашь две. И это при условии, что он побежит бодро.
        — Одну.
        — Я уже кучу уступок сделал, а ты все упираешься.
        — Отдавай деньги, и хватит меня уговаривать.
        — Жадные упрямцы долго не живут! Ну хрен с тобой, пять против одной. Эй ты! Пацан! А ну бегом поднялся! Бегом сказано!
        Слова убийц проходили мимо сознания. Дирт лежал не шевелясь и не отводя взгляда от Кериты. Когда его грубо вздернули, подняли, не сразу напряг ноги, они подкосились, и он едва не упал.
        — Ну вот! Стоять даже не может! Куда ему бежать?!
        — Сейчас побежит. Он просто дурачок, вон глазенки будто у теленка. Вообще не понимает, что к чему.
        Арбалетчик подвел к глазам Дирта ладонь и начал водить ею из стороны в сторону. Не понимая, для чего это делают, и не горя желанием понять, тот вспыхнул нехорошим, ни разу еще не изведанным чувством и неожиданно для самого себя сочно сплюнул на руку.
        Бартолло, стряхнув с ладони сгусток красноватой слизи, довольно заржал, а одноглазый его поддержал и добавил:
        — Видали? И правда, звереныш. Даскотелли, неужто сомневаешься, что он побежит как следует?
        — Пять монет. Пять монет, если на бегу снимешь его без звука. И чтобы никаких мышиных писков. Ты все понял?
        Бартолло, криво ухмыляясь, кивнул, нагнулся, ловко взвел оружие и, крутанув между пальцами короткий болт с игольно-острым наконечником, указал им в сторону леса:
        — Беги, пацан. Добежишь, будешь жить. А нет, останешься валяться с железом в почке. Как эта девчонка.
        Дирт, отведя полный ненависти взгляд, посмотрел на Кериту, потом опять на арбалетчика.
        — Беги!  — повторил Бартолло, небрежно укладывая болт в выемку.
        — Беги как следует, я на тебя деньги поставил,  — заявил Даскотелли, указывая в сторону леса окровавленным топором.
        — Беги,  — подмигнул единственным глазом Галлинари.  — Беги давай.
        Дирт обернулся, стараясь не смотреть на Кериту, оценил предстоящий забег. Со стороны моря подножие Сторожевого холма на всем протяжении было обрезано обрывом разной высоты и крутизны. Здесь он был не столь впечатляющ, как возле мыса, где остался уже никому не нужный кит, но мчаться придется вверх по склону, причем последние шаги, перед заросшей кустарником опушкой, будут самыми трудными. Там придется помогать себе руками. И все это не более чем в полусотне шагов от арбалетчика, прекрасно умеющего обращаться со своим оружием.
        Шансов нет.
        — Беги!  — в очередной раз раздалось за спиной, и кто-то грубо толкнул между лопаток.
        Дирт прыгнул вперед, начав приседать еще в полете, схватил примеченный камень, крутанулся, со всей дури запустил его в голову стрелка. Попал, но неудачно, по макушке шлема. Грохот вышел знатный, и вся троица немедленно начала ржать, глядя на него сверху вниз.
        Отсмеявшись, Бартолло почти добродушно произнес:
        — Да беги уже, устали мы с тобой возиться.
        И Дирт побежал.
        В голове у него творилась та еще каша, но он понимал главное: кратчайшая дорога к лесу — это гарантированная смерть. И он помчался вдоль обрыва, медленно смещаясь наверх. Траекторию рассчитывал таким образом, чтобы не наступить на коварную осыпь, не задеть валуны, не оказаться на участке с крутым уклоном. И непрерывно рыскал то влево, то вправо, стараясь делать это без намека на ритм. Стрелы и болты не могут летать мгновенно, и чем больше дистанция, тем больше задержка достижения цели. Если повезет, Бартолло промахнется только за счет непредсказуемости траектории мишени.
        Быстро, надо очень быстро разорвать дистанцию. Дальше будет проще.
        Бартолло, поднимая арбалет, с ленцой спросил:
        — Ну так какую почку ему проткнуть?
        — Мне без разницы,  — буркнул Даскотелли.  — Ты, главное, попади, а то он виляет, будто тощий зад хромоногой шлюхи.
        На деле Бартолло был не столь беззаботен, как на словах. Мальчишка, до того лежавший смирно, проявил нешуточную прыть. Бежал не трусливым зайцем, а продуманно. И, что хуже всего, вилял резвее, чем упомянутая спорщиком часть тела продажной женщины. А еще он подпрыгивал и приседал, и все это делал непредсказуемо.
        Дистанция стремительно увеличивалась. Еще чуть, и о метком выстреле можно позабыть. Но Бартолло не спешил. Он тоже умел продумывать наперед и ждал наступления единственного момента, когда цель будет вынуждена мчаться прямо. Пусть хотя бы пару шагов — этого вполне хватит.
        Обрыв, сложенный глиной с примесью валунов, не везде был устойчивым. Дожди и весеннее таяние снегов медленно подтачивали его в нескольких местах. Их легко можно было опознать по наклонившимся стволам деревьев и оголенной корневой системе, где множество отростков зависли в воздухе, будто корявые щупальца неведомых подземных созданий. А одна из сосен не удержалась на обваливавшемся краю, рухнула, скатившись к подножию склона.
        У Дирта было два выхода: или обогнуть дерево слева и при этом промчаться по огромной луже с топким дном, коих у подножия обрыва хватало; или промчаться мимо сосны справа. При этом вверх уклониться было затруднительно, мешал крутой в этом месте склон. Оставалась узкая лазейка.
        Оба варианта Бартолло устраивали. Он видел, что лужа не из простых, и пацан потеряет на ней темп, а малоподвижная цель — мертвая цель. Не полезет в воду, тоже хорошо. На пару мгновений он окажется запертым в узкой щели между корнями вывороченного дерева и крутым обрывом и не сможет совершить свои непредсказуемые зигзаги.
        Дистанция достойная, даже придирчивый Даскотелли будет вынужден признать, что он дал цели хороший шанс.
        Бартолло старался не ради жалких монет. Внешне уверенный во всем, что делает, он нуждался в постоянных доказательствах этой самой уверенности. Причем не для себя, а для других.
        Сейчас они увидят и потом другим расскажут о его непревзойденной меткости.
        Лишь бы щенок сдох тихо…
        Он пошел мимо дерева. Не полез в лужу. Теперь пацан в западне с одним выходом. Никакой силы и ловкости не хватит перепрыгнуть в один миг через толстенное бревно, покрытое опасно острыми остатками сучьев. Прошмыгнуть под ним тоже не получится, разве что ползком.
        Мальчишка попался.
        Арбалет дернулся назад, болт, крошечной молнией промелькнув в воздухе, ударил в корень, облепленный подсохшей глиной. От попадания выбило облачко буроватой пыли… и все, через миг проворный дмарт выскочил из узкой западни своей несостоявшейся могилы и, перестав выписывать зигзаги, что было мочи рванул наверх, пользуясь тем, что дальше склон становился пологим. Понимал, что арбалет быстро не перезарядить, и выжимал из себя все, чтобы оказаться в зарослях раньше того момента, когда очередной болт будет готов к полету.
        Но Бартолло даже не шевелился. Лишь смотрел вслед, и во взгляде его кипели самые разные чувства.
        — Уйдет же! Быстрее!  — заорал Галлинари.
        Очнувшись, Бартолло с ругательствами начал натягивать арбалет, а Даскотелли его подначивал:
        — Ну так в какую почку попал? А? Или ты ее с корнем перепутал? Но признаю, пацан и правда не пискнул. Ржет теперь, как конь. Над тобой, косоглазым дуралеем, ржет.
        Бартолло поднял заряженный арбалет и почти не целясь выстрелил второй раз. Мальчишка уже пропал из глаз, и лишь движение верхушек кустов подсказывало, что он мчится в полосе густых зарослей. Попасть невозможно, так что это напрасная потеря болта. Но стоять и молча выслушивать насмешки Даскотелли невозможно.
        Закинув арбалет за спину, он мрачно заявил:
        — Что-то не так было с болтом. Он криво полетел.
        — Ну конечно, именно так оно и было,  — шутовски серьезным тоном согласился Даскотелли.
        — Говорю тебе, я не мог промахнуться.
        — Ага, так оно и есть, я же не спорю ни словом. Мне только одно непонятно, где мои деньги? Напомню забывчивым, речь шла о пяти монетах. Сумма не сказать чтобы такая уж великая, но сам понимаешь — дело принципа.



        Глава 8

        Патавилетти в жизни повидал немало крови и знал, как эфемерна власть самых строгих приказов в моменты, когда она начинает хлестать потоками. А если при этом воины три с лишним недели не видели не то чтобы женщин, а хотя бы твердой земли, то любой, у кого осталась хоть капля здравого смысла, не станет придираться к некоторым неизбежным дисциплинарным проступкам.
        С рыбаками все вышло удачнее не придумаешь. Эти глупцы услышали шум или разглядели в тумане очертания корабля, но не сделали правильных выводов. Как бы там ни было, они сами подошли к борту «Татавии» и снизу вверх удивленно таращились на выстроившихся вдоль борта арбалетчиков. Их нашпиговали болтами без крика, на берегу до последнего никто не догадывался о приближении незваных гостей.
        Лодка стала первым трофеем и очень пригодилась, ведь на «Татавии» имелась всего одна, причем не такая вместительная. Теперь полтора десятка вояк погрузили на две и вели их за кораблем на буксире. Первоначальный замысел устроить высадку в стороне реализовать не удалось, помешал густой туман. Подходить к берегу — это риск напороться на камни; ждать в отдалении — это, значит, никого не дождаться.
        В такой туман лодки долго будут искать дорогу к кораблю.
        Так что продвигались медленно, на одной паре весел, уключины которых смазали как следует, а лопасти обернули тряпьем. Утренняя погода тихая, прибой почти успокоился, малейший шум могут услышать нежелательные уши.
        Обошлось. Когда впереди сквозь разрывы в туманной мгле показались очертания берега, заставленного низкими домишками, отдали якорь, и первая партия устремилась вперед, не тратя время на выгрузку в лодки. Возле причала заметили мелкого мальчишку, несмотря на ранний час занятого какой-то возней с кучей выброшенных волнами водорослей. Бартолло, в очередной раз продемонстрировав свою непревзойденную меткость, снял его выстрелом в голову, без крика, веселым шепотом пояснив, что детская голова — это сплошные хрящи и самое удобное место, если шум нежелателен.
        Патавилетти не очень-то любил, когда его солдаты развлекаются стрельбой по детям, пусть даже дмартам, но в этот раз смолчал. Бартолло поступил правильно, чем позже местные узнают о незваных гостях, тем лучше. А не вовремя подвернувшийся малец мог перебудить все селение.
        Из-за домов доносился шум отдельных голосов, местные просыпались. Но лодки успели привезти еще две партии воинов, прежде чем какая-то толстуха, выйдя из-за угла, подняла крик.
        И как не закричать, если один болт угодил ей в ляжку, а второй разнес ухо?
        Поспешили, надо было оставить ее Бартолло.
        На берегу в этот момент было четыре с лишним десятка воинов — половина от запланированного десанта. Но деваться некуда, начали действовать имеющимися силами. Патавилетти напомнил приказ: оцепить окраины селения и не позволить дмартам разбежаться по округе. На ходу ему пришлось перегруппировывать парней, а то они, движимые стадными привычками, как это принято у солдатни в предвкушении приятных моментов, норовили всей толпой податься в одну сторону.
        Все равно без диспропорций не обошлось. А когда по мере продвижения отдельные группы начали натыкаться на женщин, началось то, без чего не обходится ни одна подобная операция. Бранью и пинками он разгонял стихийно возникающие очереди вокруг самых лакомых красоток и тащил их под охрану Манчини и Барбаро. Первый был кастратом, а второго за смазливую внешность и покладистый характер сделали бабой еще в казарме, причем ему это понравилось настолько, что с тех пор на девок он почти не смотрел и к тому же ни на шаг не отступал от самых строгих приказов.
        На какой-то миг Патавилетти навел подобие порядка, но он был разрушен, когда очередной рейс лодок высадил на берег толпу оголодавшей матросни. Ребятки Гальбао даже драку с воинами затеяли, не поделив чуть ли не вшивого ребенка, и успокоить их удалось с великим трудом и еще более великим количеством брани.
        Пока Патавилетти был занят этой проблемой, его люди остались без руководства, что привело к неприятностям. Усыпленные кажущейся беззащитностью селения, они будто взбесились, напрочь позабыв все наставления и то, чему их научила жизнь воинов. Потерявшие разум насильники и мародеры действовали мелкими группами, а то и в одиночку, игнорируя единый план действий. Местные бегали туда-сюда, местами не встречая препятствий, и наверняка немало ускользнуло в лес, выбрав смерть от хищников и голода вместо плена и церковного суда.
        Что взять с дмартов?
        Хотя о каком суде здесь может идти речь? Они уже все, считай, приговоренные.
        Но это полбеды, местные начали огрызаться. Или одичали здесь не на шутку, позабыв, что их религия не терпит пролития человеческой крови, или не очень-то уважали свои верования, но беспечные вояки понесли потери в нескольких местах.
        Толстуха, которую в самом начале подранили арбалетчики, затаила злобу и, спрятавшись в сенях, прикрылась грязной рогожей, пропустив мимо себя парочку ротозеев. А потом ударила в спины вилами. И хоть они были деревянными, проткнула одному шею, а второго, свалив на земляной пол, начала дубасить деревянным молотком. Убила бы, не подоспей на крики избиваемого подмога. Обнаглевшую бабу прирезали, пострадавшего с хохотом и подначками подняли на ноги, после чего смех чуть притих, потому что как минимум пара ударов пришлась в незащищенное лицо. Пачино и до этого не блистал особой красотой, но сейчас смотреть на него было откровенно страшновато.
        Хлагенса нашли мертвым на околице, в глазнице торчал короткий нож, в шее собственное копье. Даскотелли с дружками покарал на месте его убийц, но это утешало слабо.
        Мать Мескароша, по слухам, была слюнявой идиоткой. И Патавилетти был склонен в это поверить. А что еще можно подумать, если этот дуралей, соскучившийся по женской ласке, не нашел ничего лучшего, как, растопырив руки, с хохотом помчаться на не первой молодости бабищу, занятую запариванием какой-то бурды для вонючих свиней. Надо быть полным болваном, чтобы считать себя неотразимым красавчиком в любой ситуации и не знать, что кипяток в дамских ручках чреват болезненными воспоминаниями.
        Теперь этот сын идиотки воет изголодавшимся волком, кожа с лица и шеи слазит, а следом и очередь мяса подойдет.
        Если во всех вышеперечисленных случаях ответные меры были суровыми и следовали незамедлительно, то в последнем все пошло не так.
        Это произошло в кузне. Приметное сооружение, опытные воины мимо такого ни за что не пройдут. Дурак тот, кто ищет серебро и золото. Их может вообще не оказаться в нищем селении, а вот железо пусть и не так дорого стоит, но все равно в цене, и купят его охотно где угодно. Прихватить пару инструментов несложно, и выручки за них хватит не на одну достойную гулянку.
        Вместо того чтобы поживиться железом, Серето схлопотал им по глупому лицу. Шлем от таких приключений не всегда защищал, к тому же удар нанесли тяжелым молотом, а били от всей души.
        Лица у Серето больше не было. К тому же кузнец снял с него шлем и броню, напялив все на себя. С застежками не разобрался, но кое-какой защитой обзавелся. Молот отложил в сторону, взявшись за трофейную секиру. И, засев за дверьми, не пускал никого внутрь.
        Да никто особо и не рвался, нехорошо выглядевший труп Серето намекал, что лезть той же дорогой — не самая лучшая идея.
        Три трупа, изуродованный Пачино и один ошпаренный до полусмерти идиот. Патавилетти едва не застонал после неутешительных подсчетов.
        У него не отряд, а тот еще сброд. Совсем воевать разучились с такой работой. Хотя, если говорить откровенно, их и раньше вояками можно было называть лишь с превеликой натяжкой. Даже дмарты — безобидные овцы, обнаглели до того, что дают отпор. Все это он с помощью ограниченного количества емких словечек пояснил толпе, окружившей кузницу, после чего половину бездельников разослал по околицам. И без них здесь народу хватит, а вот селение следует держать в плотном окружении.
        Маг, по своему обыкновению одетый во все черное, шагнул на причал, брезгливо поморщился от густоты аромата, доносившегося со стороны пропитанного вонью рыбацкого сарая, и направился прямиком к кузнице, каким-то образом определив, что центр событий располагается именно там. Патавилетти при его приближении прекратил осыпать вояк площадной бранью и доложил:
        — Селение захвачено.
        Маг кивнул на кузницу:
        — А как понимать это?
        — Сейчас разберемся.
        — Кто внутри?
        — Кузнец, наверное.
        — Патавилетти, вам было приказано никого не выпускать из селения. Но мне почему-то кажется, что это произошло.
        Обвинять во всем своих людей — последнее дело, и Патавилетти ответил дипломатично:
        — У нас были проблемы при высадке, да и эти собаки сопротивлялись.
        — Мне неинтересны ваши проблемы. Мне нужен человек, о котором я говорил.
        — Да куда он денется, найдем.
        — Приступите к допросу пленных. Надо узнать, где он.
        — Только разберусь с этим и сразу займусь пленными. Надо выкурить засранца.
        Маг, уставившись на дверь кузницы, сжал в ладони висевший на шее амулет из темной бронзы, прикрыл глаза. На лбу высыпали бисеринки пота, затем внутри испуганно вскрикнули, из приоткрытой двери повалил густой дым.
        Открыв глаза, маг безжизненным тоном произнес:
        — Уже выкурен, можете продолжать. И да, не надо торопиться с допросом пленных. Я теперь и без них знаю, где искать того, кто нам нужен.

* * *

        Лэрд Далсер восседал на грубом кресле, ладонями вниз держа на столе все еще сильные руки, испещренные тончайшими шрамами и неровными пигментными пятнами. Он умиротворенно смотрел вдаль, куда-то сквозь бревенчатую закопченную стену, на его губах играла едва заметная улыбка. Взгляд его даже не дрогнул, никак не отреагировав на открывшуюся дверь.
        И на громыхающих железом гостей он тоже не отреагировал.
        Воины, обступив лэрда, направили на него острия мечей, Патавилетти громко доложил:
        — Он здесь.
        Маг, зайдя внутрь, прищурился, почти севший светлячок под потолком давал недостаточно света. Оценив обстановку, скомандовал:
        — Не трогать его!
        — Да никто и не трогал,  — ответил Патавилетти.
        К пленнику и правда даже пальцем никто не прикоснулся.
        Маг, присев на скамью, на которой не так давно протирал штаны Дирт, вкрадчиво произнес:
        — Вижу, Далсер, что в бытовых вопросах ты себе не изменил: как был ленивым, так и остался. Даже светляк не подзаряжаешь, светит на последнем издыхании.
        — И тебе привет, Мексарош,  — безмятежно ответил лэрд.
        — И еще я вижу, что годы скитаний не сказались на твоей памяти и ты меня не забыл.  — Маг улыбнулся одними губами и продолжил: — А тебя непросто было найти. Я удивлен. Нет, я скорее даже растерян. Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, надеялся найти лишь очередные следы, не более. Ты ведь никогда дольше пары лет на одном месте не оставался. Почему задержался?
        — А почему бы и нет? Мне здесь нравится.
        — И чем же тебе понравилась эта дыра?
        — Тихое место. Спокойное. Здесь приятно работать. Каждый день видишь то, чего не замечаешь в суете больших городов или в показной яркости экзотических мест. Располагающая к работе обстановка, ничего не отвлекает от дела.
        Маг вновь растянул тонкие сухие губы в улыбке, больше похожей на оскал хищника:
        — Узнаю старого Далсера, ты всегда любил выражаться, будто по книге читаешь.
        — Ты тоже разговариваешь не как простолюдин.
        — Верно. Но давай вернемся к нашему разговору. Итак, ты всячески превозносишь прелести здешних мест. Спорное утверждение. Эти территории, выражаясь скромно, непопулярны. Многие даже считают, что ничего хуже не бывает.
        — Мне глубоко безразлично мнение тех, кто так думает.
        — И мне, признаюсь, тоже, мои взгляды редко совпадают с мнением толпы, а уж вкусы — еще реже. Извини, но нет времени на пустопорожнюю болтовню, пора, собственно, приступать к тому, для чего я сюда пришел. Далсер, где Дайри? Я должен прямо сейчас узнать ответ на этот вопрос. Это важно не только для меня. Впрочем, ты сам прекрасно все понимаешь.
        — Понимаю,  — кивнул лэрд.  — Она умерла.
        — Когда?!  — Маг напрягся, будто натянутая до отказа тетива лука.
        — Давно, Мексарош… очень давно. Можно сказать, почти сразу. Ее здесь нет и никогда не было. Ты же сам знаешь это.
        — Знаю. Мы нашли, кого расспросить на Ханнхольде. Ты оставил заметный след. Там говорили, что с тобой не было женщины.
        — Неправда.
        — Это была местная женщина, по сути — служанка. Нам нужна не кухарка, а Дайри, но ее там не видели. Где она умерла?
        — На материке, через восемь месяцев после того, как покинула дворец.
        — Покинула. Я бы сказал проще, сбежала.
        — Хорошо, сбежала.
        — С твоей помощью.
        — Да, с моей.
        — Как вы скрывались столько времени, ведь вас искали?
        — Разве ты еще не понял? Я умею прятаться.
        — Но не на материке — там это куда труднее.
        — У меня было укромное местечко, в нем и отсиживались. После ее смерти ушел.
        — От чего она умерла?
        — Болезнь.
        — Ты не лжешь, но и не говоришь всю правду. Знаешь ведь, что я вижу это.
        — Повторяю: она болела.
        — Что за болезнь?
        — Думаю, женская. Никогда не видел, чтобы мужчины от такого умирали.
        Маг с полминуты буравил лэрда пристальным взглядом, а затем покачал головой:
        — С тобой очень трудно. Ты всегда был мастером скрывать правду в ворохе полунамеков и бесполезного словесного мусора.
        Далсер улыбнулся:
        — Рад слышать, что с тех пор я не изменился. Думал, за годы спокойной жизни, вдали от таких, как ты, все позабыл.
        — Император захочет увидеть могилу Дайри.
        — Ему придется смириться с тем, что я не хочу ее показывать.
        — Император лучше тебя знает, что ты будешь показывать, а что нет. Далсер, мы скуем тебя по рукам и ногам, но в память о былом я распоряжусь обращаться с тобой уважительно, как, впрочем, и подобает обращаться с человеком твоего положения. Однако взамен ты должен рассказать мне о своей работе, и об остальном тоже. Здесь все эти спокойные годы чем ты занимался?
        — Если я скажу, что с нетерпением ждал твоего прихода, ты поверишь?
        Маг молчал долго, а затем с нотками недоумения произнес:
        — Странно, но ты и впрямь ждал меня. Хотя, думаю, это просто следы давних опасений в твоей душе. Далсер, над чем ты работал? Я так и не услышал ответ.
        — Попробуй ответить сам, ведь раньше ты не был глупцом. Или годы взяли свое?
        Маг опять улыбнулся, но уже не одними губами, в глазах проявилось что-то похожее на очень отдаленную тень злорадства или торжества.
        — Далсер, все знают, чем ты силен и чем можешь заниматься годами, если тебя не беспокоить. Амулеты. Ты делал свои проклятые амулеты. И наверняка разрабатывал новые. Мы ведь нашли твои записи. Жаль не все, но даже намеков хватило, чтобы догадаться о многом. Неужели ты действительно смог это сделать?
        Лэрд кивнул.
        — Немыслимо! Но как?! Ведь это направление всегда считалось тупиковым!
        — Древние умели.
        — Их знания утеряны, нам пришлось создавать теорию заново, и она отличается от прежней. Или ты нашел древние записи? Воссоздал их науку?
        — Нет, я лишь развил нашу.
        — Но по нашим представлениям, мертвый предмет не может удержать в себе структуру такой сложности. Живой, возможно, но это в теории, ведь энергия, требующаяся для работы структуры, убьет любое существо, каким бы простым оно ни было. Да и трудно представить процесс, с которым ее выстраивают в организме.
        — Почему трудно? Это ведь делали, и не раз.
        — С предсказуемыми последствиями. Забава академиков — не более. Структура шестого порядка в черепе собаки удерживалась даже в незаряженном состоянии считаные мгновения. А потом бах, и пес остается без головы.
        — Были и удачные опыты.
        — Со структурами не выше второго. Третью и четвертую можно поставить лишь некоторым лицам императорской крови. Сам знаешь, что у их рода такая особенность.
        — Потому они и стали императорским родом. Настоящим, а не тем, к которому относятся нынешние самозванцы.
        — Даже в их роду четвертая — предел. Редко кто выдерживал. Не говоря уже о большем. Ты действительно смог создать стабильную шестую?
        — Больше.
        — Этого не может быть!
        — Может.
        — У тебя есть рабочий амулет со структурой выше шести?  — Маг напрягся, подобрался, будто дикий кот перед прыжком.
        — У меня больше полутора сотен таких амулетов,  — с усмешкой ответил Далсер.  — И ты прекрасно понимаешь, что это не шутка.
        Маг оглянулся, окинул внимательным взглядом небогато обставленное помещение, покачал головой:
        — Я не чувствую в этом месте сил такого порядка. Что-то есть, на грани восприятия, непонятное, будто сама здешняя земля излучает что-то. Наверное, это то самое мифическое дыхание Такалиды, о которой говорят знающие. Не похоже на следы амулетов. Ты ведь знаешь, в чем мой талант, даже ложь не может скрываться в моем присутствии, не говоря уже об остальном.
        — Знаю. Редкий талант. Скорее даже уникальный. Видишь сущее и скрывающие его наслоения. Идеальный дознаватель.
        — С наслоениями у меня чуть хуже, увы. Но я знаю, что в этом доме нет ни одной магической вещи, если не считать примитивного светлячка с единичкой. В других домах селения такие же. И ничего большего я не чувствую.
        — Ты слышал мои слова и знаешь, что я не обманываю.
        — Да, знаю. Как тебе это удалось?
        — Немного опыта, немного знаний, немного озарения. А дальше — работа и кровь. Кровь — это очень важно. Жертва — вот что способно создать настоящую силу. И если уж сделал шаг на этом пути, будь готов жертвовать не только другими, но и собой.
        — Нельзя ли подробнее?
        — Слишком долго, а времени у нас нет.
        — Времени у нас как раз хватает. И ты понимаешь, что я не успокоюсь, пока эти амулеты не окажутся в моих руках.
        — Знаю.
        — Где они?
        — Тебе придется как следует постараться, чтобы их получить.  — Лэрд опять улыбнулся.
        — Поясни.
        — Как давно тебе доводилось бегать?
        — Далсер, не уводи разговор в сторону. Где амулеты? Ты же знаешь, каким настойчивым я могу быть. А я знаю, что ты всего лишь человек, со всеми слабостями, не пройдет и суток, как расскажешь все и будешь очень сожалеть о том, что не сделал это сразу. Не скажу, что мне будет приятно так с тобой поступать, но оставлять столь ценные амулеты непонятно где я не могу. Не вынуждай меня идти на такое.
        Лэрд, расслабленно откинувшись на спинку кресла, запрокинул голову и, рассеянно уставившись на светлячок, равнодушно произнес:
        — У тебя нет этих суток. У тебя даже минуты нет…
        Патавилетти, взглянув в глаза странно себя ведущего лэрда, вскрикнул:
        — Да у него зрачков почти нет! Похоже, он чем-то отравился! Надо что-то делать, пока не помер!
        Маг, не слушал воина, казалось, он погрузился в себя, целиком заняв голову какими-то сложнейшими размышлениями вселенского порядка, не позволявшими отвлечься на мирскую суету. Затем, ни к кому не обращаясь, тихо выдал:
        — Он не врет.
        — Да он помирает!  — опять выкрикнул воин.  — Вы же говорили, что он живым нужен!
        — Бег… бег… бежать…  — Маг опять задумался, а затем уставился на воина возбужденными глазами, после чего пронзительно заорал:
        — Зови сюда всех! Всех! Бегом!
        — А что…  — начал было спрашивать удивившийся Патавилетти.
        — Времени нет! Я не могу удержать всю округу! Все ко мне, иначе смерть!  — И закончил уже без крика, с благоговением в голосе: — Да он все это проклятое место превратил в амулет. Сукин сын, ну кто бы мог такое подумать!..



        Глава 9

        Способность рассуждать относительно здраво вернулась к Дирту в тот момент, когда он достиг вершины Сторожевого холма. Возможно, камни, выстроившиеся в круг, обладали какой-то магической силой, воздействующей на мятежный разум, или вид хорошо знакомого места заставил мысли вернуться в обычное русло. И пусть они норовили перехлестнуть через берега — но это уже куда лучше, чем паническое безоглядное бегство, когда ветви хлещут по облепленному паутиной лицу, а в голове лишь страх и отчаяние.
        Вопрос «Что делать?» перед Диртом не стоял. Надо как можно быстрее вернуться в Хеннигвиль и попытаться помочь Керите. Хотя разум понимал, что это бесполезно, сердце говорило иное.
        Да и другие люди нуждаются в его помощи. Дмарты, как дети, в таких ситуациях им нужен кто-то сильный, взрослый. Смешно, но именно ему, вчерашнему мальчишке, придется играть эту роль.
        Дирт не представлял, каким образом станет действовать, но твердо понял, второй попытки у него не будет. Попадаться больше нельзя. В схватке лицом к лицу у него нет ни шанса. Эти звери убивают людей без малейших колебаний и делают это умеючи. Его спасло чудо.
        На чудеса полагаться не стоит, да и тенденции к повторениям у них нет.
        Ножа у Дирта больше не было. Колун остался далеко, да и слишком тяжел, чтобы использовать его как эффективное оружие против закованных в броню врагов. В руке Дирт почему-то сжимал арбалетный болт. С трудом вспомнил, что эта короткая стрела просвистела возле левого уха, сшибая ветви кустов, теряя при этом силу, после чего вонзилась в подгнивший ствол упавшей сосны. И он зачем-то прихватил трофей, нагнувшись на бегу.
        Увы, это не оружие.
        Лук висел на месте, под горизонтальной плитой, покоившейся на двух плоских столбах. Колчан со стрелами тоже никуда не пропал, что неудивительно, ведь, кроме Дирта и зверей, на вершине Сторожевого холма никто не появлялся. Олени и волки не станут трогать оружие, а зубастая мелочь, грызущая все на свете, в том числе и тетиву, не доберется.
        Натянул лук, хозяйственно сунул в колчан трофейный болт, совершенно не задумываясь о том, что делает, руки работали без участия разума. Уже на полпути вниз очнулся, начал передвигаться не вспугнутым лосем, а не ступая на сухие ветки, используя заросли кустов в качестве укрытия, внимательно вглядываясь во все стороны. Вспомнил, что он охотник, а не какой-нибудь рыбак или землепашец. А когда впереди засветлела опушка, присел, замер, с минуту прислушивался к звуковому окружению.
        Где-то невдалеке кричат, звякнул металл, что-то густо дымит, и это не похоже на очаг или печь. Но на окраине Хеннигвиля вроде бы тихо.
        Чуть ли не ползком добрался до обрыва, высунул голову, бросил взгляд вниз. Тела Фроди и Бруни на месте, а вот труп мордоворота, в котором остался нож, куда-то исчез.
        Керита никуда не пропала. Лежит все там же, в той же позе.
        Между домами промелькнула тройка незнакомых мужчин. Один в рубахе из железных колец, двое в тяжелых кожаных куртках, местами обшитых пластинками металла. Рука было потянулась к колчану, но Дирт остановил невольный порыв, сейчас не лучшее время для мести.
        Оставаясь на месте, не шевелясь, проследил за троицей. На его глазах они выволокли из избы старого Свенхольма, погнали его пинками куда-то в сторону центра селения. Бедолага был слаб ногами, вот и сейчас они подогнулись, он упал на колени, начал было неловко подниматься, но рухнул от удара топором в шею.
        Зубы Дирта скрипнули, он опять потянулся к колчану и с трудом удержался, чтобы не выпустить несколько стрел в этих тварей.
        Нельзя. Надо подождать. Они не будут крутиться здесь вечно.
        Троица, проверив заброшенный еще в позапрошлом году дом, прошла мимо тела старика и вскоре скрылась с глаз. Выскочив из укрытия, Дирт рванул вниз, едва удержавшись на крутом склоне. Из-под ног вывернулось несколько камней, покатились, опережая, один стукнул Кериту по руке, и пальцы девушки шевельнулись.
        Жива!
        Присев, Дирт осторожно ухватил ее двумя руками под грудь и поясницу, попытался приподнять. Было неудобно, и он чуть поменял хватку. Переворачивать тело боялся. Лэрд Далсер учил, что вынимать стрелу из раны следует только тогда, когда под рукой есть перевязочные материалы и чистая вода, а сам ты полностью уверен, что это не навредит.
        Уверенности у Дирта не было, и всего прочего — тоже.
        Он уже почти забрался наверх, когда Керита еле слышно простонала.
        — Терпи,  — запинаясь, не своим голосом произнес он.  — Я быстро. Чуть-чуть потерпи.
        Как он ни старался, положение тела менялось, оно прогибалось, и все это бередило рану. По-хорошему, прежде чем двигать Кериту, следовало избавиться от глубоко засевшего болта, но он боялся даже думать об этом.
        И не представлял, что будет делать дальше.
        Опушка осталась за спиной, он начал торопливо подниматься вверх по склону. Керита нетяжелая, но и он не такой уж силач, чтобы долго ее тащить, тем более с такой аккуратностью. Надо срочно найти удобное место, где можно укрыться. Чистый сосновый лес, без кустов и молодой поросли, небогат на такое.
        Укрытие Дирт нашел у корней огромной сосны, вывороченной на позапрошлой неделе, во время шторма. Хвоя не успела пожухнуть, казалось, что дерево упало не далее как час назад. Да и в яме не осыпались склоны, земля выглядела свежей.
        Прислонившись спиной к удобно выпирающему корню, Дирт осторожно, на весу, перевернул Кериту на бок и, уложив ее себе на колени, попытался придумать, что можно сделать в такой ситуации. В голову не приходило ничего хорошего, лишь обрывки каких-то донельзя тревожных мыслей, приправленных всеми оттенками с трудом подавляемой паники.
        Девушка неожиданно шевельнулась, чуть повернула голову, показав глаза, переполненные невыносимой мукой, еле слышно произнесла:
        — Дирт…
        — Я тут, Керита, сейчас помогу, все будет хорошо,  — зачастил он.
        — Дирт… на спину… положи…
        — Тебя?!
        Ответа не было, да он и не требовался. Но Дирт не представлял, как это можно сделать, ведь из спины девушки так и торчал болт, а под давлением тела он неизбежно воткнется еще глубже.
        Пришлось делать это все так же, на весу, напрягая руки. От нервного и физического напряжения лоб усеяли бисеринки пота. Сливаясь вместе, они скатывались вниз, приходилось часто моргать, стряхивая их с ресниц. Осторожно опустив девушку на колени, он, облегченно вздохнул.
        — Все, Керита. Теперь лучше?
        Ответа не было.
        И жизни в глазах Кериты тоже больше не было.
        Какое-то время он не верил в происходящее, продолжал говорить с ней, пробовал проверить пульс на запястье, как его учил лэрд Далсер. Даже дул ей в лицо и осторожно хлопал по щекам.
        Но жизнь не возвращалась.
        Покойников Дирт видел лишь со стороны, старухи Хеннигвиля не подпускали мужчин ко всему, что связано с прекращением человеческого существования. Забота сильного пола — собрать дрова для погребального костра и вырыть могилу для того, что не заберет огонь, после чего можно издали наблюдать за таинством погребения, дожидаясь момента, когда позовут на поминки. Но он много раз убивал самых разных животных и заметил, что с ними всегда все одинаково. А если верить лэрду Далсеру, то в этом отношении отличий от людей у них нет.
        Дирт наконец смог понять, что ничего делать более не надо, Кериты больше нет. Осознание этого факта сделало бессмысленными все его попытки добиться от нее проявления хоть каких-нибудь признаков жизни. Голова очистилась, он просто перестал думать. Сидел в одной позе, не сводя взгляда с грязного, неприятно заострившегося лица той, о которой так мечтал, связывая с ней смутные, но, безусловно, великие планы на будущее.
        Кериты больше нет и не будет, а ее убийцы сейчас хозяйничают в Хеннигвиле, с хохотом продолжая убивать его соседей…
        Осознав это, Дирт в один миг превратился в сгусток чистого бешенства. В памяти мгновенно всплыли рожи убийц, их хохот и крики: «Беги! Беги давай! Беги!»
        Уложив Кериту на землю, он выскочил из ямы, помчался было вниз, чтобы там, на краю обрыва, начать опустошать колчан, одновременно в ярости выкрикивая слова, за которые даже взрослые мужчины могли схлопотать черпаком по голове от неугомонных старух, следящих за всем на свете, в том числе и за чистотой языков.
        Но остановился, не успев сделать и шагу.
        Замшелый камень, один из многих, усеивавших склон, медленно поднимался над землей. Выглядело это так дико, что Дирт замер и даже дышать боялся, глядя на это чудо. Зависнув на высоте человеческого роста, булыжник начал разворачиваться вокруг своей оси, продемонстрировав вырезанный на боку хорошо знакомый знак,  — глаз, вписанный в треугольник.
        А затем от взбесившегося камня в разные стороны протянулись дюжины две тончайших, еле слышно жужжащих молний. Ударяя по близлежащим булыжникам, они заставляли их выворачиваться, взмывать над землей, медленно подниматься, кружась хороводом вокруг первого камня, отмеченного черным резцом лэрда Далсера.
        Дирт, заметив тот самый знак на «главном камне», обернулся и увидел неподалеку такую же картину, а затем еще и еще.
        Это происходило по всему склону. Помеченные камни, которые лэрд Далсер годами устанавливал вокруг селения, начали двигаться, вовлекая в процесс валуны, к которым он даже не прикасался.
        Лэрд скупо делился своими тайнами, но один из разговоров Дирт помнил:
        — Зачем мы таскаем эти камни, да еще в такую погоду?
        — Гроза, Дирт, гроза приближается. Новорожденные впитают ее силу — им не помешает лишний глоток энергии.
        — А зачем камням сила?
        — Это не просто камни, это часть целого.
        — Какого такого целого?
        — Всему свое время.
        Дирт вздохнул:
        — Я мокну под дождем, сам не зная ради чего.
        — Узнаешь. Придет время, и узнаешь.
        — И когда оно придет?
        — Если увидишь, что эти камни начали летать, беги что есть духу прочь от Хеннигвиля и не показывайся там, пока они не упадут.
        — И что это будет означать? Зачем им летать и падать?
        — Это будет означать, что Хеннигвиль мертв. И я скорее всего тоже.
        Лэрд Далсер был странным и не всегда приятным человеком, но в числе его недостатков не числилась лживость. И он учил Дирта никогда не врать, а если неугодную правду невозможно скрыть, подавать ее таким образом, чтобы она казалась неочевидной.
        Но с этим как раз все ясно, раз камни взлетели, надо бежать.
        Вновь забросив лук за спину, он спрыгнул в яму. Странно, но мертвая Керита казалась гораздо тяжелее, чем живая. Однако у него не возникло даже мысли ее оставить.

* * *

        Каждый день лэрд Далсер изготавливал один камень, год за годом, без перерывов. Около двух-трех недель камню предстояло лежать на полке в сарае, поставленном на краю берегового утеса специально для этой цели. Там не росла трава, не было ни горсти земли, и на твердом граните легко было вырезать нужные символы и линии структур магического контура, собирающего силу во время бурь и гроз, а также от невидимого глазу эфирного мира, сосуществующего с тем, в котором живут люди.
        «Созревшие» камни лэрд в одиночку или с помощью Дирта расставлял по округе в определенной последовательности, годами создавая затейливый узор.
        Постепенно окрестности Хеннигвиля превратились в амулет с несложной структурой третьего уровня, питаемый весенними и летними грозами — молнии в эту пору не редкость. Этого хватало, чтобы сохранять работоспособность весь год. Хотя, если говорить откровенно, несмотря на ряд изобретений, сделанных при создании магического контура, стабильность его падала со временем, и поправить это можно было ценой больших усилий. Двадцать шесть лет — дольше он продержаться не мог.
        Но лэрда Далсера вполне устраивал этот срок.
        Побочным эффектом являлось то, что даже самый сильный маг не мог с ходу распознать, что местность является амулетом, сказывались невероятный масштаб и слабая концентрация энергии, распределенной по широкой площади.
        Тысячи испещренных рунами камней взмыли одновременно. Каждый из них увлек за собой несколько десятков соседних, не отмеченных магическими символами. Такая связь не могла держаться долее минуты-другой, но этого и не требовалось.
        Около трехсот тысяч камней, каждый из которых размерами не уступал голове взрослого человека, поднимались все выше и выше, стягиваясь к Хеннигвилю. Небо над селением потемнело, но мало кто обратил на это внимание, ведь день был облачным. Даже из самых наблюдательных никто и помыслить не смог, в чем дело. К тому времени расстояние не позволяло разглядеть отдельные булыжники, они образовали почти идеальный круг сотканный из едва заметной серой пелены, похожей на кусок дорогой полупрозрачной ткани, из которой шьют белье для любвеобильных дамочек при деньгах или богатых любовниках. Центр этого круга, располагавшийся над домом лэрда, был куда темнее, потому что именно здесь плотность облака была максимальной.
        Камни остановились на высоте, где даже самые сильные птицы не отваживаются появляться, повисели там несколько мгновений, а затем сила, их удерживающая, иссякла, контур выдохся, досуха исчерпав годами копившиеся запасы.
        И камни полетели вниз.
        Тело, падающее под действием силы тяжести, двигается с постоянным ускорением. С каждым мгновением скорость возрастает, и противится этому лишь сопротивление воздуха, который тормозит трением. С плотными телами, такими, как используемые лэрдом камни, его действие менее заметно.
        Непрерывно разгоняясь, булыжники достигли поверхности земли на скоростях, при которых ни крыша дома, ни палуба корабля не могли их остановить.
        А уж человеческое тело и подавно.



        Глава 10

        Мексароша трясло. Сжимая висевший на шее амулет обеими руками, он до спазма лицевых мышц зажмурил слезящиеся глаза. Голова мгновенно стала мокрой от пота, из носа потянулись кровавые струйки. На улице грохотало, кто-то орал нечеловеческим голосом, но он ничего этого не слышал, все силы уходили на то, чтобы удерживать себя и круг неизвестного радиуса, в котором, возможно, уцелеет хоть кто-нибудь.
        Или что-нибудь…
        В его силах было сделать этот круг шире, но Мексарош не стал рисковать. Далсер, будь он трижды проклят, слишком изощрен во всем, что касается разных пакостей. На редкость хитрая сволочь, всей своей жизнью это доказал. Такого ни в коем случае не стоит недооценивать. По-хорошему, столкнувшись с его очередной смертоносной ловушкой, не надо вообще заботиться ни о ком, кроме себя, но это будет неправильно. И причиной тому вовсе не соображения морали, уж о ней-то следует думать в самую последнюю очередь.
        А лучше вообще не думать.
        Кто знает, что именно применил Далсер? Если радиус защитного контура окажется недостаточным, Мексароша может достать вторичными последствиями. Как, например, в результате высвобождения силы огня — спасая себя от жара, ты задыхаешься из-за того, что создается тяга в сторону горения, а назад тянет дым. Классический пример, и спасти там может лишь одно — расстояние или группа магов, из которых хотя бы парочка не растеряется и грамотно распределит обязанности.
        Группы магов здесь нет, так что не стоит ограничиваться совсем уж скромным пятачком, это тот случай, когда чрезмерная забота лишь о себе может навредить.
        На миг Мексарошу показалось, что все зря: контур опасно завибрировал, и хоть в мире разрушающихся конструктов звуки не существуют, уши принесли звуки угрожающего треска, с которым рвутся невидимые структуры. Маг напрягся до опасного состояния, после которого может произойти всякое. Некоторые превращаются в слюнявых идиотов, другие лишаются дара, которым отличаются от простых смертных, третьи гибнут так страшно, что даже родная мать не может опознать их исковерканные останки.
        Всякое перенапряжение — это риск, но он на него пошел, мертвому не нужны ни разум, ни сила.
        Защита подвергалась атаке жалкое мгновение, но для Мексароша оно растянулось во что-то, опасно близкое к понятию вечность. Мозг обычного человека не в силах контролировать столь сложные процессы даже кратковременно — слишком велика нагрузка. И даже у тех, кто отличается от простых смертных, подобное не проходит без нехороших последствий.
        Маг застонал, завалился навзничь, при этом его ноги так и остались на лавке. Воины, перепуганные жутким шумом, который только что доносился снаружи, смотрели на него с суеверным ужасом, застыв статуями. Лишь Патавилетти, выхватив меч, распахнул дверь, выглянул и вновь ее закрыл. Его лицо за один миг стало того же цвета, что и меловые холмы, которые с трех сторон окружали нищую деревеньку, в которой он появился на свет.
        Обернувшись, он показал изменившуюся физиономию, что не прибавило воинам уверенности в себе, подскочил к Далсеру, оценил его остановившийся взгляд, после чего присел возле мага и, ни к кому конкретно не обращаясь, попросил не своим голосом:
        — Воды. Там, в углу. Ведро. Сюда принесите.
        Никогда прежде воины не действовали так быстро и дружно. В едином порыве, мешая друг другу, лишь чудом не перевернув ведро. Но все же доставили по назначению.
        Патавилетти брызнул магу на лицо, затем еще раз и еще, щедро увеличивая дозу. Чистая вода, стекая по коже, оставляла светлые дорожки. Странно, ведь Мексароша нельзя назвать грязным, скорее наоборот. Это что же из него выступало такое вместе с потом? Частички черной души?
        Маг шевельнулся, застонал, открыл переполненные болью глаза.
        — Что с вами?!  — спросил Патавилетти.
        Маг не отвечал, с нарастающей паникой прислушиваясь к тому, что скрывалось глубоко внутри. Сокровенному, тайному, тому, что является причиной его отличия от таких, как Патавилетти.
        Отклика не было.
        Неужели все?!
        Перегорел?!
        Стал, как все — никчемным, ни на что не годным?!
        Захотелось умереть…
        Взгляд Мексароша был полон боли, но губы тронула улыбка. Искра. Крошечная искорка. Он не перегорел дотла, он остался собой. Иссяк, но сила — дело наживное. Он раздует эту искорку, будет лелеять ее, кормить, сделает ее костром.
        Пройдут дни, и он снова станет тем, кем должен быть,  — всесокрушающим сгустком неугасимого огня в замороженном мире чужих разочарований.
        — Патавилетти, я цел. Что с остальными?
        — Еще не знаю. Селение сильно разрушено, «Татавия» разбита и тонет. Что это было?!
        — Далсер… его работа…
        — Он мертв. Это его остановило, или будет что-то еще?
        — Нет. Не будет. Здесь больше нет силы. Я бы почувствовал. Это место стало пустым. Ни капли, ни намека.
        — Но вы это не заметили заранее, может быть, и теперь что-то пропустили.
        — Нет. Раньше сила была. Она почти не ощущалась, но была. Ее больше нет. Пустота.
        — Что делать теперь?
        — Иди. Занимайся выжившими. Собери всех. Мне надо отдохнуть…

* * *

        Если бы Патавилетти мог подняться на высоту птичьего полета и бросить взгляд вниз, он бы увидел, что разрушения, причиненные селению и его окрестностям, локализуются в круге, центром которого является дом Далсера. Размер этого круга был таков, что его из конца в конец мог перелететь болт из дрянного арбалета. Причем значительная часть площади окружности не просматривалась, приходясь на море. Волны, разумеется, приняли камни без следа, если не считать произошедшее с «Татавией» и помутневшей воды.
        Летать Патавилетти не мог и потому довольствовался наблюдениями с поверхности. А здесь было на что посмотреть.
        Все окрестные дома выглядели плохо. В лучшем случае полностью лишились крыш, в худшем превратились в неряшливые груды расщепленных бревен и мусора. На его глазах с грохотом рассыпалась одна из стен более-менее прилично выглядевшего строения.
        Хотя какое там прилично?! К этим руинам было страшно приблизиться! Будто катапульты потрудились не меньше недели.
        Ровные дорожки между домами превратились в пашню, где вместо плуга поработало что-то другое. Очень может быть, что эти самые булыжники, в несметных количествах усеявшие округу. Закралась мысль, что они прилетели сверху. Уж очень характерно выглядели сосны на опушке, задетой жутким явлением, стволы уцелели, а веток ни одной, лишь обрубки, да и кора стесана во многих местах, сверкающих нездоровой светлой желтизной, что остается на отметинах, которые оставляют сборщики живицы. И макушки сбиты почти все, а некоторые расщеплены сильными ударами.
        Люди, попавшие под действие магии коварного лэрда, выглядели хуже всего…
        Если откровенно, они вообще не выглядели людьми, окровавленные груды мяса, тряпья и железа. Всех их, даже тех, кто служил под началом Гальбао, Патавилетти хорошо знал, но сейчас они превратились в омерзительную, одинаково выглядевшую массу, без единой знакомой черты. Последний раз он видел похожее при штурме родового замка того глупого баронишки, наивно возомнившего, что в одиночку сможет противиться решению местного отделения Конклава. Жил дураком, но умер красиво, заманив в галерею за первыми воротами целый отряд, после чего залил его купленной у южан нефтью, хорошо растекающейся, липкой, горящей ярко и с веселым жаром. Получилась настоящая печь с сильной тягой, оттуда никто не выскочил. Тела попавшихся в ловушку превратились в черные головешки, зачастую спекшиеся друг с дружкой.
        Здесь не было огня, но картина похожая. И, спасибо небесам, не смердит.
        Хотя это вопрос времени. День нежаркий, но на дворе лето. Очень скоро здесь начнет вонять не хуже, чем на скотобойне.
        Патавилетти не любил нести потери, тем более такие серьезные. Это напоминало о возрасте и, что хуже всего, могло напомнить другим. А ну как скажут, что старый жеребец свое отбегал?
        Честному воину умирать в постели — последнее дело.
        Уставившись на море, Патавилетти оценил состояние «Татавии». Состояние, судя по всему, было хуже не придумаешь. Корабль ушел под воду, над робкими утренними волнами остались торчать лишь сломанные мачты. Даже его далеко не сильными глазами можно было разглядеть отметки, схожие с теми, что остались на деревьях.
        «Татавии» больше нет, а они застряли на проклятом берегу. Эта мысль пришла в голову, не вызвав сильных эмоций. Слишком много всего свалилось с такой быстротой, что мозг не успевал перерабатывать новости. Даже тому, что выжил, Патавилетти не радовался, места для веселья в черепе не было.
        Тысячи и тысячи увесистых булыжников, ударяя о землю, постройки и море, перемалывали все, во что попадали, подняв облако мельчайшей трухи и водяной взвеси. Попахивало это марево почему-то подгорелой курицей и сильно щекотало ноздри, из-за чего Патавилетти чихнул.
        И только тут расслышал, что чихает не он один, из-за дома лэрда доносятся аналогичные звуки. Уши, обескураженные грохотом многотонного удара, только-только начали приходить в норму.
        Патавилетти вспомнил, что именно там собирали пленников. Дом не пострадал, камни, упавшие на него, почему-то остались на крыше или скатились вниз, не причинив разрушений. Да и поблизости повреждений не видно. Вон, половина сарая стоит, будто новенькая. Второй, правда, не видать, в труху разнесло, но она ведь чуть дальше располагалась.
        За домом лэрда Патавилетти обнаружил десять своих воинов и пять моряков Гальбао, а также несколько пленников. Все были живы и невредимы, если не считать мелочей, связанных с побоями или падениями отдельных, заторможенных магом камней с невысокой крыши, отклонить в стороны он сумел не все, но те, что прорвались, скорость потеряли.
        Оценив перепуганное состояние вояк, Патавилетти озадачил их простыми приказами — лучшее средство привести душевное состояние солдат в норму. Если до камнепада они, пусть и не в открытую, проявляли своеволие, то сейчас кидались выполнять указания с резвостью человека, застигнутого приступом жесточайшего поноса посреди многолюдной улицы.
        Если в обычное время воины только и думают, как бы половчее уклониться от приказа и держаться подальше от командира, то в трудную пору поступают наоборот, лишь с ним связывая надежды выкарабкаться из опасной ситуации.
        Только убедившись, что народ не собирается совершать глупости и все солдаты заняты делом, Патавилетти вернулся к магу с докладом:
        — Считая тех, что здесь, с вами, осталось тринадцать моих людей и пять человек Гальбао. Это без меня. «Татавия» на дне, лишь мачты торчат. Вряд ли мы ее поднимем. Думаю, там и поднимать-то особо нечего, судя по тому, что стало с домами. Не мое, конечно, дело, думать о таком, но, похоже, этот лэрд обрушил на нас лавину камней. Очень уж напоминает обстрел из тяжелых катапульт. Но, признаться, таких плотных обстрелов я никогда не видел, хотя всякого навидался.
        — Где Гальбао?
        — Не выжил. Наши стягивали кольцо вокруг селения, все были близко и попали под удар. Остались лишь три развалюхи на дальней окраине и этот дом с половиной сарая. Ваша заслуга? Вы как-то остановили камни?
        Маг, проигнорировав вопрос, задал свой:
        — Что с жителями?
        — Четверо здесь. Два мужика, пацан и баба. Их не успели загнать в сарай, к остальным. Одного сразу хотел допросить, он вроде главный здесь.
        — В сарае никто не уцелел? Там ведь половина осталась.
        — Не в тот сарай их запирали, а чуть подальше, там места было больше. Щепки, труха и несколько бревен из нижних венцов, такие вот дела. Все в кровищи, в тряпье и в крошеве костяном. Там такое месиво, что даже мыши не выжили.
        — Плохо. Мне нужно больше пленных.
        — Вы же говорили, что вам нужен был только один человек.
        — Кое-что изменилось, теперь мне нужны и другие.
        — Да где же их взять…
        — Я слышал, что некоторые убегали в лес?
        — Вроде было такое.
        — Надо будет их найти.
        — Раз надо, найдем. Но не думаю, что таких много. Не очень-то прытко они туда улепетывали. Странные какие-то, хотя что взять с дмартов… Эй! Вы, слышали, что сказано? Марш наружу и найдите тех, которые убежали в лес. Только вначале помогите остальным обыскать селение, вдруг кто остался.
        Дождавшись, когда воины покинут дом, Патавилетти вновь обратился к магу:
        — Корабля нет, люди вот-вот начнут спрашивать, как мы отсюда уплывем.
        Мексароша менее всего волновал этот вопрос, но не ответить на него не мог, ведь именно он является руководителем экспедиции, и, если подчиненные интересуются прямо, придется реагировать.
        — Патавилетти, я не знаю. Допроси пленных, может быть, сюда приходят корабли.
        Воин покачал головой:
        — Я еще до всего этого спрашивал, говорили, что наш — второй за все годы. Первым был купец-авантюрист, что с Серебряными островами торгует. У них капитан помер, потом в шторм угодили, штурманское дело не знал никто, вот и заблудились. Это ведь Такалида, дикий берег, сами понимаете, не очень-то сюда народ любит соваться.
        — Понимаю… Людям пока ничего не говори.
        — Болтать будут всякое…
        — Хорошо, скажи так: если не найдем лодки или другой корабль, пойдем пешком.
        — И куда?
        — На восточном побережье, дальше к югу, есть люди.
        — Слышал. Там та еще публика, нам вряд ли будут рады.
        — Не имеет значения, рады они будут или нет. Только там можно раздобыть лодки или корабль.
        — На лодках далеко не уйти. Корабль нужен.
        — Значит, это будет корабль.
        — Нас мало, силой взять не удастся. Тамошний народец не сильно уважает Конклав, хоть и побаивается. Им прикончить нас всех и тела спрятать куда приятнее и проще, чем делиться кораблями.
        — С оплатой их услуг мы решим вопрос.
        — Хорошо, я скажу людям.
        — И найди еще пленников. Чем больше, тем лучше. Я ведь просил сильно не увлекаться.
        — Суматоха, высадку заметили раньше времени, не все вышло гладко,  — начал оправдываться Патавилетти.  — Да и не очень-то вы приказывали их беречь.
        Маг поднял руку, брезгливо поморщился:
        — Я не обвиняю, а привожу факты. Нужны пленники, будем их допрашивать.
        — Разве вы не нашли, что искали.  — Патавилетти кивнул в сторону тела лэрда.
        Мексарош покачал головой:
        — Не совсем. То, что я вам скажу, должно остаться тайной. Этот человек не маг, в том смысле, в каком у нас подразумевают людей, наделенных силой. Он конструктор магических контуров и, должен признать, конструктор более чем талантливый. Весь их род занимался такими делами, семейная традиция с кучей секретов, которые чужим не выдавали. У Далсера это проявилось еще в молодые годы, и он быстро совершенствовался. Вы слышали наш разговор и помните упоминание об амулетах. Если он и правда создал и стабилизировал структуры такого порядка, императору потребуются подробности. И все созданное лэрдом Далсером он тоже захочет видеть. Только так мы сможем реабилитировать себя, ведь император приказал доставить его живым.
        — Поспрашивать пленных насчет амулетов?
        — Вопросы буду задавать я. Обеспечьте мне пленников, и как можно больше. Хоть кто-нибудь из них что-то должен знать, ведь Далсер прожил среди них годы, а в таких дырах ничего не скрыть от других.



        Глава 11

        Дирт оставил Кериту на берегу Сторожевого мыса, за той полосой, куда достают высокие августовские приливы. Он не знал, сумеет ли сюда вернуться в скором времени или вообще, и потому принял меры, чтобы спасти ее тело от звериных клыков. Голыми руками вырыл неглубокую длинную выемку и понял, что скорее сотрет остатки сломанных ногтей, чем преуспеет в ее углублении. Поэтому уложил девушку в яму и обложил ее тяжелыми камнями в несколько слоев. Прежде чем закрыть лицо, вымыл его морской водой, но это не помогло, она не стала походить на себя настоящую… живую.
        Он без колебаний опустил плоский камень, и больше уже ничего не видел до конца самой неприятной в жизни работы.
        Дирт запомнит Кериту прежней, а не такой, какой ее сделала смерть.
        Задолго до того, как он покончил с поспешными похоронами, бурое облако, поднявшееся над Хеннигвилем, рассеялось. Стало по-прежнему тихо и чисто, но Дирта это не успокаивало. Вспоминая полунамеки лэрда Далсера, касающиеся камней, он догадывался, что в селении произошло нечто очень нехорошее. Возможно, там вообще никого живого не осталось. А если и остались, среди них могут быть враги.
        Былая растерянность отступила, ее сменило нечто другое. Опустив на Кериту последний камень, Дирт будто сбросил с себя весь груз бессмысленных раздумий и желание заняться невозможными вещами, причем одновременно всеми сразу. Теперь он совершенно точно знал, что будет делать дальше, и надеялся на успех.
        Оставался лишь один невыясненный вопрос: что именно произошло в селении и сколько врагов уцелело. А дальше все будет очень просто.
        Девять стрел в колчане и два трофейных арбалетных болта, ими зарядить лук не получится. Тот, что убил Кериту, он не стал оставлять в ее теле. Мертвой девушке он точно ни к чему, даже более, он оскверняет, пачкает, не имеет права находиться с той, кого лишил жизни. Выбрасывать тоже не стоит, ведь ситуация не из тех, где чувства должны побеждать расчет.
        Из человека, убитого горем, он превратился в хладнокровного зверя, тщательно выверяющего каждый шаг перед прыжком на ничего не подозревающую дичь.
        Приближаясь к опушке, Дирт заметил, что кусты стали намного реже, а несколько сосен выглядят странно — лишились всех ветвей, кора сильно побита, отсутствует на многих участках полностью. Увидев, что землю чуть ли сплошным ковром покрывают камни схожего размера, он, наконец, до конца осознал, что именно сотворил лэрд. И почти не удивился, разглядев то, во что превратился Хеннигвиль.
        Частично сохранились лишь дома на дальней окраине, и его почему-то тоже стоял невредимым, в окружении груд хлама и остатков стен. Там, среди замусоренной пустоши, которая на рассвете была Ханнигвилем, наблюдалось слабое оживление: бродили люди. Даже издали понятно, что чужие, здесь так не одеваются. Их отличия легко разглядеть, солнечные лучи отражаются от металлических деталей доспехов. Особенно у одного, начистившего пластины до зеркального блеска.
        Вытащив одну из стрел, Дирт изучил наконечник и скептически поморщился. Широкий медный треугольник на посадочном гнезде. На вид тупой, словно колун, но это сделано специально — мягкий металл не переносит слишком острую заточку. При ударе о толстую шкуру слишком тонкое острие может завернуться или сплющиться, и дичь отделается испугом и неопасным ушибом. Потому сбоку пластинке придавали форму клина.
        Для податливого оленьего бока этого хватало, медь прошибала шкуру и плоть, оставляя широкую рану, из которой быстро выходила кровь. Дирт, вспоминая, как выглядели кожаные доспехи врагов, подозревал, что с ними стрела может не справиться. Уж очень серьезно выглядела эта броня, да и шанс угодить в пластинку металла велик, а уж против железа его стрелы бессильны.
        Это не страшно, если бить с небольшой дистанции, лицо, шея — он легко найдет незащищенный участок и не промахнется. Но как подобраться на такое расстояние? Домов и сараев больше нет, перемещаться между тем, что от них осталось, можно, но вряд ли это удастся проделать, оставаясь незамеченным. Враги не стоят на месте, туда-сюда слоняются, что-то таскают, копошатся в руинах. От всех сразу укрыться не получится.
        Вытащил один из трофейных болтов, осмотрел. Древко слишком толстое, но это не беда — беда, что короткое. Выстрелить ими можно, вот только улетят они не далее чем на несколько шагов, потому что лук даже вполсилы не натянуть. А жаль, наконечники у них те, что надо, с такими не пойдешь охотиться на зверя, а вот на человека запросто. Трехгранные, настолько острые, что можно легко уколоться, и железо, похоже, качеством намного лучше, чем в его потерянном ноже.
        На древке наконечники укреплялись с помощью клея, но отделить их не составило труда. Прикинув один к хвостовику стрелы, Дирт понял, что они чуть шире и тяжелее, но даже так будут куда эффективнее. Надо лишь придумать, как их закрепить. То, что нарушится балансировка, его не волновало, охотник умеет поправлять такие мелочи.
        Лес уже не раз выручал Дирта, вот и сейчас не оставил в беде. Найти среди сосен живицу нужной консистенции — несложно, и много времени это не заняло. Конечно, ароматная смола не сравнится с клеем по прочности, но на один выстрел ее точно хватит, а больше и не понадобится, ведь вряд ли Дирту позволят собрать свои стрелы.
        Он не сосчитал врагов, но тех, которых видел, было куда больше, чем стрел в колчане. Даже если выпускать их без промаха, каждый раз убивая наповал, все равно поле боя останется за ними. И это плохо. С этим надо что-то делать…
        Две стрелы — больше переделать не удалось. Хоть бери и каким-нибудь способом провоцируй убийц на новые выстрелы, после чего собирай трофеи.
        Представив, что начнется после того, как он отпустит тетиву, Дирт понял, что две невыносимо мало, нужно куда больше.
        Хотя как сказать, ведь против него не дичь неразумная, а люди, привыкшие убивать. Хорошо, если два нормальных выстрела успеет сделать. Для долгого боя не та обстановка, арбалеты там чуть ли не у каждого второго, и, как показал опыт, пользоваться ими они умеют.
        Потрогал новый наконечник. Пусть и чуть-чуть, но шатается, несмотря на клинышки и смолу. Это плохо, но не смертельно. Куда лучше мягкой меди.
        Проверил натяжку лука. Тетива не ослабла, хоть сейчас на матерого лося иди.
        И Дирт пошел.

* * *

        Когда дмарты, измученные долгим плаванием и не поддающимся лечению недугом, сразившим почти всех (как будто одной морской болезни было мало), добрались до бухты, прикрытой Сторожевым мысом, здесь, на берегу, очень вовремя обнаружилось приличной площади ровное место. Как раз для селения хватило. Обрыв над пляжем на этом участке отступал, любезно оставляя место домам.
        Там, где кручу проточило русло Смородинового ручья, обрыв сходил на нет, сменяясь широкими подъемами. Правый берег зарос так, что самой мелкой мышке трудно пробраться, а вот на левом — лишь редкие кусты. Именно там переселенцы устроили поля и огороды, не трогая лес, нависавший над Хеннигвилем в тех местах, где обрезанная подошва холма подбиралась к околице. Это потом, уже при преподобном Дэгфинне, деревья кое-где срубили для расширения самых плодородных участков, но даже тогда расчистки трудно было назвать серьезными.
        К сожалению, жертвой одной из расчисток стала узкая полоска чахлого леса, будто наконечником стрелы нацелившаяся прямо на дом лэрда Далсера. Деревьев там было всего ничего, да и те кривые-косые, зато хватало кустарников. Будь дело пару лет назад, Дирт легко бы подобрался на дистанцию уверенного выстрела, и его бы никто не заметил до того мига, когда пальцы отпустят тетиву.
        Теперь деревьев здесь не было, и кустов тоже. На длинных грядках огорода, зажатого между загоном для скота и спуском к ручью, выращивали зелень. Дирт не был карликом. Скорее наоборот, ростом перегнал не только сверстников, но и тех, кто постарше. Плечистым его, правда, не назвать, но все равно подбираться к врагам, используя для маскировки петрушку и горчицу, было чуть проще плавания по бушующему морю верхом на бронзовой сковороде.
        Дирт впервые охотился на человека, и ему это не нравилось. Не в том смысле, что он не горел желанием выпустить стрелу в подобного себе — этих тварей он и за людей-то не считал. Вопрос в другом, Дирт понятия не имел, что за повадки у этой дичи, чего от нее следует ожидать.
        Смешно, но, имея столь богатый охотничий опыт, он не мог примерить его на себя даже теоретически.
        Допустим, возьмем банального рябчика. Вспугнув их выводок, ни в коем случае не следует мчаться следом сломя голову. Чем сильнее напугаешь, тем дальше разбегутся. Посиди не шевелясь, есть неплохой шанс, что через некоторое время они вернутся прямиком к тебе или появятся неподалеку. Птицы ведь не просто так здесь торчали, чем-то это место их привлекло.
        На неподвижного человека они, если и заметят, то вряд ли обратят внимание. Выжди момент, подберись, не делая резких движений, замирая при малейшем намеке, что сейчас посмотрят в твою сторону. Если не поторопишься с выстрелом, скорее всего сможешь повторить, а то и не раз. Главное, чтобы наповал валило, максимум, что допускается,  — вялые трепыхания крыльев умирающей дичи.
        С косулей такой номер не пройдет, если уж напугалась, то умчится далеко и надолго. А вот неподвижного человека скорее всего тоже проигнорирует. Выбирай момент, когда видишь ее затылок, и подбирайся. И главное, под ноги смотри, худший враг охотника на копытных — треснувший сучок и вообще любой звук.
        Дирт сильно сомневался, что, если сидеть посреди огорода неподвижно, его, даже увидев, проигнорируют. Человек — не косуля. А вот трещать сучьями можно сколько угодно, до врагов больше сотни шагов, они постоянно говорят друг с другом, что-то выкрикивают, шумно разгребают груды хлама на месте бывших домов, выискивая непонятно что.
        Вряд ли они держатся настороже. Дирт не заметил ни одного агрессивного жеста, и арбалеты были не заряжены. Но вот группа, отправившаяся в сторону устья Смородинового ручья, заставила его насторожиться. Держались они как-то угрожающе, и это было непонятно.
        Чего они там ожидают встретить? Лягушек опасаются?
        Плохо, если умеют читать следы. Чуть выше, на бережку, он сорвал пару огромных лопухов, которыми сейчас и прикрывался. Маскировка так себе, но на фоне яркой огородной зелени, может, и сойдет. Хорошо, что дело происходит не в августе прошлого года. Лето в этих краях обычно дождливое и редко напрягает духотой, но в том месяце сделало исключение. Ни капли за двадцать с лишним дней не выпало, ручей обмелел, а жара стояла такая, что засохли все грибы, даже неистребимых поганок не осталось.
        Хотя нет, на прошлой неделе был ливень. Слишком короткий, земле нужно куда больше влаги. Но вчерашний белый гриб — хорошая примета. Они без дождей расти не любят, значит, погода того и гляди изменится.
        Огород выглядел не таким пышным, как бывало обычно. Но и не сказать чтобы совсем уж засох. Спасибо хорошей весне, да и начало лета что надо выдалось. Некоторым, правда, тогдашние затянувшиеся дожди поднадоели, зато сейчас пригодились — зелень влагу любит.
        Дирт не просто так забивал голову раздумьями о превратностях климатических процессов. Он верил, что агрессивные мысли дичь каким-то образом чувствует. Не раз ведь сталкивался с ситуацией, когда олень за миг до выстрела поворачивает голову, уставившись перепуганным взглядом. А ведь никакого шума перед этим не было.
        Но рано или поздно мысли о зелени и прочем пришлось оставить. Дирт подобрался к самому краю обрыва. Его и обрывом-то язык не поворачивался назвать — здесь это просто крутой спуск, поросший травой. Никакой глины с камнями, плотный дерн. Странно, но на листьях и стеблях видны остатки росы. Казалось, прошла вечность с рассвета, но нет же, приметы говорят совсем о другом. Да и светило не успело подняться как следует.
        Дальше двигаться уже не просто опасно — это бесшабашная наглость. Пара шагов, и начнется зона, в которой камнепад разнес все. Куски вывороченного дерна, россыпи камней, комья земли. С лопухами в руках он там будет выглядеть растолстевшим тараканом на куске белоснежной бересты.
        Между камней, недавно упавших с небес, показалась мордочка мышки-полевки. Глянув на Дирта с укоризной, будто обвиняя его во всем этом разгроме, малышка скрылась.
        Вот ведь неистребимое племя.
        Его все еще не видели, а вот он мог различить скрытые прежде подробности. У стены наполовину разрушенного сарая, прислонившись к ней спиной, сидели четверо хеннигвильцев: преподобный Дэгфинн, Агнар, Мади и соседка Фрита. Одежда кузнеца была испорчена подпалинами, а лицо превратилось в маску из запекшейся крови. Дирт узнал его по кожаному поясу с бронзовой пряжкой, да и таких широких плеч ни у кого в селении не было. Его руки были связаны, у остальных свободны. Чем-то, видимо, насолил, или опасаются чудовищной силищи человека, много лет не расстающегося с молотом.
        Хотя, если приглядеться, то и на лице Дегфинна можно заметить следы побоев. Ему досталось куда больше, чем вчера Мади. По тому и не видно, что недавно ему устраивали взбучку.
        Толстуха Фрита, нервно сжимая складки простенького платья, что-то постоянно нашептывала преподобному. Изредка он отвечал, но, о чем идет речь, понять было невозможно.
        Возле пленников на чурках, напиленных руками Дирта, сидели два охранника. К своим обязанностям они относились наплевательски, почти не поглядывали в сторону сарая. Все равно хеннигвильцам бежать некуда — позади море, впереди основные силы врагов.
        Сил, кстати, осталось не так уж много, Дирт насчитал двенадцать человек. Неизвестно, правда, сколько их в доме, но вряд ли толпой набились. Один из врагов был ранен, с его окровавленной головой возился второй. Не похоже, что дело серьезное, пострадавший улыбался и что-то непрерывно рассказывал с безмятежным видом.
        Эта парочка привлекала Дирта больше всех других. Они не бродили, как большинство остальных, сидели достаточно близко, у руин того дома, что раньше стоял напротив, оба сняли шлемы, ослабив таким образом защиту.
        Одно останавливало от немедленного выстрела, хотелось в первую очередь убить тех трех подонков. И начать с арбалетчика. Он пока что никого из них не разглядел, но сомневался, что мерзавцев покарали камни.
        Так было бы нечестно — камни не имели права вмешиваться в месть Дирта.
        Он не сдержал улыбки. Боги или демоны вмешались в происходящее — неважно. Но к парочке удобных целей присоединилась третья. Подошел воин, встал рядом, чуть повернул голову, продемонстрировав всего один глаз, второй был прикрыт черной повязкой.
        Дирт его хорошо запомнил. Один из той самой троицы. Одноглазый никого тогда не убил, но он участвовал во всем, смеялся, искренне потешался над чужой болью, раз за разом кричал в спину свое ненавистное «беги!».
        Стрела коснулась тетивы.



        Глава 12

        Конклав давно уничтожил церковь, запретив даже намеки на богослужения. Отдельные недотепы вроде тех же дмартов все еще пытались сопротивляться, отчаянно цепляясь за бессмысленные традиции, но это было завершение агонии.
        Маги оказались сильнее божества, хотя в самом начале их противостояния с религией мало кто мог поверить в то, что все так закончится.
        Патавилетти, истинный воин Конклава, никогда в жизни о божестве не заикался, но иногда в голову закрадывались смутные сомнения. Ну не может слепой случай шутить. Вот как, допустим, сейчас, десятки достойных воинов нашли жуткую смерть под магическим камнепадом, отряд остался на опасном берегу, лишившись корабля, потери колоссальные, что делать дальше, толком непонятно, и вдруг среди руин обнаруживается уцелевший. И ладно бы кто-то из десятников или бывалых, полезных парней, так нет же, судьбе было угодно сохранить жизнь самому недостойному.
        С новичками в казарме первенцев шутили по-всякому, и хуже всех приходилось тем, кто слаб характером. Барбаро был как раз слаб, и ему досталось по полной. Отделаться выполнением разных поручений, в том числе и унизительных, ему не удалось. Молодые ребята, на два года запертые в обществе себе подобных, назначили его «бабой» со всеми вытекающими из этого позорными последствиями. А Барбаро не очень-то и расстроился по такому поводу, что давало основание заподозрить в нем грязного ублюдка, записавшегося в войска Конклава именно ради этого. Ведь всякий знает, что за порядки у новобранцев. Да и не только у них. Вон в плавании от его услуг и зрелые вояки не отказывались. Скукота на корабле, чего только в голову не взбредет от тоски и воздержания.
        Уважать подобие человека, приторговывавшего своей задницей или даже предоставляющего ее бесплатно, невозможно, так что авторитетом Барбаро не пользовался. Но это не мешало ему оставаться радостным и беззаботным. С его рожи не сходила глупейшая улыбка, до бешенства раздражающая командиров. Лишь одно позволяло им смириться с этой пародией на воина: Барбаро был на диво исполнительным. Разумеется, не всякий приказ можно было доверить столь презренному убожеству, но если уж ему что-то велели, то можно быть уверенным в выполнении.
        На этот раз ему приказали охранять женщин. Не всех, а посмазливее или хотя бы не совсем уродин. Уж слишком возбудились ребятки при виде такого богатства. Неудивительно после столь долгого путешествия на провонявшем нечистотами корыте. Пленниц оказалось много, охочих до них еще больше. Барбаро взволновали пристальные взоры остальных вояк, и он поступил просто: загнал всех в погреб и сам туда залез, а кастрат Манчини остался сверху, завалив крышку разным хламом.
        Такая вот получилась охрана.
        И почему камнепад убил всех: Манчини, молодых девок, смазливых баб и не совсем уж безнадежных бабищ, а этого раздолбанного засранца оставил в живых?! Крови в подвале было столько, что его чуть с головой не залило, а сам отделался смятым шлемом и рассечением макушки.
        Что за высшие силы так шутят?!
        Не смешно…
        И этот кусок дерьма, вместо того чтобы честно захлебнуться в чужой крови, орал так, что его чуть ли не из-под земли услышали, разобрали завал и остатки перекрытия, вытащили на белый свет. Вроде бы там пара баб оставалась, которые еще дышали, но тем пришлось куда хуже, и доставать их не имело смысла — не жилицы. Остатки дома подожгли, и хотя пожара не получилось, в дыму задохнулись все, кого не добили камни.
        Барбаро, восседая на бревнышке, теперь весело рассказывал, как же ему повезло, что он оказался под балкой дивной ширины и дерево в ней было отличным. Камни так и не смогли с ней справиться, да и крыша их чуть ослабила. Ну и бабы помогли, сами того не желая, при первых признаках беды, с ревом бросились на охранника, то ли желая задавить своими телесами, то ли решив, что он их защитит.
        — Шмяк, шмяк! Мясо в разные стороны!  — слащавым голосом вещал уродец, описывая, как женщин размазывало камнями.
        Патавилетти, проходя мимо гаденыша, покачал головой. Вот ведь причуда судьбы, сберегла это непотребство… Голову ему обрабатывал бальзамом Таскани, дружок Мескароша. Воин из молодых, с такими же странностями, как были и у приятеля, но на шутки и чужой смех не улыбался, игнорируя все заигрывания Барбаро.
        Траур у человека. Мескароша мало того что ошпарили до ужаса в самом начале, так еще и добило камнями так, что нашли только левый сапог с засевшей там голенью, причем выглядела она плохо.
        А вот Галлинари ржал, как конь. Ему вообще много не надо, сделай вид, что улыбнулся, и он тут же хохотать начинает. И работы боится пуще темных сил. Пока остальные, бросив все занятия, рыщут по остаткам домов в надежде найти везунчиков вроде Барбаро, этот стоит и пальцем о палец не ударяет.
        Патавилетти открыл было рот, чтобы приласкать ленивого мерзавца ругательствами, после чего персонально задать фронт работ, как произошло такое, что слова застряли в горле.
        Ухо уловило хорошо знакомый, протяжный и одновременно парадоксально отрывистый звук полета стрелы, закончившийся ударом по твердому. Голова Галлинари дернулась, будто по ней от души заехали молотком, его единственный глаз выскочил из глазницы, следом, брызнув красным, на пару пальцев выбрался трехгранный наконечник и остался торчать, будто клюв безумной птицы, решившей устроить гнездо в черепе воина.
        Барбаро, не отличаясь высокой скоростью реакции на изменения обстановки, продолжал смеяться, а вот Таскани отреагировал мгновенно, в два прыжка уйдя за угол дома лэрда. Патавилетти не мог двигаться так быстро, зато мысли умели далеко обгонять тело, и он понял, что стрелок не может быть слишком близко, его бы неминуемо заметили, ведь прятаться в разгромленном селении, кишащем воинами, очень трудно. Значит, достаточно просто двигаться, причем не на него и не от него. Это затруднит ему прицеливание, и он выберет другую мишень, куда более покладистую.
        Патавилетти Барбаро не ценил, несмотря на его исполнительность. Так что прости, но ласкать тебя будут могильные черви, а не соратники по службе.
        Барбаро так и сдох с дурацкой, будто приклеенной улыбкой на губах. Стрела попала чуть выше и левее кончика носа. Пускали ее не из детского лука, прошла кость и мозг, остановившись лишь на затылке. Патавилетти перестал пятиться, наклонив голову, чтобы принять гостинец на скос шлема. У него есть немного времени, а угол рядом. Забегая за него, бросил взгляд в сторону заваливавшегося с бревна Барбаро и, пользуясь возвратившимся даром речи, одновременно закричал:
        — Тревога!
        Кричал не он один, другие тоже заметили неладное. Уже почти за углом Патавилетти дернулся от удара в спину. Хорошо прилетело, но доспехи выдержали, не зря он на них не экономил. Таскани уже взводил арбалет, ругаясь при этом одними и теми же непотребными словами.
        — Ты видел их?!  — спросил Патавилетти.
        — Одного. Засел в зелени на краю спуска. У сукина сына лук.
        Щит остался в доме, и за это Патавилетти готов был себя возненавидеть. Выхватив меч из ножен, он опустил забрало в виде оскаленной волчьей морды и приглушенно произнес:
        — Я его отвлеку, а ты стреляй.
        — Понял.
        Стрелять не пришлось, выбравшись из-под защиты дома, он увидел, как стрелок улепетывает что было духу. Вслед стукнул чей-то арбалет, но дистанция была слишком велика, да и цель двигалась хитро, затейливыми зигзагами. Миг, и круча скрыла убийцу двух воинов.
        — Все сюда! Зарядить арбалеты! Щиты достали, олухи!  — Патавилетти орал без перерыва, одновременно понимая, что все зря, враг сделал свое дело и ушел не отомщенным.
        Проклятая земля, проклятое селение, проклятые люди, которые в нем жили. Ведь это обычный рейд и обычные дмарты. Как могло так получиться? Ни в одном бою он не видел потерь, сравнимых с сегодняшними.
        Скрипнула дверь, на порог, щурясь от ярких лучей проглянувшего из-за облака солнца, вышел маг. Машинально встав между ним и лесом, оберегая бездоспешного, Патавилетти предложил:
        — Вам бы лучше посидеть внутри.
        — Что случилось?  — ленивым голосом поинтересовался маг и, выждав короткую паузу, продолжил: — Попробую ответить сам, люди, сбежавшие в лес, вернулись, и это плохо для вас закончилось.
        — Там всего один был,  — мрачно произнес Патавилетти.  — Лучник. Успел удрать.
        — Я его разглядел,  — добавил Таскани.  — Пацан совсем, лет семнадцать-восемнадцать, вряд ли больше. Рослый, правда, но тощий. А лук у него что надо лупит.
        — Мне нужны подробности,  — потребовал маг.
        Патавилетти пожал плечами:
        — Что тут рассказывать, сами взгляните. По-моему, он выстрелил всего три раза, вон оттуда, где круча начинается. Бил сверху, а это не так просто, надо уметь целиться по-всякому. Не промазал ни разу, и Галлинари, и Барбаро убиты в головы, наповал.
        — А третий выстрел?
        — В меня. Попал в последний момент, пластину не пробило.
        — То есть это хороший стрелок?
        Патавилетти кивнул:
        — Больше чем хороший. Я бы не отказался иметь такого в отряде.
        Маг указал на застывшего с арбалетом в руках Бартолло:
        — Я слышал, что ты хорошо стреляешь.
        Стоявший рядом с ним Даскотелли ухмыльнулся:
        — Этот пацан мог бы его поучить. Тем более они знакомы.
        — В каком смысле знакомы?
        Даскотелли указал на Бартолло:
        — Он стрелял в него с куда меньшего расстояния и не попал. Пацан тогда удрал в лес, а сейчас вот вернулся. Я по одежде его узнал, да и мчался он так же, зигзагами. Хитрец, попасть в такого непросто.
        Лицо мага вытянулось, бровь его задергалась в нервном тике, подняв руку, он приказал:
        — Тихо всем. Рассказывай все, мне нужны подробности.
        Даскотелли пожал плечами:
        — Да что там рассказывать?
        — Как все начиналось.
        — Сперва мы поймали этого пацана и девку.
        — Девку не поймали,  — осторожно вставил Бартолло.
        — Ну ее не стали ловить, она невдалеке стояла. Пацан ей кричал, велел бежать, а Бартолло предложил на спор снять ее в спину так, что она и пискнуть не сможет. В почку вбить болт, без писка.
        — Без крика.
        — Да не придирайся ты!  — взбеленился Даскотелли.
        — Тихо!  — Маг повысил голос.  — Говорите по одному.
        — В общем, мы поспорили, и, когда девка отбежала, Бартолло ее подстрелил. Только упала она не молча, а крикнула. Он начал зажимать деньги, Галлинари ему поддакивал. И вышло так, что повысили ставки, но теперь стрелять надо было в пацана, тоже без крика. В почку когда попадают как следует, криков не бывает: ни вдохнуть, ни выдохнуть человеку с таким-то подарком. Пацана отпустили, он побежал, Бартолло выстрелил и промахнулся. Не то что в почку, вообще никуда не попал.
        Патавилетти, выслушивая рассказ о том, как его бравые воины развлекаются во время выполнения боевого задания, показал из-за спины мага могучий кулак, после чего морда Даскотелли, и без того предельно унылая, стала выглядеть еще сумрачнее.
        — Теперь ты.  — Маг указал на Бартолло.
        — Почти так все и было, только девка та не кричала, а еле пискнула.
        — Врешь!  — не выдержал Даскотелли.
        — Молчать! Без языка оставлю!
        Маг впервые так взбеленился, и, надо сказать, хоть голос у него сильно уступал реву Патавилетти, действовал он не хуже. Да что там говорить, гораздо лучше. Все звуки мира предпочли затихнуть от греха подальше.
        — Говори!
        — Ну пискнула она, и Галлинари начал деньги требовать. Я предложил ставки поднять, вышло так, что сам и поднял, а он при своих остался. Крикнули пацану бежать, он и побежал. А вот тут странное случилось, сам не пойму, как я оплошал. Ведь не мог промахнуться. На болт грешил, но я осматриваю их перед делом. Если что-то не так, подправляю. Нормальный болт был, но полетел так, как не должен был лететь. Будто демон сбоку дунул, перед самой спиной, вот и снесло в сторону.
        Маг неожиданно улыбнулся легкой, рассеянной улыбкой. В рыбьих глазах даже промелькнуло что-то похожее на тень эмоции. А потом он приказал:
        — Среди пленных я видел мальчишку с испуганными глазами. Я думаю, он охотно ответит на простые вопросы. Приведите его.
        Дожидаясь, когда воины выполнят приказ, Патавилетти заметил:
        — Если понадобится, у нас любой заговорит.
        — Я знаю. Оставим это для другого случая. Сейчас у меня лишь самые простые вопросы.
        Мальчишка был не просто толстяком, а толстяком рыхлым — самая невзрачная их категория, у которой редко встречается сила тела и духа. Лицо его было перепачкано чуть ли ни дочерна, и полоски, спускающиеся от глаз, подсказывали, что недавно он пускал слезы.
        Маг, подойдя к нему, остановился, посмотрел пристально, не мигая. Пленник, пару мгновений держась неподвижно, бухнулся наземь, шумно стукнувшись коленками, и умоляюще протянул:
        — Не надо! Пожалуйста, не надо!
        — Ты кто?
        — Я?
        — Болван, просто отвечай на вопросы, и тебе не сделают больно.
        — Хорошо-хорошо! Я Мади! Меня Мади зовут!
        — Скажи мне, Мади, ты всех жителей этого селения знаешь?
        — Мы все друг друга знаем.
        — Сейчас я задам еще один вопрос, и ты хорошенько подумай над ответом, ошибаться в нем тебе не следует.
        — Я отвечу. Обязательно отвечу.
        — Видишь ли, я не один раз видел селения, жителями которых были дмарты, и знаю об их странных обычаях, сохранившихся с тех времен, когда их вожди решили прекратить войну с Конклавом, но сохранить свои обычаи. Им пришлось отказаться от всякой агрессивности — этим они хотели доказать, что не представляют угрозы для нового порядка. Должен признать, что это им не помогло, но их общины даже в далеком изгнании продолжают цепляться за глупые предрассудки. Так вот, Мади, я заметил у одного из ваших жителей оружие, которого здесь не должно быть. И мало того, он хорошо умеет им пользоваться. Как такое может быть? Впрочем, не пугайся и не торопись отвечать, это не вопрос, а просто мысли вслух. Вопрос у меня вот какой, кто из ваших жителей настолько не уважает традиции, что пользуется луком?
        Мальчишка, сбитый с толку пространными рассуждениями мага, встрепенулся, хотел было что-то сказать, но сжал губы и втянул голову в плечи.
        — Не пытайся врать,  — с рассеянной улыбкой произнес маг.  — Я вижу, что ты почему-то хочешь скрыть его имя. Но из этого ничего не выйдет. Видишь ли, я одаренный человек, и одна из особенностей моего дара в том, что я вижу любую неправду. Не веришь? Давай испытай меня. Скажи что-нибудь правдивое или лживое, такое, что проверить невозможно, а я сразу тебя разоблачу. Ну давай же, попробуй.
        — Русалочку отдали Зверю. Или демонам.
        — Правда.
        — Рыба плохо ловится с начала весны.
        — Тоже правда.
        — Мой младший тезка неделю назад выздоровел.
        — Неправда. Ну, что молчишь?
        — Никто не может знать все!
        — Увы, будь это так, я бы не стал тебя спрашивать. В моих силах немногое, отличаю правду от вымысла, вижу то, чего не замечают другие. Итак, кто он?
        — Его зовут Дирт, он не из наших,  — втянув голову в плечи ответил Мади.
        — То есть?
        — Чужак.
        — Откуда он?
        — Не знаю. Никто не знает. Был шторм, их корабль налетел на камни, которые под Сторожевым мысом.
        — Это точно был корабль?
        — Ну… Большая лодка. Больше, чем наши. Так говорили.
        — Сколько человек было там?
        — Не знаю. На берег выбрались лишь двое: лэрд Далсер и Дирт. А может, и не было других, не знает никто. Это случилось давно, он тогда был маленьким. Жил вместе с лэрдом, занимался всеми делами по хозяйству, потому как лэрд почти ничего не делал, только бересту переводил на свои каракули.
        — Я видел в доме куски бересты, но на них не было, как ты их назвал, «каракулей».
        — Лэрд Далсер время от времени сжигал все, оставлял только чистую бересту.
        — Что там насчет лука?
        — Дирт почти каждый день уходил в лес и охотился там. Все знали, что у него есть лук, но домой он его не приносил, преподобный Дэгфинн запретил.
        — Ты видел его с луком?
        — Нет. Керита видела и рассказывала. Он выходил из леса к ней иногда.
        — Лес ваш на вид не так уж дремуч или непрогляден. Я бы даже назвал этот сосняк светлым. Неужели никто, кроме нее, не видел Дирта с оружием?
        — Мы не ходим в лес. То есть ходим, но только по краешку. Дирт забирался дальше. Поговаривали, что гораздо дальше. Но это лучше у преподобного Дэгфинна спросить, он больше знает.
        Маг обернулся, бросил взгляд на стену сосен, нависавших над обрывом, уточнил:
        — Ваше селение окружено лесом, но вы не заходите дальше края. Почему?
        — Нам нельзя.
        — Поясни.
        — У леса есть хозяин, ему не нравится, когда кто-то ходит по его владениям. Он может обидеться. А хозяина нельзя обижать.
        — Что за хозяин?  — бесстрастно спросил маг.
        — Зверь.
        — Зверь?
        — Да. В лесу живет Зверь.
        — Мальчик, в лесу живет множество зверей.
        — Он не такой, как другие. Особый. Это древняя земля, и Зверь древний. Преподобный Дэгфинн однажды показывал мне старую книгу, где изображался такой же. Он говорил, что на других землях таких зверей давно уже нет. Они почему-то вымерли.
        — Ты когда-нибудь видел этого зверя?
        — Да.
        — Как он выглядит?
        — Так же, как в той книге.
        — Расскажи.
        — Я не знаю, как рассказать. Он ни на кого не похож.
        — Его вид ужасен?
        Мади кивнул.
        — Интересно вы тут жили… Значит, дальше опушки не заходили?
        — Да.
        — Кроме Дирта?
        — Не знаю. Но он часто приносил дичь, а на опушке ее мало. И на болото за рудой ходил только он. И клюкву оттуда приносил иногда.
        — Болото располагается в лесу?
        — Нет. Не все. Часть в дебрях, часть нет. Оно дальше, возле берега. Далеко идти. Зверь позволил построить Хеннигвиль, но ему могло не понравиться, если бы мы начали отходить далеко от селения.
        — Что значит, не понравиться?
        — Зверь волшебный, он отпугивает демонов. Если их не отпугивать, они бы нас давно убили голодом и болезнями. Ему достаточно перестать это делать, и мы бы не выжили.
        — И вы верите в подобную чушь?
        — Так говорит преподобный Дэгфинн. И это не чушь. Когда Зверь ослабел, в море пропала рыба, и мы начали голодать. И другие беды тоже были. Даже Дирт почти перестал дичь приносить.
        — С чего вы взяли, что зверь ослабел?
        — Так сказал преподобный Дэгфинн. Мы отвели к опушке корову. Наверное, в его книге сказано, что Зверь пьет кровь. Он бы напился и прогнал демонов.
        — И что, рыба появилась?
        — Не знаю. Это было вчера вечером. А утром появились вы.
        Мади еще сильнее втянул голову в плечи.
        Маг, погрузившись в свои мысли, рассеянно спросил:
        — Говоря о Дирте, ты иногда испытываешь недружественные чувства. Почему?
        — Мы ссорились часто, а вчера подрались.
        — И чем закончилась драка?
        — Он меня здорово поколотил.
        — Ты зол на него?
        — Вообще-то да.
        — Ненавидишь его?
        — Что?
        — Ненависть, ощущаешь ее к нему?
        — Нет, что вы! Ненависть — это великий грех!
        — Он тебя бил, или это было взаимно?
        — Вообще я тоже хотел его поколотить, но ничего не получилось.
        — Ты не выгладишь совсем уж слабаком.
        — Он очень быстрый. И бьет сразу, а не так, как принято у нас. Он все не так делает.
        — Гм… какой интересный молодой человек. Скажи мне, Мади, а были ли у него другие странности?
        — Другие?
        Патавилетти не выдержал:
        — Болван! Отвечай, а не переспрашивай!
        Маг поднял руку:
        — Спокойнее, не надо кричать на Мади, он и без того взволнован.
        — Да он тот еще тупица.
        — Патавилетти, я бы попросил не вмешиваться в нашу беседу. Если вам больше нечем заняться, организуйте качественное наблюдение за округой, пока еще кого-нибудь не убили. Итак, Мади, мы остановились на странностях Дирта. Одну я уже знаю: он питал тягу к лесу, единственный из всех здесь живших. Что-то еще было? Такое, чего не замечали за другими? Ты же только что сказал, что он все делал не так.
        — Ну… Он чудным был. Таким же чудным, как лэрд Далсер.
        — В чем именно заключалось их чудачество?
        — Они каждый день колотили друг друга палками.
        — И?
        — Там, за сараем, столб стоял до камнепада, они его обернули жгутами сухой морской водоросли, а сверху шкурами и стучали по нему палками, ногами и руками. А иногда друг с другом дрались, но не по злости, а вроде игры такой у них было.
        — Никто в их забавах не участвовал?
        — Нет. Они чужаки, им это, может быть, интересно, а нам нет. Что тот, что другой не очень-то в нашу жизнь лезли, ну а мы так же поступали.
        — Понимаю, добрососедские отношения. Кстати, а ты не знаешь, куда лэрд прятал свои записи на бересте?
        — Не прятал он их. Сжигал, когда много накапливалось.
        — Он вообще что-нибудь хранил вне дома?
        Мади пнул один из камней:
        — Вот эти булыжники он по всей округе разносил. Мы спрашивали зачем, а он говорил, что для важного дела и что трогать их нельзя, а то язвами покроешься.
        — Понятно… Ну что ж, Мади, было приятно с тобой поговорить. Надеюсь, это не последняя наша беседа. Возвращайся к остальным.
        — Вы нас не убьете?
        Маг, растянув тонкие губы в широченной улыбке змеи, намеревающейся проглотить лягушонка, потрепал мальчишку по голове:
        — Ну конечно, нет. Воины Патавилетти просто разозлились из-за того, что на них нападали некоторые жители вашего селения. Они уже успокоились и больше никого не тронут.
        — А можно, я поищу своих? Мы там жили. Может, они в подвале остались?
        Патавилетти толкнул мальчишку в спину:
        — Сказано идти, значит, иди!  — Обернувшись к магу, тихо добавил: — Что будем делать с этим Диртом? Его непросто будет найти, охотники хорошо знают свой лес. И вообще что теперь будет?
        — Патавилетти, давайте зайдем в дом. Есть вещи, которые не следует знать абсолютно всем. Для их же пользы.  — Маг обвел толпящихся вокруг воинов рыбьим взглядом и добавил: — Только перед этим примите меры. Мы не должны терять людей так глупо, пусть не бродят кому где вздумается, а за лесом присматривают.



        Глава 13

        Дирту неоднократно доводилось выслеживать зверей по следу. Удобнее всего этим заниматься зимой, и дело даже не в том, что их по снегу разве что слепой разглядеть не сможет. Дикий зверь в холодную пору совсем иначе себя ведет, близко не подпустит, как ни старайся. Зеленой листвы, которая может укрыть, нет, хруст шагов, как ни приглушай, все равно услышат.
        Зимой Дирту приходилось не просто выслеживать, а, скорее, загонять зверей. Тут уж кто кого переупрямит. Иногда дичь уходила, а иногда, особенно после серьезных снегопадов, преимущество получал человек на лыжах. В стужу корма травоядным не так много, как летом, и для его добычи требуется время. Знай себе, двигайся за сохатым, и ничего больше не надо делать. Слыша шум погони, он идет без остановок, преодолевая сугробы, теряет силы, в животе бурчит, ноги отнимаются, но утолить голод нечем.
        За один день загнать лося нереально, а вот за два — уже шансы есть, если снег подходящий, с тонким настом, а снизу рыхлый, коварно-вязкий. Тут, главное, самому раньше не свалиться. Кисловатые корешки, прогоняющие сон, силу не прибавляли и усталость не снимали. К тому же мало просто догнать сохатого, надо затем заставить его развернуться назад, к морю, а потом контролировать его движение. Хоть он к тому времени обычно плетется собирающейся рожать бабой, все равно трудно приходится.
        Дирт трижды пробовал охотиться таким способом и лишь однажды преуспел. Мог бы, наверное, и повторить успех, но помешали волки.
        Летом охота совсем не такая, да и следы не так просто замечать, но все равно для Дирта это давно уже не было проблемой. Его удивляли хеннигвильцы, разве что оттиск коровьего копыта на почти высохшей грязи не пропускали, а на все, что сложнее, реагировали с зоркостью слепцов.
        Те, в кого Дирт только что выпустил две стрелы, на хеннигвильцев не походили. И дело даже не в том, что лица большинства из них были смуглыми, чему причиной вряд ли являлся загар. Это были совсем другие люди.
        Если этих кровожадных тварей вообще можно отнести к роду человеческому. Чем они лучше демонов, которыми преподобный запугивал народ? Да ничем!
        Раз они так явно отличаются от хеннигвильцев, стоит ожидать и других сюрпризов. Эти сволочи, возможно, не испугаются леса и с легкостью сумеют прочитать следы беглеца. Конечно, в том случае, если Дирт будет бегать перепуганным лосем, ни о чем не думая.
        Следы можно скрывать, путать и заметать. Дирт сейчас ничем не брезговал использовал воды ручья, каменные проплешины, осыпи, стволы упавших деревьев. Такие зигзаги выделывал, что даже зимой в них не так просто разобраться.
        А затем вернулся назад, к Хеннигвилю. Но не в то место, откуда стрелял, а гораздо дальше, выбрав хорошо знакомый куст. За ним удобно укрываться и одновременно наблюдать, а самого заметить могут, только если приблизятся на десяток шагов.
        С этой позиции обстреливать врагов не получится, какие стрелы ни используй,  — запредельно далеко. И подробности рассматривать трудно. Но Дирта это не огорчало, зато здесь куда безопаснее.
        Можно, конечно, рискнуть, подобраться поближе, попробовать достать кого-нибудь обычной стрелой, но здравый смысл подсказывал, что враг теперь не столь беспечен, как прежде. Рисковать нельзя, ведь он только начал заниматься тем, чем должен, будет обидно, если на этом его остановят.
        Враги больше не бродили по селению. Все или почти все собрались вокруг дома, в котором Дирт провел большую часть жизни. Некоторые держали арбалеты наготове, внимательно поглядывая в сторону леса. А еще он заподозрил, что несколько устроились на опушке в надежде, что их засада не будет обнаружена и ничего не подозревающий стрелок, направившись к такой отличной позиции, попадется в ловушку.
        Уж очень часто арбалетчики посматривали в сторону пары местечек, будто созданных для подобных делишек. Дирт, зная в лесу чуть ли не каждую травинку, помнил, какие густые там кусты. При желании корову спрятать можно, а то и не одну.
        Хорошо, что никто не заинтересовался этим одиноким, с виду несолидным кустиком. Выбрали заросли погуще и поближе к дому Дирта. Он, конечно, не так глуп, чтобы, не изучив местность, переться напролом, но, если среди врагов есть терпеливые и умеющие прятаться, нарваться можно запросто.
        Пленники, как было и прежде, сидели возле остатков сарая. Дирт видел только четверых, и это ему не нравилось. В голове не укладывалось, что от хеннигвильцев осталась лишь жалкая горстка. Может, где-то еще прячут? Например, в подвале.
        Или люди спаслись, укрывшись в лесу. В последнее верилось слабо, ну а вдруг. И тогда им грозит опасность. Вполне вероятно, что беглецов разыскивают, а те, попав в пугающую незнакомую обстановку, ничего не смогут сделать.
        Нет, это совсем бред. Дирт не мог представить, что кто-то помчится в лес, какая бы опасность ему ни грозила. Не тот народ хеннигвильцы.
        Чем дольше он наблюдал за врагами, тем меньше их понимал. Они вообще с места не собирались сходить, так и оставаясь возле дома. Что дальше делать, думают? Их корабля больше нет. Еды в селении и так почти не было, а после камнепада ее вовсе не стало. Потери колоссальные, а потом еще из леса кто-то стрелял, убив или тяжело ранив двоих. И что?
        А ничего, сидят себе и по сторонам посматривают.
        Дирт, пробуя ставить себя на их место, пришел к выводу, что у них один выход — уходить по берегу. Где-то там, далеко на юге, есть поселения. Серебряная земля, так называл те края лэрд Далсер. К Такалиде они не относились. Россыпь островов вблизи берегов. При желании до ближайших можно добраться на подручных средствах. Далеко не все из них обитаемые, но недоступных нет, рано или поздно окажешься среди людей.
        Хотя тот же лэрд Далсер отзывался о людях Серебряной земли как-то уклончиво. Непохоже, чтобы он им сильно доверял.
        Правда, он и всем остальным доверял так же.
        Зрение у Дирта было отличным, и он даже с этого расстояния мог рассмотреть татуировки у тех, кто не защищал предплечья доспехами.
        Спайдеры. Слово настолько мерзкое, что его упоминали раз в двести реже, чем демонов Такалиды,  — одно это хорошо демонстрировало, кого здесь боятся больше. Верные псы Конклава магов, послушные исполнители их омерзительных приказов, убийцы, ничего хорошего никому никогда не приносившие.
        Очень может быть, что люди Серебряной земли им не обрадуются. А если вспомнить отдельные высказывания лэрда Далсера о том, что именно собой представляют тамошние поселенцы, можно догадаться, что они готовы устранять противоречия любого рода при помощи насилия. Это не дмарты, для которых даже курицу прирезать — проблема. Приходится подниматься задолго до рассвета, чтобы успеть помолиться последним звездам, затем выглянувшему светилу ну и божествам старшим и младшим, не забыв каждого. А потом долго просить прощения у глупой птицы, после чего приходится ее умерщвлять единственно допустимым способом — кривым ножом проводят по горлу, перехватывая его до кости, и держат бьющуюся жертву, прижимая к земле, пока вся кровь не стечет.
        В общем, Дирт понятия не имел, чем же спайдеры займутся дальше. Но это не беда, он совершенно точно знает, что будет делать сам.
        Убьет их всех до единого, освободив уцелевших хеннигвильцев. Путь они и косо на него посматривали, но все же свои, родные, не дело их бросать. К тому же судьба лэрда оставалась неясной. Дом каким-то чудом уцелел, на него свалилось лишь несколько камней, да и те почему-то не смогли пробить крышу, хотя другие булыжники ломали тонкие бревна, а из толстых выбивали россыпи щепок.
        Дирт не обманывал сам себя. Даже останься он один из всего Хеннигвиля, не стал бы уходить, прятаться.
        Этим тварям не жить.
        Вытащил стрелу из колчана, потрогал наконечник, поморщился. Слишком широк, и металл мягкий. На такой дистанции уже не до выбора незащищенных доспехами частей тела, придется бить, лишь бы попасть куда-нибудь.
        И не факт, что попадет.
        А стрел осталось мало…

* * *

        Труп лэрда никто не тронул. Человек, которого сам император уважал настолько, что снизошел до объявления личным врагом, сидел на грубом самодельном кресле, рыбьим взглядом мертвеца уставившись в потолок. Патавилетти подобные зрелища давно не коробили, разве что поза тела была не вполне обычной. Обычно отравленные не отключались столь быстро, успевали все осознать, прижать ладони к животу или что там у них болело в последние, переполненные предсмертной мукой мгновения существования. И лечь старались на бок или спину. Иные при этом даже калачиком сворачивались, пытаясь принять позу эмбриона в чреве матери.
        Далсер, похоже, сам выбрал, как ему уйти, не став уподобляться другим. С точки зрения Патавилетти, не самый мудрый ход. Мертвецу глубоко безразлично, как он выглядит,  — красавцем в позе несломленного гордеца или скрюченным задохликом в луже собственной блевотины. Но аристократы, даже такие, изгнанные и проклятые, почему-то до последнего остаются верны глупым условностям.
        Маг, опустившись на лавку, кивнул в сторону угла:
        — Там топчан, присядь.
        Воин охотно послушался, даже если беседа предстоит недолгая, нечего ноги лишний раз напрягать.
        — Патавилетти, никогда не задавай такие вопросы при посторонних.
        — Вы о моих людях?
        — Да.
        — Они не посторонние.
        — И тем не менее им не обязательно знать все. Гальбао мертв, теперь всем командуешь ты, в том числе и его моряками, и по-прежнему выполняешь мои приказы. Надеюсь, это понятно?
        — Конечно.
        — Мой приказ таков, надо поймать мальчишку. Учитывая сложность ситуации, я тебе кое-что объясню. Дирт нужен мне вовсе не ради мести за твоих людей. Он, возможно, даст ответ на вопрос, который я задавал лэрду Далсеру.  — Маг указал на труп.
        — Вы много о чем спрашивали.
        — В том числе и об амулетах.
        — Ну да. Он толком не ответил.
        — Он сказал кое-что весьма важное, но мне нужно другое, сами амулеты. Патавилетти, их ценность такова, что и твои люди, и ты, и я — ничто в сравнении с ними. Можно пожертвовать десятком таких отрядов ради одного изделия, созданного Далсером, и это, поверь, скромная цена.
        — Да что такого в его амулетах? Я так и не понял.
        — Лэрд Далсер — гений магического конструирования. Со времен Сабрита Второго не рождалось никого, подобного ему. Ты знаешь, что я зрю сущее даже в словах, и меня не обмануть. Так вот, Далсер действительно сумел сделать то, что не удалось Сабриту. Знаешь выражение «Тупик Пятиугольника»?
        — Откуда? Я воин, мне ваши магические дела не понять.
        — Но тем не менее даже ты знаешь, что это выражение относится именно к магическим делам, а не, допустим, к географии какой-нибудь запутанной улицы в приморском квартале.
        — Ну так… слышал что-то краем уха…
        — Конструктор, создавая амулет, заключает в предмет структуру, обычно называемую контуром, хотя это не совсем верная терминология. Контур — это лишь ее часть, отвечающая за энергетическую составляющую магического конструкта. Любая структура мертва, если в нее не поступает энергия. Контур высокого уровня способен щедро делиться со структурой. Чем сложнее структура, тем более высокий порядок контура к ней требуется. Я понятно излагаю?
        — Нет.
        — Ладно, попробую проще. Что такое амулет? Амулет — это предмет, обладающий магическими свойствами. Амулеты бывают простые и сложные. Возьмем, допустим, амулет, способный направленно нагревать пространство. Простенькое кольцо при активации согревает ладонь владельца. Незначительно, без ожогов и недолго, потому что запаса энергии в нем немного. Кольцо третьего уровня при активации может сжечь лицо врага на расстоянии в несколько шагов. Пятый уровень — это великие предметы из собрания Сабрита Второго или найденные при раскопках городов древних рас. Сам понимаешь, какая это ценность. Такое кольцо может превратить воздух в огонь и метнуть пылающий шар на значительное расстояние, где он сожжет бревенчатый дом или запечет группу врагов, раскалив их доспехи докрасна. Амулет пятого уровня включает в себя несимметричную пятиугольную структуру и встроенный в нее энергетический контур. Так вот, конструкторы умеют создавать такие структуры и сейчас, но питающий контур к ним повторить никто не смог. А кому нужен амулет без энергии?
        — Такой амулет не сможет сжигать дома?
        — Он даже пучок соломы не воспламенит. Если встроить в такую структуру контур низшего порядка, работать она тоже не сможет. Контур должен строго соответствовать структуре. В этом и состоит «Тупик Пятиугольника»: структуру создать можно, а вот контур нет.
        — И этот лэрд научился делать такие кольца?
        — Кольца?
        — Вы ведь говорили о кольце с огнем.
        — Это всего лишь пример. Носителем структуры могут быть самые разные предметы.
        — Понял.
        — Получается, Далсер сумел решить задачу «Тупика Пятиугольника». Не знаю как, но сумел. И более того, он создал работоспособные структуры еще большего порядка, а ведь даже Сабрит Второй добиться этого не смог, а те, кто считает иначе, не более чем легковерные простаки, клюнувшие на глупые байки. Такие амулеты есть, но встречаются редко, очень редко, и только при раскопках. Даже древним расам было нелегко их создавать, судя по тому, что подобные находки можно по пальцам пересчитать.
        — А с чего вы взяли, что пацан знает о секретах Далсера?
        — Я всего лишь использовал уши. Они ведь слышали, что Дирт жил в одном доме с лэрдом. Да и прибыл сюда вместе с ним. Аристократ без слуги — не аристократ, так что роль мальчишки на первый взгляд очевидна, хотя есть некоторые вопросы… В любом случае Далсер никогда не умел хранить секреты от тех, кто был близок к нему, так что вряд ли сделал исключение.
        — Думаете, этот Дирт знает, где лэрд прятал амулеты?
        — Что-то он знает, а что именно, узнаем и мы после беседы с ним.
        Патавилетти не хотел обострять разговор, но маг, похоже, совершенно не понимал, в каком положении они оказались, и потому, мысленно вздохнув, начал о главном:
        — «Татавию» разбило камнепадом, она утонула вместе со всеми гребцами и кое-кем из ребят Гальбао.
        — Мне это известно.
        — Нам ее не поднять. Да и какой смысл поднимать? Там нечего ремонтировать, почти все разнесло в щепки. Мы застряли на этом берегу без припасов, и людей у нас мало. Ребятки пока еще не поняли, что к чему, а как поймут, начнут волноваться. Такалида — не лучшее место для таких приключений — это и последний дурак поймет. У нас теперь один выход, идти до Серебряной земли. Без лодок и припасов ох как непросто будет туда добраться, да и сил маловато, чтобы столковаться с местными. Они там полные дикари, не знающие страха. И, почитай, каждый второй спит и видит, как бы кому из таких, как мы, глотку перегрызть. Многим мы там насолили, если не всем. Путь будет трудным, тем более что у нас нет проводников. Я вообще не знаю, что из этого получится. Сейчас надо думать, как ноги унести отсюда. Амулетами сыт не будешь, а пацан, похоже, не из простых, поймать такого сложновато, уж поверьте моему богатому опыту.
        Маг, безмолвно выслушавший реляцию подчиненного, тихо уточнил:
        — Это все?
        — Да,  — с трудом выдавил из мгновенно пересохшего горла Патавилетти.
        Двумя еле слышными словами Мексарош напугал его куда больше, чем черная лавина завывающих воинов пустыни, накатывающая на караван по склону бархана.
        «Жуткий человек.
        И человек ли?..»
        — Патавилетти, я всегда прислушивался к твоим словам, и сейчас они не прошли мимо моих ушей. Понимаю, тебя заботят мысли о своих людях, и о себе, и обо мне. Это правильные мысли. Но ты, как мне кажется, на миг, на самый краткий миг, забыл о главном. О том, для чего мы живем, в чем смысл того, чем мы занимаемся. Долг, Патавилетти, долг, вот что привело нас сюда. Нам приказали, и мы здесь. Приказ не выполнен, а долг остался. Что ты скажешь по возвращении? А мне что говорить? Что мы все бросили, поскольку лучшие воины Конклава испугались глупых трудностей?
        — Нет, я не то имел в виду…
        — Молчи!  — прошипел маг и указал в сторону камина.  — Видишь? Там лишь пепел — все, что осталось от записей Далсера. Я пока не вижу ни одного амулета и признаков того, что они были разрушены в огне, тоже не вижу. Нам необходимо выяснить, что с ними случилось, а для этого надо поймать мальчишку. Он может знать ответ. Нет, он почти наверняка знает. Скажи, Патавилетти, Бартолло хороший стрелок?
        Сбитый с толку неожиданным вопросом, воин ответил растерянно:
        — Да. Хороший. Лучший из тех, кто служил под моим командованием.
        — Ты слышал его историю?
        — Какую именно?
        — О том, как он стрелял в Дирта.
        — Конечно, слышал.
        — Тебе в ней ничего не показалось странным?
        — О чем вы?
        — Бартолло промахнулся. И, как я понял, промахнулся на незначительном для такого хорошего стрелка расстоянии. Он ведь собирался пробить ему почку, но не попал никуда. Разве это не странно?
        — У стрелков такое случается. Кривой болт или косо положил на ложе.
        — Бартолло проверял свои болты. К тому же он очень странно описывал этот промах. Говорил о демоне, якобы подувшем перед спиной мальчишки при выстреле.
        — Что за бред! Не было там никаких демонов, чудит Бартолло.
        — Он выразился образно. По его мнению, поразить цель помешала некая неведомая сила. Что-то изменило направление полета болта.
        — Да врет он, просто стыдно признать, что окосел после долгого плавания. Качка, сами знаете, многих достала до нутра.
        — В девчонку он попал. Она даже крикнуть не успела.
        — Так вы разве не видели, как бегают девки? Подобрав подол и подпрыгивая. Смешно смотреть. В них и слепой попадет. К тому же она крикнула, даже Бартолло это признал.
        — Пискнула.
        — Это он придирался.
        — Да, Патавилетти, признаю, твои доводы убедительны. Но давай посмотрим на это с другой стороны.
        — О чем вы?
        — Представь амулет, который действует на быстро летящие предметы.
        — Вы о том, что на пареньке была такая штуковина?
        — Именно об этом.
        — Никогда о таких не слышал.
        — А я слышал. Такой был найден при раскопках Зелимахара.
        — Где это? И когда?
        — Древний город в песках Магиба. Сейчас полностью засыпан. Три века назад его откопали, находок было очень много, в том числе и ценных, никогда не виданных. В городе не осталось ни одной песчинки, избежавшей изучения. Потом его забросили и забыли. Так вот, такой амулет имелся в числе находок. К сожалению, он был утрачен во время войны Трех Династий, но сохранились подробные описания. К сожалению, повторить его никто не смог из-за все того же «Тупика Пятиугольника». Структура шестого уровня — даже Сабриту Второму такие задачки были не по зубам.
        — Думаете, Далсер сумел создать похожую штуку?
        — Не могу быть уверенным, но если так, промах Бартолло легко объясняется. Дирт — слуга лэрда Далсера и посвящен во многие тайны господина. Он испуган тем, что происходит в селении, достает из тайника защитные амулеты, или, возможно, взял их еще утром для охоты, ведь это опасное дело. Бартолло стреляет ему в спину, амулет срабатывает на предмет, с высокой скоростью приближающийся к владельцу, болт отлетает в сторону.
        — Или Бартолло опростоволосился.
        — Да, может, и так,  — кивнул маг.  — Но моя версия тоже возможна. Так или иначе, но нам нужен этот мальчишка. Без него мы отсюда не уйдем.
        Патавилетти покачал головой:
        — Мои люди воины, а не охотники. В лесу мы ни за что не найдем такого шустрого паренька, уж я-то знаю, сталкивался.
        — Оставь это мне.
        — Что?
        — Поиск. Я найду его.
        — Как?
        — Магия. Мне достаточно предмета, побывавшего в его руках. Вытащите болты из трупов, к ним он точно прикасался.
        — Не подумайте, что я проявляю пустое любопытство, но мне надо точно знать, как именно вы сможете его найти. Это чтобы помочь.
        — Понимаю. Я умею определять направление, в котором находится хозяин предмета.
        Патавилетти с трудом подобрал челюсть и воскликнул:
        — Тогда почему Далсера искали так долго?! И многих других?!
        — Увы, мой дар имеет свои границы. Я вижу сущее не слишком далеко. День пешего пути, может, два, по-разному случается. Если разыскиваемый дальше, я бессилен.
        — Сдается мне, этот мальчишка даже не думает бежать. Мы его не звали, он сам вернулся. Мстить хочет. Наверное, был привязан к лэрду или к кому другому.
        — Тем лучше, мы его быстро поймаем.
        — Ну так покажите, где он. Я попробую его окружить своими ребятами, а потом сузим кольцо и возьмем тепленьким.
        — Увы, сейчас это невозможно.  — Мексарош указал на потолок.  — Чтобы защитить этот дом и ближние к нему окрестности от камней, я потратил слишком много сил. Даже хуже, едва не опустел навечно, такое с магами случается. Вряд ли смогу определить направление раньше утра.
        — Понял. Тогда предлагаю вести себя тихо, чтобы не напугать его раньше времени. Пусть думает, что все спокойно, что ему ничего не грозит. Может быть, прямо сейчас смотрит на нас, в этом лесу тысячи глаз легко укроются.
        — Да, сделай так. И не трать время впустую, собери все продовольствие, что здесь осталось.
        — Селение голодало, здесь почти пусто.
        — Я видел коров и свиней, что с ними?
        — Камнями побило.
        — Но мясо взять можно?
        — Кое-где можно.
        — Берите все. И другие припасы. Мясо следует закоптить, уж соль здесь быть должна, не совсем же они дураки остаться без нее на берегу моря.
        — Поищем. Вы решили готовиться для перехода к Серебряным островам?
        — Нет, для погони за Диртом.
        — Погоня? Не пойму.
        — На случай, если он не дурак и не даст себя схватить сразу. Погоня может затянуться на несколько дней.
        — Дней? Да у меня мало кто может сравниться с мальчишкой по скорости шага и бега. Легко уйдет, если так.
        — Не уйдет. У нас будет еда, а у него ни крошки. Начало лета, ягод и грибов нет, с погоней за спиной ему не до охоты. Мы просто будем идти следом, дожидаясь, когда он свалится. Человек без пищи может прожить долго, но быстро слабеет.
        — Гм… А ведь верно. Хороший способ вы придумали.
        — Не я. Так делают северные охотники зимой. В одиночку загоняют зверя.
        — Мне без разницы, кто придумал. Пойду скажу, чтобы мясо собрали, ну и остальное. Вот только…
        — Что еще?
        — Чтобы как следует закоптить мясо, нужно денька два хотя бы. Иначе дрянь получится, долго такое не сохранится.
        — У вас есть время до середины ночи.
        — Почему до середины?
        — Мальчишка устанет, заснет, попробуем взять его в этот момент.
        — Не успеть за такое время.
        — Придумай что-нибудь, Патавилетти.
        — И думать нечего. Сделаем, что можем, но до Серебряных островов такое мясо не донести.
        — Это и не нужно. Три-четыре дня, за это время надо успеть его поймать.
        — А потом что есть будем?
        — Думать об этом станем после того, как поймаем Дирта.



        Глава 14

        Жуткие в своей невообразимой жестокости и фанатичной мстительности спайдеры на удивление вяло отреагировали на его нападение. Дирт ожидал от них как минимум тщательного прочесывания леса, приготовившись запутывать следы, растягивать врагов, стараться зайти к ним сзади, чтобы испытать на спинах уставших от хождений по холмам отстающих остроту охотничьих стрел, но ничего подобного не происходило. Враги неспешно бродили по разоренному селению, стараясь не приближаться к опушке, или делали это под защитой щитов и тяжелых доспехов. Да и арбалетчики при этом дежурили, причем не по одному.
        Спайдеры бродили по развалинам Хеннигвиля не просто так. Все мало-мальски уцелевшее, пощаженное камнепадом и огнем нескольких пожаров сносили к дому лэрда. Особое внимание уделили хлеву. Изувеченные туши драгоценного скота стаскивали к морю, наскоро омывали, разделывали. Куски отборной вырезки относили за полуразрушенный сарай. Что там с ними делали, Дирт не видел, зато видел клубы дыма, а ветерок время от времени доносил характерный запах коптильни.
        Мясо коптят? Что за идиоты! Его ведь следует перед этим вымочить как следует в соленой воде с травами, иначе ничего хорошего не получится. Неужто этим тварям все равно, какую гадость жрать?
        Наверное, так и есть. Не люди — твари. Те еще твари! Нормальные люди не смогли бы такое сотворить с Хеннигвилем и Керитой.
        Тема спайдеров в Хеннигвиле была не то чтобы под запретом, но, скажем так, говорить о ней не любили. Даже преподобный Дэгфинн упоминал о них нечасто, вскользь, когда не произнести нежелательное слово не получалось. Брезгливо морщился при этом, но Дирта не обманешь, уж он-то понимал, что за натужной гримасой скрывается самый обыкновенный страх.
        Именно этот страх расколол некогда крупную общину дмартов, заставив самых запуганных покинуть ставший небезопасным Ханнхольд, отправившись к берегам негостеприимной Такалиды. Там, на проклятом континенте, по слухам, населенном демонами и древними созданиями, их не ждало ничего хорошего, но беглецам это казалось куда лучше, чем, трясясь от ужаса, дожидаться очередного нашествия спайдеров. Даже дети понимали, что Конклав, последовательный в том, что касается жестокости, не оставит остров в покое, а отказаться от своего божества для них было чем-то немыслимым, полностью невозможным, хуже, несравнимо хуже, чем есть своих детей и заливисто смеяться при этом.
        К тому же и к убежденным богоотступникам спайдеры относились немногим лучше, чем к нераскаявшимся еретикам.
        Что Дирт знал о спайдерах? Немного. Особая армия, напрямую подчиняющаяся Конклаву и занимающаяся чем угодно, но только не честной войной — там, где войско идет на войско. Их набирали отовсюду, из гвардии императора, из наемных отрядов, из солдат империи и даже из пленников, если те себя как следует зарекомендовали.
        Став новобранцем, спайдер долгое время живет среди таких же, как он, не видя никого другого и отвергая соблазны, которые ему навязывают все кому не лень. Служба в этот период скучная, жизнь бедная, голодная и неинтересная. Немногие выдерживают годы испытаний, но оставшиеся получают татуировку на руке — обычный кружок. Перед этим кандидата спрашивают, согласен ли он ее принять. Если соглашается, назад, в обычную жизнь, дороги нет. Он или станет таким, как все эти звери, или будет убит своими же.
        Чтобы кружок превратился в полноценного паука, к нему придется дорисовать голову, глазки, лапки и прочие недостающие элементы. И каждый из них дается не просто так, а за особые заслуги перед Конклавом. За уничтожение еретиков, бунтовщиков, заговорщиков, карательные акции против регионов, которые Конклав посчитал нелояльными, и прочее-прочее. Если спайдеры участвовали в войнах, то вовсе не в строю, как гвардия и армия. Их привлекали для рейдов по тылам, во время которых «паучья армия» дотла выжигала деревни и мелкие городки, вырезая их жителей до последнего и забирая все ценности.
        На зрение Дирт никогда не жаловался и прекрасно разглядел подобные татуировки на руках ублюдков. Что характерно, все пауки были нарисованы полностью, недостающих элементов он не заметил.
        Это плохо, очень плохо. Перед ним звери из зверей: отряд матерых спайдеров. Эти не занимались ерундой, их посылали только в самых серьезных случаях. Вне походов в их жизни трудно было найти даже намек на лишения, но за сытость и веселье они до последней монеты расплачивались грязной службой.
        Зачем этим зверям понадобилось разорять Хеннигвиль? Тут лишь дмарты, против них можно было послать зеленых новобранцев с тем же успехом. Что-то не сходится…
        Дирт недолго обманывал сам себя. Кроме дмартов, в селении жил лэрд Далсер. Кто он и откуда взялся, никто не знал, но по обмолвкам было понятно, что человек он непростой. Беглый аристократ, маг — тайн хватало.
        Одна из этих тайн или несколько — вот причина того, что Хеннигвиля больше нет.
        Спайдеры пришли за лэрдом. Дирт видел, как его тело вынесли из дома, и, хотя чувства требовали поверить в хорошее, не сомневался, что он мертв. Враги получили, что хотели, но не уходят, а возятся с заготовкой провианта.
        Смысл?
        На этот вопрос ответил желудок, обиженно забурчав, намекая на чрезмерно затянувшуюся пустоту.
        Спайдеры хотят запастись едой для долгого похода, потому и занялись копчением. Они решили уйти пешком, как недавно планировал сам Дирт? А что им еще остается, ведь их корабль разбит камнепадом. Воины — не охотники, им будет нелегко себя обеспечивать в пути. Припасов в селении не осталось, даже семенное зерно сейчас зеленеет в полях молодыми всходами. Остается лишь мясо павшего скота.
        Обрадованный тем, что сумел раскрыть замыслы врагов, Дирт прекратил за ними наблюдать и осторожно отошел в глубь леса. Слишком настороженно держатся спайдеры, с его слабыми стрелами не стоит и думать поражать их с такой дистанции.
        Ничего, как пойдут вдоль побережья, у него будет масса возможностей для засады. Пусть местность за болотами ему незнакома, никто не помешает забегать вперед и выбирать подходящие места. Спайдеры страшны, но двигаться с его скоростью они не смогут, возраст у многих серьезный, ходят степенно, да и доспехи с тяжелым оружием не добавляют прыткости.
        Пришлось делать солидный крюк по лесу, обходя стороной поля и огороды. Расслышав подозрительно многоголосое карканье, вышел на опушку и убедился, что черные птицы нашли без толку погибшую Русалочку и устроили пир. Корова, смерть которой должна была подарить селению несколько дней передышки от беспросветного голода, стала добычей ворон.
        При виде такой картины пережитое с утра так навалилось на Дирта, что аппетит улетучился, не оставив даже намека. И это несмотря на голодуху последних дней. Ему даже в голову не пришло забрать немного мяса с вороньего пиршества.
        Хуже того, хотя солнце еще не коснулось горизонта, голова налилась тяжестью, глаза начали слипаться. Такое впечатление, что три дня без сна провел, гоняясь за подраненным сохатым по большому снегу.
        План перейти Смородиновый ручей и выйти к северо-западной околице селения, чтобы на пути отходящих спайдеров присмотреть местечко для засады, был забыт. Остатками сознания Дирт понимал, что ведет себя странно, но теми же остатками подозревал — это результат сегодняшних событий.
        Слишком много на него навалилось нового, никогда не изведанного и страшного. Одно дело, слушать о таком от лэрда Далсера, и совсем другое — самому участвовать.
        Дирт завалился в кустах на берегу ручья. Еще вчера он здесь искал ревень и рябчиков. Жизнь его была проста, и напрягала лишь ситуация с Керитой.
        Кериты больше нет, но все стало куда сложнее…

* * *

        Мексарош всегда спал без подушки и матраса в одной и той же позе: на спине, выпрямившись в струну, скрестив руки на груди и откинув голову. Два-три часа без движения, едва дыша, больше ему не требовалось, время — слишком ценный ресурс, чтобы тратить его на просмотр невразумительных сновидений. Но сейчас он провалялся не меньше четырех часов. Предсмертная шутка Далсера заставила его напрячься до опасной грани, и организму потребовалось чуть больше, чтобы хоть частично восстановить силы.
        Подняв веки, маг с минуту таращился в невидимый потолок, тьма в избе стояла кромешная, крошечные окошки-бойницы, затянутые клееным рыбным пузырем, и в солнечный день пропускали мало света, а уж в лунную ночь по прозрачности почти не отличались от бревен, в которых их прорезали.
        Шло время, Мексарош напрягался, балансируя на грани, которая знакома лишь магам, столкнувшимся с потерей таланта, получилось или нет? А затем болезненно-тонкие губы растянули и без того уродливо широкий рот в гримасе, отдаленно похожей на улыбку.
        Он понял, что его искра не погасла. Он отдохнул, и она воспрянула, разрослась до огонька, который скоро, очень скоро, станет былым костром.
        Дело даже не в том, что его талант возвратился и стал управляемым, это было неизбежно. Просто все стало не таким, как раньше, глубоко внутри, в области, потаенная суть которой неведома даже великим мудрецам, что-то изменилось.
        Талант не остался былым, он теперь ярче. Заметно ярче. Такое случается с теми, кто напрягся до той грани, за которой во весь рост поднимается призрак тлена, бесцельного существования и пустых сожалений о былом. Ведь что еще остается магам, превратившимся в рядовое быдло?
        Тот, кто удержался, не перегорел, сохраняет силу или даже приумножает ее. Для тех, кто давно достиг своего потолка,  — это единственно доступный способ подняться. Способ, надо признать, рискованный, но некоторые согласны и не на такой риск.
        Мексарош поднялся над собой прежним. Ненамного, но это радовало безмерно, ведь, если говорить откровенно, маг он посредственный и ценится лишь из-за редких талантов, почти бесполезных для боевых занятий. У Конклава полным-полно тех, кто может в одиночку убить не один десяток врагов, сжигая их, разрывая на части или попросту останавливая их сердца. Но подобное под силу отряду обычных «пауков», так что все эти уничтожители годны лишь для запугивания быдла, наперебой сочиняющего небылицы на тему их непостижимо великой силы.
        Сила Мексароша в другом.
        Поднявшись, он щелкнул пальцем, отчего над головой замерцал тусклый огонек. Его хватало на освещение круга радиусом в три шага, большего сейчас не требовалось.
        Порывшись в одной из поясных сумок, маг достал покрытую узорами палочку с птичьим черепом на конце. Он не знал, что за пернатая пала жертвой мастера, изготовившего основу для амулета, но догадывался, что видеть ее ему не доводилось. Кривой и очень тонкий клюв, слишком длинный для такой мелкой головы, уж такую он бы точно не забыл.
        На столе дожидалась рубаха, найденная в доме. Судя по размеру, на Далсера она бы вряд ли налезла, значит, носил ее мальчишка. А состояние ткани свидетельствовало о том, что одеяние видало виды, и это прекрасно, ведь новая вещь неэффективна.
        Чем дольше и теснее предмет контактировал с владельцем — тем лучше. Вот и приходится копаться в грязном белье, вместо того чтобы, как задумывал он изначально, использовать стрелы, вытащенные из трупов.
        На что только не пойдешь ради нужного результата.
        Ткань была далеко не изысканной, явно местного производства и нажиму не отличающихся силой рук не поддалась. Мексарошу пришлось взяться за нож, и спустя пару минут он получил узкую ленту длиной в три ладони. Не слишком ровную, да и нитки топорщились во все стороны, но за красотой он не гнался.
        Завязав узел на клюве птичьего черепа, он змейкой обернул ленту вокруг палочки, закрепив ее по низу таким же узлом.
        Грубая работа выполнена, теперь дело за тонкой.
        Сжал амулет в руке, проделал короткую дыхательную разминку, успокаиваясь и сосредоточиваясь. Ладонь начало покалывать, кожа в основании пальцев неприятно нагрелась. Но негативные ощущения схлынули так же быстро, как возникли.
        Амулет завибрировал, крохотный череп с еле слышным шелестом чуть повернулся, уставившись в сторону невидимого за стенами леса. Маг не удивился, ведь где еще скрываться дерзкому мальчишке.
        В глазницах проглядывало едва заметное сияние. Плохо, это значит, что Дирт не так близко, как хотелось бы. Затаился где-то в чаще и наверняка спит, утомленный последними событиями.
        В юном возрасте сон крепок. Теперь дело за малым, надо подобраться к нему до того, как проснется.
        Если все пройдет, как запланировано, еще до рассвета Мексарош получит ответы на волнующие его вопросы.
        — Эй! Там! Снаружи! Приведите ко мне Патавилетти!

* * *

        Если бы Дирта спросили, где он чувствует себя увереннее, в лесу или в Хеннигвиле, он бы не колеблясь выбрал первый вариант.
        Но при всей своей уверенности Дирт не забывал, что лес — не самое спокойное место. К нему надо относиться со всем уважением, и только тогда он тебя не тронет.
        Если кто-то считает, что заваливаться спать на берегу ручья в первых попавшихся кустах — плохая идея, то он ошибается.
        Во-первых, в этих местах медведь если и появлялся, то раз в год и надолго не задерживался. Других зверей Дирт не опасался, даже с волками ему было куда проще сладить, чем с косолапым.
        Во-вторых, кусты не были первыми попавшимися. В это место он пришел осознанно, зная, что густая растительность выдаст шаги подкрадывающихся врагов.
        Ему уже доводилось ночевать в лесу, но этот случай особенный, впервые он делает это, совершенно не подготовившись. Хорошо хоть погода такая, что дождя не предвидится, но натаскать веток, а еще лучше лапника — дело нужное и несложное.
        Обошелся даже без этих крох комфорта, без сил завалившись на слой перепревшей прошлогодней листвы. О костре тоже не позаботился. Хотя с этим все понятно, огонь нельзя разводить ни в коем случае. Лучше замерзнуть, чем привлечь внимание убийц.
        Да и огнива нет. Отправляясь убивать несчастную Русалочку, Дирт не рассчитывал, что пребывание в лесу затянется надолго.
        Несмотря на сильную, пожалуй, даже ненормальную усталость, сон был странным. Дирт скорее балансировал на той тончайшей грани, которая отделяет сон от яви. Глаза были закрыты, но это не мешало им различать ритмичные всплески света. С каждым мгновением они становились все ярче и ярче, оторваться от этого мигания было невозможно.
        В какой-то миг затуманенный разум осознал, что это не простые вспышки неведомой природы, это отблески света на серебряном шарике, раскачивавшемся на тонкой шелковой нити.
        Не открывая глаз, Дирт поднял взгляд и не понял, что другой конец нити зажат в крепкой руке, с крестовидным шрамом на основании большого пальца. Посмотреть выше не получалось. Да и не было такого желания.
        Он знал, кому принадлежит эта рука. И знал, что ее владелец мертв. Но не удивился.
        Удивляться в этом сне было невозможно.
        Из мрака донесся голос:
        — Дирт, если ты слышишь меня, значит, я мертв. Не пытайся задавать вопросы, это всего лишь голос. Считай эти слова записями на бересте, не больше. У тебя много вопросов, ты всегда был любопытен. Приходит время начать давать ответы. Увы, я не всеведущ, да и неправильно вкладывать в чистую голову готовые знания, так что до многого тебе придется доходить самому. Дирт, надеюсь, все прошло так, как я задумывал. Смерть моя не случайна, это жертва. Амулеты высокого уровня были редки даже в древности. Причина проста: чтобы заставить их работать как следует, надо принести жертву. Иногда, скорее даже почти всегда, жертвой должен стать сам создатель. И я пошел на это, чтобы раскрыть все возможности своих творений. Если при этом погибли и другие, возможностей будет больше. Можешь проклинать меня за то, что произошло, но даже сотня таких деревень, как Хеннигвиль, со всеми их обитателями не стоят и капли твоей драгоценной крови.
        Рука, сжимающая нить, дрогнула.
        — Дирт… То, что я сейчас тебе расскажу, до этого момента знали лишь двое. Причем один из них давно мертв, да и знал он далеко не все. Теперь и я покинул мир живых, контур, заморозивший память, больше не поддерживается, с твоего разума и тела начинают сниматься блоки. Возможно, ты еще не готов к изменениям, или не полностью готов, ведь все задумывалось иначе, требовалось мое присутствие при инициации, но судьба решила по-своему. Дирт, пришло время узнать, кто ты и что ты можешь противопоставить силам, с которыми тебе придется сражаться за жизнь, и не только за нее…



        Глава 15

        Дирт раскрыл глаза, бездумно уставившись в предрассветные небеса. Несмотря на то что провалялся он несколько часов, ни о каком полноценном отдыхе не могло быть и речи. Болела каждая косточка, ломило все мышцы, в голове поселился изголодавшийся дятел, глаза будто песком припорошило, и в довершение ко всему во рту стоял омерзительный привкус.
        Помнится, Фроди рассказывал, что похожее случается, когда совсем уж бессовестно переборщишь с дрянной выпивкой. Но ведь Дирт сроду не пробовал спиртного.
        А вот от холодной водички сейчас бы не отказался…
        Приподнялся, намереваясь встать и спуститься к ручью, но на середине движения замер в неудобной позе, окаменел, превратился в слух.
        Сломанная ветка и почти сразу за этим подозрительный шорох. Вот еще одна ветка треснула. Тихий, едва различимый звон металла и вслед что-то похожее на приглушенное ругательство. Те, кто сейчас приближался к месту его ночлега, издавали столько шума, что Дирт почти не сомневался, там не меньше сотни человек, и все они пытаются вести себя как можно тише.
        Вот только получается это у них плохо.
        А еще плохо то, что шум надвигается с трех сторон. Дирта, похоже, пытаются окружить.
        Немыслимо! Как эти шумные увальни смогли его выследить?! Не похоже, что у них звериное чутье. Даже ему на их месте пришлось бы непросто, а уж он может через непроходимый бурелом пробраться, не потревожив ни одну сухую ветку.
        Ладно, об этом надо подумать в другое время. А сейчас надо бежать, ведь открытый бой с такой толпой — это наилучший способ покончить с жизнью. Лук бесполезен в таких условиях, кусты по эту сторону от ручья росли чаще, чем где бы то ни было.
        Дирт устремился вперед, параллельно руслу, вверх по долине. Там тихо, с той стороны, наверное, врагов нет.
        Хотя это только предположение. То, что уши не улавливают в том направлении ничего подозрительного,  — еще не гарантия безопасности. Не исключено, что вся эта шумящая орава только тем и занимается, что своим громким поведением гонит его в сторону засады.
        И возьмут они Дирта тепленьким, сам к ним прибежит.
        Остановился, натянул тетиву. С оружием в руках уверенности в себе чуть прибавилось, да и голова от испуга заработала лучше. Он решил, что предпочтительнее всего — выскользнуть из подковы облавы, уйдя в сторону на самом краю цепочки загонщиков. И сделать это надо прямо здесь, в густых зарослях. Даже если впереди и впрямь засада, видят они немногим дальше собственного носа. А вот выше по долине кустарник постепенно сходит на нет, и ему не удастся продвигаться незамеченным.
        Он прошмыгнул шагах в двадцати от крайнего загонщика. Даже шумное дыхание врага расслышал. Тяжело тому было в своем железе бродить по густо росшим кустам, то пригибаясь, чтобы пробраться под нависшими ветвями, то перебираясь через груды сухого валежника. Здесь даже налегке ходить непросто.
        Врага Дирт не разглядел, но видел, как шевелятся потревоженные верхушки кустов.
        Дирта тоже не заметили.
        Ступая по камешкам, перебрался через ручей, не замочив ног, на ходу облизнув пересохшие губы. Нагнуться и зачерпнуть водички не было времени. Рванул вверх по склону, пользуясь хорошо натоптанной кабаньей тропой, хрюшки любили здесь спускаться к водопою. Своими копытами они на совесть утрамбовали землю, вытоптали траву и в труху перемололи ветки, так что можно бежать без опаски, что под стопой что-то предательски хрустнет, выдав твое присутствие на сотни шагов.
        Заросли начали редеть, и Дирт свернул вправо. Теперь он опять двигался параллельно ручью, но уже вниз по долине, рассчитывая обойти погоню сзади, после чего следить за ней издали, выбирая удобный момент для новых выстрелов.
        На спинах у них тоже броня, но не у всех. К тому же имеются незащищенные ноги, руки, а кое у кого — затылки. Будет куда выпустить стрелу.
        Не пройдя и пары сотен шагов, он замер, чуть ли не до боли напрягая слух. Погоня вела себя как-то неправильно. Вместо того чтобы превратить подкову в кольцо окружения вокруг того места, где Дирт еще недавно спал, она резко изменила направление движения.
        Дирт готов был поклясться, что никто из преследователей его не заметил. И тем не менее теперь они шли за ним. Причем не по следам, которые он оставил на пути к кабаньей тропке, а прямиком к нему. Не сворачивая. Будто видели сквозь заросли.

* * *

        Патавилетти припал на колено, провел ладонью по земле, тихо произнес:
        — Здесь он спал.
        — Его нет,  — так же тихо проговорил маг.
        — Да. Ушел. Только что ушел. Роса начала высыпать, но здесь ни капли нет. Вы можете показать, где он сейчас?
        Маг поднял амулет. Патавилетти, проследив направление, в которое уставился клюв мертвой пичуги, уверенно выдал:
        — Пацаненок возвращается в селение.
        — Он понял, что мы рядом?
        — Не знаю. Вряд ли. Если бы понял, бежал бы без оглядки. Возвращаться ему опасно, можем к морю прижать, а он не рыба. Наверное, не хочет идти по ручью, здесь ведь такие дебри, да и на камнях недолго ноги переломать. Выше по склону светлее, вот и пошел туда.
        — Мне все же кажется, что он знает про нас.
        — Давайте попробуем прижать его к морю. Хорошо бы на мыс выгнать, там он окажется в ловушке.
        Воины развернулись, направились наискосок по склону, по кратчайшей линии, соединяющей погоню с дичью. Но не прошли и трех сотен шагов, как маг поднял руку.
        — Стойте!  — указал Патавилетти на амулет.  — Мальчишка больше не идет к селению. Он направляется к вершине холма.
        — Идем за ним. Если не изменит направление, выйдет как раз к мысу. Там его и возьмем.
        Но и в этом направлении долго двигаться не пришлось. Маг, опять остановившись, сообщил уже не удивившую Патавилетти новость:
        — Он опять свернул. Теперь движется вдоль ручья. Вверх. Никому, кроме меня, не кажется весьма странным, что он так быстро передумал идти в селение? Да еще и менял направление не раз. Ведь даже слепой движется куда прямолинейнее.
        — Он нас заметил и путает следы,  — логично предположил Патавилетти.
        — Не знаю, как там насчет следов, но мне кажется, что мальчишка нас слышит. Или видит.
        — Вряд ли, мы ведь вели себя тихо. Уж больно хороший у него слух должен быть. Сомневаюсь что-то в таком. Возможно, у него тоже есть амулет на подобный случай. Один из амулетов лэрда, о которых вы говорили.
        — Это вряд ли. Просто он охотник, в лесу ему проще, чем нам. Издали нас замечает.
        Патавилетти покачал головой:
        — Простите, но не такие уж мы шумные. Да и с лесом знакомы не понаслышке. Каждый мой воин может при надобности звериный и человеческий следы прочитать, шалаш соорудить и прочее устроить. Нам ведь часто приходится в дальние походы ходить. Не видел я до сей поры таких охотников, чтобы так ловко нас засекали издали. А ведь случай был, деревню лесовиков брали. Там — все лесом жили, и что с того? Не помогло им ничего, всех до единого переловили.
        Пленный мальчишка, жадно прислушивавшийся к разговору, нехорошим тоном выдал:
        — Дирт рыбу на дне моря видит, не то что вас. Он лучше всех.
        Даскотелли отпустил дерзкому пленнику беззлобную затрещину, но маг, подняв руку, предостерегающе произнес:
        — Не трогай его. Мади, что ты хотел этим сказать? Дирт и правда видит дно морское?
        — Так рыбаки про него говорят, но думаю, что это вряд ли. Просто Дирт очень наблюдательный. Все примечает. Будто у него не два глаза, а целых четыре. И дичь он видит куда быстрее, чем она его. А вы — не дичь, вас ему легче заметить. И шумите вы сильнее.
        — Этот Дирт становится все интереснее и интереснее…  — задумчиво произнес маг.  — Прямо-таки не человек, а коллекция редчайших талантов. Патавилетти, пожалуй, стоит отменить приказ соблюдать тишину. Мальчишка все равно нас слышит, а может быть, даже видит.
        — Как прикажете. Но я все же сомневаюсь, что он такой уж…
        — Сомнений нет,  — перебил воина маг.  — В глазницах амулета вновь блестит огонь. Это значит, что расстояние увеличивается. Дирт знает о нас и убегает со всех ног, пытаясь оторваться. Это хорошо, ведь бег требует напряжения сил, а еды для их пополнения у него нет. Просто отправимся следом. Без длинных привалов, но и без лишней спешки. Будем час за часом дышать ему в затылок. По уверениям тех, кто предоставил этот отряд, воины в нем подобраны один к одному, сильные и выносливые. Вот и проверим, кто свалится первым, они или мальчишка.

* * *

        Дирт несколько раз пробовал менять направление движения, но все заканчивалось одинаково, спустя некоторое время подобравшиеся преследователи выдавали себя характерным шумом. Они будто приклеились к его затылку, безошибочно находили, даже не отвлекаясь на изучение следов.
        Как такие неуклюжие увальни могут столь легко его выслеживать, Дирт не представлял. Ну уж точно не по следу, ведь они всегда двигались напрямик, игнорируя все повороты и петли, которые он выписывал ради того, чтобы сбить погоню с толку.
        Устав ломать пустыми и паническими раздумьями раскалывающуюся от боли голову, он миновал седловину, где в сезон неплохо заготавливал орехи, и начал забираться на склон невысокого холма, спрятавшегося от морских ветров за громадиной Сторожевого. В отличие от последнего эта возвышенность была бедна на заросли. Многочисленные каменистые проплешины покрывали ее там и сям, будто разросшиеся лишаи. Но и деревьев с кустами хватало, так что он без труда нашел удобное укрытие вблизи вершины. Отсюда открывался прекрасный вид на путь, по которому он только что двигался.
        Погоня не заставила себя долго ждать, хотя перевести дух Дирт успел. Жадно вглядываясь вниз, туда, где из леса один за другим выходят преследователи, он нахмурился. Никакая не сотня, как ему казалось поначалу. Два десятка с хвостиком, почти в пять раз меньше.
        Вот уж, как говорится, у страха глаза велики. Да и откуда было взяться сотне? Он ведь сам видел, как мало их осталось после магического камнепада.
        Проследив, что двигаются они сейчас точно по его следу, Дирт отошел в заросли, пересек их, выбравшись в другой стороне, после чего вновь уставился на погоню. И не удивился, увидев, что она резко изменила маршрут и движется прямиком в его сторону.
        Удивляло лишь то, каким образом они это проделывают.
        На зрение Дирт не жаловался, потому издали мог различать движения каждого из врагов. Определил, что отряд преследователей состоял не только из спайдеров, убийцы зачем-то тащили с собой четырех хеннигвильцев. Последним оставалось только посочувствовать. Вот уж ужасов натерпелись, ведь никогда прежде ни один из них не забирался так глубоко в лес. Одного этого достаточно. А если вспомнить все, что произошло в селении,  — кошмарнее ситуации не придумаешь.
        Один из врагов отличался от прочих. На нем не было тяжелых доспехов, голова без шлема, прикрыта черным капюшоном, прикрепленным к такого же цвета длиннополой хламиде, скрывавшей все тело. Лишь кисти руг выглядывают из просторного одеяния.
        Время от времени этот человек вынимал из сумки, болтающейся на боку, какой-то небольшой удлиненный предмет. После чего он начинал поглядывать то на непонятную вещь, то прямиком на укрытие Дирта. Временами казалось, что смотрит ему прямо в глаза.
        Все стало понятно.
        Дирт всю жизнь прожил под одной крышей с магом. Пусть лэрд не очень-то распространялся о темном искусстве, но все же рассказал достаточно. И сейчас пришла пора убедиться воочию в том, о чем раньше лишь слышал.
        В отряде убийц есть маг, и этот маг каким-то образом может видеть Дирта. Или чувствовать. Скорее всего у него имеется вещь, принадлежащая Дирту. Темные искусники могут немало проблем доставить хозяину предмета, если у того нет защиты на такой случай.
        Никакой защиты у Дирта нет, зато есть проблемы. Что бы он ни делал, как бы ни путал следы, маг все равно узнает, в каком направлении он находится.
        И что делать теперь?!
        Голова болела так, что думать больно, но Дирт все же попробовал и быстро созрел до простой мысли — магу самое время умереть. Жаль, что черная тварь вообще дожила до этого дня.
        Ничего, Дирт сейчас это быстро исправит.
        Почему маг без доспехов, непонятно. Может быть, просто слаб телом, чтобы таскать лишний груз. Да без разницы, каковы причины. Хламида из материи не защитит его даже от наконечника из мягкой красной меди. Дирт не станет бить в голову, кости черепа опасно крепки, не хотелось бы свести дело к неприятной, но не смертельной ране, после которой жертва остаток жизни будет щеголять со шрамом на видном месте.
        И в грудь Дирт стрелять не станет. Грудная клетка — коварное место. Вдруг ребра не пропустят широкий наконечник до податливых легких или сердца?
        Брюхо — вот где самое место для охотничьей стрелы. Рана в этом месте не убивает мгновенно, но прыти у того, кто получит подобный «подарочек», резко поубавится. И ширина наконечника только в плюс пойдет. Пусть как следует раскромсает жир, мышцы и внутренности, перемешав их со зловонным содержимым кишечника. Как ни затыкай повязками, а кровь все равно будет идти, только изливаться не наружу, а внутрь. Если маг после такого и сможет идти, то медленно, да и очень недолго. Смерть будет мучительной и может затянуться на несколько дней. Отряд, обремененный умирающим, сбавит темп.
        И самое главное, никто не сможет направлять убийц на Дирта. Маг — это большая редкость. Вряд ли в отряде есть еще один. Амулет в обычных руках бесполезен.
        Стрела устроилась на тетиве, нетерпеливо уставившись в сторону приближающихся преследователей. Маг, к сожалению, шел не первым, отряд возглавляли двое воинов в кольчугах, еще двое плелись в десятке шагов позади, а за ними, еще в десятке, шагала черная фигура. Дирту придется подпустить передних очень близко и после выстрела мчаться галопом, не задерживаясь для второй попытки.
        Времени на нее не останется.
        Плохо, что у них много арбалетов. Впрочем, натянуты они лишь у двоих, остальные, наверное, берегут тетивы. Им будет непросто целиться по быстро двигающемуся Дирту, тем более если он станет использовать в качестве укрытий камни и деревья.
        Шансов попасть у них очень немного, разве что невероятно повезет. Сам бы он наверняка промахнулся, а ведь считает себя хорошим стрелком.
        Маг, остановившись в сотне с лишним шагов ниже, поднял руку. Все замерли, один из воинов, самый старший на вид, приблизился к черному, о чем-то начал с ним разговаривать.
        Дирт в очередной раз поймал на себе взгляд мага. Казалось, тот видит его в густых зарослях не хуже, чем на открытом месте.
        Он понял, засада не удалась. Черный каким-то образом почуял, что опасная дичь близко, и не рискует приближаться к зарослям. Будто прочитал кровожадные мысли преследуемого.
        В подтверждение этого воины начали расходиться в стороны, их строй стал принимать форму той самой подковы, как было утром. Его опять собираются взять в кольцо.
        Приблизительно сто двадцать шагов. Серьезная дистанция даже для него. Давно пора было сделать другой лук. Этот, конечно, хорош и привычен, но слабоват. С начала весны силенок у Дирта заметно прибавилось, натягивал его играючи. Дай дюжину дюжин стрел, и легко выпустит одну за другой в таком темпе, что по пять штук одновременно будут висеть в воздухе, если не больше. И даже не запыхается при этом.
        Сто двадцать шагов для такого лука многовато. Но Дирту случалось использовать его и на куда больших дистанциях. Иногда мимо, иногда успешно. Рискнуть стрелой ради шанса оставить отряд без магической помощи? В случае его успеха у них не останется преимуществ, и в этом лесу Дирт сможет делать с ними что угодно.
        Решено, рискнет.
        Мышцы напряглись в привычном усилии, Дирт взял прицел чуть левее, компенсируя действие задувающего сбоку ветерка, на миг затаил дыхание, окаменел, после чего отпустил стрелу. Она пошла хорошо, точно в ту точку, куда Дирт и задумывал. Туда, где повитухи завязывают узлом пуповину новорожденного. Нет, не совсем туда, чуть ниже идет. Должно быть, лук ослабел серьезнее, чем Дирт считал. Но это не страшно. Пусть попадет на ладонь ниже, все равно магу не жить.
        Заодно и помучается как следует перед неминуемой смертью. Дирт не жестокий человек, но ни один из этих нелюдей не заслужил достойную гибель.
        В последний миг случилось непредвиденное. Немолодой воин, с которым продолжал разговаривать маг, резко развернулся, вскидывая левую руку. Будь рука пустой — не страшно, но в ней был зажат щит.
        Стрела ударила гулко и отлетела в сторону, не справившись с покрытой железом преградой. Внизу закричали сразу несколько голосов, кто-то вскинул арбалет. Прикусив от досады губу, Дирт что было мочи бросился в заросли. Свернул, домчался до дерева, в которое вонзился не попавший в цель болт, но вырвать на бегу глубоко засевший наконечник не смог, не было времени на возню.
        Потерял стрелу, не смог взять трофей и мага не достал.
        Сплошные неудачи.
        И что теперь?
        А теперь он будет бежать и бежать. Все дальше и дальше в глубь материка. В самые страшные земли мира. А там видно будет. Может быть, представится возможность убить мага. А может, тот сам помрет.
        Такалида — место непростое… здесь всякое случается. Особенно если знаешь о ней то, о чем пришельцы не догадываются.

* * *

        Патавилетти повертел стрелу в широкой мозолистой ладони, хмыкнул:
        — Наконечник из меди, сильно расплющился, в полоску на щите угодил.
        — Это что-то означает?  — поинтересовался маг.
        — В поселении он использовал стальные, боевые. Я даже удивился, откуда такие у него. Для охотника слишком роскошно, да и ни к чему, рана плохо кровоточит, зверь может далеко уйти, прежде чем свалится. Вы очень зря не носите доспехи. Он ведь в вас целился именно поэтому. Наверное, стальных не осталось, а медными броню пробить непросто. Остается бить по незащищенным местам, но расстояние слишком велико, трудно попасть в малую цель.
        Маг покачал головой:
        — Он выбрал меня не из-за отсутствия доспехов.
        — А почему тогда?
        — Думаю, увидел амулет в моих руках и понял, как мы его находим, несмотря на все уловки. Нетрудно догадаться, что, если меня не станет, вам придется прекратить погоню.
        — У меня есть парочка ребят, которые хорошо читают следы. Да и остальные — не промах в этом деле. И без всякой магии находили хитрецов.
        — Перестаньте, мы ведь не дети, чтобы верить в наивные сказки. Вы же прекрасно понимаете, что мальчишка — не просто крестьянский паренек, и даже для охотника он хорош. Настоящий талант. Всерьез думаете, что легко найдете его по следам? Тем более в родном лесу, где он каждое дерево знает.
        — Ну не весь же лес ему родной. Далеко от селения он вряд ли уходил. Выгоним его подальше, и там что ему, что нам все одинаково будет. Выследим, если хоть немного повезет.
        Маг усмехнулся:
        — А я, по-вашему мнению, уже почти похоронен…
        — Простите, все не так. Мы не подпустим его близко, а издали он в вас не попадет. Рядом всегда будет пара ребят с хорошей реакцией, прикроют. Но все-таки жаль, что вы доспехи не носите, было бы куда безопаснее.
        — Увы, тело мое слабее духа. Я, пожалуй, устаю больше, чем твои закованные в латы воины.
        — Ну толковых лат у нас ни у кого нет, мы ведь не конные, чтобы такой груз таскать. Лук бьет слышно, у ребят реакция хорошая, щитами будут прикрывать, как я.
        — Если у них такая же реакция, то я в полной безопасности.
        — Они не хуже меня, а может, и лучше, я ведь немолод.
        — Немногие юноши смогут сравниться с тобой в проворстве.
        — А как вы узнали, что мальчишка рядом?
        — Амулет помог. Он вибрирует, если расстояние невелико. Сто или двести шагов, точнее сказать невозможно, все зависит от множества факторов, часть которых даже мне тяжело учитывать.
        — А сейчас далеко?
        — Нет. Но Дирт быстро удаляется. Похоже, он бежит.
        — Бежит — это хорошо. На бегу быстрее устанет. Так и будем гнать, пока не свалится загнанным оленем.
        — Ваши люди выглядят хорошо. Я опасался, что они будут быстро уставать.
        — У меня отборные ребята. Если понадобится, они до самого вечера смогут шагать без остановки. И это в доспехах и при оружии с грузом. Налегке и до утра не выдохнутся.
        — До вечера, говорите? Ну давайте проверим, так ли это.

* * *

        Сумерки настигли Дирта, когда он пробирался по бурелому. Ровный, полого поднимающийся склон холма много лет назад посетила какая-то изощренная беда, убившая все до единого дерева. Ни одного, даже самого мелкого, не пропустила. Трупы лесных великанов остались гнить, новые почему-то не появились. Странно, но даже трава здесь росла неохотно и далеко не везде. Чахлая, нездоровых оттенков, она к тому же будто пыталась спрятаться в тени отбрасываемой грудами трухи, обломками полусгнивших веток и стволов.
        Что здесь приключилось, Дирт не знал, но сильно подозревал, что ветер тут ни при чем. А если и виноват, то действовал не в одиночку. Такалида — непростое место. Здесь всякое случается, в том числе и уму непостижимое. Так что он не очень-то забивал себе голову размышлениями на тему произошедшего в этом месте годы назад, а просто продолжал двигаться к вершине. Там, если глаза в полутьме не обманывают, темнеет ровная линия опушки соснового леса. Надо успеть добраться до темноты.
        Дирт ни за какие блага мира не согласился бы ночевать в таком мрачном месте. Да и почти полное отсутствие растительности намекало, что здесь может сохраняться нечто, убившее деревья и не дающее вырастать новым. Очень маловероятно, что это нечто полезно для человека, а вот вредным может оказаться запросто.
        Лэрд Далсер не так уж часто рассказывал о Такалиде, но слова о том, что здесь следует опасаться всего, а непонятного — в первую очередь, повторял не один десяток раз. И дурак бы запомнил, а причислить к дуракам Дирта язык не повернется.
        Даже днем здесь было бы непросто двигаться, а уж в полумраке приходилось куда труднее. Дирт то и дело спотыкался, а один раз чуть ли не по колено провалился в коварную ямку, засыпанную трухой. Своего рода ловушка, сталкиваться с которыми до сей поры не доводилось. Похоже на остатки пня, вот только в нормальных местах пень сгнивает только тогда, когда от стволов следа не остается.
        Это место точно ненормальное…
        Дирт мог бы обойти этот склон стороной, но поперся по нему сознательно. Ведь несложно догадаться, что если в сумерках здесь так непросто приходится, то в темноте и подавно. Если преследователи продолжат путь ночью, велик шанс, что кто-то из них сломает ногу. А если пострадавших окажется двое или трое, положение отряда усложнится. Обремененный пострадавшими, он не сможет двигаться с прежней скоростью.
        Дирт не собирался отрываться от спайдеров. У него другие цели. Но очень уж напрягает, что даже тяжесть доспехов и груза не слишком сказывается на скорости погони. Ему приходится прилагать немалые усилия, и все лишь ради того, чтобы выдерживать дистанцию. Ни на что другое не остается времени. Если есть шанс замедлить врагов — надо использовать.
        Хотя насчет трех хромоногих он слишком уж размечтался. Тут хотя бы одному покалечиться. Но как ни мал шанс, надо им пользоваться. Иначе так и будут наступать на пятки, пока он не ослабеет от голода. Как назло, дичь будто сгинула, даже птицы встречались редко, и ни одну не удалось добыть. Дай Дирту время, уж рябчиков бы точно настрелял, но возможности задерживаться ради охоты у него не было.
        Лес на опушке выглядел пугающе. Даже сгущающаяся тьма не помешала Дирту разглядеть нездорово кривые стволы и лысоватые кроны. Двигаться дальше в поисках нормальных деревьев? Ну уж нет. Отсюда он прекрасно может рассмотреть бурелом, а ведь тянется тот далеко. И темнота — не помеха, в случае если преследователи разведут костер. У них-то огниво точно есть. Так что можно будет оценить расстояние до места, где они устроили привал. Уж очень хочется знать, как далеко от них он сумел оторваться, ведь последние часы двигался с максимально возможной скоростью, временами переходя на бег.
        Если враги успели добраться до бурелома, он их увидит. Если не станут разводить огонь, значит, решили двигаться в темноте. Тогда Дирт тоже не ляжет спать. Как ни трудно ночью в лесу, но придется продолжать бег. В своем железе и толстой коже спайдеры выдохнутся раньше его.



        Глава 16

        Мексарош, застыв изваянием из черного камня на границе тьмы и круга света, создаваемого противно чадящим костром, неотрывно смотрел в сторону невидимой во мраке вершины холма. В такой позе он стоял с того самого момента, когда отряд остановился, выбравшись к бурелому. То, что место это непростое, было очевидно даже полному идиоту, да и народ устал, потому приказ Патавилетти о привале на ночлег был воспринят со всеобщим одобрением.
        Маг, правда, не стал его комментировать, лишь отошел в сторонку и начал таращиться вверх. Бывалый воин не выдержал и, подойдя, встал рядом, негромко поинтересовавшись:
        — Все в порядке? Или вы против привала?
        — Ничуть не против. Ваши люди заслужили отдых. Они и правда умеют ходить, даже я устал, хотя двигался налегке. Все же хорошо, что мне не приходится таскать доспехи.
        — А я все равно не понимаю вас, ведь с броней куда безопаснее. А ну как этот мелкий гаденыш пульнет сейчас из темноты?
        — Пустые опасения. Амулет не позволит ему подкрасться незаметно, мы всегда успеем принять меры.
        — А когда вы заснете? Ведь, кроме вас, с этой штукой никто не может обращаться.
        — Я не стану засыпать.
        — Свалитесь с ног завтра к вечеру. Всем надо спать.
        — Патавилетти, я не простой человек, у меня свои отношения со сном. Хватает час-другой подремать, а иногда и без этого обхожусь. Не свалюсь, и не надо в этом сомневаться.
        — Простите. Это… Ребятки скоро копчености поджарят у огня, если им раньше глаза не выест, уж больно едкий дым у здешних дров. Что с пленными делать? Кормить их, или как?
        — Думаю, морить дмартов голодом не стоит. Иначе выдохнутся раньше Дирта, он, мне кажется, куда выносливее.
        — Понял. Раскармливать тоже не станем. И еще это — их баба еле ноги передвигает. Она нас задерживает. А завтра будет задерживать еще сильнее. Я таких знаю, за ночь она не успеет отдохнуть. Да и головой, похоже, слегка тронулась. У нее ведь, наверное, все родные на берегу остались, женщины такое тяжело переживают. Да и мужики, случается, тоже сходят с ума.
        — Если будет сильно задерживать, убейте.
        — Понял.
        — Остальные как? Тот, которого обожгло, ходит нормально? Подгонять не приходится?
        — Хорошо ходит. Силен мужик. Это их кузнец, они почти всегда такие. Вроде и не велики мышцы, но жилы будто канаты корабельные. Такой если и свалится, то последним.
        — Он сильно обожжен.
        — Ему на это, похоже, плевать. Волком косится, глаза очень злые. Дмарты — овцы, а этот совсем не такой.
        — Гм… Знаешь, Патавилетти, а приведи его ко мне. Поговорить хочу.
        — Прямо сейчас? Ужина дожидаться не будете?
        — Прямо сейчас.

* * *

        Пленник выглядел скверно. Маг, усилием воли разрядивший силу огненного амулета, создал сферу из раскаленного воздуха по левую сторону от дверей кузни. Будь кузнец там, испекся бы насмерть, но он стоял справа от проема, и ему опалило лишь щеку, ухо и часть затылка. Трофейная броня, в которую он успел частично облачиться, спасла остальные части тела, разве что на кисти бугрились неприглядного вида ожоги.
        Мексарош, уставившись на пленника равнодушным взглядом хищной рыбы, спросил:
        — Больно?
        — А сам-то как думаешь?  — ухмыльнулся кузнец.
        — Я знаю, что такое ожоги. И я могу убрать боль. Не совсем, но ты почти перестанешь ее чувствовать.
        — Было бы неплохо, но я думаю, что просто так ты такое предлагать не станешь.
        Патавилетти хлопнул дмарта по затылку, прорычав в уцелевшее ухо:
        — Обращайся к представителю Конклава на «вы»!
        Маг, никак не отреагировав на вмешательство воина в разговор, пояснил:
        — Я хочу задать тебе несколько простых вопросов. И хочу получить ответы. Правдивые ответы. Такова твоя плата за снятие боли.
        — Ну так спрашивай.
        — Во избежание недоразумений хочу сразу прояснить один момент. Я, как ты понимаешь, не отношусь к обычным людям. Я весьма одарен редкими талантами. И мой дар позволяет легко отличать правду от вымысла. Так что не пытайся меня обмануть — это приведет к неприятным для тебя последствиям.
        — Мади говорил, что ты мысли читаешь, но мне не верится в такое.
        — Мади все перепутал, я не умею читать мысли. Я умею отличать правду от лжи, не более.
        — Все равно не верится,  — упрямо гнул свою линию кузнец.
        — Мне нетрудно доказать тебе. Давай так же, как это делал по моему приказу Мади, говори мне заведомую ложь или чистую правду, но выбирай лишь такое, чего я не могу знать наверняка. Что-то из своей жизни или из жизни вашего селения. Такое, что неизвестно чужакам.
        — Я понял. Ну вот скажи для начала… Руду мне мальчишки на берегу моря собирают. Это правда?
        — Гм… Ты с подвохом спросил. Похоже, с берега моря тебе действительно что-то приносили, но в основном сырье ты получаешь из другого источника.
        — Из какого?
        Маг пожал плечами:
        — Откуда мне знать? Я ведь предупредил, что не читаю мысли, или ты это забыл?
        — Помню-помню. На прошлой неделе я выковал топор для Гальвида.
        — Ложь.
        — Бруни лучше всего в Хеннигвиле умел читать.
        — Мне кажется, что упомянутый тобой Бруни совершенно не знаком с алфавитом.
        — Я с женой согрешил до свадьбы.
        — Правда.
        — И с твоей матушкой я тоже грешил.
        Патавилетти молниеносно врезал кузнецу по затылку, а маг без эмоций произнес:
        — Ложь.
        Кузнец покачал головой:
        — У тебя, черный, плохой дар. Это почти как чтение мыслей. Люди таких, как ты, не любят.
        — Мне безразлично, как подобные тебе ко мне относятся. Итак, я вижу, что доказывать тебе больше ничего не нужно. Теперь мне нужны ответы.
        — Ну так давай уже, спрашивай, чего тянешь.
        — Дирт. Мальчишка, за которым мы идем. Ты хорошо его знаешь?
        — Он как раз тот, кто таскал руду.
        — Не из тех, кто по берегу собирал?
        — На берегу ее очень мало, и она неважнецкая. Разве что вынесет обломок лодки или корабля с парой гвоздей. Но такое счастье нечасто случается.
        — И где Дирт брал ее? В лесу?
        — На болотах.
        — А болота располагаются в лесу?
        — Нет, не совсем так. Дальше по берегу они, к востоку. Озеро там мелкое и соленое, с морем протокой связанное, а потом от него эти самые болота и тянутся. Ближние не в лесу, те, что дальше, да, в лес уходят. До конца даже Дирт не доходил, большие они.
        — Может быть, Дирт брал руду как раз на дальних?  — вкрадчиво уточнил маг.
        — Если вы о том, что он по лесу любит шастать, то да, есть такое дело. У нас на это почти все закрывали глаза, ну а мне так тем более все равно. Пусть брал в лесу, на самых дальних болотах, какая разница? Лишь бы руда была хорошей.
        — Почему тебе все равно? Ведь забираться в лес строжайше запрещено.
        — Это разве я запрет нарушал? Это все Дирт, с него и спрашивайте, если вас такое волнует.
        — Да нам, знаешь ли, совершенно безразличны запреты вашего преподобного и его сказки насчет страшных зверей.
        — Зверь. Всего один. В нем все дело.
        — Ты в него веришь?
        — Как не верить в то, что видел своими глазами? Зверь есть, и он хозяин леса. Раз Дирта не трогает, значит, не против того, чтобы тот глубоко в чащу забирался.
        — Для дмарта ты слишком уж непринужденно себя ведешь. И легко относишься к игнорированию правил.
        — Я ведь их не нарушал.
        — Зато прощаешь это другим. У дмартов это не принято.
        — Все мы разные. И божественное я чту ничем не хуже других. Спросите преподобного Дэгфинна, если не верите.
        — Зачем? Я вижу, что ты не обманываешь. Ладно, вернемся к Дирту. Итак, он носил тебе руду, значит, вы были достаточно хорошо знакомы. Он никогда не рассказывал ничего необычного?
        — Что значит необычного?
        — О вещах, наделенных магией, или о самой магии? О том, как стать неуязвимым для стрел, или что-то подобное?
        — Ни о чем таком он никогда не трепался.
        — А о чем он вообще любил говорить?
        — В основном он говорил о том, что хорошо бы не тащиться лишний раз к болотам. Не очень-то Дирт любил черпать руду.
        — А еще?
        — Ну… про оружие всякое не один раз говорили. Про лук его, стрелы, нож. У наших такие разговоры не в чести, сами должны понимать. Лучше про такое помалкивать. С луком в руках ему вообще хода в Хеннигвиль не было.
        — Откуда у Дирта появился лук?
        — Сам сделал.
        — Кто его научил такому?
        — Наверное, лэрд Далсер. Ну и я пару советов давал по старой памяти. Первый лук у него совсем корявый вышел, но потом лучше и лучше стали получаться. Дирт быстро рос, оружие становилось малo, вот и приходилось новое делать время от времени.
        — Если он не мог проносить лук в селение, где держал оружие?
        — Откуда мне знать? Лес большой, и Дирт по нему свободно бродил. Может, дупло сухое нашел на старом дереве или пещеру на холме.
        — Дирт не говорил ничего о своем тайнике?
        — Ни слова такого не помню за ним.
        — А Далсер ходил с ним в лес?
        — Бывало, но редко.
        — С какой целью?
        — Да камни свои проклятые разносил по округе. Еще было, с сохатым убитым помог. Его дотащить надо было, уж очень тяжелый попался.
        — А кроме камней? Бумаги, свитки бересты, другие предметы? Ничего такого не уносил из селения?
        — Если и уносил, я такое не видел.
        — А слышать от других приходилось?
        — Нет. Никто не видел.
        — Откуда такая уверенность в других?
        — Вы бы пожили в Хеннигвиле хоть пару дней, и сами бы все поняли. У нас ничего утаить не получится. Если что-то узнал один, еще до вечера все знать будут.
        — Понимаю… деревенская жизнь и все ее милые прелести. Далсер изготавливал магические вещи?
        — Светильники делал, всем раздавал, в каждом доме по одному было. Заряжал их тоже, только тянул с этим частенько.
        — А что-то, кроме светильников?
        — Не было ничего другого. Преподобный как-то просил его сделать так, чтобы долгоносик перестал точить зерно, но лэрд на это ответил, что ничего такого делать не умеет. Так что вся его магия — светильники слабенькие. Невелик талант, хоть и полезен.
        — Вы в это поверили? В то, что он ничего другого не умеет?
        — Может, и врал, но как проверишь?
        — Расскажи о том, как появились они здесь.
        — Вы о лэрде и Дирте?
        — Да, о них.
        — Давненько это случилось. В ту ночь буря была сильная, резко налетела, рыбаки едва уйти успели, они тогда не привыкли еще такие вещи предсказывать без ошибок, не так долго здесь прожили. Поутру все почти затихло, а под камнями у Сторожевого мыса баркас увидели. Разбило его сильно. А на самом мысу костерок дымил. Возле него мы их и нашли. Лэрд рассказал, что приплыл сюда от самого Ханнхольда. Наши не очень-то ему и поверили, ведь баркас — не та посудина, на которой можно серьезный путь пройти, тем более по открытому морю. Поспрашивали, но вроде не врал. Многих на острове знал, да и говорил, что шел именно к нам, а не куда-нибудь. Рассказали ему ханнхольдцы, где нас искать, хоть их и просили ни слова никому не говорить о нашем замысле. Преподобный тогда с лица спал от его пояснений.
        — Почему?
        — Если один нас нашел, то и другие найти могут. А мы ведь хотели здесь от всех укрыться, чтобы никто найти не смог.
        — Преподобный был прав.
        — Ну да… так и получилось… нашли. Зря мы после того случая не убрались отсюда, все бросив. А ведь многие такое предлагали.
        — Почему не ушли?
        — Тяжело раз за разом сниматься с насиженного места. Да и как? Корабля у нас не осталось, лодок приличных всего две. По берегу шагать? С бабами, детьми и скотом? Еще и пожитки надо как-то тащить. Тяжелое дело, не все такое осилить согласны. И что ни делай, старикам тягостнее всего придется, не выдержат долгую дорогу.
        — Дирт в те времена был совсем маленьким. Зачем он понадобился Далсеру?
        — Почем мне знать? Мы вообще-то думали, что сын это его. Хотя лэрд на такое только посмеивался.
        — Дирт был похож на него?
        — Да я на лосиху куда сильнее похож, чем Дирт на Далсера.
        — То есть ты не веришь в то, что Далсер его отец?
        — Да скорее мама. У кузнецов на все глаз наметан, сходство хорошо замечаю.
        — Я так и не получил ответ — зачем?
        — Дирт по хозяйству лэрду помогал. Да что там помогал, вел его сам. Лэрд ничего не делал, только бересту углем марал, сколько ему ее ни притащи. Светляк зарядить с великим трудом упрашивали. Сразу видно, что аристократ, работой себя не очень-то утруждал.
        — Интересно-интересно… Малыш ведь бесполезен в хозяйстве. Зачем он Далсеру понадобился? Не мог постарше слугу найти?
        — Дирт — не слуга, у них с лэрдом по-особому все было, И он ко всему способен. Даже совсем мелким пользу приносить умел.
        — Но ведь не сравнить со взрослым. Зачем Далсеру почти бесполезный слуга? Ну хорошо, пусть будет помощник. Ведь понадобился не один год, чтобы он подрос.
        Кузнец пожал плечами, и этот простой жест заставил его поморщиться от боли.
        — Не знаю я зачем. Далсер был непростым человеком. Его временами очень трудно было понять. Одно скажу — Дирта он притащил не с Ханнхольда. Тот раньше к нему прибился.
        — Откуда такие сведения?
        — Он сам раз обмолвился, что вместе с Диртом приплыл на Ханнхольд и с ним же уплыл оттуда, когда выяснил, где нас искать.
        — Ты это сам слышал?
        — Нет. Не помню я, кто это услышал, но после узнали все.
        — Ну да… деревня… Ты ответил на мои вопросы, ступай, отдыхай.
        — Эй! А боль?! Вы обещали?
        — А разве ты страдаешь от нее так же, как в начале нашего разговора?
        Кузнец, прислушавшись к своим ощущениям, недоуменно ответил:
        — Куда слабее стала. Как вы это сделали?! Ведь ничего такого не заметил.
        — Иногда достаточно вовремя сказанных слов и некоторых интонаций. Иди. Патавилетти, приведи ко мне преподобного.
        — Может, сперва мясца пожуете, покуда горячее?
        — Хорошо. Приведи его сразу после ужина. И проследи, чтобы кузнец перед этим как следует пообщался с преподобным. Не хочу одно и то же разжевывать еще и ему.
        Не прошло и минуты после того, как последний кусок отборного мяса был пережеван и запит теплой водой из кожаной фляги, а место кузнеца занял второй пленник. На первого он не походил ни комплекцией, ни лицом, ни упрямым взглядом, но многоопытный глаз Мексароша безошибочно определил, что этот человек куда сильнее духом, да и телом если уступает Агнару, то ненамного.
        Впрочем, это мелочи. Ему без разницы, от кого получать информацию — от слабака или от силача.
        — Буду краток, мне нужны ответы на некоторые вопросы. Надеюсь, вы успели пообщаться и уже знаете, что врать мне не стоит.
        — Да. И Мади, и Агнар говорят, что вы легко определяете ложь. И еще вас интересует все, что касается связи Дирта с магией. И его тайники вам любопытны. Так что отвечу сразу, ни о каких тайниках Дирта я не знаю. И ничего связанного с магией за ним не замечал. Он всегда был обычным мальчиком, с магией якшался лишь лэрд Далсер.
        — Вы — неглупый человек, если из расспросов парочки недалеких пленников сумели уловить суть. Итак, вы уверяете, что ничего не замечали. Но в ваших словах я уловил едва заметную нотку неискренности. Вы не врете, но и не говорите всю правду. Это плохо, ведь мне не нужна половина информации. Мне нужно целое. Итак?
        — Лэрд Далсер учил Дирта.
        — Магии?
        — Может быть, и так, я не знаю, не видел сам, а что видел, не понимал сути.
        — Что именно видели?
        — Видел однажды, как он крутил у него перед глазами серебряный шарик. К чему такое делать, не знаю, но попахивало магией.
        — Шарик был как следует отполирован? Блестел?
        — Да.
        — Это не магия. Хотя некоторые считают такое утверждение спорным.
        — Вам виднее.
        — Чему еще он учил Дирта?
        — Грамоте учил, Дирт хорошо читал и писал и в счете никогда не ошибался. Еще учил фехтованию с оружием разным.
        — В доме Далсера я не видел оружия.
        — Деревяшками учил.
        — Часто занятия проводил?
        — Почти каждый день.
        — Вас не удивляла такая настойчивость?
        — Дирт и лэрд Далсер происхождением из аристократов, а они все должны уметь обращаться с оружием, так заведено.
        — Почему вы решили, что мальчишка из аристократического рода?
        — Далсер сам говорил такое. И учил его вести себя не как простолюдин.
        — Он что-то рассказывал о семье Дирта? О каких-нибудь родственниках? Что-то более конкретное, чем констатация его аристократического происхождения?
        — Нет. Лэрд был скрытным человеком, мало что рассказывал. Один раз только обмолвился, что Дирт сирота. Это когда его спросили, не сыном ли тот ему приходится, болтали у нас о таком некоторые.
        — По-вашему, он не обманывал?
        — Вы о том, что тот сирота, или о том, был ли лэрд Далсер отцом Дирта?
        — О том и о другом.
        — Лэрд Далсер ни разу не был замечен в обмане. И Дирт не походил на него внешне.
        Маг задумчиво почесал подбородок, вздохнул:
        — Все это безумно интересно, но мне действительно важно найти тайник лэрда. Я думаю, мальчишка о нем знает. Я прав в этом?
        — Не знаю. Но думаю, если у лэрда и был тайник, Дирт может о нем знать. У них не так уж много секретов друг от друга было, мне так кажется.
        — Будет не лишним добавить, что, если вы мне поможете в поисках тайника и поиски окажутся успешными, вы и ваши люди получат свободу.
        Преподобный улыбнулся одними губами:
        — Хеннигвиля больше нет. К чему мне теперь жить? Это были мои люди, и они мертвы. Плохо, что я не остался с ними, мой долг сопроводить их на небеса.
        — Вы удивитесь, но я уважаю ваши верования. Не то чтобы симпатизирую, но считаю, что ни одна вера не достойна насмешек. И мне известно, что месть у вас не приветствуется. Но посмотрим правде в глаза, это лэрд Далсер убил ваших людей, а не мы. Именно его камнепад уничтожил Хеннигвиль. Было бы справедливым отомстить ему хотя бы тем, что раскрыть его тайну.
        — Далсер мертв, ему все равно, доберетесь вы до его тайника или нет. А что касается мести, согласен, мы противники подобного, но отомстить мне очень хочется. Вот только не лэрду, а вам.
        — Признаю, на руках моих воинов немало крови ваших людей, но все же несравнимо меньше, чем у Далсера.
        — Черный, я тоже умею отличать правду от вымысла. И не надо пытаться доказать мне то, чего нет. Все мы мертвецы. Мы умерли в тот самый миг, когда ваши ноги запачкали наш берег. Мы ведь не просто так сюда перебрались. Мой отец всегда говорил, что спайдеры все равно нас найдут, что ни делай, и это будет нашим концом. Я во многом с ним не соглашался, но теперь признаю — он был прав почти во всем. Далсер далеко не святой, но он позволил ни в чем не виновным людям умереть без мук, приняв на себя грех их убийства. А вы убиваете так, как даже звери не убивают. Вам нужны муки и надо, чтобы на муки жертв смотрели другие. Те, которые ждут своей очереди умереть. Это все знают. Вы грязь, вы главная мерзость грешного мира. Я не стану помогать палачам. Ни в чем не стану.
        Маг вскинул руки, останавливая Патавилетти, который от души размахивался, чтобы врезать не на шутку разошедшемуся преподобному по затылку.
        — Уже помогаете. Вы ведь отвечаете на мои вопросы.
        — Но я не рассказал вам ничего полезного.
        — Мне виднее.
        — Вам ничем не помогут мои ответы. Вам ничьи ответы не помогут.
        — Почему вы это решили?
        — Вам недолго осталось жить, а мертвым грешникам любые ответы ни к чему.
        — Вот как? И по какой же причине я покину этот мир?
        — По очень простой, вас убьет Дирт.
        — Он уже пытался.
        — Это была только легкая разминка.
        — Он всего лишь мальчишка. Гнев застилает вам взор, раз не замечаете очевидного.
        — Напротив, я сейчас вижу лучше, чем когда бы то ни было.
        — Может быть, поясните, откуда у вас такая уверенность?
        — Попробую, хотя вряд ли вы что-то поймете.
        — Я постараюсь. Итак?
        — Этот мальчишка два дня носился по зимнему лесу, в одиночку загоняя лося. Вы и на самом деле верите, что его догоните? Он не ушел слишком далеко только потому, что не хочет уходить. Я его знаю, он будет водить вас по лесу до последнего человека. Вы все здесь останетесь. И вам не придется долго ждать, смерть уже близко.
        — Забавно, но вы, кажется, верите в то, что говорите.
        — Это потому, что я лучше вас знаю Дирта.
        — Ему просто немного повезло, потому и жив. Жизненный опыт подсказывает, что везенье не бывает вечным. К тому же мы не лоси. Мы сами в некотором роде охотники. Уж поверьте, от воинов Патавилетти невероятно трудно уйти. Тем более если им помогает такой человек, как я.
        — Хотелось бы дожить до момента, когда можно будет посмотреть в ваши глаза. В глаза умирающего человека. Жаль, что ничего не получится. Не позволите. Убьете.
        — Мы не убили вас до сих пор, так почему убивать сейчас?
        — Мы вам не нужны.
        — Вовсе нет, ведь я, как вы, должно быть, уже заметили, задаю немало вопросов, а у вас могут найтись правильные ответы.
        — Я ничего не знаю. Не больше других. Вы же сами видите, что я не обманываю.
        — Это просто потому, что мне пока что не все известно. Не могу правильно формулировать вопросы. Мне приходится многое обдумывать, это небыстрый процесс, и в его результате появляются новые вопросы. Кто знает, возможно, в вашей голове есть ответы на них.
        — Скоро вам станет не до ответов. Очень скоро…
        — Ваша уверенность в том, что нас погубит бегающий по лесу мальчишка, забавна.
        — Не думаю, что вам будет забавно в тот момент, когда вы его увидите в последний раз. Он убьет вас. В самом деле убьет. Вы думаете, что это вы на него охотитесь? Нет, охотится как раз он. Дирт невероятно упрям. Если уж он за что-то взялся, то обязательно доведет дело до конца. Захотел убить — убьет.
        Маг вздохнул, устало выдал:
        — Вы, я вижу, помешались на идее нашей гибели. Надеюсь, пообщаемся в другой раз, и задавать я буду уже другие вопросы. Уведите его.



        Глава 17

        Для комфортного существования в летнем лесу Дирту требовалось всего несколько вещей, главной из которых был отлично наточенный нож. Без него как без рук в самых разнообразных ситуациях. Вот и сейчас его очень не хватало.
        С самого раннего утра и почти до полудня Дирт брел по берегу широкого мутноватого ручья, затейливо петлявшего среди холмов. Он никогда не был в этих местах, но полагал, что принципиальных отличий от долины Смородинового ручья здесь быть не должно. А раз так, то среди гальки и валунов непременно отыщутся увесистые кремневые голыши. У этого камня есть особенность, при разбивании дает множество острых осколков, среди которых можно выбрать полезные в хозяйстве. Свои первые стрелы Дирт изготавливал с наконечниками из этого бросового материала, отказавшись от них лишь в прошлом году благодаря щедрости кузнеца, поделившегося медью.
        Но этот ручей лишь с виду походил на Смородиновый. Такое часто случается. Бывает, найдешь место, ничем не отличающееся от других, но в нем полным-полно белых грибов, а там, сколько ни выискивай, ни одного не отыщешь. А ведь деревья и почва с виду неотличимы. Вот так было и здесь, сколько Дирт ни таращился под ноги, а ни одного, даже самого мелкого обломка кремня, не заметил. От безысходности пытался разбивать разные камни, но лишь время даром потратил, ничего, обладающего хотя бы слабым подобием режущей кромки, не получилось.
        Плохо. Очень плохо. Ему нужен хотя бы слабенький заменитель ножа. До зарезу нужен.
        На ветку вспорхнул рябчик. Дирт, остановившись, неспешно прицелился, выстрелил, натянув лук вполсилы. На полную опасно, стрела может пронзить тушку насквозь и улететь в непролазную прибрежную чащу, где он вряд ли ее найдет.
        Огнива у Дирта не было, но при желании он бы мог развести костер и без него. Такое желание имелось, но нет времени. Уж очень долго придется возиться, а он здесь не праздно шатается. Погоня дышит в затылок, ему некогда отвлекаться на мелочи вроде приготовления пищи.
        Широкий медный наконечник стрелы не очень-то помогал в разделке птицы. Дирт, немного помучившись, наточил его о шершавый камень, и дело пошло на лад. Не сказать, что вышел достойный заменитель ножа, но все же удобнее, чем рвать скользкое мясо голыми руками.
        Хотя сырятину Дирт попробовал впервые, желудок не стал возражать, принял благосклонно. Рано спеющая жимолость — вот и вся еда, которая ему до сих пор попадалась. Начало лета — не лучшая пора для тех, кто любит как следует набить брюхо. Ни грибов толком не насобирать, ни ягод. Разве что ревень да корни лопуха, но и то и другое Дирт ненавидел как в сыром, так и в приготовленном виде. Хотя в Хеннигвиль таскал помногу, там голодных и непридирчивых ртов в любую пору хватало.
        Подкрепившись, посидел немного на бережку. К еде надо относиться серьезно. Если перекусил, не стоит мчаться куда-то сломя голову, тем более если эта голова раскалывается от приступов с трудом переносимой боли.
        А мчаться хотелось. Погоня двигалась неторопливо, но не останавливалась. Дирт вскоре после рассвета рассмотрел ее, дождавшись в подходящем месте, и как следует рассмотрел. Количество преследователей не уменьшилось, раненых или покалеченных среди них не наблюдалось. К ним даже подкрепление пришло. Правда, спайдеры о нем вряд ли догадываются.
        Тот самый хромоногий волк. Далековато забрался от побережья. Зачем идет вслед за Диртом? Из любопытства? В пустое любопытство не верилось, ведь лесные обитатели практичны, как никто. Значит, у хищника есть причина так себя вести. Какая? Очень может быть, что хранитель разоренного Хеннигвиля где-то неподалеку. Как бывает у всякого властелина, у этого имелась своя свита. Кто-то просто нахлебник, а кого-то прельщает вспугнутое при шуме тяжелых шагов травоядное зверье. Олень, если помчался от кого-то в испуге, то бежит сломя голову, мало что соображая и выдавая себя шумом на всю округу. Даже у хромого волка появляется шанс перехватить не на шутку разволновавшуюся добычу.
        Поднявшись, Дирт посмотрел наверх. Там, с вершины холма, должно быть, прекрасные виды открываются. Возможно, он даже сможет увидеть краешек той самой болотистой долины, о которой не один раз рассказывал лэрд Далсер. На дальнем ее краю возвышаются руины погибшего города. Он куда больше Хеннигвиля, но это не спасло его от такой же участи.
        Дирт эту долину непременно увидит. Но только после того, как освободит схваченных хеннигвильцев, иначе сгинут там заодно со спайдерами.
        План, постепенно созревший в голове по итогам первого, странного сна, был безумным. Лишь у Дирта имелся шанс уцелеть при его реализации.
        Шанс, надо признать, спорный.
        И еще одно смущает. Дэгфинн в числе пленников. Уж он-то единственный, кто может знать, чем опасно место, в которое Дирт замыслил завести преследователей. Не раз доводилось слышать, как лэрд Далсер разговаривал с преподобным на самые разные темы. Особенно ему нравилось высмеивать пустые страхи хеннигвильцев, которые боялись мнимого, хотя вокруг полным-полно настоящих опасностей.
        Лэрд Далсер много чего знал о Такалиде и при всей своей скрытности нередко делился этими знаниями со всеми желающими.
        В самом начале подъема Дирт наткнулся на свежий след Зверя и улыбнулся, очередной раз убедившись в своей прозорливости.
        Хромоногий волк недаром забрел в эти места. Владыка леса без свиты из хищников бродит редко.

* * *

        Даскотелли приподнял трясущийся подбородок, остро отточенным ножом провел слева направо, располосовав горло до шейных позвонков. Старуха раскрыла рот в беззвучном крике, подняла руки, схватилась за хлещущую кровью тонкую рану. Убийца, ухмыльнувшись, с силой пнул жертву в спину. Та завалилась с колен, задергалась, растянулась на куцей траве.
        — Сама толстая, а горло тоненькое совсем, будто у девочки, ни складок, ни жирка,  — оскалившись нервной усмешкой изрек Даскотелли.
        — Она не толстая, а пухлая,  — не согласился Бартолло.  — Больная, наверное.
        Мади при виде жуткого в своей жестокости, немыслимого для хеннигвильцев зрелища вырвало, кузнец искривил попорченную огнем физиономию, а преподобный начал неистово молиться. Патавилетти, оценив реакцию пленников, эффектом остался доволен. Он не считал себя кровожадным, но одно дело, когда убиваешь походя, без смысла, и совсем другое, если по необходимости. Плаксивая старуха задерживала движение отряда, к тому же оставшиеся трижды подумают перед тем, как начинать волочить ноги от усталости. Побегут как миленькие, и будут бежать, пока им не прикажут остановиться.
        Подойдя к магу, воин поинтересовался:
        — Почему мы убили ее именно здесь? Ведь еще вчера из-за нее еле плелись. Все уже тогда было понятно.
        Мексарош кивнул в сторону полосы густого кустарника, тянущейся выше по склону:
        — Мальчишка там. Он все видел. И это хорошо.
        — Вы специально дожидались момента, чтобы прирезать ее у него на глазах?
        — Да.
        — Но зачем?
        — Она глупа. И бесполезна. Обуза для отряда.
        — Это как раз понятно. Я к тому, что зачем убивать ее именно перед ним? Какой в этом смысл?
        — Патавилетти, ты становишься не в меру любопытным. Раньше за тобой такого не замечалось.
        — Мне не понравились слова дмарта о том, что мальчишка всех нас убьет.
        — Смешно верить в такую чушь.
        — Но вы сами сказали, что дмарт при этом не врал. Он верил в то, что говорил. Возможно, знает что-то, чего не знаем мы.
        — Ерунда. Дмарты очень любят верить в самую нелепую чушь. Одни их рассказы о страшном здешнем Звере чего стоят.
        — Но здесь и правда могут жить неведомые звери. Ребята не раз видели в лесу странные следы. Так и не смогли понять, кто их оставил. И следы эти принадлежат очень крупному животному.
        — На Такалиде хватает зверья, которое можно встретить только здесь. Но разве это причина, чтобы из тупой твари делать чуть ли не божество, которому подчиняются лес и море? Дмарты беспросветно глупы.
        — Не хочу с этим спорить, но я в ответе за своих людей, и за вас тоже. Мы и так потеряли слишком многих, надо хотя бы оставшихся привести назад всех до единого. А для этого надо хорошо понимать, что происходит. Вас я не понимаю, и это меня волнует.
        Маг указал пальцем на кусты:
        — Мальчишка вырос среди дмартов. Для вас смерть — это работа, для него — самый страшный кошмар. Нечто почти немыслимое. Лишь воспитанием Далсера можно объяснить, что он поднял руку на твоих людей. Вспомни, все, кто оказывал сопротивление при захвате селения, были далеко не юношеского возраста. Возможно, в молодости жили другой жизнью и не все успели забыть. А Дирт совсем не такой, он не помнит, что бывает иначе. Эту женщину он знал, ее гибель не лучшим образом отразится на его душевном состоянии. А чем хуже ему, тем лучше для нас.
        — Может, стоит еще и остальных прирезать?
        — Нет. Не сейчас. Они могут пригодиться.
        — Не хочу показаться жестоким, но я бы прирезал прямо сейчас. Их тогда не придется кормить. Еды у нас не так уж много и больше не становится. Похоже на то, что этот мальчишка и в самом деле решил нас поубивать. Только не оружием, а заморить голодом. Видели перья от того рябчика? Ваш расчет на то, что он потеряет силы, убегая от нас, не сработал. Нормальный охотник в лесу даже на ходу не пропадет. Дирт из таких.
        — Без старухи мы будем идти гораздо быстрее. Он сейчас напуган, возможно, начнет ошибаться.
        — Он видел кучу смертей, еще одной его не так уж сильно можно припугнуть. Этот мальчишка куда проворнее моих ребят. И кормить себя он может, а мы нет. Плохая погоня.
        — Ваши люди тоже могут поохотиться.
        — На ходу не выйдет.
        — Но ведь у Дирта выходит. Чем вы хуже?
        — Он один, ходить по лесу умеет, одет легко, грузом не обременен. Такому проще простого замечать дичь и подкрадываться, не вспугнув. И много ему не надо, рябчик, куропатка, фазан вообще за пир сойдет. А наша орава звенит-гремит на всю округу, от нас даже мыши загодя разбегаются. Рябчиками такую толпу не прокормить, да и трудно их бить из арбалетов, тушки будут разлетаться. Нам нужно что-то покрупнее вроде оленя, а лучше сохатого или кабана матерого. Воины должны хорошо питаться, но крупная дичь ведет себя осторожнее птиц, охотиться на нее надо всерьез, а не мимоходом. Этот пацан может таскать нас по лесам сколько вздумается, нам его ни за что не догнать даже с вашим амулетом.
        — Ему тоже надо спать. Попробуем подкрасться ночью.
        — Пробовали уже. Он нас почуял и ушел без звука. Сами знаете.
        — Вечно это получаться не может. Он рано или поздно ошибется, и тогда мы его поймаем.
        — Как-то уже не верится…
        — У нас нет выбора. Нам нельзя возвращаться с пустыми руками. Сам понимаешь, как к этому отнесутся. Или с ним, или…
        — А если не говорить ничего про амулеты? Может, их и нет вовсе. И про пацана помалкивать.
        — Есть, Патавилетти, амулеты есть. И я правильно тебя понял, ты предлагаешь соврать Конклаву и императору? Или как минимум представителям императорского двора? Подбиваешь на преступление, караемое публичным расчленением?
        — Я такое не говорил. Я к тому, что мы можем просто помалкивать. Они, конечно, не будут рады тому, что Далсер помер, прикончив кучу наших, но сильно наказывать за такое не станут.
        — Патавилетти, ты безнадежно наивен. Все, что связано с лэрдом Далсером,  — это важно. Очень важно. Это будут расследовать до последних крох информации. Узнают все, даже не сомневайся.
        — До разговора с ним ни о каких амулетах никто не знал. Никто, кроме нас, не догадывается, что лэрд сумел создать такие штуковины.
        — Далсер важен и без амулетов.
        — Он преступник, каких много. Я уже сбился со счета, сколько их приводил. Некоторых живыми, а кое-кого из могил приходилось доставать, сами знаете, что у нас принято наказывать даже мертвецов. Далсер — один из многих, только и всего.
        — Он не такой.
        — Почему?
        — Он последний, кто видел Дайри. Последнюю принцессу проклятой династии. И последнюю чистокровную. У ее мизинца на левой ноге больше прав на алмазную корону, чем у нынешнего императора. Она сгинула без следа вместе с лэрдом. Ушла в последний момент, по трупам штурмующих дворец, иначе не сносить бы ей головы. Ее мать, отец, муж и брат мертвы, а ее с тех пор никто не видел. Зато видели не меньше пары дюжин самозванок, причем три из них были причинами мятежей на севере и востоке. И ты всерьез думаешь, что император не захочет докопаться до мельчайших подробностей смерти Далсера? Я уж не говорю о том, что он может не поверить в смерть Дайри. Пусть я распознаю ложь, но с Далсером ни в чем нельзя быть уверенным. Очень непростой противник. После того как он вытащил Дайри из схватки, некоторые сочли его чуть ли не всемогущим. Ведь ни единого шанса не было, а он вытащил. Такое нельзя объяснить одним лишь везением.
        — Боюсь, с этим пацаном ничего не получится. Нам не поймать его. Я вообще удивлен, почему он до сих пор крутится неподалеку. Захотел бы, давно ушел куда подальше. Вы же сами говорили, что поисковый амулет не работает на больших расстояниях.
        — Он не уйдет.
        — Ну да. Мальчишка мечтает кое-кому взбучку устроить. Убить нас всех.
        — В этом его слабость, Дирт предсказуем и не собирается уходить, пока мы живы.
        — У него это хорошо получается, мои ребята его ни за что не догонят. Сколько раз он уже был рядом, и что? Никакого толку. Мы воины, а не бегуны.
        — Он быстрее, но мы сильнее. Попадется.
        — Я одно вам скажу, знаю таких, не поймать их ни за что. Разве что у вас что-то припасено на этот случай. Что-то очень хитрое или магическое. Если так, то поделитесь, расскажите.
        — Патавилетти, ты слишком нервничаешь. Я тебя не узнаю.
        — Опять вы за свое,  — устало вздохнул воин.  — Такалида — нехорошее место, и чем дальше от побережья, тем оно хуже. Все так говорят. А мы тащимся как раз прочь от берега. И не просто так, а за пацаном, который хитрит, как лиса, вместо того, чтобы бежать сломя голову.
        — О последнем не стоит беспокоиться. Прямо сейчас Дирт уходит в направлении вершины холма. И уходит быстро. Думаю, наше маленькое представление его напугало. О какой опасности с его стороны может идти речь? Мальчишка слаб и напуган, а я в любое мгновение точно знаю, в каком он направлении и как далеко от нас. Ты бы на его месте смог бы что-нибудь сделать против такой погони?
        — Я — нет,  — признал Патавилетти.  — Но у меня гнетущие предчувствия. Все думаю и думаю, да и ребята волноваться начинают…
        — Нехорошо будет, если мы вернемся без амулетов, Дирта и всего прочего. Думай только над этим, не надо забивать голову ерундой.

* * *

        Вид с вершины и впрямь открывался великолепный, но Дирта это не обрадовало. Просто не то настроение, чтобы хотелось полюбоваться миром. И виной тому спайдеры, в очередной раз продемонстрировавшие, что рассказ об их безжалостности — не выдумка.
        Жизнь других для них ничто.
        Фрита. Соседка. Полноватая женщина с добрым лицом и покладистым характером. За все годы жизни в Хеннигвиле Дирт ни разу не слышал, чтобы она поднимала голос. Таких спокойных в селении больше не было. Без отказа помогала во всех хозяйственных вопросах и заботливо ухаживала за лэрдом Далсером, когда тот заболел позапрошлой зимой. Только благодаря ее отварам, наверное, и выжил, уж очень сильно застудился.
        И зачем его понесло на тонкий лед скованного стужей залива?
        Впрочем, о причинах многих поступков лэрда Далсера можно было лишь догадки строить. Сам он редко снисходил до каких-либо пояснений.
        Спайдеры, жестоко убив Фриту, не стали подниматься выше. Остановились на границе чахлого леса и открытого склона холма, местами затянутого колючим кустарником. Место для ночлега не ахти, ведь там вообще нет воды. Но на вершине ее и подавно нет, а до темноты они спуститься не успеют, так что решение правильное.
        Поморщившись, Дирт остервенело помассировал правый висок. Многострадальная голова к ночи разболелась еще сильнее. Но после сна, в котором лэрд Далсер многое пояснил, он уже не испытывал беспокойства по поводу неприятных симптомов.
        Впереди его ждет второй сон. Он опять увидит лэрда Далсера.
        Точнее, его тень.
        Новые знания, и новая боль. Слишком рано Дирт остался один, без помощи лэрда ему трудно воспринимать неведомое.
        И кто знает, может быть, на этот раз призрак, или как еще называть записанный в голове образ, расскажет что-то по-настоящему полезное. То, что прекратит этот нескончаемый бег, где все время приходится оглядываться через плечо.
        Первоначальный план нравился все меньше и меньше, ведь пленники так и оставались пленниками, и брать на себя грех их гибели очень не хотелось. Да что там не хотелось, ни за какие блага мира на такое нельзя соглашаться.
        К тому же Дирту до тошноты надоело мчаться вспугнутым зайцем. Давно пора с этим заканчивать. Сколько ни бегай, спайдеры не выдыхаются и не теряют бдительности. Он по-прежнему не может к ним приблизиться на расстояние уверенного выстрела, не говоря уже о величайших планах по освобождению оставшихся хеннигвильцев.
        Освобождать их надо срочно. Иначе со всеми будет то же, что с Фритой.

* * *

        Блеск серебра перед глазами и монотонный убаюкивающий голос. Слово за словом, и ни одно из них невозможно забыть.
        — …структура активирована, начинаю перечисление комбинации команд. Роза, ветер, море, сапфир, при замене местами первой и второй пары сторожевая структура отключается на ускоренную зарядку контура. Для включения следует мысленно повторить последнюю команду. Действие при основной команде: носитель амулета отрезается от основного мира и всех его процессов. Никакое оружие или воздействие из основного мира не может причинить ущерб владельцу. Срок пребывания владельца вне основного мира зависит от полноты зарядки контура и не может превышать восьмидесяти четырех секунд. Ориентировочное время полной зарядки контура — шесть с половиной суток. При ускоренном режиме зарядки срок может сократиться до четырех суток. Основной недостаток активации ускоренного режима зарядки контура заключается в том, что при нем невозможно активировать смежные структуры. Важно помнить, что вне мира нет воздуха, пригодного для дыхания, потому надо не забывать при активации делать глубокий вдох. Первая смежная структура — фаланга два. С данного момента структура активирована, начинаю перечисление комбинации команд. Рыба, береза,
смерть, облако. Включение производится только в режиме релаксации. Действие — значительно повышает скрытность носителя от всех способов магического обнаружения. Успех зависит от уровня мага, осуществляющего поиск, от уровня применяемых магом амулетов, от расстояния и погоды. При высокой влажности успех…
        Даже стая дятлов, прочно угнездившаяся в его многострадальной голове, не помешала Дирту заснуть. Неудобство ложа из травы и мха тем более не помешало.



        Глава 18

        Склон, открывшийся за вершиной холма, не слишком обрадовал взгляд. Почти полностью затянутый лесом, но лес не похож на тот, к которому Дирт привык.
        Совсем не такой. И к тому же неприятно выглядит. Не хочется в него заходить.
        Ни одного ровного дерева, зато причудливо скрючено чуть ли не каждое второе. И все до единого обвешаны раскидистыми неряшливыми бородами из серовато-зеленого мха. Такое Дирту не однажды приходилось видеть, но ни разу в столь впечатляющих количествах. Местами мох скрывает ветви полностью, будто небрежно сотканные покрывала, наброшенные великаном.
        При желании за пологами мха может укрыться целое стадо чудовищ. Плохое место. Охотнику в таких делать нечего, слишком слабый обзор.
        Впрочем, он сам выбрал свою дорогу. Удивлен неприглядной картиной? А что еще можно ожидать на пути к давно погибшему древнему городу? Те, кто прежде населял Такалиду, уничтожали друг дружку столь изощренно-ужасающими способами, что даже нынешние великие маги лишь руками разводят при вопросе: «Что это было?»
        Древние знания утеряны, и скорее всего безвозвратно. Это хорошо. Потому что люди с тех пор ничуть не изменились и все с тем же упоением убивают себе подобных.
        Впрочем, при внимательном изучении странного леса Дирт понял, что первоначальные опасения были беспочвенными. Деревья пусть и выглядят очень скверно, но все равно остаются деревьями. Под их сенью он будет как рыба в воде. Опасаться там стоит разве что животных. Кто знает, что за твари могут обитать в столь странном месте? На месте обычных оленей и косуль он бы поостерегся сюда забираться. Но природа не терпит пустоты, значит, вместо привычных зверей там могут оказаться новые, незнакомые. Или знакомые лишь по рассказам лэрда Далсера и небрежным рисункам на бересте, которыми он иногда дополнял свои описания.
        Лес и на самом деле не обманул, передвигаться по нему было не сложнее, чем по обычному. Ну разве что паутины гораздо больше. Пришлось даже тонкой палкой вооружиться и махать ею чуть ли не на каждом шагу, иначе все лицо залепит.
        Чем ниже по склону, тем хуже выглядели деревья, а мох, наоборот, чувствовал себя все вольготнее. Во многих местах облепил все до единой ветви, полностью скрыв их от солнечных лучей. Непонятно, почему эти растения не засохли до конца, пусть местами, но хвоя и листва сохранились, хоть и выглядели невзрачно.
        Видимость здесь была не лучше, чем в зарослях самого густого кустарника. Но в отличие от последнего пробираться можно было практически без шума, свешивавшиеся гирлянды и сплошные пологи мха лишь тихонечко шуршали, когда Дирт их задевал.
        Мягко говоря, не лучшее место для стрельбы из лука. Но это лишь на первый взгляд. Здесь можно сломать ветку, а здесь достаточно дернуть пару клоков мха, и в сплошном покрове образуется крошечная бойница. Если проделать такое на одной линии, стрела пролетит по ней, ничего не задев.
        Остается только дождаться, когда на этой линии окажется достойная цель.
        Ну и еще кое-что, надо постараться сделать так, чтобы эта самая цель до последнего мига не подозревала о засаде.
        Присев на колени, Дирт положил лук перед собой, расслабился, прикрыл глаза. И сидел так до тех пор, пока уши не уловили знакомый шум приближения преследователей.
        «Рыба, береза, смерть, облако», для активации маскирующего амулета было достаточно мысленной команды.

* * *

        Чем ниже спускался отряд, тем сильнее нервничал командир. Патавилетти был немолод, но и не стар, он успел повидать многое, но еще не начал впадать в маразм. И мог поклясться чем угодно, что ничего похожего на здешний лес ему ни разу в жизни не доводилось встречать.
        Сосны он смог узнать лишь по иголкам, а все остальные породы оставались загадкой. Неведомая отрава или что-то другое, вредное, нехорошее, даже листву ухитрилась исковеркать до состояния, при котором узнать, какому дереву она принадлежит, невозможно.
        Хотелось верить, что дело и впрямь в обычной отраве. Что-то очень отдаленно похожее Патавилетти доводилось видеть на свинцовых рудниках. Нехорошие там места. Гиблые. Каторга, на которую отправляют умирать. Возле отвалов породы и груд шлака даже самым неприхотливым растениям непросто приходится, болеют чуть ли не все до единого.
        Но по сравнению со здешней флорой тамошние заросли бурьяна прямо-таки лучились здоровьем.
        Еще и мох добавлял нервам нагрузки. Чем дальше в лес, тем его больше и тем гуще растет. Местами приходилось пробираться, отводя в стороны его бороды. При этом оттуда сыпались какие-то мелкие красные букашки. Скрываясь в щелях доспехов, они ползали под броней, вызывая нестерпимый зуд.
        Проклятый мальчишка будто специально тащил их по самым отвратительным местам. Хотя, кто знает, может быть, здесь проще всего пройти. По заслуживающим доверия слухам, на Такалиде чем дальше от побережья, тем хреновее. Вспоминая пройденный за последние дни путь, Патавилетти верил в это все больше и больше. Если неугомонный пацан прямо сейчас не сломает ногу или каким-то другим образом не попадется, то завтра скорее всего даже дружными умственными усилиями не удастся отличить здешнюю сосну от дуба.
        При мысли о том, во что могут превратиться животные, обитающие в таком месте, Патавилетти занервничал еще сильнее.
        А если вспомнить, что где-то здесь, по слухам, хозяйничают демоны, становилось совсем грустно…
        — Мох такой, хоть ковры из него делай,  — пробурчал Галлинари.
        — Заткнись,  — беззлобно ответил на это Патавилетти.
        Глупо полагать, будто без разговоров они продвигаются бесшумными призраками, но если не держать этих ублюдков в узде простых и строгих приказов, быстро на шею заберутся и ноги свесят.
        — Дирт близко,  — предупредил маг.
        — Где?  — насторожился Патавилетти.
        — Где-то впереди. Возможно, опять что-то задумал. Похоже, он стоит на месте.
        — Затаился?
        — Думаю, да.
        Патавилетти жестами приказал отряду занять боевое положение. Около половины воинов остались прикрывать мага и сторожить пленников, остальные растянулись в стороны, после чего все дружно зашагали в прежнем направлении. Если повезет, возьмут мальчишку в кольцо. Пусть хоть под землю прячется, от магии амулета ему не скрыться.
        И полусотни шагов не прошли, как Мексарош остановился, недоуменно уставился на мертвую пичугу, покрутил амулет в руках и задумчиво произнес:
        — Что-то не так..
        — Не понял?  — обернулся Патавилетти.
        — Амулет перестал работать.
        — Сломался? Разрядился?
        — Ни то ни другое, он в полном порядке.
        — Тогда что с ним не так?
        — Он просто перестал показывать направление на Дирта.
        Маг повертел амулет в разные стороны, но клюв птицы при этом даже не дрогнул, да и свечения в крошечных глазницах не наблюдалось.
        — Видишь? Не работает.
        — Но почему? Вы же говорили, что от этого амулета не скрыться.
        — Такие слова я не произносил. Скрыться можно от всего, в том числе и от моего амулета.
        — Как?
        — Проще всего, если удалиться на большое расстояние от носителя амулета. То есть от меня. Луч поиска тянется не бесконечно, он попросту перестанет доставать до цели. Будь иначе, нам бы не пришлось искать Далсера столько лет. Он умел защищаться от магического поиска. А возможно, и не защищался особо, а просто выдерживал дистанцию. Кто же знал, что искать его надо на берегу Такалиды?
        — Вы только что говорили, что мальчишка рядом с нами. Как бы он успел удрать так далеко, чтобы укрыться от магии?
        — Думаю, никак. Он что-то сделал, и амулет его теперь не видит.
        — И как он это сделал?
        — Не знаю. Проще всего скрыться от магии с помощью специального амулета. Но дело в том, что за это время мой поисковый амулет очень серьезно настроился на цель. Сбить его наведение на короткой дистанции — непростая задача. Сомневаюсь, что амулеты, способные на такое, вообще существуют. Но если вспомнить слова лэрда Далсера, то почему бы не предположить, что он создал структуру пятого, а то и выше уровня и приделал к ней работоспособный контур. Моя птичка всего лишь третьего, ей трудно тягаться с такой силой. Скорее даже — невозможно.
        — Если у мальчишки был припрятан такой амулет, то почему включил его только сейчас?
        — Не знаю.
        — А я думаю, он что-то замыслил. Завел нас сюда специально и спрятался именно сейчас не просто так. Дело ваше, но предлагаю не распылять людей. Соберем всех вместе, займем оборону и потом подумаем, как дальше быть.
        Даскотелли, слышавший все до последнего слова, хрипло прошептал:
        — След хорошо виден. Мы и без магических фокусов легко найдем мальчишку, если он все еще рядом.
        Патавилетти кивнул:
        — Подстилка в этом лесу такая, что даже слепой легко различит следы. Можно пройти по ним, но кто знает, куда они нас заведут. Мальчишка хитер, он что-то задумал.
        Маг покачал головой:
        — Вы слишком осторожничаете. Наша задача — не прятаться, мы должны кое-кого поймать, не забыли? Именно этим и следует заняться. И если кто-то при этом будет ранен или даже погибнет — ничего страшного.
        — У нас не принято терять людей. Мы и так слишком многих потеряли. За это по возвращении строго спросят.
        — По возвращении про потери никто даже не заикнется.
        — Мне бы вашу уверенность….
        — Просто я кое-что начал понимать. Если вернемся с мальчишкой, никто из вас не будет знать бед и забот до последнего дня жизни.
        — С чего это вы так решили?
        — Можете быть уверены — сам император об этом позаботится. Так что сохраняйте строй и начинайте охватывать гаденыша. Если Дирт что-то задумал, то так и вертится неподалеку, чуть ниже нас по склону. Поймаете сейчас, и все закончится.
        Дирт оказался куда ближе. Не прошло и минуты, как лук хлопнул в паре десятков шагов от последнего воина в цепи.
        С такого расстояния гнусный гаденыш не промахнулся.

* * *

        Насекомые, которыми кишел здешний мох, бродили по Дирту, будто по благодатному полю, усеянному сокровищами немыслимой ценности. Не кусаются, но что-то непрерывно выискивают, противно щекоча лапками и усиками. Тело зудело от пяток до макушки, но он терпел, не выдавая себя ни звуком, ни движением. Ведь спайдеры совсем близко. Если б не остановились, чуть не дойдя, уже давно бы прошли мимо засады.
        О причине остановки Дирт предположений не строил, не надо напрягать голову, чтобы догадаться. Маг, наверное, весьма удивился, когда его хитроумный амулет перестал работать. Вряд ли для таких серьезных дел привлекают глупых волшебников, так что этот быстро догадается о причинах произошедшего. Что они дальше станут делать? Дирт бы на их месте пошел по следам, тем более что на сочной подстилке здешнего леса они сохранялись немногим хуже, чем на плотном снегу.
        Но у спайдеров свои соображения, они могут придумать нечто другое. И очень плохо, что Дирт не может их видеть, лишь по отдельным звукам судит о том, где они сейчас. Вроде бы так и стоят на одном месте.
        Но нет. Продолжили движение. Как всегда медленно и шумно. Похоже, расходятся в разные стороны. Маг каким-то образом увидел Дирта? Или по следам идут, в надежде, что беглец затаился близко и удастся его охватить с трех сторон.
        Можно только гадать.
        В разрывах моховых дебрей что-то мелькнуло. А вот еще и еще. Кто-то приближался к крохотной просеке, созданной Диртом. Стрела, давно дремавшая на тетиве, дрогнула, лук слабо захрустел, натягиваясь на всю силу. Даже взрослому мужчине непросто его удерживать в таком положении. У Дирта есть две-три секунды, дальше пальцы сдадутся. В идеале выстрел должен следовать в тот момент, когда рука уходит до правого уха. Но о каком идеале может идти речь в этих непроглядных дебрях? Он ведь не видит цель, лишь примерно судит, в какой момент она окажется на нужной линии.
        Увидев, как в просвете между двумя гирляндами мха показалась фигура в легких доспехах, Дирт взял прицел чуть ниже и выпустил стрелу в ногу врага, на пару ладоней выше колена. Кожаные штаны — невеликая преграда даже для широкого медного наконечника. Раненый коротко вскрикнул, рванулся назад и заорал уже всерьез, потревожив рану, нечаянно задел древком о ветку поваленного дерева. Впереди закричали на несколько голосов, звякнул металл, кто-то со зловещим шелестом потянул меч из ножен.
        Все это Дирт выслушивал уже на бегу, он сорвался с места практически мгновенно после выстрела. Было бы неплохо ранить кого-нибудь еще, но в каждом деле важно соблюдать меру, а уж в таком и подавно. Кусты трещали с двух сторон, спайдеры не глухие, помчались на дерзкого стрелка со всех ног. Но он двигается куда быстрее их и при этом не опасается арбалетов. Чтобы выпустить болт в цель, надо как минимум эту цель видеть, а не только слышать шум шагов беглеца.
        У кого-то все же не выдержали нервы. Уши расслышали уже хорошо знакомый стук, болт пролетел шагах в трех правее, отмечая свой путь потревоженными ветками и крохотными облачками пыли, выбитой из моховых зарослей.
        Дирт печально вздохнул. Нечего и думать найти в этих дебрях потерянный болт. Тем более с погоней за спиной.

* * *

        Бартолло, как правило, не опускался до площадной брани, хотя пару-другую крепких словечек употребить мог, особенно если дело доходило до обильных возлияний. Но сейчас он ругался, будто прожженная шлюха, многоопытная, жадная и с провалившимся носом. Если такую ухитряется обмануть клиент, много чего он выслушивает в свой адрес. Арбалетчик сейчас ругался ничуть не хуже, даже многоопытный Патавилетти почерпнул для себя кое-что новенькое.
        Командиру приходится выражаться по-всякому, в зависимости от обстановки, так что пригодится.
        Причина яростной ругани торчала в левой ляжке Бартолло, меткий стрелок сам оказался подстреленным. Несмотря на болезненную рану, он сумел разрядить свой арбалет вслед проклятому мальчишке и даже клялся, что попал. Но никто ни капли крови не нашел на следах беглеца, так что, по всеобщему мнению, кое-кто в очередной раз опростоволосился.
        Самое обидное, что на этот раз Дирт стрелял не издали. От места, где он засел, до Бартолло едва ли насчитывалось два десятка шагов. Казалось бы, руку протяни и легко схватишь. Ан нет, гаденыш, выпустив стрелу, стремглав помчался наутек. Шум его шагов слышали все, пара самых легконогих ребят гнали его почти до подножия холма, прежде чем выдохлись, сбавили темп. Там он от них и оторвался, будто не устав.
        Маг, выслушав доклад Патавилетти, не меняясь в лице, холодно выдал:
        — Это всего лишь мальчишка, и он был близко. Я начинаю разочаровываться в ваших людях… сильно разочаровываться.
        — Мои люди даже без брони и оружия — неважные бегуны.
        — Мне не помнится, чтобы по этому поводу на вас жаловались.
        — Они воины, а не трусливые зайцы. Ведь обычно на такие дела мы идем конными. Плохо, что ни одной лошади нет.
        — В таком лесу лошадь не очень-то поможет.
        — Мы бы догнали его еще вчера, если не раньше. В тех местах лошадям было бы легче. Пеший от конного не уйдет.
        — Ну что же, будем двигаться дальше. Ничего другого нам не остается.
        — И как долго?
        — Сегодня не получилось, схватим в другой раз.
        — У нас вообще-то беда.
        — Вы говорите о раненом? Не похоже, что он сильно пострадал.
        — И тем не менее это так. Стрела очень уж нехорошая. Охотничья, с широченным наконечником, с зазубринами по краям. Так специально задумано, чтобы из раны не выпадала и зверь быстрее терял кровь.
        — Рана туго перевязана, не потеряет.
        — Не в том дело. Мясо ему до самой кости развалило, и что самое скверное — задело сухожилие. Он не сможет идти, так что нам придется его нести. С такой дорогой быстро тащить носилки не получится, мы будем двигаться гораздо медленнее.
        — Никаких носилок. Бартолло останется здесь.
        — Как так?!
        — Оставим ему еды, пойдем дальше, поймаем мальчишку, после чего вернемся за ним.
        — Здесь нет воды.
        — Внизу, похоже, протекает ручей. Оставим его на берегу.
        — Да вы будто спятили. Простите, конечно, за резкие слова, но так оно и есть. Один в этом лесу он долго не протянет.
        — Он не умрет от жажды и голода.
        — Звери порвут.
        — У него останется оружие. Неужели Бартолло не сладит с каким-нибудь медведем?
        Патавилетти провел рукой перед собой:
        — В этом лесу могут оказаться твари, которые в зубах ковыряются матерыми медведями. Сами разве не видите, каково здесь?
        — Да пусть здесь даже древние демоны кишмя кишат, нам придется его оставить. Вы прекрасно понимаете, что лишняя обуза нам сейчас ни к чему. Мы и без нее не можем поймать мальчишку, а с ней шансов станет еще меньше. К тому же это приказ. Или вы позабыли, кто здесь командует?
        — Не забыл. Но должен сказать вам прямо, ребятам такой приказ не понравится. Народ у меня надежный, ни разу не подводил, но даже их недолго довести до бунта, если такое сделать. Бартолло ведь им не чужой. Да и достал уже всех этот бег. Сильно достал. Кажется, что он никогда не закончится. Кому охота забираться все дальше и дальше в глубь Такалиды? Многие косо поглядывают и перешептываются, это плохая примета. А вы взамен лишь раздаете обещания, в которые никто не верит.
        — Ты о чем это?
        — Я о том, что вы говорили, будто нас щедро вознаградит сам император.
        — И что же не так в моих словах?
        — Ребята думают, что императору нет дела до таких, как мы. И до амулетов этих тоже. Ведь всякий знает, что войны выигрывают не маги, а тяжелая пехота.
        Мексарош растянул губы в улыбке замороженной змеи:
        — Значит, так? Они не верят в благодарность императора и ценность амулетов?
        — Мои ребята — люди простые. Не верят.
        Маг обернулся и громко, чтобы слышали все, заявил:
        — Подойдите, я хочу кое-что рассказать. Это должны знать все.  — Дождавшись, когда воины подтянутся, он продолжил: — До меня дошли слухи, будто вы не очень-то поверили в интерес императора к амулетам мертвого лэрда. Это так?
        Никто не отважился ответить в глаза, и потому маг сделал это сам:
        — Вижу, что так. Сейчас я легко докажу вам обратное. Задумайтесь вот над чем, дело вовсе не в амулетах, ведь когда нас послали на берег проклятой земли, о них никто не знал. Тогда почему мы оказались здесь? Я отвечу, но придется вспомнить весьма отдаленные события. Восемнадцать лет назад наш император сел на трон, думаю, вы помните, как тогда все проходило. И помните, что имелись претенденты с, скажем так, несколько бoльшими правами, чем у него. Это двоюродные брат и сестра — Сеним и Дайри, законнорожденные дети Галаэддира, младшего брата Шэддара, предпоследнего нашего императора, да покойся он с миром. Того самого, кто так неосторожно повел себя на охоте, сломав шею при падении с лошади.
        Некоторые из вояк при последних словах ухмыльнулись, а Даскотелли донельзя наглым тоном выразил сомнение в описанной картине:
        — Как-то странно он с лошади упал, прямиком на пару кинжалов.
        — Неважно, как он умер. Важно то, что ни Сеним, ни Дайри не смогли бы управлять империей. Слишком слабы, изнеженны, нерешительны, вопросы управления государством заботили их менее всего. Держать таких в заточении — не выход. Рано или поздно могли найтись те, кто начал бы использовать их в своих целях. Империя превыше всего, и ее правителям очень часто приходится принимать непростые решения ради ее сохранения. Сеним и Дайри должны были умереть — это лучший выход. С Сенимом так и получилось, с Дайри — нет. Гвардейцы убили ее мужа, но его побратим в последний момент ее отбил, после чего они скрылись. Как вы, должно быть, помните, их тщательно искали, но безуспешно. Оба будто сгинули. Следы Дайри так и не отыскались, зато на Ханнхольде удалось кое-что узнать о лэрде Далсере. Единственная ниточка к принцессе. Именно за ним нас сюда и прислали. Император хотел узнать судьбу принцессы Дайри.
        Бартолло, кусая губы от боли, терзающей простреленную ногу, нервным голосом выдал:
        — Я слышал, будто перед смертью лэрд рассказал, что Дайри померла. Получается, мы узнали то, что надо императору, и могли вернуться, а не тащиться за мальчишкой. Пусть бы его сожрали демоны.
        Маг медленно покачал головой:
        — Мы узнали далеко не все. Я бы даже сказал, лишь маленькую часть интересной картинки. Слишком маленькую, чтобы император счел нашу миссию успешной.
        — Что ему еще нужно?!
        — Император должен знать абсолютно все.
        — Все никто знать не может.
        — Подвергаешь сомнению способности императора? Впрочем, ты прав, он действительно не может знать все. Но ему достаточно знать то, что он обязан знать. А он не знает, для того и прислал нас.
        — Возможно, мальчишка и не слышал никогда о принцессе.
        — Не в этом дело. Он важен сам по себе. Дирт куда важнее принцессы.
        — Как это?  — удивился Патавилетти.
        — А вы попробуйте подумать головой, мне это нередко помогало. Я ведь знаю не больше вашего, но мы совершенно по-разному распоряжаемся полученными знаниями. Давайте вернемся к некоторым моментам давней истории, не забывая о том, что узнали от Далсера. Итак, для императора немало лет сохранялась угроза. Принцесса пропала, никаких следов ее найти не удалось до тех пор, пока Далсер не рассказал о ее смерти. Казалось бы, Дайри умерла, и опасных претендентов на Священный трон больше не осталось. Но это лишь на первый взгляд. Давайте вспомним, что именно мы узнали на Ханнхольде. А мы узнали, что приблизительно шестнадцать лет назад там появились мужчина и маленький ребенок. Лэрд Далсер и Дирт. Первый от всех скрывал свое настоящее имя, что неудивительно, и о происхождении мальчишки не распространялся. А вот это странно. Далсер некогда был моим близким товарищем, можно сказать, почти другом. Я прекрасно помню его привычки, и среди них не числилась любовь любого рода к детям всех возрастов. И тем не менее он, прячась от всего мира, таскался чуть ли не с младенцем. Мало того, воспитывал его, как это принято
у аристократов, всячески подчеркивая его благородное происхождение. Можно, конечно, предположить, что Дирт — его внебрачный сын, но, зная привычки Далсера, я очень сильно в этом сомневаюсь. Он был почти равнодушен к женскому полу и куда более охоч до старых пыльных книг. Немало дорогого пергамента перевел своими записями и чертежами конструктов. А если ему все же доводилось иметь дела с женщинами, тщательно заботился, чтобы дело не обернулось рождением бастарда. Да и дмарты говорят, что внешне Дирт ничем не похож на Далсера и тот никогда не называл его сыном. В таком случае откуда взялся этот ребенок? Почему лэрд Далсер так с ним носился? Вам не кажется все это странным? Подозрительно странным…
        — Вы хотите сказать?..  — охнул Патавилетти, начиная догадываться.
        — Да, именно это. Ведь если предположить, что принцесса Дайри на момент смерти мужа была беременна, то многое получает объяснение. По возрасту Дирту лет около семнадцати, это сходится. Лэрд Далсер говорил, что принцесса умерла от какого-то женского недомогания, мужчины ничем подобным не страдают. От чего именно мужчины никогда не умирают? Думаю, ни одного, пострадавшего от родов, за всю человеческую историю не было. И я хорошо помню Дайри, у нее были слишком узкие бедра, у таких чаще случаются трудные роды. Предположим, что принцесса умерла, но ее ребенок выжил. Что оставалось Далсеру? Ему оставалось прятать мальчика, скрывая от всех его происхождение. Он растил его, воспитывал и еще создавал амулеты чудовищной силы, с помощью которых, думаю, планировал вернуть ему Священный трон. Ведь, получается, прав на него у Дирта куда больше, чем у нашего императора. Да продлится его правление вечность. Лэрд Далсер никогда не рвался к власти, но был весьма щепетилен в вопросах престолонаследия. В той истории с Дайри он однозначно противопоставил себя императору, счел его узурпатором. И все его дальнейшие
действия направлены на одно: вернуть трон законному наследнику. Законному, по его мнению, разумеется.
        — То есть Дирт — наследник престола?  — пораженно выдал Даскотелли.
        — Получается, что так. Он законнорожденный сын самой Дайри как-никак. И что, по-вашему, сделает император, когда мы привезем Дирта?
        — Прикончит его,  — убежденным голосом выразил всеобщее мнение Патавилетти.
        — Это само собой. Я о том, как он поступит с вами. Вспомните, как здорово одарили тех, кто штурмовал дворец Сенима.
        — Их очень щедро одарили. Думаю, нас тоже не забудут.
        — Мы узнали судьбу принцессы Дайри. И привезем ее сына. Нас наградят вдвойне. Император в таких вопросах никогда не скупился.
        — Ваша правда,  — кивнул Патавилетти.
        — Но дело не только в награде. Подумайте, как он себя поведет, если мы вернемся без Дирта? Императору служит Конклав, а там есть мастера не хуже меня. Они узнают всю правду, как ни скрывай. Все о нашей неудаче. Здесь попахивает даже не опалой, а наказанием за измену. А вы прекрасно знаете, как строго карается измена на императорских землях. У нас нет выбора: или вернемся с Диртом, живым или мертвым, или лучше вообще не возвращаться. Бартолло серьезно ранен и не сможет ходить. Он будет нас задерживать, а мы и без того передвигаемся немногим быстрее черепахи. Нам придется его оставить.
        Воины напряглись, начали оглядываться друг на друга, но помалкивали. Видя такую реакцию, маг вновь улыбнулся:
        — Бартолло, не переживай, мы тебя не бросим. У тебя будет еда и вода. Тебе просто придется побыть одному несколько дней, потом мы за тобой вернемся.
        Перспектива остаться одному, тем более в беспомощном состоянии, Бартолло не обрадовала:
        — Да меня здесь до вечера звери сожрут. Это ведь проклятый лес. Разве не видите?
        — Это просто лес,  — не согласился маг.  — Да, выглядит он не совсем обычно, но это ведь Такалида. Здесь почти везде все необычно. Древние не просто уничтожили все свои города, окрестностям тоже досталось. Магия, которую они при этом применяли, давно забыта. Но для нас она почти не опасна, слишком много времени прошло, все стареет, состарилась и она. Сюда не раз посылали экспедиции, и они без помех удалялись от побережья на неделю и более пути. А жители Серебряных островов зарабатывают тем, что отыскивают древние артефакты. Разумеется, это опасное занятие, но лишь потому, что они при этом суются в руины, где концентрация остаточной магии все еще высока. За пределами древних городов опасностей не так уж много. У тебя повреждена нога, но руки целы. Тебе оставят запас дров, достаточно, чтобы не давать костру погаснуть. Не все хищники так уж сильно боятся огня, но опасаются все. Незаметно к тебе ни один не подберется, с отдельными зверями ты легко справишься, ведь арбалет можно натягивать даже лежа. Не думай, что я оставляю тебя из неприязни или по другой причине. Просто ты должен понимать, взять
раненого с собой — это поставить под угрозу все. Абсолютно все. Представь реакцию императора, когда он узнает, что мы упустили сына Дайри. И без того у него вечные проблемы с постоянно возникающими самозванцами, а ведь в этом случае появится реальный претендент на престол. Империя сейчас сильна, как никогда, но все можно обрушить в один миг. Многие, очень многие только и ждут, чтобы встать под знамена очередного мятежника. В случае если знаменем нового мятежа окажется Дирт, даже более-менее преданные императору могут не удержаться от соблазна. И не забывайте о щедрости императора и о том, что щедр он лишь к тем, кто верен ему во всем до конца. Бартолло, ты ведь не хочешь, чтобы мы рискнули навлечь на себя немилость императора из-за твоей ноги?
        Тот без особого воодушевления покачал головой.
        — Ну вот, все решено. Бартолло сам согласен, что оставить его здесь — наилучший выход.
        Даскотелли ответил за всех, игнорируя страшные рожи, которые из-за спины мага корчил разъяренный Патавилетти:
        — Не думайте, что я такой уж великий друг Бартолло. Наоборот, у нас с ним, бывало, до ругани доходило, да и не нравится мне его рожа. Просто мы, все спайдеры, одна семья и чужих не терпим. Да и они к нам не очень-то хорошо относятся, сами небось знаете. Бартолло — тот еще тип, но он свой. И бросать его прямо здесь… Нам как-то не по себе. Пусть еду оставим, а вода? Фляг у нас немного.
        — Ерунда. Внизу должен быть ручей, вон, его долину можно разглядеть. Оставим на берегу, воды у Бартолло будет сколько захочет.
        — А как мы теперь станем ловить пацана? Ваш амулет перестал работать, а следы не везде можно разглядеть. Ему достаточно побродить по камням или по ручью вверх-вниз, попробуй потом догадайся, куда он пропал. Охотник умеет распутывать следы зверей, так что и свои при надобности запутает.
        Маг, повертев в руках бесполезный амулет, уверенно заявил:
        — Мы найдем его, что бы он ни делал.
        — Как?
        — Дирт сейчас рядом, караулит момент подстрелить еще кого-нибудь.
        — И что с того? Сами знаете, что он легко от нас уйдет, что ни делай. Как поймать того, кого не удается догнать? Бегает он не хуже зайца.
        Патавилетти не выдержал:
        — Прекрати спорить! Что ты себе позволяешь?!
        Маг поднял руку:
        — Не надо. Твои люди должны понимать, что их ждет. Мы же не хотим, чтобы они волновались, не понимая сути происходящего? Не хотим. Ну так вот, мы заставим Дирта перестать использовать маскирующий амулет. И в этом вам даже не понадобится моя помощь.
        — И как же мы это сделаем?
        Маг улыбнулся:
        — Привычным для вас способом. Придется кое-кого убить.
        — Не понял?
        — Все очень просто. Вы все видели, на что способен этот мальчишка. Почему, как вы думаете, он до сих пор не убежал за горизонт? Сами знаете, что нам не сравниться с ним в скорости. Однако он упрямо крутится рядом, пытаясь убить кого-нибудь из нас. Несложно догадаться, что он мечтает о гибели всех нас. Не так давно он подкарауливал в зарослях, перед которыми мы убили толстуху. И что он сделал после этого? Он сразу ушел. Быстро пошел прочь. Почему? Потому что ему небезразличны люди, рядом с которыми он прожил столько лет. Вот эти.  — Маг указал на пленников.  — Будет глупо требовать от него сдаться, угрожая в противном случае всех их перебить. Это уж слишком для любого. Давить надо аккуратно. Но немного шантажировать, требуя некоторые мелочи, можно. Главное, соблюдать меру. Предположим, что Дирт неподалеку, и если как следует покричать, он нас услышит. Даскотелли, я заметил, что голос твой не из тихих. Давай, крикни как следует.
        — Что именно ему кричать? Угрожать, что кого-нибудь прирежем?
        — Стоп. Пока не надо. Ниже по склону лес редеет, а дальше открытое пространство. Осыпь камней. Выйдем на нее, Дирт не только нас услышит, но и увидит. А что именно надо кричать, я объясню.

* * *

        Уши пленникам не закрывали, и ни для кого из них не была секретом цель, с которой Даскотелли к ним приближался. Да и без услышанного нетрудно догадаться, что намерения у него недобрые, уж очень красноречиво ухмылялся головорез и нож зловещего вида перебрасывал из руки в руку явно не просто так.
        Остановившись в нескольких шагах от троицы хеннигвильцев, Даскотелли зычно, от души, до раскатов эха по склону, прокричал:
        — Эй! Мелкий ублюдок! Я знаю, что ты где-то рядом и все слышишь! И я знаю, что у тебя есть амулет, который прячет от магии! Можешь и дальше его таскать, но знай, что мы одного за другим прирежем всех твоих приятелей, если будешь это делать! Нам они уже ни к чему, так зачем их таскать с собой?! Все понял?! Может быть, ты мне не веришь?! Ну так посмотри сюда, если не побоишься! А если трус, посмотришь, когда мы уйдем вниз, к ручью!
        Даскотелли прошелся по пленникам пристальным взглядом. Реакция на это у всех трех оказалась разной. Лицо кузнеца перекосило, он рванул путы на руках и бессильно проскрежетал зубами, вязать добычу спайдеры умели, как никто другой. Мальчишка чуть не разревелся, скорчился, наивно пытаясь превратиться в невидимку. А вот жрец еретиков даже глазом не повел, не шелохнулся и вообще никак не выдал, что чувствует в этот непростой для всех момент.
        Даскотелли шагнул к мальчишке. Тот пискнул, завалился на пятую точку, что-то бессвязно лопоча, по штанам начало расползаться пятно на подмоченной ткани. Спайдер радушно усмехнулся ему и, резко развернувшись, ловким, не раз опробованным движением перерезал горло кузнеца.
        Агнар, отшатнувшись, искривил лицо в бессильной ярости и плюнул в убийцу тягучей, сдобренной кровью слюной. Даскотелли в ответ пнул умирающего в колено. Тот попытался удержаться на ногах, упрямо стараясь встретить смерть стоя, но спутанные голени подвели. Здоровяк упал на траву, расставаясь с жизнью так же неприглядно, как многие до него.
        Даскотелли заорал громче прежнего:
        — Ты все видел?! Если нет, то рассказываю: я только что прирезал кузнеца! А потом прирежу мальчишку и жреца! Они подохнут из-за тебя! Из-за того, что балуешься с амулетом! Все будет из-за тебя! Готов принять такой грех?! Оставь в покое амулет, пока мой нож не добрался до остальных!
        — Не кричи,  — тихо попросил маг.
        — Чего?!  — удивился Даскотелли.  — Вы же сами просили орать как следует.
        — Да, просил. Но теперь это будет лишним. Мой амулет вновь заработал. Дирт отключил защиту, теперь мы его видим.
        — Испугался, гаденыш,  — обрадованно выдал Патавилетти.  — Теперь пойдем вниз? Отнесем Бартолло к ручью?
        — Да. Оставим его на берегу. И я хочу узнать твое мнение. Может, будет лучше вместе с Бартолло оставить доспехи и часть оружия? Воины слишком перегружены, а он и без того двигается быстрее их.
        — Вы это серьезно?
        — Разумеется.
        — Мои ребята выполнят любой приказ, но без доспехов спайдер — не спайдер. Это наша вторая кожа. На броне у нас не экономят, надежнее, чем у нас, ее ни у кого нет. Даже кожаные сделаны не у последних мастеров. Я бы сказал, у лучших. Не станут они проворнее ни на каплю малую, вы уж мне поверьте. У наших людей дух должен быть на высоте, а он у них здорово упадет, если будут чувствовать себя голыми.
        — Тогда позаботьтесь о том, чтобы дух был на высоте, при которой они не станут плестись умирающими улитками. У нас впереди далеко не вечность, а этот Дирт слишком долго от нас бегает.



        Глава 19

        Дирт мчался по лесу перепуганным зайцем, однако ни о каком испуге не могло быть и речи. Ярость, бешенство, злость, горечь потери, бессилие, он много чего сейчас ощущал, но ни малейшего страха в этом перечне не было.
        Агнар был одним из немногих хеннигвильцев, с которыми Дирт мог общаться относительно свободно. Не так, конечно, как с лэрдом Далсером, но и не ограничивать разговор стандартными приветствиями и до тошноты надоевшими обсуждениями повседневных забот, приправленными ничтожными сенсациями. Кузнец пользовался всеобщим уважением, а некоторые его даже побаивались. Например, Фроди, главный забияка селения, в присутствии прямодушного здоровяка превращался в прямо-таки эталон вежливости и тактичности. Правда, в совсем уж давние времена, если верить женщинам, между ними случилась стычка с применением кулаков. Но Фроди тогда проиграл с разгромным счетом, что ни до ни после с ним ни разу не случалось.
        А теперь Агнар мертв. Умер так же страшно, как Фрита. Спайдер, тот самый, который в день гибели Хеннигвиля убил Фроди и Бруни, перерезал кузнецу горло. А тот, связанный по рукам и ногам до такой степени, что мог передвигаться лишь мелкими шажками, ничего не смог поделать.
        Веревки оказались сильнее…
        Да и не будь на нем пут, что тогда? С одним Агнар, может быть, и справился, а то и с двумя, но их ведь намного больше.
        Хуже всего то, что Дирт не сумел его спасти. Он ведь сразу отключил защиту, еще при первых намеках, когда спайдер только начал выкрикивать угрозы. Но Агнару это ничем не помогло, он был приговорен при любом развитии ситуации.
        Если Дирт снова попытается скрыть себя от магической слежки, спайдеры с такой же легкостью убьют Мади или преподобного Дэгфинна. Даже если он сделает это ненадолго.
        Они как следует продемонстрировали ему последствия подобных поступков.
        К Мади Дирт относился сложно, но даже этот неприятный толстяк не заслуживает такой смерти.
        И смерти вообще…
        Что-то сместилось в голове Дирта. Серьезно сместилось. Заботиться о Мади? Еще несколько дней назад такая мысль могла его разве что развеселить. Но теперь все иначе. Хеннигвильцы стали казаться маленькими детьми, а сам он, несмотря на юный возраст, глядя на них, примерял роль заботливого папаши.
        Всего двое. Всего двое выживших из селения, которое было целым миром, со своими жителями, законами и границами. Такова цена развлечений спайдеров. Дирту надо сделать все возможное, чтобы хотя бы эта пара уцелела.
        Но для начала предстоит заняться кое-чем другим. Показать, что он не покорный барашек. Он может огрызаться.
        Дирт изначально предположил, что спайдеры могут бросить раненого, ведь с ним они не смогут двигаться в прежнем темпе. И не слишком удивился, когда они поступили именно так.
        Приятно, что предугадал действия врагов.
        И вдвойне приятна личность подстреленного. Дирт ведь не видел его лица, разрядив лук в условиях ограниченного обзора. Позже, следя за врагами издали, с радостью убедился, что покалечил не просто кого-нибудь, а того самого ублюдка, убившего Кериту.
        Спайдеры оставили раненого на берегу тощего ручейка, позаботившись о нем как следует. Поставили шалаш, натаскали кучу дров, поделились продуктами. Очевидно, были уверены, что недолго ему придется оставаться одному. Планировали вернуться, после того как покончат с Диртом.
        Кто знает, возможно, им и на самом деле удастся его догнать. Всякое ведь может случиться. На этот случай Дирт должен как следует позаботиться о раненом спайдере.
        По-своему позаботиться.
        Дирт несколько часов уходил от погони, тщательно соблюдая дистанцию, не удаляясь от преследователей дальше чем на три-четыре сотни шагов. Один раз даже показался им на глаза, голый склон очередной холмистой гряды был напрочь лишен укрытий. Ему тогда долго улюлюкали вслед.
        Перебравшись на противоположный склон, Дирт дождался, когда погоня спустится почти до подошвы холма, после чего обошел ее слева и что было духу рванул наверх. В своих доспехах спайдеры не очень-то проворны, а когда шагают в гору, и вовсе походят на мух, завязших в сметане всеми лапками.
        Они еще на середину склона не поднялись, а Дирт уже был на вершине. Затем со всех ног припустил по своим следам, зная, что на этом пути почти везде можно бежать без риска опасно упасть.
        Расстояние между беглецом и погоней увеличивалось все больше и больше.

* * *

        — Где он?  — борясь с одышкой, спросил Патавилетти.
        Маг, тоже тяжело дыша, указал вниз, в направлении, куда уставился тонкий клюв мертвой пичуги:
        — Он там. И он удаляется. Расстояние до него быстро увеличивается.
        — Похоже, мальчишка бежит той же дорогой, по которой поднимался. Он обошел нас и возвращается.
        — К побережью?
        — Сомневаюсь.  — Воин покачал головой.  — Я почти уверен, что он хочет навестить нашего Бартолло.
        — Решил его убить? Гм… а ведь разумный ход.
        — Разумный?! Да он точно его прикончит. Пока мы доберемся до ручья, пройдет куча времени. Хорошо, если до темноты успеем. Дирт окажется там куда раньше. Может, покричать пацану? Пригрозить, что прирежем жреца?
        Маг покачал головой:
        — Дирт слишком далеко, ничего не услышит.
        — Бартолло уже покойник,  — мрачно констатировал Патавилетти.
        — Бартолло пусть и ранен, но он хороший воин. Его шалаш окружен завалами дров, мальчишке будет трудно через них стрелять. Возможно, нам даже удастся поймать наглеца, если подойти без шума, с разных сторон. Он будет занят Бартолло, может не заметить нас.
        — Это не мальчишка, а демон в человеческом облике. Я вам точно говорю, Бартолло труп. И теперь, если у нас кого-то еще подстрелят, будет непросто оставить раненого «у ручейка». Круглых дураков среди моих ребят нет. Что мы ни делаем, выходит все хуже и хуже. Проклятая земля…

* * *

        Бартолло много чего пережил, но в такую ситуацию угодил впервые. Брошен старыми товарищами в дикой земле. Да еще какой земле — Такалиде. Хуже места на всем свете не найти. К тому же чувствовал себя все хреновее и хреновее.
        Проклятая стрела лишила возможности опираться о подраненную ногу. Превратила его в обузу. Все красивые слова мага и его обещания — это прах. Бартолло попросту бросили, пусть и с его согласия.
        А как было не согласиться? При одной мысли о щедрости императора глаза товарищей начали поблескивать, будто крупные бриллианты. Да и при здравом размышлении другого выхода не оставалось. Неразумно в такой ситуации обременять отряд раненым.
        Бартолло чувствовал себя безнадежным калекой. С ногой что-то не так. Все очень плохо. Это не просто одна из дырок, которыми не раз портили его шкуру. Малолетний засранец специально послал стрелу в нехорошее место. Если жила повреждена серьезно, в лучшем случае Бартолло предстоит превратиться в хромого. А таким не место в элитном отряде.
        Кто он без отряда, без службы? Да никто…
        Боль нарастала с каждой минутой, к тому же на лбу начали проступать бисеринки липкого пота. Возможно, это просто мнительность, но Бартолло казалось, что у него начинается жар.
        А это совсем уж плохо. Жар в случае ранений — первый признак воспаления. Вокруг раны начнет краснеть и опухать кожа, дальше цвет становится хуже и хуже, пойдет скверный запах, гнойные выделения и чернота омертвения. Все закончится смертью, и смерть будет очень нелегкой. А он здесь совсем один, некому будет даже последнюю чашу воды поднести.
        Неужели мальчишка запачкал наконечник дерьмом, как делают дикари на южных островах, или смазал его ядом? Тогда точно хана, от такого даже хорошие врачи не всегда спасти могут. Есть, конечно, маги с умениями врачевателей, но эти снобы никогда не снизойдут до Бартолло, да и они не всемогущи.
        К тому же до ближайшего такого мага надо добираться не меньше двух месяцев, а если не повезет с попутными ветрами, так и на полгода путь затянется, если не больше.
        Может, попробовать прижечь рану? По слухам, иногда помогает. Раскалить как следует нож, сунуть в рот деревяшку и сжать зубы, чтобы не раскрошить эмаль и не позволить крику вырваться из горла.
        Шуметь не хотелось. На этом берегу заросли кустарников обычного вида, местами даже глаз радуют, зато на другом протягивается опушка того самого непростого леса. Такие жуткие дебри Бартолло даже в кошмарных снах не мог представить. Именно там его и подстрелили, причем он, несмотря на взведенный арбалет, не сумел отомстить. Мальчишка продырявил ему бедро и ушел безнаказанным.
        Рад небось. Тварь…
        А это что еще такое?! Где-то там, в дебрях кошмарного леса, затрещали ветки. Настоящие ветки, а не те прутики, что трескаются под поступью человека. По таким даже толстяк пройдет, оставив целыми.
        Лось? Зубр? Бартолло готов был поспорить на что угодно, не они. Там что-то куда крупнее. И страшнее.
        Некстати вспомнились рассказы глупых дмартов о том, что в здешних лесах живет чудовище, которое они называют просто и уважительно: Зверь. И о том, что здешний монстр не привечает чужаков в своих владениях, он тоже вспомнил.
        Какого демона они вообще поперлись в этот проклятый лес?! Мальчишка здесь не выживет, каким бы хорошим охотником ни был. Так зачем убивать того, кто и сам подохнет?!
        Шум, создаваемый неведомым зверем, начал удаляться. Вскоре Бартолло перестал его слышать, как бы ни напрягал уши.
        От сердца отлегло. Ведь начни зверь приближаться, Бартолло даже убежать не сумеет. Разве что поползет, поскуливая от боли в потревоженной ноге.
        Дирт, чтоб он сгнил заживо, превратил бывалого воина в почти беспомощное существо.
        Губы Бартолло растянулись в подобие улыбки, его посетила неожиданная мысль. Спустя время, если для него все хорошо закончится, он будет всем желающим рассказывать, как его своей рукой подстрелил главный претендент на престол. Сын той самой принцессы Дайри. Упрямой, донельзя стервозной, заносчивой и самой красивой женщины, какую видела столица. Причем законнорожденный сын. Никто во всей империи даже не подозревает о его существовании, а мальчишка тем временем выпустил стрелу в Бартолло, и не только в него. Тот еще очень легко отделался, к другим уже черви принюхиваются.
        Да, рассказ выйдет что надо. Никто во всем свете не сможет похвастать подобными приключениями. Претенденты на престол не имеют привычки носиться по диким лесам, постреливая при этом из луков. Охоту, конечно, любят многие из них, но честную: с загонщиками, с борзыми псами, с ревом горнов и солнечными отблесками на остриях рогатин.
        Рассказ Бартолло станет пользоваться успехом. Тем более что он будет подкреплен шрамом и словами многочисленных очевидцев.
        Плюс императорская награда. У него, пожалуй, появится свой замок и пара деревенек с работящими крепостными. А может, и больше. Жену возьмет скорее всего рыжую: ему такие всегда нравились. И плевать, что Братству Пауков это строго запрещено,  — указы императора и не такие запреты отменяли.
        Честная отставка, жизнь в свое удовольствие, день за днем, ни в чем себе не отказывая и не подчиняясь глупым приказам тех, кого не очень-то уважаешь.
        Служба Бартолло нравилась, но не признать того, что она изрядно поднадоела, нельзя, слишком много неприятных моментов затеняют все прелести. Эта стрела — тревожный звоночек. Братья нечасто умирают свой смертью, а вот ему хотелось встретить последний день в теплой постели, окруженным молоденькими смазливыми сиделками и заботливой родней.
        Ребятишек надо настрогать штук восемь, меньше смысла нет. Будет потом кому приглядеть за спокойной старостью папаши. И жену надо взять не просто рыжую, а с мясистым задом, из таких хорошие мамочки получаются. И плевать, что на морду они редко бывают симпатичнее коров. Если надо, Бартолло и дыру сортирную обрюхатит, не то что толстую уродину в юбке. А захочется чего красивого, так парня при деньгах все шлюхи рады полюбить, да и порядочные продаются, вопрос лишь в цене.
        Белых и желтых монет у него будет столько, что можно курам подсыпать.
        Все эти мысли забивали голову Бартолло не просто так, а пытаясь заглушить боль. Получалось плохо, но он продолжал стараться. Будет совсем уж хреново, если до ночи не успокоится. Уснуть, когда развороченное бедро ритмичными рывками терзают клыки взбесившейся собаки, непросто.
        Сладкие мечты не мешали ему следить за обстановкой, ведь Бартолло ни на грамм не доверял этому месту. Пусть он пока не видел здешних зверей, это не означает, что их нет. Даже простой медведь в его положении — это та еще проблема. А ведь они любят наведываться при самом слабом запахе крови, а уж если рана гноится, так тем более. Но косолапых Бартолло опасался в самую последнюю очередь.
        Среди этих уродливых деревьев должны бродить такие же кошмарные твари. И они, наверное, уже знают, что на опушке их леса затаился вкусно пахнущий чужак. Ему то и дело мерещилось подозрительное движение между свисающими до земли бородатыми прядями омерзительно выглядевшего мха. И кровожадные взгляды тоже мерещились. Порыв ветра сбил подгнившую ветку, она с шумом упала неподалеку, отчего сердце Бартолло сделало попытку удрать в пятки.
        Если ребята не вернутся за ним в ближайшее время, он свихнется. В таком месте невозможно оставаться нормальным человеком. Здесь бродят монстры, под ногами которых деревья ломаются, будто сухие соломинки. Он так же беззащитен, как цыпленок в гнезде голодного ястреба.
        Как будто мало ему простреленного бедра…
        Вот снова негромкий треск в зарослях. Опять сучок или шишка упала? Или кто-то, медленно подбираясь, неосторожно наступил на сухую ветку? А может, специально это сделал: предупреждает, запугивает, а сам настолько уверен в себе, что не боится выдать свое присутствие.
        Проклятая нога! Да чтоб она сгнила и отвалилась! Болит просто невыносимо!
        — Бартолло, как твоя нога? Не болит?  — вкрадчивым мальчишеским голосом поинтересовались со стороны опушки.
        Странно, но после такого вопроса нога болеть перестала. Мало того, Бартолло даже думать о ней перестал. Его теперь терзали совершенно другие заботы, куда более неприятные. Перевалившись на бок, он выставил перед собой арбалет и, злобно гримасничая, громко заявил:
        — Где ты там, щенок?! Давай, выходи!
        — А сам чего не подходишь? Обленился?
        — Я прикончу тебя, как прикончил ту маленькую шлюшку! Помнишь, как жалобно она пищала?! Мне ее даже жалко, смазливой была. Сейчас бы пригодилась, мне нужна грелка для ложа.
        В ответ очень неприятным, напряженным голосом пообещали нехорошее:
        — Ну тогда подожди немного, Бартолло. Я сам к тебе приду.
        После такого мало у кого не упадет настроение. Да и нервы шалить начинают. Бартолло, суматошно озираясь, только сейчас понял, что завалы дров не настолько уж надежны, как ему казалось поначалу. Зверю через них бесшумно не пройти, но и задержать его они не смогут. А уж человека и подавно.
        А если у этого человека имеется лук, то и перебираться не надо, расстреляет в упор, с любой стороны, откуда пожелает.
        Бартолло был опытным стрелком и потому знал, что выпускать болты и стрелы через густые заросли или завалы хвороста — не самая лучшая затея. Попасть можно лишь при очень большой удаче. А потому, ругнувшись от вновь напомнившей о себе боли, спайдер распластался на земле, будто опавший осенний лист.
        Хотя убежище Бартолло располагалось за опушкой леса, здесь, на берегу ручья, хватало деревьев, нависавших над хлипким, открытым с двух сторон шалашом. И в кроне каждого мерещился силуэт с натягиваемым луком. Хуже всего то, что Дирт может вообще ничего не предпринимать, а просто дожидаться момента, когда у жертвы от усталости сами собой закроются глаза, после чего тихо подберется и прирежет, не пачкая стрелы. И ничего против этого не поделаешь.
        Хотя нет, этого Бартолло рано испугался. Маг со своим амулетом не мог пропустить ни одного маневра мальчишки. Сюда уже возвращаются товарищи, далеко они отойти не могли, скоро будут. Может, полчаса, может, чуть больше. Всего-то и надо их дождаться.
        — Эй! Ты! Урод! Молокосос! Ты слышишь меня?! Сюда вот-вот подойдут мои ребята! Ты уже мертвец! Я буду плевать на твой труп!
        Лук хлопнул на последнем слове, неожиданно, где-то за спиной. Бартолло успел дернуться, среагировав на угрожающий звук, но это не помогло, стрела, пролетев через подобие окошка в завале хвороста, ударила в правую руку, пронзив ее насквозь и вдобавок приколотив к арбалетному ложу. Заорав, он, от страха позабыв про боль, покатился в сторону шалаша, надеясь найти за ним укрытие. И вновь не сдержал крика, когда Дирт прострелил ему вторую руку. На этот раз наконечник не прошел через мякоть, а с силой ударил в кость, выкрашивая мелкие осколки.
        На какое-то мгновение от шока потемнело перед глазами, а когда зрение вернулось, Бартолло увидел, что мальчишка стоит на вершине завала, держа лук на изготовку. Взгляд Дирта не предвещал ничего хорошего, но человек склонен к самообману во всем, что касается сохранности своей шкуры, и потому беспомощный спайдер решил прибегнуть к последнему аргументу — к словам.
        Он и раньше-то не молчал, но сейчас тон должен быть другим, куда вежливее и жалобнее, да и про ругательства лучше позабыть.
        Выставив перед собой окровавленную левую руку, он, растопыривая пальцы, поспешно затараторил:
        — Не надо! Не бери грех на душу! Дмартам убивать нельзя! Это грех!
        — Мне можно, я не дмарт.
        Ответ мальчишки Бартолло не очень-то понравился, и он затараторил еще быстрее:
        — Но ты жил с ними, и ты должен уважать их обычаи. У них ведь закон такой, что к гостям относятся, как к своим, значит, ты его соблюдал и понимаешь, что так нельзя. Не надо. Я помогу тебе, только не стреляй.
        — И чем же ты мне поможешь?
        — Я расскажу, как тебя находят. У мага есть амулет, в нем дохлая птица, она клювом показывает, в какой ты стороне, и глаза у нее горят по-разному на разном расстоянии от тебя. Что ты ни делай, не скроешься.
        — Это я и без тебя знаю.
        — Зато ты не знаешь, что маг тоже спит, как самые обычные люди. Только он скрывает это. Глаза у него при этом открыты, и сидит неподвижно, не падает, но все равно спит. Ребята заметили случайно, до этого думали, что он вообще никогда не отдыхает.
        — И что мне с этого знания?
        — Ты подберешься к лагерю под утро. Маг в это время почти всегда спит, а кроме него, никто не может обращаться с амулетом. Ты легко его убьешь и уйдешь. Тебя не смогут найти.
        — А я не хочу уходить.
        — Да какое мне дело, что ты хочешь?! Дай ремень, перетяни мне руку, я ведь кровью изойду, разве не видишь, как хлещет?!
        — Кровью ты не истечешь. Не успеешь…
        — Убьешь меня все же, гаденыш?! Ну давай, не тяни.
        — Нет. Тебя убью не я.
        Дирт подошел к Бартолло, одной рукой сорвал с пояса ножны с кинжалом, второй бесцеремонно ухватил за ступню здоровой ноги и потащил прямиком через хворост, не обращая внимания на болезненные вскрики. Затем несколько шагов по сочной траве, плеск, вода в ручейке недовольно забурлила, когда ее путь, словно запруда, преградило тело спайдера.
        Короткий путь закончился на опушке кошмарного леса. Дирт, сорвав несколько клочков мха, слегка вывозил их в крови, сочащейся из простреленных рук жертвы, и развесил вокруг Бартолло по веткам. Отошел на десяток шагов, постоял, любуясь содеянным, после чего развернулся и неспешно зашагал в непроглядные заросли, скрывшись с глаз через несколько мгновений.
        — Эй?! А перевязать?!  — крикнул вслед ничего не понимающий Бартолло.
        Он ничего не понимал. Вообще ничего. Так не бывает. Хорошо, конечно, что мальчишка его не убил, но его поведение не укладывается ни в какие рамки.
        Бартолло непременно бы убил.
        Или мальчишка задумал что-то похуже смерти от стрелы?
        После этой мысли Бартолло перепугался по-настоящему и, поскуливая от боли и страха, безуспешно зажимая ладонями кровоточащие раны, неуклюже, почти без помощи рук пополз назад, к своему ненадежному укрытию.



        Глава 20

        Бартолло лежал на берегу ручья, погрузив в быстрый поток правую ладонь. Как следует омытая водой, она казалась ненормально белой, что сильно контрастировало с господством красного цвета.
        Красного здесь было много. Очень много. Кто-то порвал в лохмотья шею арбалетчика, да и другим частям тела досталось. Клыки добрались чуть ли не до всего, не защищенного доспехами.
        Патавилетти, пройдясь вокруг трупа, крикнул воинам, изучавшим лагерь мертвеца:
        — Ну что там?
        — Похоже, Бартолло отсюда вытащили волоком. И подранили при этом. Кровь на траве осталась.
        — Много?
        — Нет. Но и немало. Хорошо его зацепило. Но добили, похоже, на другом берегу.
        — Да. Он был жив. Тут его сперва тащили, а потом он сам полз, назад.
        Даскотелли потряс клочком мха, снятого с дерева:
        — Здесь тоже кровь. Эту мерзость кто-то развесил по веткам. И вряд ли это сделал Бартолло, он ведь даже подняться не мог. Да и зачем ему таким заниматься?
        Жрец дмартов, до этого не отличавшийся разговорчивостью, заявил неожиданное:
        — Вы не верили в Зверя, а теперь он убил вашего человека. Он наказал вас.
        — Что за бред ты несешь опять?!  — чуть не взорвался Патавилетти.
        — Я про вашего покойника. Дирт не мог перегрызть ему горло. Дирт его не убивал, убил Зверь.
        Патавилетти указал под ноги:
        — Эти следы я знаю. Просто волк. Обычный волк убил Бартолло, а не какой-то там выдуманный дураками Зверь.
        — Волк непростой,  — поправил старшего Даскотелли.
        — И что в нем сложного? Волк как волк.
        — Шагает неправильно. Подволакивает лапу набок. Хромой он, похоже.
        — Какая разница? Да хоть безногий. Он убил Бартолло, а не какое-то чудище.
        — Хромому волку нелегко угнаться за добычей. Летом хищники не так опасны, как зимой, но это не касается калек. Им в любое время года туго приходился. Сам вспомни, часто видел, чтобы в такую пору стаи волков лютовали? А вот по зиме — это обычное дело.
        — Ты хочешь сказать, что калека от голода потерял всякий страх и напал на Бартолло?  — усмехнулся жрец.  — Волчьих следов по ту сторону ручья я не вижу. А ведь кто-то его тащил там. Только Зверь может притворяться кем угодно, или даже делаться невидимым, или парить подобно птице. Он вытащил вашего человека из укрытия и убил его здесь.
        — Первый раз вижу среди дмартов такого затейливого фантазера.  — Даскотелли хохотнул и покачал головой.  — Все куда проще и не так интересно. Этот мелкий ублюдок подстрелил Бартолло. Думаю, руки ему попортил, потому как тот не сильно сопротивлялся, хотя должен был. Потом он перетащил его на этот берег ручья и бросил. Но перед этим развесил вокруг окровавленный мох.
        — Зачем?  — удивился маг, внимательно прислушивающийся к разговору.
        — Чем выше вешаешь, тем дальше запах разносится ветерком — это всякий понимать должен. Звери от такого аромата шалеют. Это я про хищников, конечно. Пацан, наверное, знал, что волк крутится рядом, вот и раздразнил его, приманил. Зверюга пришел на запах и увидел Бартолло. Тот был израненный, крови много потерял, ослабел. Кинжал у него забрали, пробовал ножом отбиться, но ничего не вышло.  — Даскотелли пнул ногой короткий клинок на желтоватой роговой рукояти, валяющийся в траве.  — Он его за голенищем держал, мальчишка не заметил. Кроме кинжала пропал колчан с болтами. Арбалет на другом берегу валяется. Бартолло, похоже, полз к нему, но успел добраться только до воды. Мясо подкопченное, которое мы оставляли, тоже пропало, так что пацану теперь даже охотиться не придется, там приличный запас был.
        — Вас послушать, так этот Дирт — тот еще затейник.  — Маг покачал головой.
        — Так и есть. Мне ни разу еще не доводилось такой толпой носиться по лесам без всякого толку. И за кем? За каким-то мальчишкой. Плохо, что лошадей нет. Нам хотя бы парочку, и за день все закончили.
        — Где Дирт сейчас?  — спросил Патавилетти.
        Маг указал на юг:
        — Ушел в ту сторону и продолжает идти. Не бежит, как до этого, похоже, спокойным шагом движется.
        — Да куда ему теперь торопиться…
        Даскотелли нагнулся, поправил покойнику порванную щеку, злобно прошипел:
        — Когда мы до него доберемся, я бы хотел отрезать ему уши. Оба. Император, надеюсь, не будет против такой малости, а нам хоть какая-то радость.
        — Заткнись,  — беззлобно ответил на кровожадную просьбу Патавилетти.  — Выройте могилу возле шалаша. Там вроде земля мягкая. И ройте поглубже, зверье здесь злое и голодное, если поленитесь, точно докопается.

* * *

        Охотнику в лесу много стрел не надо, вот и Дирт не очень-то обременял себя. Изначально в его колчане было всего девять штук, из которых две вообще без наконечников — такими удобно бить мелкую птицу, не приходится потом подолгу шарить по кустам, отыскивая потерю. А если и не найдешь — не так уж и страшно. Две, наскоро переделанные, он потратил в Хеннигвиле, убив пару спайдеров. Одну без результата выпустил в мага, ее ему, разумеется, никто и не подумал возвращать. Еще одной лишился, когда первый раз подстрелил убийцу Кериты. Затем, охотясь на него второй раз, выпустил две. Тот, пытаясь укатиться под защиту шалаша, сломал ту, что пробила правую руку, но вторая не пострадала.
        В итоге у Дирта осталось четыре стрелы и куча трофейных болтов. Увы, стрелять ими из лука — бесполезное занятие, потому он все выбросил по дороге, сняв с них наконечники.
        Будь у него хороший резерв времени, он мог бы наделать новых боеприпасов, в лесу хватает самого разного дерева, надо лишь правильно его обработать. Но, увы, сейчас не до этого. Одно хорошо, теперь даже те две стрелы, что были тупыми, обзавелись отличными наконечниками из стали приличного качества. Медные он тоже снял, поставив на их место трофейные. Выбрасывать не стал, ноша невелика, а в хозяйстве все пригодится.
        Дефицит боеприпасов напрягал. Дирт проклинал себя последними словами за былую легкомысленность. Еще одна история вроде той, при которой он покарал Бартолло, и колчан вконец опустеет. Тогда не очень-то повоюешь, да и охотиться будет непросто.
        А воевать, наверное, придется. Чем дальше Дирт уходит на юг, тем ближе то место, где спайдеры должны умереть. Водить их вокруг него кругами нет смысла: могут заподозрить неладное, да и места непростые, чтобы надолго здесь задерживаться. Надо срочно что-нибудь придумать, чтобы спасти Мади и преподобного Дэгфинна.
        Они не должны остаться с теми, кого Дирт приговорил к смерти.
        Спайдеры не очень-то горят желанием их отпускать, значит, об этом придется позаботиться ему.
        Ага, при помощи четырех стрел и при наличии мага, который всегда точно знает, как далеко скрывается беглец и в каком направлении.
        Одно хорошо, у Дирта теперь есть кинжал. Не такая удобная и универсальная вещь, как привычный нож, но все же достойная замена. Сталь, правда, неважная, но это уже придирки. Теперь даже в ближнем бою можно не только кулаками помахать, а и дырок наделать.
        Маг ошибался. Дирт двигался очень даже быстро, то и дело переходя с шага на бег. Но его путь вился змейкой, потому удалялся от погони он неспешно.
        Дирт в здешних краях впервые. Лэрд Далсер немало о них рассказывал, но этого недостаточно. Надо как следует ознакомиться с местностью, что остается за спиной. Где-то здесь враги остановятся на ночлег и тогда, уже под утро, он подберется к их лагерю.
        Если Бартолло перед смертью не соврал, маг в это время скорее всего будет спать.

* * *

        Маг, остановившись, задумчиво уставился куда-то налево. Спайдеры, вынужденные вслед за ним замереть на месте, настороженно оглядывались во все стороны, подозревая нехорошее. Они уже привыкли ориентироваться по тому или иному поведению мертвой птицы в руке Мексароша и знали, что маг перестает шагать лишь в случаях резких изменений направления, на которое указывает ее клюв. Но сейчас амулет ведет себя прилично, ни малейших изменений не видно, потому воины занервничали.
        Патавилетти, не выдержав, устало поинтересовался:
        — Что-то не так?
        Маг ответил не сразу, воин даже собирался повторить вопрос.
        — Нет, все в порядке.
        — Тогда почему стоим?
        — Думаю, нам нет смысла идти дальше. Заночуем здесь. Это хорошее место.
        Командир обвел окрестности все замечающим взглядом и заподозрил, что глаза его подводят так, как никогда еще не подводили. Он явно что-то не понимает, ведь это место совершенно не располагает к длительной остановке. Узкая лощина, зажатая с одной стороны пологим склоном холма, с другой — чуть ли не обрывом. Обычно в таких местах протекают ручейки или даже речушки, но здесь воды не было, хотя и нельзя сказать, что сухо. Вон островок невысокого тростника зеленеет, а дальше еще один. Но опыт Патавилетти подсказывал, что вряд ли там удастся наполнить фляги и котлы, а если и удастся, то разве что отвратительно попахивающей бурдой.
        Зато здесь хватает комарья, им в таких местах будто медом намазано. Ночлег обещает быть интересным: ни воды, ни сосен, ветки которых легко ломать на походные постели, зато изобилие кровососов.
        Патавилетти указал вдаль:
        — Местность понижается, там непременно сыщется родник, а то и не один. Без воды что за ночевка? Фляги почти пустые.
        — Патавилетти, скажи, пожалуйста, мы сюда пришли в поисках воды или по другой причине?
        — Простите, но я не забыл, зачем мы здесь. Однако чем лучше отдохнут ребята, тем резвее будут шагать завтра.
        — Возможно — это последний их ночлег.
        — Почему так думаете?! Что с ними станет?!
        — Я не совсем правильно выразился, это может оказаться последним ночлегом погони. Возможно, завтра мы развернемся к побережью.
        — Без мальчишки?
        — С ним. Мы его поймаем. Возможно.
        — Что-то придумали?
        — Ничего сложного. Ведь мальчишка так и крутится поблизости. Скорее всего даже посматривает на нас иногда.
        — И что?
        — Ему очень дороги эти дмарты, раз ради них он отказался от маскирующего амулета. Думаю, он не просто так не уходит далеко. Думает, как бы их освободить. Мы ему в этом поможем.
        — Шутите?!
        — Нисколько. Давайте представим, что будет, если оставить пленников там, под обрывом. А рядом пусть горит костер с одним дозорным.
        — Ну и что дальше?
        — Дальше то, что вверху и внизу будут еще бойцы, и сидеть им придется очень тихо, ни одной веточкой не шевеля. Видимость здесь не очень, Дирт вряд ли заметит, что они рассредоточились. Зато при свете костра разглядит, что пленных охраняет всего один воин. Если этого воина правильно проинструктировать, он будет убедительно клевать носом и, в конце концов, захрапит. Дирт мальчишка, а в его годы люди не очень-то осторожны. Шанс того, что он ни о чем не догадается, очень велик.
        — Ваша правда,  — кивнул Патавилетти.  — Прижмем его к обрыву, там его быстрые ноги не спасут. Если что, из арбалетов по коленкам бить будем. Не уйдет, лишь бы только появился.
        — По коленкам? Мне он нужен живым. Не хочу, чтобы в темноте твои люди промахнулись, взяв чуть выше. Я не раз видел, как погибали раненные в бедро. Причем погибали быстро: истекали кровью.
        — Я лично отрублю кривые руки тому, кто так сделает. Они трижды подумают, прежде чем пулять болты куда попало.
        — Хотелось бы верить…
        — Даже не сомневайтесь,  — все веселее и веселее говорил Патавилетти, обрадованный перспективой успешного завершения смертельно надоевшей бесперспективной погони.  — Мои ребята умеют ночами диких коз ловить. Как надо все подготовят. Даже чучела уложим у костров, чтобы не насторожился.
        — Не понял?
        — Пацан смекалистый, пересчитает тех, кто у огня сидит, и может заметить, что кое-кого не хватает. А чучело от живого человека издали да во мраке ни за что не отличить.
        — Понятно. Это ты хорошо придумал.
        — Не я придумал. Сакерш Махадский обхитрил нас таким способом после битвы при Трех Барханах. Мы под вечер разбили его авангард, а основные силы кочевников отступили в неукрепленный лагерь среди песков. С высоты барханов мы его просматривали хорошо и видели, как зализывают они раны у костров из сушеного кизяка. А наутро оказалось, что все ушли, а видимость жизни создавала лишь группа воинов на быстрых конях. Догнать Сакерша в тот раз так и не получилось. Потом он зализал раны и устроил резню при Дербеше.
        — Битва при Трех Барханах? Я не знал, что в ней участвовали люди Конклава.
        — Верно, не участвовали. Я тогда был гвардейцем. Рядовым Малой Гвардии.
        Маг удивленно повел бровью:
        — Вот уж не подумал бы. Ты не слишком похож на человека благородного происхождения.
        — Так и есть, я незаконнорожденный. Мать прижила от одного из баронов побережья. Отец, пока не покинул этот мир, помогал по возможности, благодаря ему я и попал в гвардию, у него там были старые связи.
        — Должно быть, тебе не очень понравилось быть гвардейцем, раз ушел. Понимаю, бастардам там вряд ли были рады.
        — Не в том дело. Меня изгнали с позором.
        — Бесчестье? Что же ты натворил?
        — Да ничего.
        — А все же?
        — Наш офицер приказал перебить пленников без суда. Они нас задерживали, он опасался, что у него будут неприятности из-за невыполненного приказа. Время сильно поджимало. Мы тогда воевали с Серым Братством. Когда те замирились с Конклавом, многие из тех, кто подавлял бунт, пострадали от своего рвения. Серые были очень злы, вот и пытались их утихомирить по-разному. Задабривали наказаниями тех, кто позволил себе слишком много.
        — Твоего офицера наказали?
        — Разумеется, нет. Мишенями для битья везде и всегда ставят рядовых. Всю нашу роту подвергли децимации, но офицеров не тронули.
        — Сильно путаюсь в датах, но так полагаю, что это случилось не при нынешнем императоре?
        — Ну да.
        — Верно, ведь наш на такие пустяки не обращает внимания и всегда горой за тех, кто ему предан. Я с ним согласен. Война — грязное дело. Победить и не запачкаться мало у кого получается. Не возникало желания попробовать вернуться в гвардию?
        — Ни малейшего.
        — Думаю, тебе понравится, если мы поймаем одного из представителей династии, сильно усложнявшей жизнь таким, как ты, дурными правилами и законами.
        Патавилетти пожат плечами:
        — У меня приказ — схватить мальчишку. Приказ простой, но выполнить его не так просто. Если все же удастся, императорская щедрость обрадует всех.
        — Удастся. Непременно удастся. Дирт — всего лишь зеленый мальчишка, а они, как никто другой, склонны к преувеличению своих возможностей. Он обязательно зарвется и совершит ошибку. Так с ними всегда бывает. Мы возьмем его. Ты бастард, но это даже к лучшему. Возможно, щедрость императора дарует тебе не просто полноправное дворянское звание, а и титул не из самых последних. С собственным графством приятней встретить старость. Помни об этом, когда будешь расставлять людей в засаду. Мальчишка не должен вырваться, второй раз западня может не сработать, он станет вести себя осторожнее, а нам и без этого непросто с ним приходится.
        — Лишь бы он пришел.
        — Придет. Обязательно придет. Он ведь всего лишь мальчишка. И он мечтает освободить дмартов. Ему ничего другого не остается.



        Глава 21

        Причудливо исковерканные деревья, покрывавшие склон холма почти до вершины,  — единственное отличие здешнего леса от того, в котором Дирт провел большую часть жизни. В том, что не касалось странного облика, лес ничем не отличался, и его ночная жизнь была такой же насыщенной. Подозрительные шорохи со всех сторон; приглушенные звериные шаги — кто-то убрался с твоего пути; с прерывистым шелестом над головой проносятся черные комки летучих мышей; раздается ритмичный скрип где-то вдали — это всего-навсего подает голос сова. Хеннигвильцев все эти безобидные звуки пугали до заикания, но Дирт не обращал на них внимания. Для него шум в темноте не страшнее, чем стрекотание сверчка за печкой.
        Куда больше волновали звуки, вызываемые собственными шагами. Как ты ни старайся, а совсем уж бесшумно даже днем трудно передвигаться. Заниматься этим ночью намного труднее, тем более если неполная луна то и дело скрывается за лохматыми облаками. Приходится рассчитывать каждое движение, аккуратно прощупывая почву впереди, переступая через крупные сучки, а мелочь отодвигая в стороны. Враги все это время вели себя беспечно до удивления, не замечая беглеца в упор, но от этого Дирт не перестал их опасаться.
        Лагерь спайдеров в сотне шагов дальше по склону. Среди деревьев прекрасно можно разглядеть языки пламени двух больших костров. Еще один, горевший скромнее, отбрасывает отблески чуть выше. Именно к нему Дирт и крался, рассчитывая, что пленников оставили именно там.
        Почему он так решил? Да потому, что, как бы ни напрягал глаза, разглядеть их не смог. Вокруг больших костров лежали только спайдеры, причем собрались там все, за одним исключением. Закутанные в плащи или одеяла, они лишь на первый взгляд не отличались друг от дружки. Долговязой фигуры преподобного Дэгфинна среди них не замечалось, и пухлой фигуры невысокого Мади — тоже. Если их не убили, значит, держат в другом месте. И скорее всего возле третьего костра, ведь для чего тогда его развели? Удобное место — выше склон становится совсем уж крутым, переходя в почти вертикальный обрыв, на который быстро не вскарабкаться, а ниже путь для бегства перекрывает основной лагерь. Слева бурелом, через который непросто перебраться, так что для побега у пленников остается лишь одно направление. И его наверняка охраняет присматривающий за ними часовой.
        Дирту придется его убить, и это заставляло нервничать сильнее всего. Не то чтобы он против человеческих смертей — вовсе нет, этих кровожадных тварей он даже не считал за людей. Спайдеры не глухие, и не все из них спят. Крик умирающего они непременно услышат.
        Надо очень постараться, чтобы убить бесшумно. И лук на этот раз — не помощник. Стрела в голову имеет неплохие шансы, но бесшумность ее даже в лучшем случае относительная, ведь выстрел далеко не беззвучен, в ночной тишине хлопок тетивы прозвучит подобно грому, да и удар стального наконечника о кость тоже тихим не назовешь.
        Еще пара осторожных шажков, и Дирт наконец как следует разглядел третий костер. За ним, прислонившись спинами к дереву, сидят два пленника, а перед ним…
        Захотелось протереть глаза. Часовой, которого Дирт так опасался, спит самым бессовестным образом, развалившись на спине лицом к небу. Глаза закрыты, физиономия расслаблена. И даже похрапывает сладко, вот ведь ротозей.
        Немыслимая удача!
        Возник соблазн проигнорировать заснувшего часового. Шанс того, что он так и будет похрапывать, ни на что не реагируя, очень даже приличный. Лишь бы Мади не начал шуметь от неожиданности, в преподобном Дэгфинне Дирт был уверен, почти как в себе, ведь при всех недостатках его характера он один из самых разумных и спокойных хеннигвильцев.
        Нет, слишком рискованно. Часовой должен умереть. Покойник не проснется, не заорет, увидев, что пленников освобождают от пут. Покойник — это надежно.
        Лук натянут, но использовать его нельзя — выдаст шумом. Придется испытать в деле трофейный кинжал. Весьма увесистая штука, таким, если от дутой замахнуться, можно перерубить горло, как следует рассадив шейный позвонок. Звук выйдет неслабый, но куда скромнее, чем хлопок тетивы. Кричать после такого никто не сможет, а если сразу вслед за этим проткнуть грудь разок-другой, жертва быстро успокоится. Не раз проверено на косулях, оленях и прочих обитателях леса.
        Дирт не спешил. Костры в основном лагере горели жадно, им требовалось много пищи. Присматривающий за ними дозорный то и дело поднимался, подбрасывал охапки хвороста, позевывая между делом. О соблюдении тишины он при этом не заботился. Надо дождаться, когда он в очередной раз встанет, и под шумок сделать свое дело.
        Лишь бы черный маг не проснулся раньше времени. Если Бартолло не соврал перед смертью, этот выкормыш Конклава только делает вид, что никогда не спит. Набивает себе цену, они все помешаны на том, чтобы выглядеть в глазах окружающих если не богами, то кем-то очень близким к ним. В эту пору он точно не притворяется, поскольку до сих пор не предупредил остальных о том, что беглец скрывается на расстоянии вытянутой руки. Ведь его амулет не ошибается.
        Может быть, выпустить стрелу в черного и уйти в лес? Тогда спайдеры не смогут выслеживать Дирта. Это и советовал Бартолло, пусть он целую вечность страдает в самом страшном уголке загробного мира.
        Нет, так нельзя. Когда еще выпадет столь подходящий случай освободить хеннигвильцев? Водить спайдеров по лесам и холмам бесконечно Дирт вряд ли сможет, а перебить всех до единого не получится, ведь стрел почти не осталось.
        Надо сделать это прямо сейчас.
        Бодрствующий спайдер поднялся, склонился над кучей сушняка. Вот и долгожданный шум. Дирт выскользнул из-за дерева, лунный свет блеснул на клинке. Плохо, что серебряный, наполовину обрезанный диск так не вовремя выглянул из-за облака. Но разворачиваться не стоит, раз уже начал что-то делать, доводи работу до конца.
        Тем более что света от луны не очень-то много.
        Десяток шагов до лежащего часового Дирт преодолел чуть ли не бегом, заранее убедившись, что на этом пути нет сюрпризов, вроде не вовремя подвернувшейся под ногу сухой ветки. Уже занося руку для удара, вздрогнул от душераздирающего крика:
        — Стой! Дирт, назад! Беги! Беги отсюда!
        Преподобный Дэгфинн, чтоб ему неладно было, в своем амплуа! Как положено фанатичному дмарту, решил возмутиться намечающимся перед его носом кровопролитием. Вот уж с какой стороны Дирт не ждал никакого подвоха.
        Крик преподобного не остановил движение карающей руки, кинжал ударил туда, куда Дирт и задумывал. Часовой успел открыть на удивление не сонные глаза и даже рот разинул, дернувшись, но присоединиться к воплям Дэгфинна не смог, лишь забулькал, пуская горлом кровь.
        Все произошедшее заняло считаные мгновения, но Дирт успел поменять первоначальную точку зрения на происходящее. Похоже, преподобный поднял крик не только из-за человеколюбия. Скорее даже вовсе не из-за него. А потому, что Дирт во многом ошибался, столь нагло забравшись в лагерь врага. Спайдеры оказались не настолько беспечными, как ему казалось. Скорее даже наоборот, они специально старались создать о себе такое впечатление, изо всех сил усыпляя бдительность.
        Теперь нечего и думать освобождать пленников, сейчас бы свою шкуру спасти. Справа лагерь, где врагов больше десятка, слева обрыв, на который вскарабкаться не успеть, спереди бурелом, через который даже днем непросто перебраться, а сзади…
        Сзади подозрительный шум.
        Он, как последний идиот, забрался в капкан.
        Сколько их за спиной? Глаз между лопаток нет, по шуму тоже не понять. Он ведь всех пересчитал, и тех, кто в основном лагере, и одиночного часового у костерка. Так кто же затаился позади, только сейчас выдав свое присутствие? Может, ошибка в подсчете? Пропустил одного? Наверное.
        Хорошо, если пропустил не пару…
        Мысль скрыться через бурелом отбросил сразу, слишком рискованно. Мало того что ногу можно сломать, в лунном свете он будет прекрасной мишенью для арбалетчиков. Взбираться по обрыву — еще хуже, они по два-три болта выпустить успеют, а он даже увернуться не сможет.
        Если за спиной один противник, Дирт его обойдет, не ввязываясь в драку с неясными перспективами. Он быстрее и в ловкости превосходит всех этих гремящих железом увальней. Пара десятков шагов, и растворится в непроглядном мраке. Там кусты и деревья, там, даже если вслед будут стрелять, вряд ли заденут, пускать болты придется практически вслепую и через растительные преграды.
        Дирт рванул вбок, разворачиваясь. Краем глаза увидел тех, кто до последнего таился позади, ухитрившихся остаться незамеченными. Проклятье! Да их двое! Ну как он мог так дико ошибиться при подсчете! А это что такое?! Еще один! И еще!
        Дирт не понимал, откуда взялась вся эта орава, зато понимал, чем ему угрожает промедление.
        Вбросил кинжал в ножны, и через миг в освободившейся руке появилась стрела. На миг остановился, отпустил тетиву. Ближайший враг вскрикнул, отшатнулся. Дирт даже не понял, хорошо ли ему прилетело, сразу помчался дальше, проклиная луну, ее опять начало затягивать, риск споткнуться о коварно выбравшийся из земли корень или камень резко возрос.
        Спотыкаться Дирту нельзя.
        Забегая под укрытие заросшего кустами участка леса, он не сдержал кривой, нервной улыбки, Есть! Получилось! Он ушел! Почти ушел! Этим гремящим железом недотепам ни за что его не догнать! Он — рыба в море; он — птица в небе! Попробуйте теперь поймать!
        В этот момент нога зацепилась за что-то упругое, непонятное. Он покатился по земле, продолжая дурацки растягивать застывшие губы, еще не осознавая толком, что произошло, но понимая: что-то пошло не так. Неправильно. Непредвиденно. Ведь он споткнулся не о корень, и не о ветку. Это нечто, чего в лесу быть не должно. Это дело рук человеческих. Чья-то хитрость. Уж очень похоже на хорошо натянутую веревку.
        Веревки в лесу не растут, это и последнему тупице известно. И просто так ее привязывать не станут. А вот если предполагали, что она окажется на пути беглеца, то привязать не грех.
        Откуда они могли знать, куда он помчится?
        Где-то Дирт ошибся по-крупному. И что хуже всего, враги предполагали, что он оплошает, и тщательно подготовились на этот случай.
        Хоть падение было полной неожиданностью, Дирт, заваливаясь, успел сгруппироваться и инстинктивно отбросить лук в сторону: не слишком прочное оружие можно повредить, если навалиться на него всем телом. Вскочить на ноги не успел, из мрака навалилась тяжелая, воняющая застарелым потом туша, правую руку начали выкручивать. Левой выхватил из ножен кинжал, тыкнул вслепую дважды, нащупав что-то податливое, надавил. Противник заорал, задергался, кто-то другой, невидимый, сжал запястье, не давая им даже пошевелить. Дирту осталось одно — брыкаться в надежде заехать как следует по чьей-то неосторожно подставленной роже.
        А затем и на ноги навалились, лодыжки начали обвивать веревкой. Туша, закрывавшая лицо, убралась в сторону, в свете выглянувшей на представление луны Дирт увидел обступивших его врагов и то, как сразу двое связывают его руки. Один из спайдеров хорошо знакомым, донельзя омерзительным голосом выдал:
        — Ну что, сучий выкормыш, добегался? Прощайся со своими ушами.
        Больше Дирт ничего не увидел и не услышал, сильнейший удар по затылку погрузил его во мрак.



        Глава 22

        — Я знаю, что ты задумал,  — хрипловатым шепотом произнес преподобный Дэгфинн.
        Дирт расслышал его прекрасно, хотя руки и ноги у него связаны, но уши не заткнуты и даже не отрезаны, как ему угрожали при поимке. Плохо, что глаза завязали на совесть, трудно понимать, что именно происходит вокруг. Очевидно лишь одно, он усажен вместе с остальными пленниками спиной к дереву.
        Преподобный, не дождавшись ответа, продолжил в том же духе:
        — Я никогда не уходил далеко от берега, но однажды разговаривал с Далсером о Такалиде, и он тогда рассказал о том месте. О магической прорве. Месте, где древняя магия все еще сильна. Ты ведь не просто так идешь именно в ту сторону, так ведь?
        Дирт удивился информированности преподобного и прошептал на грани слышимости:
        — Никогда не говорите об этом. Они могут услышать.
        — Не услышат. Рядом лишь один, да и тот в десятке с лишним шагов, возле костра. А тут только ты, я и Мади, причем Мади ухитрился крепко заснуть. Он очень устает, не привык столько бродить по холмам, да и на душе у него нехорошо.
        — Не знал, что лэрд вам такое рассказывал.
        — Раньше мы часто и подолгу с ним общались. Он много чего рассказывал. Лэрд Далсер не разделял моих убеждений, но уважал их. Он был интересным собеседником.
        — Плохо, что так получилось. Я ведь хотел вас освободить.
        — Я знаю. Действительно, плохо. Лучше бы ты даже не пытался ничего делать, а так и вел их к прорве. Зря рискнул ради нас. Не знаю, каким способом ты хотел их туда заманить, но они, как никто, достойны смерти. Они все должны умереть. Все до единого. Ни один не должен вернуться на побережье.
        Дирт удивился еще сильнее:
        — Преподобный, да что с вами такое? Это правда? Вы в самом деле желаете, чтобы они умерли? Желаете смерти людям? А как же ваша вера? Она ведь запрещает даже думать о таком.
        — Удивился? Так удивись еще больше, мои слова удивили только тебя. Даже Мади думает так же. Это ведь спайдеры, и они погубили наш Хеннигвиль. Разве можно не желать им погибели?
        — Я желаю того же, но это я, Дирт. Вы другие, вы хеннигвильцы. Я не ваш, и вы другие. Мы разные, пусть и жили вместе.
        — Теперь все мы хеннигвильцы. Последние хеннигвильцы. Все трое. И думаем мы теперь одинаково. О том, что спайдеры должны умереть.
        Дирт с неохотой затронул неприятную тему:
        — Хеннигвильцев убили камни. Не всех, но очень многих. Те самые камни, которые лэрд Далсер раскладывал по округе.
        — Я знаю. И я всегда знал, для чего он постоянно возился с булыжниками. То, что лэрд Далсер сделал,  — к лучшему.
        — Что?!
        — Да какое значение имеет то, что было, после того, как мы потеряли все? Лишь глупец придерживается догм, когда мир рушится, сгорает, меняется на новый, не оставляя от себя ничего. Ты ведь видел, на что способны спайдеры, но так ничего и не понял. А я знаю их давно, еще до Хеннигвиля. И хоть был тогда глупым ребенком, увиденное так и не стерлось из моей памяти. Мой отец был так запуган этими нелюдями, что привел нас на берег проклятой Такалиды, вбив всем в головы, что за околицу лишний раз лучше не высовываться. Он населил лес жуткими демонами и кровожадными чудовищами, выдумав большинство из них. И все эти годы мы сидели, как мыши под веником, в наивной надежде, что нас не найдут. Ибо знали, если найдут — это смерть. Страшная смерть. Гибель всех и всего. Пауки, убивая, даже не осознают, что делают. Для них это так же естественно, как для нас ступать на стебли травы при ходьбе по лугу. Камни лэрда Далсера позволили встретить смерть легко, без мучений. Он обманул спайдеров, не дал им потешиться, как это у них принято. И он умер вместе со всеми. Принес себя в жертву, без этого его камни не смогли бы
заработать во всю мощь. Не будь черного мага, там бы полегли все. Сложилось все иначе, вслед за тобой пошло бы куда больше этих тварей. Они тащили бы с собой наших людей, убивая их на каждом шагу ради забавы или чтобы повлиять на тебя. Как это было с Агнаром. Мы последние, и наш долг как следует позаботиться о похоронах. Мертвые обретут покой лишь тогда, когда перед ними во мраке царства стонов терзаемых грешников, среди теней несбывшегося, предстанут все их убийцы. Псы Конклава должны умереть. У тебя была возможность это сделать, но ты проявил неосторожность. Это конец…
        — Нет,  — возразил Дирт.  — Вовсе не конец. Все еще можно исправить.
        — Они ни за что не позволят тебе сбежать. Спайдеры очень хитры и ничему не верят. Ты ведь сам убедился в том, как ловко они тебя обманули, заманив в западню. Будто мысли наперед прочитали, знали, где ты пойдешь и что будешь делать. Все, что ты сумел,  — только убить одного из них и двоих неопасно ранить. Это их сильно разозлило, но в остальном они не ошиблись. Сбежать не удастся.
        — Бежать необязательно. Я просто приведу их к прорве, как хотел и раньше.
        — И погибнешь сам.
        — Даже если так — это не страшно. Они… они убили Кериту. Убили на моих глазах. Отпустили ее, она даже ничего не понимала, побежала и упала. Выстрелили в спину из арбалета. Она сильно мучилась, прежде чем умереть. Я приведу их к прорве. Обязательно приведу. Но перед этим надо что-то придумать. Вы и Мади не должны умереть, вам надо бежать.
        — Они не позволят. Я даже удивлен, что мы до сих пор живы. Это весьма странно. Мы ведь больше им не нужны. Тебя поймали, в нас теперь нет надобности. Может, убьют прямо сейчас, может, чуть позже. В любом случае нам не выжить.
        — Умереть всегда успеете. Не надо так думать.
        — Я лучше тебя знаю, что такое спайдеры. Если будет возможность, постарайся спасти Мади. Если нет… Ну что же, мы с ним примем смерть как подобает. И там, на небесах, перед Вратами Выбора, мне будет приятно взглянуть в безумные глаза тех, кто убил Хеннигвиль, увидеть, как все они отправятся в царство страданий. Да продлятся их муки вечность.
        — Преподобный, вам надо поспать, как Мади. Вы тоже устали. Очень устали. Вы говорите так, будто у вас горячка.
        — Ну что ты, горячки нет, моя голова сейчас ясна, как никогда. Я виноват в том, что случилось, и это уже не исправить. Самое время начать думать по-другому, чтобы суметь хотя бы отомстить.
        — Да в чем вы виноваты? При чем здесь вы?
        — Я был безнадежным глупцом, когда продолжил дело отца. Нам следовало уходить из Хеннигвиля как можно дальше и быстрее, слишком много следов оставили на Ханнхольде. Нам ведь было куда идти. Люди Серебряных островов принимают людей нашей веры, и они не так уж далеко отсюда. Там, конечно, много отъявленных грешников, зато все они ненавидят спайдеров. Там бы мы не смогли прятаться от самих себя и всех ужасов грешного мира, но и не умерли бы такой смертью. Беспомощно, бессмысленно…
        — Не вините себя, это неправильно.
        — Это все природа человеческая,  — задумчиво продолжал преподобный, не слыша никого, кроме себя.  — Я пытался изменить ход вещей, но люди меня не понимали. Дирт, если ты тверд в своем решении вести убийц к погибели, ты должен быть гораздо хитрее. Среди них маг. Опасный маг.
        — Видел. Я сразу хотел его убить, но не получилось. Из-за него они всегда знали, где я.
        — Он силен не этим. Его главная сила — способность забираться в мысли других людей.
        — Он может прочесть мои мысли?!  — вскинулся Дирт.  — Тогда ничего не выйдет. Как такого перехитришь?
        — Не так, мысли для него закрыты. Но он отличает правдивые слова от лжи.
        — Как это?
        — Не знаю. Но я проверял его, и он ни разу не ошибся.
        — Плохо…
        — Чтобы завести их к прорве, придется врать. Маг это заметит. Знай это.
        — Да я понятия не имею, что делать теперь. Надо что-то придумать.
        — Им нужны амулеты лэрда Далсера. Очень нужны. Ты что-нибудь знаешь про них? Если нет — уже неважно. Обещанием заполучить магические вещи ты можешь заманить их в жерло вулкана. Маг жаден до таких штук — это можно использовать. Но помни, одно слово неправды, даже самой незначительной, незаметной, и твой замысел провалится.
        — Что? Даже чуть-чуть приврать не получится?
        — Я бы на твоем месте даже пытаться не стал.

* * *

        Мексарош улыбался.
        Прекрасное утро. И день тоже ожидается прекрасный. Теперь все изменится, полоса неудач осталась позади, а впереди ждет масса приятного.
        Мальчишка его не видел. Ему только что сняли повязку с глаз, и он забавно щурился от лучей поднимающегося солнца. Лицо Дирта украшал свежий, еще не налившийся всеми полагающимися цветами синяк, волосы были взлохмачены, он сейчас походил на взъерошенного, сильно оголодавшего воробья, угодившего в лапы кота, и ничем не напоминал наследника престола.
        На редкость несолидный пленник, но это ни на каплю не умаляло ценность добычи.
        Знатный трофей.
        — Дирт, ты заставил нас за тобой побегать,  — не прекращая улыбаться, укоризненно произнес маг.  — Хорошо, что это не затянулось надолго. Ты, я вижу, волнуешься, и потому хочу сразу успокоить, тебе ничего не грозит. Уж прости глупых воинов, расстаравшихся при поимке. Надеюсь, они не сильно тебе навредили? Вижу, что нет. Больше такое не повторится. Но должен тебя предупредить, при малейшем намеке на то, что ты готовишься сбежать или устроить что-то нехорошее, они обязательно кого-нибудь убьют. Или мальчишку, или жреца. Тебе ведь они дороги, раз не побоялся прийти за ними? Помни, что их легко потерять.
        — Я не собираюсь бежать,  — буркнул Дирт.
        — Вижу, что ты не обманываешь. Даже удивлен, почему не хочешь?
        — Я не хочу, чтобы Мади или преподобный Дэгфинн умерли.
        — И сейчас не соврал. Только не считай меня доверчивым человеком, не зная все. Видишь ли, я, как ты, наверное, догадывался, маг, и маг не из последних. Один из моих талантов — умею отличать правду от лжи. Не веришь? Испытай меня. Рассказывай мне что-то, а я буду определять, насколько искренни твои утверждения.
        — Вы привезете меня в империю и там убьете.
        — Гм… Ты сказал правду. То есть ты веришь в это печальное утверждение. Хочу заметить, что твое предположение как минимум спорно, но к этому вопросу мы, наверное, вернемся чуть позднее. А сейчас будь добр, говори простые вещи, однозначные. И что-то, о чем я не должен знать.
        — В то утро, когда вы напали на Хеннигвиль, море выбросило на берег кита.
        — Правда.
        — Керита уговаривала меня бежать в страну пустынников, за море.
        — Неправда.
        — Я расставил вокруг Хеннигвиля камни, которые убили людей.
        — Твое утверждение — не правда, но и не ложь. Полагаю, эту работу проделал не один человек. Осмелюсь даже предположить, что их было два, ты и лэрд Далсер.
        — Хватит.
        — Убедился? Теперь веришь мне?
        — Да. И преподобный Дэгфинн говорил о том же.
        — Тогда вернемся к твоим мыслям по поводу поездки в империю и последующей неминуемой смерти. Мне известно, что ты сын принцессы Дайри.
        — И законный наследник трона империи.
        — Вижу, что для тебя твое происхождение — не тайна. Ты даже имеешь некоторое представление о проблемах, связанных с наследованием престола империи.
        — Узурпатор меня убьет.
        — Это не так очевидно, как тебе кажется. Наш император, да продлится его царствование долгие годы, испытывает, скажем так, разного рода трудности, связанные с некоторыми скользкими обстоятельствами его поспешного воцарения. Откровенно говоря, некоторые всерьез считают, что его права на трон не так очевидны, как полагают остальные. Империя очень велика, трудно соблюдать интересы самых разных групп, от которых зависит стабильность ее существования. Возможно, император попробует использовать тебя в своих целях, если вы найдете с ним общий язык. Наследника у него, к сожалению, нет, а в этой роли ты придашь его царствованию немалую долю легитимности.
        — Я не стану слугой того, кто прислал вас за нами.
        — Не спеши делать столь категоричные заявления. Вся наша жизнь — это результат сплошной цепи компромиссов. Некоторые из них тебе кажутся невозможными, но ты даже представить не можешь, как быстро могут измениться взгляды.
        — Мои не изменятся. И я вам не верю. Живой я угроза узурпатору. Проблема. А проблемы он решает при помощи палачей.
        — У тебя разве есть дар отличать ложь от правды?
        — Нет.
        — Тогда не стоит уличать собеседника во лжи, не имея на то веских оснований. И я говорю, ты можешь быть полезным императору. И есть еще кое-что, ему будет приятно, если ты придешь к нему не с пустыми руками. Это может серьезно улучшить его отношение к тебе.
        — Что от меня надо узурпатору? Чтобы я подстрелил для него парочку фазанов? Запросто, охотиться я умею. Могу и оленя, если поможете донести.
        — Ты шутишь — это хорошо. Юмор — признак здорового духа. Хорошо, когда у человека здоровый дух, это помогает ему думать правильно.
        — Императору понравятся мои шутки? Вы это имели в виду, когда говорили, что надо ему принести что-нибудь.
        — Боюсь, императору потребуется нечто другое. Он не очень-то любит шутить, а уж шутников почти ненавидит.
        — Значит, я ему не понравлюсь.
        — Не спеши с выводами. Есть кое-что другое. Думаю, император очень захочет взглянуть на амулеты лэрда Далсера. Ты что-то знаешь о них?
        — Да.
        Маг удовлетворенно кивнул:
        — Вот и прекрасно. Итак, самое меньшее — один был у тебя в руках. Тот, которым ты пытался закрыться от магического контроля. Мы обыскали тебя и все твои вещи, но не нашли его. Что с ним? Ты что, его проглотил?
        — Нет.
        — Не обманываешь. И где он, если не в желудке?
        — А вы разве не можете ощутить его, если он проглочен? Я думал, маги чувствуют такие вещи.
        — Живой организм — невероятно сложная система, насыщенная энергетическими потоками разной природы. И организм человека куда сложнее, чем у любой неразумной твари. Известны случаи, когда контрабандисты прятали амулеты в себе, и никто ни о чем не догадывался. Не всегда и не у всех работает такая маскировка, и не со всеми амулетами, но явление известное. Наше тело может стать тайником. Проглотить, вшить под кожу или даже в плоть.
        — Так вам нужен один амулет или все?
        — Ну что за вопрос, разумеется, все. Твои шансы сохранить жизнь серьезно возрастут, если император их увидит. Думаю, это самым лучшим образом скажется на его решении по поводу твоей судьбы. При всем своем величии он остается всего лишь человеком, а людям свойственно проявлять доброту и щедрость, если настроение у них прекрасное.
        — Я знаю, где они.
        Маг в очередной раз кивнул:
        — Вижу, что ты опять не обманул. И где же?
        — Недалеко.
        — Сможешь показать?
        — Да.
        — Чудесный день. Как только мы их получим, сможем сразу же отправляться к берегу. Эта Такалида, признаться, уже начала надоедать.
        — У вас больше нет корабля.
        — Среди амулетов Далсера есть боевые? Те, которыми можно убивать?
        — Надо разбираться.
        — Ответ уклончив. Похоже, ты знаешь про них не все. Так?
        — Да.
        — Неважно. Боевые там или нет, амулеты такого уровня — это в любом случае огромная сила. Мы дойдем до Серебряных островов. Они вблизи побережья, до них можно добраться на чем угодно, пусть даже на простых плотах. Нам там не будут рады, но с амулетами Далсера нас не испугает отношение этих нищих гробокопателей и мошенников. И у нас будет новый корабль.
        Дирт повернул голову:
        — Нам надо туда. На юг. Приблизительно один день пути.
        — Лэрд Далсер забирался так далеко от побережья?
        — Какая разница? Вам нужны амулеты, или что?
        — Дирт, я не хочу с тобой ссориться, так что давай договоримся сразу. Маленькое условие — на все мои вопросы отвечай коротко и не увиливай. Ты ведь не хочешь, чтобы уважительное к тебе отношение сменилось на нечто совершенно противоположное?
        — Если вам так нужны амулеты, то у меня тоже условие — развяжите Мади и преподобного Дегфинна, и мои руки тоже развяжите. И перестаньте завязывать глаза, я не могу показывать дорогу вслепую. И накормите нас как следует. А уже после этого говорите об уважении.
        — Справедливо. Что ж, вам всем развяжут руки. Тебе освободят запястья, но оставят путы, которые не будут сильно мешать. На ногах веревки останутся, но они не позволят бежать, а не ходить. Мы не торопимся, так что неудобств не будет.
        — Походите стреноженным по высокой траве или через кустарники и очень быстро измените мнение.
        — Я скажу людям Патавилетти, чтобы выбирали тропы внимательно.
        — Давайте уж лучше я буду показывать, куда идти.
        — Разумно, ведь только ты знаешь место, где спрятаны амулеты. По поводу еды, у нас есть лишь дурно приготовленное мясо. Мы сильно спешили, когда уходили с побережья, не было времени прокоптить его как полагается. Но вы наедитесь досыта.
        — Дайте мне мои лук и стрелы и освободите руки от пут. Еще до вечера у вас будет свежая дичь. Ведь преподобный Дэгфинн и Мади останутся у вас. Вы же знаете, что я не оставлю их.
        Маг покачал головой:
        — Дирт, мы, конечно, сохранили твое оружие, но у всякой наглости должен быть разумный предел. Слишком большое искушение. Как ни дороги тебе эти люди, ты можешь ими пожертвовать.
        — Я не оставлю их на смерть. А если надо будет, встречу ее вместе с ними. Вы же видите, что я не вру.
        — Да, вижу. Но дело даже не в этом. Я и без того слишком добр к тебе. Воины Патавилетти не поймут, если убийца их товарищей окажется на свободе, да еще и с оружием в руках.
        — Вы самый главный. Какое вам дело до их мнения?
        — Я должен к нему прислушиваться. Плохо, если подчиненные перестают тебя понимать. Непонимание — исток многих проблем, не стоит ждать, когда он разольется бурной рекой. Дирт, тебе не следовало увлекаться стрельбой. Да и кинжалом ты поработать успел. Ребятки Патавилетти не могли отвечать тебе тем же, им категорически запретили причинять тебе вред. Солдаты не любят такие приказы и еще меньше любят, когда их убивают, а они при этом ничем не могут ответить. Беспомощность вызывает злобу.
        — Вы первые начали убивать.
        — Давай оставим этот разговор — он не имеет ни малейшего смысла.
        — Тогда давитесь тухлым мясом.
        — Оно еще не настолько испортилось.
        — Недолго ждать осталось.

* * *

        Патавилетти поравнялся с медленно бредущим магом и очень тихо, стараясь, чтобы не услышали ближайшие воины, произнес:
        — Мальчишка прав.
        — Насчет чего?
        — Насчет мяса. Запах от него уже не тот. Совсем не тот.
        — Я привередлив, но, должен сказать, что случалось пробовать и похуже.
        — Всем случалось. А еще я видел, что иногда бывает с теми, кто ест такую гадость.
        — У нас есть два котла. Завтра будем тщательно варить мясо и только потом раздавать. Тогда никто не отравится.
        — Знаю. Но все равно дело плохо. Через неделю по такой жаре его даже варить нельзя будет. Надо было задержаться немного, прокоптить хорошенько.
        — Мы поспешили, зато Дирт теперь у нас.
        — Ага. И мы все равно идем дальше. Забираемся в Такалиду все глубже и глубже. И места становятся все страшнее и страшнее.
        — Ты же слышал, мы идем за амулетами. Дирт говорит, что уже завтра будем в нужном месте.
        — Я по глазам вижу, что мальчишка врет.
        — Смешно. Ты же прекрасно знаешь, что я почувствую даже намек на ложь.
        — Верно, но этот пацан не из простых. В нем ведь кровь самой принцессы Дайри. Их семья из истинных, у них вместо крови по жилам течет первородная магия. Может, ваш дар на нем не работает. Или работает не так, как на других.
        — Работает. Он на всех работает.
        — Откуда знаете?
        — Император однажды проверил на себе мои способности. Ему было любопытно. Оказалось, что в плане лжи и правды он ничем не отличается от чистильщика дворцовых нужников.
        — Уж простите, но правда такова, что у нашего уважаемого императора и десятой доли истинной крови нет. А у Дирта она чуть ли не чистая. Мать у него вообще чистокровная, отец на три четверти из истинных. Потому он и опасен для императора, ведь все знают, что в вопросе наследования престола главное — это чистота крови. Так всегда было.
        — Не имеет значения, сколько в нем крови и какая она. Я легко читаю оттенки его мыслей.
        — А я вот чую подвох. Вы слишком верите своему дару и не обращаете внимания ни на что, кроме него. Так неправильно. Так вы упускаете слишком многое. Это, наверное, от усталости. Усталый человек думает хуже.
        — Что именно я упускаю?
        — Вспомните Бартолло и его неудачный выстрел. Вы тогда решили, что мальчишку спас особый амулет. А теперь даже не спросили о нем. Куда Дирт его дел, ведь при нем ничего не нашли?
        — Гм… А ведь ты прав. Выходит, не все амулеты в тайнике. Есть и другие, как минимум два. Маскирующий и отклоняющий стрелы.
        — Я о том же.
        — Неважно, мы соберем все. Спасибо, что напомнил, я и правда устал от всего этого.
        — Видите теперь, что упускаете важное? Не надо так уж сильно верить в свой талант, ему ведь не все подвластно.
        — Почему же не поверить тому, что никогда не обманывало?
        — Тот же Бартолло тысячу раз говорил, что арбалет его ни разу не подводил. А потом он встретился с Диртом и промахнулся. Вы не думали, что и с вами может произойти подобное?
        — Я не наивен, но и проявлять чрезмерную осторожность не вижу смысла. Дирт сказал, что он знает, где спрятаны амулеты. И согласился показать это место. Завтра мы их получим, после чего постепенно решим все остальные проблемы.
        — Вы о том, что нам непросто будет выбраться отсюда?
        — И об этом тоже. Ты ведь больше всего опасаешься, что нам трудновато придется на Серебряных островах? Можешь расслабиться, с амулетами Далсера и моими талантами мы легко получим корабль, нам никто не сможет помешать.
        — Дирт вас обманул. Еще не знаю как, но обманул. Я это нутром чую.
        — Если даже допустить, что это фантастическое предположение истинно, что с того? Завтра мы получим амулеты и немедленно развернемся назад. Мне так же, как вам, изрядно поднадоела эта земля. Главное, следите, чтобы мальчишка не сбежал. Ни одного шанса ему не давайте, но обращайтесь без лишних грубостей. Император может не одобрить, если к такому пленнику будут относиться неподобающе. В Дирте ведь чистая кровь, нежелательно даже тень неуважения к ней проявлять, сам должен понимать. Они родственники как-никак.
        — Дальние.
        — Все равно родная кровь. Даже намек на оскорбление императорского величия недопустим.
        — Разве это намек? Просто врезали ребятки пару раз, уж очень он брыкался да и кровь пустил не одному. Слишком ловкий.
        — Императору лучше знать, что считается намеком в таком вопросе. А вот нам это неизвестно. Так что прошу — аккуратнее.
        — А если завтра никаких амулетов там не окажется?
        — Этого не может быть, я точно знаю, что мальчишка не врал.
        — Ну а вдруг?
        — Тогда нам придется пообщаться с Диртом более вдумчиво.
        — Без грубостей и со всем уважением?
        — Как получится.
        — А как же уважение к истинной крови? Нельзя ведь императорское величие оскорблять даже намеком.
        — Патавилетти, сарказм тебе не идет.
        — Простите, но мне уж очень не нравится такой скользкий пленник. И что хуже всего, моим ребятам не нравится втройне. Кое-кто до сих пор ноет из-за того, что ему не позволили срезать с мальчишки уши. Вас не понять, то пальцем нельзя тронуть, то обещаете, что позволите на ремни порезать из-за каких-то магических штучек.
        — Это не просто магические штучки, это изделия, созданные лэрдом Далсером. Я уже не один раз объяснял, насколько они ценны и уникальны. Попади такая сила не в те руки, и мы получим ту еще проблему. Никто во всем мире не владеет и десятой долей подобной коллекции. Императору будет плевать, с каким уважением мы относились к носителю древней крови, если из-за этого самого уважения он не получит амулеты. Сын принцессы Дайри — это, конечно, прекрасно, но вдвойне прекраснее, если мы преподнесем его на одном блюде с шедеврами лэрда Далсера.
        — А то, что вы говорили… Ну, что императору Дирт нужен живым. Это правда?
        — А сам что думаешь по этому поводу?
        — Как-то очень слабо верится. Если до Дирта доберутся восточники или еще кто-то вроде них, мятеж поднимется, какого еще не случалось за всю историю. И многие к ним примкнут, даже из самых спокойных. Ведь как тут ни крути, а он почти чистый. Таких, как Дирт, больше не осталось: кого убили молодым, кто смешал кровь. Выродилась их ветка. Нынешний император и четвертью чистоты не может похвастать. Как такого ни охраняй, всегда есть риск, что используют для своих надобностей. Да и сам мальчишка будет не против. Волчонком на нас косится, такому обломать клыки не так просто, особенно если обращаться с уважением.
        — Ты это понимаешь, я это понимаю, а вот Дирт — нет. Он ведь всю жизнь провел в глуши, среди тупых дмартов, его легко обмануть. Так что помалкивай, пусть думает, что впереди у него долгая и счастливая жизнь.
        — Понимаю. Не очень-то охотно он будет шагать, если узнает, что в конце недолгой дороги его поджидает личный палач императора.



        Глава 23

        Душераздирающий крик впереди застал Даскотелли врасплох. В этот момент он прямо на ходу прочищал нос и от неожиданного вопля дернул головой, отчего палец с разросшимся криво обрезанным ногтем больно оцарапал ноздрю. Глаза мгновенно стали мокрыми, не своим, сорвавшимся голосом он прокричал:
        — Тревога!
        Шагнул назад на более-менее открытое место, вскинул секиру. За спиной, огибая кустарник, рвалась подмога — двое воинов. Замерли рядом, плечом к плечу, Даскотелли мгновенно почувствовал себя куда увереннее и приказал:
        — Вперед. Не торопимся и обходим эти заросли стороной.
        Кустарник на пологом склоне рос неравномерно, тесными группами, причем некоторые из них были густо опутаны диким виноградом, из-за чего превратились в почти непроходимую преграду.
        Дальше тянулся густой еловый лес. Совершенно обычный с виду, но это не делало его менее странным. Ведь высокие деревья с мелкой хвоей любили влажные места, а здесь сухой склон, больше подходящий для неприхотливых сосен или лиственных пород. Впрочем, от мшистого полога прямо-таки тянуло сыростью, видимо, грунтовые воды залегают близко к поверхности.
        Да и не стоит удивляться любым странностям, если дело происходит на Такалиде.
        В сосновом лесу обзор обычно отличный, в этом же дальше опушки ничего не разглядеть из-за густых, спускающихся до земли ветвей и не на шутку разросшегося сочно-зеленого папоротника. Именно они скрывали происходившее впереди, заставляя подозревать нечто ужасное.
        Какое-то бормотание, еще вскрик, кто-то выругался, резкий треск ветки под ногой или лапой, тихо звякнул металл.
        — Глачини! Петолонетти!  — не выдержав, заорал Даскотелли.
        — Мы тут!  — ответили из чащи.
        — Чего молчите, собачьи выродки?! И где это тут?! Глачини, ты олух! Чего орал?!
        — Мы видели чудовище! Только что!
        — У вас там с башками все в порядке?! Совсем сдурели?!
        — Здесь и правда было чудище! Да ты сам посмотри, если не веришь!
        Через минуту парочка молодых дозорных взахлеб рассказывала короткую интригующую историю. Если верить словам этих разгильдяев, едва забравшись в лес, они заметили подозрительное движение и, надеясь, что это подвернулась долгожданная дичь, начали подкрадываться к потенциальной добыче. Однако вместо вожделенного сохатого или хотя бы оленя воины увидели нечто такое, от чего Петолонетти, которого трудно счесть трусом, до сих пор лязгал зубами так, что по всей округе слышно было, и помалкивал, как замороженная рыба. А молчуна Глачини прорвало, временами даже начинал заикаться, чего за ним раньше не замечалось, тараторил без умолку, путаясь в словах, а иногда даже терял их, отчего его речь порою становилась бессвязной:
        — Я такое… Я такого не видел сроду. Ну вообще… И не слышал даже, потому и… Очень огромный, огромное, наверное… Вон по ту ветку высотой, ох и тварь! Вы бы ее видели!
        Патавилетти, не выдержав, ухватил перепуганного парня за плечи, встряхнул:
        — Глачини, ты же не баба на сносях! Уймись! Успокойся! Ну, подумаешь, чудище увидел! Нам ли чудовищ бояться?!
        — Вы бы на него сами посмотрели. Оно просто… просто… Парни, я чуть не обделался, а вы меня знаете, я же… Ну вы поняли.
        Даскотелли, отойдя в сторону, присел на колено, указал на землю, задумчиво произнес:
        — Какие интересные следы…
        Патавилетти, оценив находку, покачал головой:
        — Большие. Даже очень большие. Будто бревном по мху стучали.
        — Ты когда-нибудь такие видел?  — поинтересовался маг.
        — Точно такие же не припомню. А вот похожие по размеру доводилось. Это было, когда приезжало большое посольство пустынников. У них были два слона, укрытых цветными попонами, они тогда знатно потоптались на лужайке под Розовой Стеной.
        — Да откуда здесь взяться слонам?!  — изумился Даскотелли.
        — Олух, я ведь не говорил, что это следы слона. Я сказал, что они такие же здоровенные. И у слона нога другая, отличается сильно.
        — Я и до этого видел похожие.
        — Где?
        — Да здесь. Но те были старые, затертые, а этот только что появился. Вон, даже трава продолжает распрямляться. Да и ребята поговаривали не раз, что где-то поблизости слышался шум от крупного зверя.
        — Лоси и медведи тоже нашуметь могут.
        — Могут, только я вот думаю, что чудище могло следить за нами. Не раз видел, как сороки паникуют, и происходило это неподалеку от нас.
        — Сорокам не нужно чудовище, чтобы ругань затеять.
        — Нет, эти сороки явно не зайца пугались. Мне так показалось.
        — И откуда ты в сороках-то разбираешься?
        — В лесном дозоре четыре года провел, нахватался полезного.
        — И чудовищ встречал?
        — Нет, я же не на Такалиде служил. Что это за тварь вообще? Если она такая же громадная, как эти следы, парни не зря перепугались. Тут любой храбрец поседеть может.
        Патавилетти вопросительно уставился на мага, за ним, как по команде, туда же начали поглядывать и все остальные, справедливо полагая, что более информированных людей в отряде не найти. Тот, безошибочно угадав невысказанный вопрос, пожал плечами:
        — Я совершенно не разбираюсь в следах, но на Такалиде могли уцелеть древние звери. Собственно, так оно и есть.
        — Откуда знаете?
        — Доводилось слышать, что последняя экспедиция встречала тут разное. Лэрд Далсер очень интересовался ее материалами, ну и я полюбопытствовал как следует, когда начал его разыскивать. Сама экспедиция давно забыта, но есть новости и посвежее. Всего лишь года три назад с Серебряных островов привезли череп куджума. Не такая уж редкость, но тот был очень свежим. Даже зубы блестели, будто у живого. Купец, который продавал его, уверял, что зверя убили, когда он напал на лагерь искателей древностей. Правда, потом рассказал, что у местных была и другая версия — зверя убило молнией в грозу, серебряные нашли его по туче воронья, что слетелась со всей округи.
        — Никто никогда не встречал куджума.  — Патавилетти покачал головой.  — Лишь древние статуи находили и кости. Некоторые всерьез верят, что они повышают мужскую силу, и потому порошок из них ценится на вес серебра. Я думаю, что все это чепуха.
        — Мой отец подделывал снадобье для слабых мужчин, перемалывая свиные кости на мельничных жерновах,  — ухмыльнулся Даскотелли.  — Дураков, которые верят, что настоящую кость куджума можно купить за полцены, а то и меньше, хватало.
        — Я не один раз слышал эту историю. А еще слышал, что отца твоего повесили.
        — Его не из-за этого с веревкой познакомили.
        — А я слышал, что и это тоже припомнили.
        — А то, что куджум может в одиночку порвать сотню воинов в латах и при конях, слышать никогда не доводилось?
        — Язык прикуси,  — нахмурился Патавилетти.  — Если никто никогда не видел живого куджума, откуда про такое могли узнать? Да и не верится, что у серебряных нашелся отряд, который мог бы управиться с таким опасным чудовищем. Слышали, что маг сказал? Это просто древний Зверь. И неважно, какой, мы ведь не из тех, кто зверья боится. До нас ему очень далеко. Он всего боится, раз на глаза не показывается. Ходит вокруг, приближаться не осмеливается. Наверное, перепугался куда больше, чем эта пара олухов, и уже забился в глубокую нору.
        Кроме вечно дерзкого Даскотелли, никто рта не открывал, но взгляды воинов Патавилетти не понравились. Очень уж красноречивое выражение практически у всех. Не по душе им, что пришлось задержаться в таких опасных землях. Одно чудовище уже встретили, а в мыслях выдумывают сотню новых, которых вот-вот повстречают. При потерях больше половины отряд принято отводить на отдых и пополнение, и это правило ввели не зря, кровь товарищей — хуже, чем нашептывание предателей. И чем больше крови проливается, тем больший бардак в головах.
        А если в голове бардак, до совсем уж нехорошего рукой подать…
        Бунт в рядах спайдеров — явление исключительно редкое. Последний случился лет десять назад, если не больше, и не хотелось бы, чтобы очередной начался прямо здесь. Виноватых в таком случае отыскивают легко, и помимо зачинщиков, под раздачу идут ни в чем не замешанные командиры. Виноват в том, что допустил бардак в своем отряде, вот и отвечай по всей строгости.
        Ребята пока не дошли до опасной грани, но им очень не нравится то, что их продолжают гнать прочь от побережья, где навсегда остались большая часть отряда и корабль, единственное средство, на котором можно уйти с Такалиды. Надо внимательно следить за их настроениями, вовремя пресекая самыми мягкими методами любые намеки на неповиновение.
        Причина их недовольства не одна. Многие, если не все, считают, что для успеха похода достаточно поимки мальчишки. Раз он у них в руках, можно смело возвращаться. Как бы ни хотелось императору заполучить амулеты мертвого лэрда, а сын принцессы Дайри — намного более желанный приз.
        Неплохо бы прямо сейчас пояснить воинам, что император не за красивые глаза получил трон. Он вырвал его с кровью и потрохами у претендентов с куда большими правами, а это о многом говорит. Но обсуждение того, что касается верховной власти,  — это хождение по тонкому осеннему льду. В своих людях Патавилетти уверен — донос не накатают. А вот маг… Кто ж его знает… Он чужак, приданный отряду. И без того слышит и видит немало лишнего. Ничем никому не обязан, не проливал кровь ведрами бок о бок со всеми этими людьми. Что захочет, то и расскажет.
        Зря ребята так распускают языки в его присутствии. И ведь нельзя даже сказать, что позволяют себе лишнее. У пауков все не так, как бывает у других. Нигде, ни в каком другом роде регулярных войск нет такой свободы слова. Но это касается лишь своих, а маг — чужак. И чужак мутноватый.
        Спайдеры — закрытая каста. Есть вещи, которые не терпят чужих ушей и глаз. Патавилетти поговорит с ребятишками позже. Будет вести беседы с глазу на глаз или с парой-тройкой, стараясь до каждого олуха донести, что причин для беспокойства нет, и втолковать, что при маге надо прикусывать язык, а не размахивать им так, что мухи остерегаются подлетать.
        Завтра они доберутся до тайника мертвого лэрда, заберут его магические штучки и отправятся в долгий путь назад. К громкой славе, многочисленным наградам, деньгам и совершенно новой, наполненной приятными моментами жизни.
        Вот только какая чума заставила лэрда устроить тайник так далеко от побережья? Маг уверяет, что это очень даже в духе покойника, а вот Патавилетти в такое не верит. Слишком уж изощренная предусмотрительность. Неужели поближе к селению не было надежного места? Там люди по лесу не шляются, можно гору золота насыпать среди сосен, и ни монетки не пропадет.
        Что-то здесь нечисто…

* * *

        Загляни воин в голову мага, удивился бы, тот совершенно не задумывался о терзавших Патавилетти мыслях. Хотя, будь дело лет двадцать назад, во времена, когда Мексарош был молод, все происходило бы не так. Тогда он был неопытен, еще не привык вращаться в круговороте интересов сильных мира сего и потому не доверял никому, в том числе и себе. Все, даже самое очевидное для других, считал сомнительным, проверяя по нескольку раз всеми доступными способами, со всех возможных и невозможных сторон.
        Шли годы. Он постоянно оттачивал свое мастерство, выполняя все новые и новые приказы. Неудачи случались нечасто, ему доверяли все более сложные и щепетильные задания, и он все реже и реже совершал ошибки. Некоторые вещи Мексарош начал проделывать на автоматизме, почти не задумываясь. А ведь в былые времена он даже в мелочах не позволял себе подобного.
        И с каждым годом он презирал всех остальных все больше и больше. Никто не в силах противостоять его дару. Он, к сожалению, не может прочитать чужие мысли, зато его невозможно обмануть. Мексарош ни разу не перепутал правду с ложью, наивные попытки быдла соврать что-нибудь правдоподобное поначалу злили, потом просто раздражали, дальше он начал считать это смешным, а сейчас дело дошло до брезгливого презрения.
        Что будет спустя годы, он не знал, но не сомневался, его по-прежнему никто не сможет обмануть. Даже лэрд Далсер, которого Мексарош втайне весьма опасался, оказался бессилен. Его слова читались так же легко, как это было и у прочих.
        Мальчишку маг не воспринимал всерьез. Если в вопросе лжи и правды все одинаковы, так почему Дирт должен быть лучше других? Поэтому Мексарош действовал прямолинейно, как привык. Не проверял его ответы с разных сторон, не придирался, не настораживался, не менял формулировки, а принимал все так, как есть.
        Ответами Мексарош был доволен. Завтра он прикоснется к бесценным сокровищам лэрда Далсера. Долгожданный момент радовал и пугал. Артефакты невиданной силы… Даже сокровищница императора казалась жалкой кучкой бесполезной рухляди в сравнении со столь впечатляющим количеством по-настоящему могущественных вещей.
        Далсер привык бояться, скрываться и скрывать мысли, к тому же характер у него был богат самыми разными странностями. Из-за всего этого он, похоже, даже не задумывался о том, как много может сделать с помощью своих шедевров. Растрачивал дни, рассчитывая параметры все новых и новых контуров и структур. И все впустую, ведь ничем из созданного так и не воспользовался.
        Ну, если не вспоминать про предсмертный каменный фейерверк.
        Соблазн. Даже для самого сильного человека почти непреодолимый соблазн. С такими амулетами можно подняться очень высоко. Очень. Если уметь с ними обращаться и знать, как хрупка власть человеческая.
        И то и другое для Мексароша невеликая проблема.
        А еще у него будет Дирт — мальчишка, в жилах которого течет почти чистая кровь. Он сам по себе артефакт высочайшего уровня. Мексарошу далеко до Далсера, но кто знает, может, и он узнает часть тайны истинных, если изучит мальчишку как следует. Хотя бы крупицу тайны. Вдруг удастся повторить это? Добавить толику истинности простому смертному?
        Например, себе.
        Придется привлечь мастеров со стороны, сам он, к сожалению, не очень разбирается в таких вещах. Да и кто сейчас разбирается в тайнах крови истинных? Истинные — это императорское семейство, там нет простолюдинов, которых можно хоть на куски разрезать, выясняя особенности их анатомии. Ни одного исследователя даже близко не подпускали к таким персонам.
        А Мексарош подпустит.
        К тому же мальчишку можно посадить на трон — народ это примет с тупой радостью быдла, обожающего жить среди обмана. А самому при этом можно скромно стоять в тени, Мексароша не прельщает широкая известность. Он будет спокойно работать, не отвлекаясь на недостатки публичности. В империи, да и не только в ней, надо много чего поправить, понадобится много времени, сил, средств. Отвлекаться на ерунду будет некогда. Слишком сильно запустили то, что запускать не следует ни в коем случае. Ведь ни Конклав, ни император даже не смотрят в сторону некоторых весьма важных вещей. На ту же проблему обнаглевших аристократов. Из-за них ребенок остался сиротой и неминуемо пропал бы, не окажись в нем капли высшего дара.
        Ребенок давно вырос и давно мечтает отомстить. Но законы империи защищают высокопоставленных преступников.
        Это плохо. Это пора исправить.
        Если амулеты и впрямь окажутся так сильны, он подумает о мести всерьез. У него будет время, ведь путь в империю долог и труден.
        И о многом другом он тоже подумает.
        Маг нахмурился. А ведь он кое-что упустил. Амулет, с помощью которого мальчишка прятался от магического поиска. Куда он его дел? Спрятал? Если и так, то не на себе, Дирта как следует обыскали, да и магию Мексарош не пропустит. Может, выбросил в лесу, испуганный смертью кузнеца? Может, и так.
        А второй? Тот, который отклонил стрелу. С ним, правда, не все так очевидно, как с первым. Возможно, Бартолло просто промахнулся, такое случается с самыми лучшими стрелками.
        А если нет? Значит, у мальчишки при себе было минимум два амулета. А возможно, и больше, ведь маловероятно, что парочка, завалявшаяся в кармане, оказалась так кстати. Немыслимое совпадение.
        Не стоит разбрасываться такими предметами. После того как тайник Далсера опустеет, надо будет отправиться назад по своим следам и разыскать потерю. И не забыть расспросить Дирта об этих амулетах. Но не сегодня, уже поздно, лагерь засыпает. Дело несрочное.
        Завтра он обо всем узнает. И тайник Далсера увидит тоже завтра.
        Будь у Мексароша звериный слух, он бы мог различить каждое из слов, которыми сейчас обменивались пленники. Но маг ни звука с их стороны не слышал и потому продолжал пребывать в плену иллюзий своего мнимого всемогущества.

* * *

        — Как ты сумел его обмануть?!  — На памяти Дирта преподобный Дэгфинн еще ни разу не выглядел таким удивленным.
        — Я его не обманывал. Его ведь нельзя обмануть, вы сами так говорили.
        — Не понимаю… Это твои слова, что он до сих пор ни о чем не догадывается. Но как можно заманить его сказками об амулетах лэрда Далсера? Маг ведь ни слова неправды не пропустит. Как ты это смог?!
        — Я не говорил ему неправду. Я просто сказал, что знаю, где лежат амулеты. Маг сам, первым упомянул про тайник, я такое не говорил и вообще помалкивал. Получается, он сам себя обманул и не понял этого.
        — Все равно не понимаю… Так лэрд Далсер действительно делал амулеты?
        — Да. Все эти годы. Очень сильные амулеты. Вы разве не знали об этом?
        — Я видел его рисунки, но, если не разбираешься в магии, они ничего тебе не расскажут. Я не разбираюсь. Последние годы лэрд не уходил далеко от Хеннигвиля. Кто тогда отнес амулеты к магической прорве? Ты?
        — Я так далеко никогда не забирался.
        — Мне казалось иначе.
        — Зачем мне это? Даже если нашел бы там много дичи, как дотащить мясо в Хеннигвиль? Я ведь не бык, много на себе не унесу.
        — Тебя что, вообще ничего, кроме дичи, не интересовало?
        — Ну… По сути, да. Я ведь охотник.
        — Ты всегда казался хитрее. Я не уверен ни в чем, что с тобой связано.
        — Вы придумали про меня лишнее.
        — Значит, возле прорвы амулетов нет?
        — Если и есть, ни я, ни лэрд Далсер их там не прятали.
        — Ты совсем меня запутал. Кто же тогда их спрятал?!
        — Вы меня не так поняли. Это ведь древняя земля, где жили древние люди. От них могли сохраниться амулеты. И они могут быть где угодно, в том числе возле прорвы. Ведь не зря она образовалась именно там. Люди Серебряных островов живут тем, что ищут старинные магические вещи в руинах. Никто не станет искать то, чего нет, а если и станет, не сможет этим прокормиться. Но у них получается.
        — Так бы и сказал. То есть ты обманул мага мнимыми амулетами древних?
        — Да нет же. Я сказал, что знаю, где амулеты, а все остальное он уже сам придумал, я только помогал ему немного. Он даже не догадался, что мои слова нужно понимать по-другому..
        — Я вот тоже не догадался. Даже сейчас не понимаю, где спрятаны амулеты. Запутал ты меня.
        — Вам это лучше не знать.
        — Скорее всего ты прав. До прорвы еще далеко?
        — Точно не знаю, я ведь никогда здесь не был.
        — Уверен, что не заблудишься?
        — Лэрд Далсер хорошо описал дорогу. Мы совсем чуть-чуть не дошли до трехглавого холма. С его вершины завтра увидим долину, она начинается у подножия южного склона.
        — Та самая долина?
        — Да.
        Преподобный долго молчал. Дирт даже подумал, что тот уснул так же, как громко посапывающий Мади, но Дэгфинн лишь сменил тему:
        — Нас хорошо охраняют. Ты даже в одиночку не убежишь, а с нами тем более.
        — Я пытался перетереть веревку, но вы же видели, что из этого вышло.
        — Говорил ведь тебе, что они проверяют путы время от времени. Хорошо, что не наказали тебя за такое. Агнара эти мрази чуть не убили, когда заметили.
        Дирт невесело усмехнулся:
        — Они знают, что во мне течет кровь, которой даже нынешний император похвастать не может. Меня не очень-то уважают, а вот ее — да.
        — Когда мы спустимся с холма, скорее всего умрут все. И ты в том числе. Прорва не любит гостей. Уверен, что хочешь этого?
        — А вы?
        — Я не передумал.
        — У меня… я попытаюсь…  — Дирт запнулся и совсем уже на грани слышимости продолжил: — Я попробую спастись. Там, внизу. У меня, возможно, есть шанс.
        — А у нас?
        — У вас точно нет. Да и за себя у меня никакой уверенности. Не могу все рассказывать, но лэрд Далсер не успел меня научить тому, чего хотел. Он рано…
        — Не рассказывай. Не буду знать, не выдам тайну. Если у тебя есть шанс, используй, о нас не думай. Надо оставить их там. Всех оставить.
        — Постарайтесь быть рядом. Схватите меня, обнимите, прижмитесь. Может, и получится.
        — Что получится?
        — Спастись. Я, правда, в этом не уверен. Ни капли не уверен. Да я ни в чем не уверен…
        — Что за шанс такой? Может, все же намекнешь? Прорве ведь все равно, какая кровь в твоих жилах, она всех подряд принимает одинаково. Что ты задумал? Может, я чем-то помогу?
        — Вам и это лучше не знать. Сами ведь понимаете.
        — Ясно. Дирт, не знаю, как там все обернется, но если получится, если будет хоть какой-то шанс, хоть что-то, спасай Мади.
        — А вы?
        — Я уже умер… вместе с Хеннигвилем, а вот у мальчика жизнь только начинается. Помню, что вы непросто относитесь друг к другу, но сейчас не время вспоминать детские обиды.
        — Нет никаких обид. Я сделаю все, чтобы его спасти. Обещаю.
        — Вот и хорошо. Но если это будет угрожать твоей жизни, не спасай. Даже не пытайся. Ни Мади, ни я не стоим такого риска.
        — Зачем вы это говорите?!
        — Я лучше тебя знаю, что говорить. В тебе дурная кровь, но ты воспитан почти как полагается. Ты слишком долго жил с нами и уже не вырастешь таким чудовищем, как многие из твоих проклятых родственников. Мне хочется верить в это. Да мне и верить-то больше не во что…
        — Не говорите так. Хеннигвиль — это еще не весь мир. Вы обязательно найдете тех, кто будет слушать вас. Ваши проповеди.
        — Дирт, вся моя жизнь — это быть тенью отца. Ты помнишь его?
        — Нет. То есть помню, но очень смутно. Он ведь умер, когда я был совсем мелкий. Помню, как вымок в холодной воде, помню камни на берегу и то, как ваш отец пришел с толпой хеннигвильцев, вышел вперед и начал разговаривать с лэрдом Далсером. Вот и все, что в голове осталось.
        — Я тебе даже завидую. Завидую тому, что ты все забыл. Иногда хорошо быть просто ребенком. А я последние годы только и делал, что пытался вырваться из ловушки памяти об отце. Но люди, которые привыкли за ним идти… Эти люди, будто каменный якорь. Что бы я ни придумал, как бы ни пытался вывести их с дороги, где нет ничего, кроме езды по кругу, ответ мне был один: «А ваш отец говорил совсем другое». Понимаешь?
        — Нет.
        — Мой отец был хорошим человеком, но он основал Хеннигвиль не там, где следует. Он почти все сделал не так. Плохо, когда в человеке остается всего одно чувство, но втройне хуже, если это чувство — страх. Он слишком сильно боялся и заразил своей боязнью всех нас. Но не успокоился на этом, а начал придумывать все новые и новые страхи, окружив селение стеной ужаса. Обидно… Он ведь был очень сильным человеком, если сумел заставить всех считать свой мирок единственно пригодным для жизни. Но этот мирок оказался слишком мал, он не мог вместить многих, и потому у нас не было будущего, спайдеры лишь приблизили неминуемый конец. Но это их, разумеется, не оправдывает. Кто знает, не случись этого, может, я со временем сумел бы увести Хеннигвиль с дороги, по которой нет смысла ездить. Дирт, убей их и постарайся при этом спастись. Получится спасти Мади — хорошо; не получится — не слишком расстраивайся. Думай в первую очередь только о себе. Запомни, тебе теперь часто придется убивать и обрекать на смерть других, в том числе близких. Таков твой путь. Если не свернешь с него, возможно, станешь императором.
Свернешь, повторишь судьбу своего отца.
        — Я не собираюсь становиться императором.
        Преподобный усмехнулся:
        — Ты всерьез думаешь, что кому-то интересны твои желания? Есть дороги, которые выбирают тебя, а не наоборот. Дороги, ведущие на самые вершины, обычно такие. Стоит сделать шаг, пусть даже случайный, и они сами несут тебя.
        Дирт покачал головой:
        — Чтобы стать императором, надо сделать не один шаг, и случайных среди них не будет. Чуть ли не все мечтают сидеть на троне, но место там лишь для одного.
        — Твои слова лишь подтверждают сказанное мной. Уверен, что твой отец ни разу о таком не задумывался. Дорога не любит тех, кто не желает шагать. Она их сбрасывает на обочину. Так в итоге и вышло.
        — А каким он был, мой отец? И мама?
        — Не знаю. Лэрд Далсер о них никогда не рассказывал.
        — А сами ничего не слышали?
        — Нет, Дирт. Дмарты не интересуются делами владык мира, ты же знаешь.
        — Знаю.
        — У тебя еще будет возможность отыскать тех, кто помнит твоих родителей. Это, конечно, если не дашь убить себя завтра.



        Глава 24

        Холм лишь издали казался ничем не отличающимся от обычных, хотя отсутствие на нем леса казалось странным. Но когда отряд начал подъем, выяснилось, что и травы на нем практически нет. Лишь местами росла, мастерски прячась среди черных ноздреватых камней, подернутых зеленоватым налетом. Именно из-за него издали было непросто догадаться, что растительность здесь, мягко говоря, не впечатляет.
        Подъем был крутым, и, хоть воины держались неплохо, Патавилетти испытывал сомнения по поводу выносливости мага и потому приказал сделать первую остановку, не пройдя и четверти пути к вершине.
        Сомнения были обоснованными, маг с заметным облегчением уселся на пятнышко суховатой жесткой травы. Воин указал на относительно плоский камень:
        — Присядьте лучше на него, так будет удобнее. Хоть солнце только-только сюда заглянуло, он уже не холодный. Черное быстро нагревается.
        — На этот камень я садиться не стану. И тебе не советую. И людям своим прикажи такие не трогать. Пусть держатся от них подальше.
        — Но почему?
        — На что, по-твоему, они похожи?
        — На здоровенные куски шлака, местами обросшие чахлым мхом.
        — Тебе доводилось видеть шлак?
        — Конечно. Одно время сопровождал невольников на каторгу, где было много плавилен. Там этого шлака целые горы.
        — Скажи, Патавилетти, здесь, по-твоему, когда-то располагалось плавильное производство? Это все, что от него сохранилось?
        — Сомневаюсь. Ни развалин, никаких остатков строений, даже куска разбитого кувшина или миски под ногами не встретил, а ведь их всегда полно в местах, где люди обитали. Да и зачем шлак раскидывать таким ровным слоем? Его принято складывать кучами.
        — Что такое шлак?
        — Ну… Я вообще-то не плавильщик. Печь загружают углем и рудой, жгут, плавят, получают металл, а все остальное выбрасывают — это и есть шлак.
        — Это то, что остается после огня. А теперь оглянись и попробуй догадаться, что здесь произошло.
        Патавилетти послушно оглянулся и покачал головой:
        — Я вас понял. Здесь, похоже, тот еще пожар случился.
        — Никогда не видел пожаров, после которых остаются лишь обгорелые камни. Зато слышал, что в Такалиде такие места далеко не редкость. И, если верить экспедиционным отчетам, опытные люди не советуют задерживаться среди черных камней. Говорят, виной всему то, что здесь когда-то случилось. Это был вовсе не огонь. Точнее — не простой огонь. Давно забытая магия, которая не только сжигает, а делает местность непригодной для жизни. А мы ведь живые, значит, нам здесь если уж и останавливаться, то лучше придерживаться островков травы. Раз она растет, следовательно, и нам возле нее безопаснее, чем на камнях.
        — Травы не очень-то много.
        — Но она есть, и это утешает.
        — На всем склоне всего лишь одно дерево встретили, и выглядело оно так хреново, что на нем даже вешаться страшновато.
        — Думаю, яд черных камней не вечен. Это первое дерево, за ним со временем появятся другие. Через века или тысячелетия здесь будет заросший лесом холм, ничем не отличающийся от других.
        — Я уже второй день приличного леса не видел.
        — Значит, именно в этих краях некогда случилось одно из тех сражений, о которых до сих пор поют песни и рассказывают легенды.
        — Вы много знаете о старине.
        — Люблю читать. В том числе и отчеты давних экспедиций. Записи тех лет, когда империя всерьез интересовалась Такалидой. Тогда шла речь о колонизации. Даже первую колонию основали. Только потом ее забросили, а там теперь логово тех еще мерзавцев. Далсер тоже интересовался древностью. Что он, что я не очень-то любили обзаводиться друзьями, но на этой почве сошлись на удивление близко. Кто бы мог подумать, что все завершится таким образом? Лучший амулетчик империи, единственный наследник древнего рода, закончил свои дни на диком берегу, прихватив с собой в мир мертвых несколько десятков воинов Конклава. В прежние годы он не отличался такой кровожадностью, даже при побеге принцессы Дайри никого не убил. Император, правда, это исправил, наказав всех, кто имел к этому отношение. Шутка ли, так опростоволоситься.
        — А вы когда-нибудь видели принцессу Дайри?  — спросил внимательно прислушивавшийся к беседе Дирт.
        Мексарош опасался отпускать его далеко от себя, и мальчишка плелся шагах в пяти позади него, чем и пользовался.
        — Кто тебе позволил рот раскрыть?!  — рявкнул Патавилетти, но до подзатыльника не снизошел.
        Даже себе он боялся признаться, что отношение к Дирту в отряде резко изменилось, когда все узнали, что мальчишка не просто аристократ, а аристократ с чистой кровью. Мало того, настолько чистой, что никто из ныне живущих не сможет похвастать и четвертью столь богатого наследия. Смешно, но он, выросший на диком берегу среди грязных дмартов, скрытым величием может затмить даже нынешнего императора.
        Хотя это нисколько не помешает последнему его казнить. И очень может быть, что мучительно, с максимально возможным унижением, превратив перед смертью в завывающее животное, потерявшее всякое сходство с человеком.
        Император умеет награждать за верность, но в том, что касается наказаний, его невероятно трудно превзойти. Он даже выписал себе мастеров пыточных дел из пользующихся дурной славой южных оазисов, считая, что имперские специалисты и близко с ними не стоят.
        Правильно, кстати, считал.
        Маг поднял руку:
        — Патавилетти, пусть наш уважаемый пленник поговорит. Мне как раз надо задать ему пару вопросов. Да, Дирт, я видел принцессу Дайри. Причем неоднократно. Она, знаешь ли, просто обожала выходы в свет, чтобы в очередной раз покрасоваться перед самым разным народом. Почти все, кто в те годы заглядывал в Тетраполь, ее видели. Ты знаешь, что такое Тетраполь?
        — Да, столица империи. Говорят, это самый большой город в мире.
        — Спорное утверждение, но что-то в этом есть.
        — Ничего спорного,  — не выдержал Патавилетти.  — Если вы про клоповники южан, то они да, большие, но застроены лачугами. Два-три дворца в центре — вот и все великолепие. А Тетраполь совсем не такой. Там, где у южан дюжина лачуг, населенных мелочными ворами и вшивыми нищими, у нас стоит пара зданий в два-три этажа, и народа там не меньше, а то и больше. Не говоря уже о том, что он куда честнее. Признаю, не везде, но в целом картина такая.
        — Хорошо, не буду спорить, в величии с Тетраполем действительно невозможно сравниться. Дирт, ты что-то хочешь спросить?
        — Какая она была, моя мама?
        Маг пожал плечами:
        — Я могу тебе рассказать многое и одновременно ничего. Мне доводилось лишь видеть ее издали и слушать, как рассказывают о ней другие, беззастенчиво перевирающие чужие сплетни. Единственный, чьим словам можно было доверять,  — лэрд Далсер. Но он вообще ничего о ней не говорил. Его вообще мало что интересовало, лишь несколько тем, среди которых не значились принцессы. Хотя он был побратимом ее мужа. Спас ему жизнь во время мятежа. Империю тогда лихорадило, требовались перемены, но император отказывался это понимать, занимаясь излюбленным делом — бездарным опустошением казны.
        — Она была красивая?
        — Не в моем вкусе, но должен признать, да.
        — А почему не в вашем вкусе?
        — Слишком высокая и при этом болезненно-хрупкая. Настолько хрупкая, что с таким телосложением, должно быть, страшно ходить по улице при сильном ветре, поломает, как сухую травинку. В этом ты похож на нее. Хоть и пошире в кости, но сверстники, должно быть, дразнили тебя за худобу.
        — Лэрд Далсер мне ничего не рассказывал о ней. Вообще ничего. Ни намека…
        — Ничуть не удивлен. Он был странным человеком. Любил загадки. Любил настолько, что готов был жизнь даже самых близких людей превратить в нескончаемый поиск ответов. Кстати, я ведь многое тебе рассказал. Пусть ничего толком не сообщил, но отвечал. Наш разговор какой-то однобокий, это неправильно. Думаю, пришла твоя очередь отвечать.
        — Что вы хотите узнать?
        — В идеале, конечно, хотелось бы все. Но ты ведь не зря воспитан Далсером, ответы из тебя надо вытаскивать постепенно, по одному зараз, а не переполненными корзинами. Скажи, Дирт, что стало с тем амулетом, при помощи которого ты укрывался от магической слежки?
        — Он в порядке.
        — Ты помнишь, где его оставил?
        — Конечно.
        — Надо будет его забрать на обратном пути.
        — Как прикажете.
        — А тот, что помешал Бартолло тебя убить? Ты тоже его оставил?
        — Да я даже не понимал ничего тогда. Не знал, как он включается. Сам сработал. Вы тоже хотите его забрать на обратном пути?
        — Разумеется. Нельзя оставлять столь ценные вещи без присмотра.
        Маг нахмурился, ухватив за кончик тонкого хвоста какую-то стремительно ускользавшую мысль. Слова мальчишки, что-то в них…
        Подумать как следует ему не дали. Дирт, будто прочитав его мысли, не дал додумать, перевел разговор на другое:
        — С вершины холма мы увидим долину. И там вы, наверное, почувствуете магию. В тех местах ее должно быть очень много.
        — Я и здесь ее чувствую.
        — Магию амулетов лэрда Далсера?!
        — Нет, скорее магию этого места. Всей местности.
        — Как это?
        — Лэрд Далсер, без всякого сомнения, талантливый мастер, но до такого ему далеко. Даже амулеты шестого уровня и тени подобного потока не создадут, тем более на значительном расстоянии. Не знаю, что здесь устроили древние, но огонь, сделавший камни черными, оставил и другой след — магический. Хоть он и ослабел со временем, но не исчез. Ощущения намного сильнее того, что я чувствовал в селении на берегу, а ведь там все было усеяно булыжниками Далсера, он весь берег превратил в громадный амулет. Смертельно опасный одноразовый амулет. До сих пор поражаюсь его коварству, никого не пожалел — ни нас, ни дмартов. И себя тоже. В былые годы он не был столь кровожадным. Дирт, что вообще замышлял Далсер? Чего добивался? Каковы были его планы?
        — Не знаю, что ответить. Какой-то непонятный вопрос.
        — Не надо со мной лукавить, это бессмысленно.
        — Я не лукавлю. Просто не понимаю.
        — Да, я вижу в тебе колебания истины. Ну хорошо, поясню. Он создавал амулеты. Сильнейшие амулеты этого мира, во многом не уступающие тем, которые остались от древних. И он воспитывал тебя, человека с особой кровью. Воспитывал, как я слышал, строго и разнообразно: грамота, математика, география, воинское дело. Наверное, и другому учил. Да?
        — Да.
        — И зачем? Чтобы похоронить себя вместе с тобой в затерянном на берегу Такалиды селении?
        — Ну, до того, как погибнуть, он не очень-то распространялся о своих планах. Даже о том, что собирается делать назавтра, нечасто говорил. Точнее, почти никогда.
        — Узнаю старого доброго Далсера — в привычке скрывать, что утром встает солнце, а зимой холоднее, чем летом, ему не было равных. Но все же мне кажется, что твой ответ не совсем искренен. Нет, я вовсе не считаю, что ты банально соврал, просто у тебя, как, впрочем, и у всякого молодого человека, должна быть бездна грандиозных планов. И, обдумывая их, ты волей-неволей применяешь то, чему тебя учил Далсер. Подстраиваешься к его идеям. Пусть неосознанно, но всегда помнишь то, что он год за годом вбивал в твою голову. Ты — его тень, а тень повторяет все движения хозяина. Ну так что? Поделишься?
        — Мне нечем делиться.
        — Ложь.
        — Я не вру.
        — А я вижу, что лжешь. К тому же и без моего дара это очевидно, мальчишки твоего возраста не могут не мечтать о великом будущем.
        — Ни о каком великом будущем я никогда не мечтал.
        — Так не бывает. Ты хочешь сказать, что намеревался всю жизнь прожить в грязной деревне на забытом всеми берегу? Самому не смешно нести такую чушь?
        Вопрос, сформулированный таким образом, заставил Дирта призадуматься, он замешкался с ответом. Маг понимающе улыбнулся:
        — Вижу, что это не так. И? Могу я узнать, каковы были твои планы?
        — Перед тем, как… До того, как вы появились, я решил покинуть селение.
        — Просто так бросить всех и куда-то уйти?
        — Нет. Не совсем. Я не собирался уходить один. Мою девушку могли отдать за другого, я уговаривал ее уйти со мной.
        — И куда же ты хотел отправиться?
        — К Серебряным островам.
        — Почему именно к ним?
        — Это единственное обитаемое место, до которого можно добраться без корабля. Надо просто идти по берегу, заблудиться невозможно.
        — Острова на то и острова, что не связаны с материком.
        — Но они рядом с побережьем, в хорошую погоду даже вплавь добраться до ближайших нетрудно.
        — Да, Патавилетти мне рассказал. То есть у тебя не было особого выбора, только острова.
        — Ну да.
        — Но, насколько мне известно, в свое время лэрд Далсер добрался до Такалиды на обычной лодке. Ты разве не подумывал повторить это?
        — Нет. В селении не осталось больших лодок. На тех, что были, переплывать море очень опасно. Даже невозможно. Да и как я мог оставить Хеннигвиль без них? Рыбаки не смогут выходить на промысел. Чтобы сделать новые, придется потратить много времени. Море у нас злое, лодка должна быть крепкой, устойчивой, с высокими бортами. Быстро такую не собрать.
        — Эти дмарты тебе очень дороги…
        — Я ведь вырос среди них. Как же иначе?
        — Не всем повезло любить тех, с кем живешь. Далеко не всем… Значит, ты хотел бежать с девчонкой, и не куда глаза глядят, а к островам, где собралась отъявленная мразь со всего мира. Так?
        Дирт покосился диким волчонком и ответил неприязненно:
        — Вы ошибаетесь. Не вся мразь. Ведь там нет спайдеров.
        — Позвольте мне ему врезать как следует!  — не выдержал Патавилетти.
        Маг, улыбаясь чуть ли не до ушей, покачал головой:
        — Не надо. У мальчишки просто свое представление о том, кого следует называть мразью, и он не виноват в том, что оно не совпадает с нашим. Издержки неправильного воспитания — не более того.
        — Дайте мне его на недельку, перевоспитаю как полагается.
        — Я обдумаю ваше предложение. Пожалуй, продолжим нашу беседу в другой раз. Возможно, вечером. У нас нет времени рассиживаться часами, до амулетов Далсера рукой подать.

* * *

        Северный склон холма был усеян глыбами спекшегося шлака, между которыми местами пробивалась чахлая трава. На южном травы не было вообще. И глыб не было. В незапамятные времена здесь расплавилось все, до последнего камня. Раскаленные реки текучей лавы заструились вниз, постепенно остывая, отчего местность стала выглядеть весьма причудливо.
        И превратилась в кошмар для пеших путников.
        Впрочем, конным тут вообще делать нечего.
        Огонь, бушевавший здесь, затих быстро, и лава, струящаяся вниз, начала застывать, покрываясь коркой. Уровень расплава под ней постепенно падал, в итоге получилось что-то вроде серии труб, по которым текли жалкие ручейки. Иногда сверху напирали новые порции жидкого жара, видимо, из-за продолжающихся магических ударов. Раскаленным рекам было тесно в узких канавах, стиснутых каменной скорлупой, они прорывали стенки «труб», образовывая новые потоки, которые повторяли судьбу старых.
        Когда все это безобразие прекратилось и склон остыл, стены грандиозного переплетения гигантских «труб» остались стоять, а вот тонкие своды во многих местах обрушились. Из-за этого путь то и дело преграждали провалы многометровой глубины. Приходилось подолгу искать обходы, иной раз рискуя пробираться по опасным тропам.
        Несмотря на то что приходилось следить за каждым шагом, тщательно выбирая место, куда можно без опаски опустить ногу, Дирт постоянно отвлекался, оглядывался по сторонам, но куда чаще посматривал вниз.
        Все, как рассказывал лэрд Далсер, за ровной площадкой давно застывшего лавового озера, образовавшегося у подножия холма, начиналась та самая равнина. Такую Дирт еще ни разу не видел. И дело вовсе не в том, что хорошо знакомые окрестности Хеннигвиля покрывал густой лес, небогатый на открытые пространства. Просто то, что виднелось внизу, ничем не напоминало поляны или лишенную растительности прибрежную полосу. Да и на болота, где он собирал руду, тоже не походило.
        Прежде всего рельеф, местность была ровная, как доска. Ни приличного бугорка, ни валуна, вообще ничего. Одно это казалось странным. И деревьев — ни одного. Хотя это касалось лишь равнины, холмы и пригорки, ее окружающие, местами заросли весьма прилично. Даже лес нормального облика виднелся слева и внизу.
        Но самое странное — цвет. Буро-зеленые пятна перемежались с пятачками, окрашенными ржавчиной и красновато-сизыми язвами. Сочетание цветов дикое, неестественное, такого Дирт ни разу не встречал.
        Главный воин спайдеров, в очередной раз оступившись, скверно выругался, обернулся, нехорошо уставившись на ценного пленника:
        — Зачем ты повел нас этой дорогой? Слева, за холмом, тянется отличный сосняк. Мы могли бы пройти по нему спокойно, а не ломать здесь ноги.
        — Я как раз и хотел, чтобы все вы здесь ноги переломали.
        — Щенок!
        — Патавилетти, спокойнее.  — Тон мага был приказным.
        — Да этот гаденыш над нами издевается.
        — Возможно, у него были причины идти именно здесь. Не так ли, Дирт?
        — Вообще-то я здесь впервые, так же, как вы. Знаю только, что нам надо за холм, но как лучше пройти к равнине, не знаю.
        — Но тем не менее по поводу поломанных ног ты сказал правду,  — усмехнулся маг.
        — Буду рад, если вы еще и шеи переломаете,  — буркнул Дирт.
        — Вряд ли, мы уже прошли большую часть пути, и обошлось без травм. Далеко еще до амулетов?
        — Нет. До них рукой подать.
        — А конкретнее? Куда ты нас ведешь? Это место отсюда видно?
        Дирт повернулся, указал вниз, наискосок склона:
        — Там, в сторону сосняка посмотрите. Видите черное пятно?
        — На болоте?
        — Это не болото. Просто равнина.
        — Но там местами блестит вода.
        — Лужи мелкие, трясины нет. Здесь в давние времена все расплавилось, поэтому долина такая ровная. Где ни копни, сразу увидишь застывший камень. Трясине неоткуда взяться.
        — Понятно. Так, значит, нам надо к этому черному пятну?
        — Да, туда.
        — Спускаться не меньше часа придется, хорошо бы передохнуть, а то на болоте не присядешь,  — предложил Патавилетти, косясь на мага.
        — Я не устал. Если до цели час пути, думаю, обойдемся без привала.
        — Понимаю,  — кивнул воин.  — Когда чего-то очень хочешь и до него всего чуть-чуть пути остается, за спиной будто крылья раскрываются. Эй! Язычник! Ты чего это устроил?!
        Преподобный Дэгфинн, неистово молясь, упал на колени с такой силой, что осколок камня пропорол ему кожу, и по серой штанине начало расплываться кровавое пятно. Но жрец не обращал на это внимания, всецело отдав себя общению с высшими силами.
        Лишь Дирт понимал, что преподобный таким естественным для дмарта способом готовится к смерти, остальных лишь удивило необычное поведение еретика, ранее он ни разу не выказывал столь впечатляющего религиозного рвения.
        — Этот дмарт решил помолиться,  — буркнул Даскотелли.
        — Я прекрасно вижу, что он делает. И вижу, что он чуть не разбил колено. Если и дальше будет такое устраивать, охромеет, и придется с ним что-то делать.
        — Не сможет идти, прикончим.
        — Что с вами?  — заинтересовался маг и, не дождавшись ответа преподобного, попросил: — Патавилетти, я не люблю, когда пленники игнорируют мои вопросы.
        Воин отвесил Дэгфинну звонкую оплеуху и прорычал:
        — Поднимите его!
        Преподобный, даже вздернутый двумя парами рук, продолжал бормотать скороговорки-молитвы, и Патавилетти врезал ему еще дважды, по левой и правой щекам.
        — Отвечай, когда тебя спрашивают!
        — Что вам от меня надо?..  — отрешенным голосом произнес Дэгфинн.
        — Вы слишком уж горячо молились,  — ответил маг.  — Знаете, у нас не очень принято вникать в еретические учения, но я вникал во многие. Всякое знание может пригодиться, даже на первый взгляд бесполезное. Ваша религия не едина, в каждой общине дмартов свои представления о божественном. Но в одном все вы солидарны: в том, что момент перехода в мир мертвых слишком ответственный, чтобы надеяться лишь на собственные силы. И потому в этом случае принято обращаться за помощью к высшим силам. Вы начинаете молиться. И молитвы эти особые, применяемые лишь при прощании с жизнью. Их можно услышать разве что на похоронах или у ложа смертельно больного. Не сказать, что я хорошо разбираюсь в подобных вопросах, но мне неоднократно приходилось наблюдать последние мгновения жизни адептов вашей религии и слышать, как молятся они в этот момент. Несмотря на то что общины были разные, много общего. Так вот, как бы тихо вы ни обращались к своему божеству, я подметил схожие фразы. Преподобный Дзгфинн, неужели вы готовитесь умереть?
        — Нет. Я уже мертв…
        Жизни в этом ответе было не более, чем в могильном камне.
        — Вы знаете об этих местах что-то, что неизвестно нам?
        — Да… Знаю…
        — И?
        — Вы обладаете способностью видеть суть слов, отличая правду от обмана, но здесь вам это не поможет. Такалида — проклятая земля. Нельзя удаляться от нашего берега. Берег защищает Зверь, живущий в лесу. Мы не ходим в лес, а он не пускает в него демонов и прочее, что может оказаться даже страшнее демонов. Лес — территория Зверя, лесные границы священны и запретны. Никому не позволено их переступать. Мы переступили. Мы слишком далеко ушли от берега. Мы пришли в землю сгоревших камней. В край демонов. Место, где сохранилось древнее зло. Я чувствую, как следит оно за нами, выжидая момент. Зверь не сможет ему помешать, у него нет власти там, где не могут расти деревья. А если бы и была, не стал бы, мы нарушили священную границу. Тот шум, что мы часто слышим неподалеку, создается его поступью. Он идет за нами и ждет. Ждет, когда Такалида нас накажет. Увидев это, Зверь вернется на берег и станет защищать его, как защищал все минувшие годы. Вот только нас там уже не будет…
        — Опять эти сказки про Зверя…  — не выдержал Патавилетти.
        Маг поднял руку:
        — Помолчи. Преподобный, я считал, что вы более критически относитесь к спорному наследию своего не в меру осторожного отца. Вам ведь прекрасно известно, что он попросту выдумал все эти сказки про зверей и демонов, наивно полагая, что если отгородиться барьером страхов от окружающего мира, то мир оставит тебя в покое. И что я вижу? Я вижу стремительное изменение взглядов на жизнь.
        Преподобный, твердо встав на ноги, кивнул:
        — Да, вы правы. Хеннигвиль умер, вместе с ним умерла моя душа. Такое не может пройти бесследно. Скоро я увижу своего отца. И чем ближе наша встреча, тем больше я его понимаю.
        — То есть за душой подходит очередь тела? Телесной смерти?
        — Да. Я готов к ней.
        — Забавно. Надеюсь, вы не сломаете ногу, ведь в этом случае мои воины вас прикончат, и ваши ожидания оправдаются. А мне бы очень хотелось посмотреть, что станет с вами дальше. До чего вы в итоге дойдете в своих рассуждениях.
        — Недолго вам осталось смотреть… очень недолго…
        Мексарош знал, что преподобный не обманывает. Он и в самом деле убежден, что жизнь его подходит к концу. Но дмарты глупы, они искренне верят в то, что вкладывают в их уши религиозные лидеры. И пусть Дэгфинн сам жрец, он так же уязвим для авторитета старших, как рядовые еретики. Находясь на грани помешательства от всего произошедшего в последние дни, он цепляется за последнюю соломинку — глупые слова своего отца. Он начал верить в то, что раньше высмеивал, хоть и никогда не показывал это рядовым членам общины.
        Редкий случай того, как человек врет, однако при этом искренне считает все сказанное чистой правдой.
        Но Мексароша фокусами человеческого сознания не обмануть. Его никто не обманет. Он видит всю правду, как бы она ни маскировалась.



        Глава 25

        Кочка, на первый взгляд надежная, чавкнув, провалилась под весом ступни, и нога до середины голени ушла в мутную воду, подернутую ржавой пленкой. Дирт с большим трудом сохранил равновесие, сделал поспешно-неуклюжий шаг, почувствовал, что под ступней уже не податливое омерзительно-склизкое дно, а твердый камень. Еще шаг, еще, уровень жижи упал до щиколоток. Все — они почти на месте.
        Лэрд Далсер хорошо описал это место, хотя наблюдать за ним ему пришлось издали. Не сказать, что выглядело оно впечатляюще. Когда-то, возможно, здесь стояло нечто более величественное, но сейчас все намного скромнее. Просто над ровной гладью мелкого болота чуть возвышалась проплешина из черного камня. Внешне она чем-то походила на медузу, выброшенную на берег, что-то бесформенное, плоское, омерзительно растекающееся. Вот только цвет не такой, да и о прозрачности говорить не приходится.
        Если как следует напрячь воображение, можно мысленно представить некогда величественные стены из неподъемных гранитных блоков. Там и сям можно даже разглядеть остатки швов между ними, камень в этих местах чуть темнее, и подозрительно ровные линии хорошо заметны на общем бесформенном фоне. Похоже на какое-то круглое строение диаметром шагов тридцать и неизвестно какой высоты.
        Насчет неизвестно — это в древности. Сейчас лепешка оплавленного камня возвышалась над уровнем болотистой равнины на высоту чуть менее роста Дирта. Можно лишь догадываться, что здесь было в давние времена, когда на это место обрушился жесточайший магический удар. Судя по тому, что все вокруг в тот момент расплавилось до состояния текучей ртути, это сооружение кто-то защищал скорее всего все той же магией. И хоть вечно сдерживать натиск разрушителей не удалось, здесь сохранился хоть какой-то след от былого.
        Дирт предположил, что это была башня. Лэрд Далсер немало рассказывал о крепостных сооружениях, подкрепляя рассказы рисунками. Возможно, когда-то здесь стояла крепость. Но пришли сильные враги, и она пала. Маги-защитники собрались вместе, пытаясь отстоять от врага последний ее уголок, но не очень-то в этом преуспели.
        Маги давно превратились в пепел, башня растеклась выброшенной на пляж медузой, лишь в паре мест сохранив блеклые следы былых швов.
        Мексарош выбрался на сухое, суетливо обернулся, продемонстрировав неприятно перекошенное, возбужденное лицо.
        — Магия! Патавилетти, жаль, что ты ее не ощущаешь! Ты просто слепец! Здесь просто океан магии!
        Воин ответил мрачновато:
        — Вы видите магию, а как по мне, так это место попахивает смертью,  — и указал на кучку мелких костей.  — Видите? Похоже, это была птица. И не одна. Что-то их здесь убивает. И падальщики почему-то не растаскивают добычу.
        Несмотря на напряженность момента, Дирт едва удержался от улыбки. Хитроумный маг и кучка воинов до сих пор не догадываются, что их обвели вокруг пальца. Черный небось сейчас заведет свою обычную песню насчет амулетов.
        Дирт не ошибся. Маг, добравшись до самой высокой точки «медузы», торопливо огляделся по сторонам, нетерпеливо спросил:
        — Ну и где здесь тайник?
        — Что?
        — Где тайник Далсера?!
        — Так вы опять об амулетах?
        — А о чем же еще! Я чувствую их магию, но не пойму, где они. Здесь такая плотность магических потоков, что расскажи мне до этого кто-нибудь о подобном, не поверил бы. Они струятся отовсюду, это просто невероятно. Никто ничего подобного нигде не описывал. Теперь понятно, почему Далсер прятал свои амулеты так далеко от берега, здесь их точно никто не заметит.
        — Дело вовсе не в амулетах,  — уже не скрывая злорадных ноток, заявил Дирт.
        Маг все еще не догадывался о сути происходящего и потому отреагировал глупым вопросом:
        — А от чего же тогда?
        Дирт, оглядевшись, попытался развести руки в стороны, позабыв, что они связаны. Недовольно поморщился и ответил:
        — Я не знаю. Вы же сами видите, что древние здесь устроили. Даже лэрд Далсер не понимал, что именно, но и так очевидно, когда-то в этом месте было очень горячо. И оно до сих пор не остыло. Сила, которая защищала или погубила это место, все еще не исчезла. Она лишь уснула. Но просыпается, как только кто-то пересекает невидимую границу. Вы ведь маг, вы должны чувствовать, как магии вокруг нас становится все больше и больше.
        Черный, слушая Дирта, быстро менялся в лице. На последних словах Мексарош поднял руку:
        — Замолчи! Не морочь мне голову! Где амулеты?! Где тайник?! Где?!!
        — Да не было никакого тайника, вы глупец, если до сих пор это не поняли.  — Дирт кивнул в сторону холма.  — Лэрд Далсер был там, но не рискнул спуститься. Даже он не смог определить, где границы прорвы, и легко догадался, что случится, если их пересечь. А вот вы не догадались.
        Маг побледнел и, едва не срываясь на крик, заявил:
        — Ты же говорил, что тайник здесь! Ты не врал! Я знаю это! Что ты несешь?!
        Дирт покачал головой:
        — Насчет тайника говорили вы. А я ни слова неправды не произнес, ведь врать вам — глупое занятие.
        Главный воин, похоже, отличался звериным чутьем на неприятности, и Дирт не удивился, когда тот напряженно спросил:
        — Что происходит? Что опять начудил этот мальчишка?
        Маг, опустив плечи, ответил:
        — Он обманул меня… Меня! Я ошибся, здесь нет никаких амулетов. Это просто магия древних.
        Дирт вновь покачал головой:
        — Вообще-то амулеты здесь есть. Но это уже не имеет значения. Вам они не помогут. Вам уже ничего не поможет. Если вы во что-то верите, начинайте молиться, времени осталось немного, прорва просыпается. Сегодня она как следует набьет брюхо.
        — Ты что несешь, гаденыш?!  — чуть не взорвался Патавилетти.
        Дирт, не обращая на него ни малейшего внимания, подмигнул Даскотелли:
        — Помнишь Бруни? Он был дурачком. Совершенно безобидным дурачком. Даже мышку не мог убить, до слез жалел все живое. А ты его убил. И Фроди тоже убил. А еще ты кричал Керите, чтобы она бежала. Керита побежала, и твой приятель ее застрелил. Она тяжело умирала, ей было очень больно, а я ничем не мог ей помочь. Ты этого не видел, но уж поверь, так все и было. А когда она умерла, я дал слово, что никто из вас не уйдет за море. Вы все останетесь здесь. Так все и получилось.
        Даскотелли, глядя в глаза Дирта, узрел там что-то, отчего его лицо стало белее самой чистой бересты. Вскинув секиру, он рявкнул:
        — Надо уходить! Ловушка!
        Патавилетти, ни на миг не усомнившись в словах воина, ухватил мага за руку и поспешно потащил вниз, к болоту:
        — Бежим! Это западня!
        Мексарош, несмотря на потрясение, вызванное осознанием того, что его дар отличать правду от вымысла сыграл против него, заявил почти нормальным голосом:
        — Пленных не бросать. Уходим к лесу.
        Патавилетти с сомнением покосился на неблизкую опушку сосняка и уточнил:
        — Точно к лесу? До холма ближе.
        — Да. К лесу. Что бы здесь ни таилось, оно не убивает деревья. Они живые, значит, там безопасно.
        Дирт, слушая переговоры врагов, хотел было ответить, что это не факт. Ведь если лэрд Далсер не ошибался, сила, оставшаяся в этом месте, смертельно опасна для животных и птиц, но напрочь игнорирует растения. Однако едва он открыл рот, как сильнейшая оплеуха разозленного Даскотелли его прикрыла.
        — Заткнись!  — рявкнул убийца Фроди и Бруни.
        Маг, до сих пор тщательно следивший, чтобы высокопоставленному пленнику не причиняли даже намека на вред, никак не отреагировал. Он торопливо перепрыгивал с кочки на кочку, то и дело проваливаясь в ржавую жижу, смешно придерживая края широко развевающегося одеяния.
        Дирт, глядя ему в спину, облизал соленую кровь с губы и злорадно прошептал:
        — Не успеете.

* * *

        Мексарош никогда не жаловался на отсутствие выносливости, но и похвастаться ее избытком не мог. В небыстром темпе по нормальной дороге он мог шагать почти без устали от рассвета до заката, если не был обременен тяжелым грузом. Но магов не принято использовать в качестве носильщиков, потому он не мог припомнить ни единого случая, когда ему приходилось таскать серьезную поклажу. Да и пешком ходил не так уж часто, передвигаясь в основном верхом или даже на удобной повозке.
        Лошади не очень-то любили путешествовать по морю, да и долгие передвижения по суше не планировались, и потому стойла в трюме «Татавии» остались пустыми. Однако все планы были разрушены из-за дерзкого мальчишки, который, несмотря на свое в высшей степени благородное происхождение, жил жизнью простого браконьера. И мало того что пришлось забраться пешком столь далеко от берега, теперь он был вынужден бежать сломя голову, спасая самое ценное — жизнь. И бежать не по ровной дороге, а по залитым дурной водой кочкам, по виду которых ни за что не угадать, выдержит вес тела или нет.
        Вот и эта не выдержала. Мексарош с коротким криком завалился вперед, лицо при этом глубоко погрузилось в холодную, омерзительно выглядевшую жижу. Поднимаясь, он расслышал, как по равнине пронесся странный, ни на что прежде слышанное не похожий звук. Будто сказочный исполин испустил горестный громоподобный выдох.
        Просыпающийся великан.
        А еще Мексарош понял, что из всего отряда расслышал это он один. Ведь уши здесь ни при чем, всплеск невидимой силы может ощутить только тот, у кого имеется особый дар.
        Древняя магия. Что бы ни излучало ту силу, которую он почуял еще на другой стороне холма, оно пробуждалось. Высвобождалось, преодолевая сопротивление инерции мира, туго раскручивалось подобно на совесть затянутой пружине в механических часах, начавших входить в моду при императорском дворе.
        Мальчишка, будь он трижды проклят, сделал именно то, что обещал жрец дмартов и чего так боялся Патавилетти. Он завел отряд в гиблое место, не пожалев при этом никого, в том числе и самого себя. Вон, несмотря на стреноженность, скачет впереди от кочки к кочке и весело скалится, то и дело оглядываясь. Доволен, словно кот, запертый в кладовке, где хранят свежую сметану. Думает, что убил всех. Что он там кричит? Что-то про розу, море и ветер. Свихнулся, что ли?
        Мексарош понял, хоть лес близок, но они не успеют. Слишком сильна неведомая магия, и слишком быстро растет ее поток. Он вспомнил останки птиц на черном камне, всех воинов ждет такая же судьба. И пленники тоже умрут, включая бесценного Дирта. Упрямый мальчишка покинет мир живых, унеся с собой тайну великих амулетов, созданных гением лэрда Далсера.
        Уцелеет лишь один — Мексарош. Он не для того выбрался из грязи, чтобы закончить свои дни здесь, в ржавой воде, где даже вездесущие лягушки опасаются селиться.
        Мексарош выживет. За эти дни он как следует отдохнул от того напряжения сил, которое едва не убило его дар. В тот раз он спасся от сюрприза, устроенного Далсером, спасется и сейчас, из западни, в которую угодил из-за коварства его хитрого выкормыша.
        Новый вздох. Скорее даже стон, от которого похолодела кровь в жилах. Мексарош задрожал, ощутив, как рвутся невидимые тончайшие нити, что связывают воедино все элементы привычного мира. Проклятые древние придумали что-то, чему здесь не место. Но они решили иначе, выпустив это из неуемного желания убивать других, себе подобных. Они ничем не брезговали. Доходили до того, что открывали пути в мир демонов, привлекая их на службу.
        Даже гению лэрда Далсера не совладать с этим. Это не жалкие амулеты, какого бы уровня они ни были. Это брешь в ткани мира, это то, чего не должно быть. Но оно существует, и оно не терпит чужого присутствия. Все, кто оказывался рядом, обречены. Мексарош похолодел, увидев лишь край бездны, которая вот-вот разверзнется под улепетывающим к лесу отрядом. Если бы увидел чуть больше, потерял бы рассудок, разум человеческий не в силах постичь глубину изнанки привычной вселенной.
        Это не камни Далсера, от этого нет никакого спасения, хоть сжигай свой дар без остатка. Сил человеческих не хватит. Сейчас оно ударит, сожрет, растерзает тела тех, кто отважился подойти к месту, где спало то, что будить не следовало. Маг, который сотворил это, давно превратился в прах, но дело его рук продолжает убивать все, до чего дотягивается.
        Голова взорвалась болью настолько нестерпимой, что Мексарош вскрикнул. Третий стон пробуждающейся смерти. И похоже, последний. Потому что ощутил это не только он, а и все остальные, лишенные даже капли магического таланта. Слишком сильный удар, раз даже быдло проняло. Некоторые упали, кто-то взвыл волком. А Дирт, обернувшись, бросился назад, вцепился в толстяка Мади, отчаянно заорал:
        — Преподобный! Ко мне! Быстрее!
        Жрец еретиков, остановившись, медленно покачал головой, сложил руки перед грудью:
        — Прощай, Дирт.
        Мальчишка кивнул:
        — Прощайте. И простите. Сапфир.
        В следующий миг его тело исчезло. Вместо него над гладью болота застыл смолисто-черный шар, диаметром чуть больше роста высокого человека. При этом Мади откинуло далеко в сторону. Оглушенный неожиданным ударом толстяк без крика пролетел не меньше десятка шагов, после чего плюхнулся в жижу и остался в ней лежать без движения.
        Мексарош остановился, выдернул руку из складок одеяния, на раскрытой ладони блеснула ажурная хрустальная звездочка. За эту безобидную с виду безделушку можно было купить баронское звание и замок с парой-тройкой деревень, получив на сдачу не один сундук серебра. Или оказаться поутру в сточной канаве, подставив помойным крысам на совесть перерезанное горло, если ты не в силах защитить бесценное сокровище от толпы желающих им завладеть.
        «Звезда Тритоса». Во всем мире не насчитать и десяти находок этого древнейшего амулета. Даже самому себе Мексарош не хотел напоминать, каким образом ему досталась эта ценнейшая вещь и как он сумел сохранить факт обладания ею от всего мира. Пришлось тогда пойти на многое, очень многое, переступив через свои же пусть и гибкие, но принципы.
        Самое странное, что Мексарош сам не понимал, ради чего пошел на это. Просто выпала уникальная возможность, и он ее использовал.
        Неудержимо захотел завладеть редким предметом.
        И завладел.
        Силы человеческой не хватит, чтобы оградить его от того, что вот-вот случится. Но кто ему запрещает использовать чужую силу? Древнюю, законсервированную в несерьезной на вид хрустальной звездочке.
        «Звезда Тритоса» — независимый контур, который можно приспособить к чему угодно, даже к тому, что неподвластно твоему таланту. Если знаешь как. Мексарош знал. И сейчас, не колеблясь, сжал ладонь, сминая стремительно опустошающийся хрустальный резервуар. Острые осколки пронзили кожу, но боли он не ощутил. Все свои силы, весь свой магический дар и всю мощь погибающего амулета древних он посвятил лишь одному: спасению себя. Одного себя. Удар магии, что вот-вот обрушится на болото, несопоставимо страшнее того, который устроил покойный Далсер. Собственно, там и особой магии не было, простой камнепад, опасный лишь из-за своей массы. Тогда он сумел прикрыть не только себя, но и круг приличного радиуса. Все, кто в нем оказался, не пострадали. Но сейчас на голову обрушится нечто более опасное, чем булыжники. Рисковать ради прикрытия других — глупо. И себя не спасешь, и другим не поможешь. Остаться в одиночестве вдали от побережья Такалиды — это, конечно, очень неприятно. Но умереть — еще неприятнее.
        Невероятное напряжение сил, сжатые веки, скрежет зубов, крошка эмали во рту, соленый привкус на языке. Что-то рвется, тонкое, невидимое, Мексарош сильно напрягся, он теряет то, чем отличается от других. Он захотел слишком многого. У него не получится. Все зря.
        И внезапная горячая волна прилива новых, более значительных сил. «Звезда Тритоса», погибнув, отдала все, что заключала в себе долгими тысячелетиями. Маг заорал, когда перед зажмуренными глазами вспыхнуло ослепительно белое пламя.
        И тут же погасло, сменившись непроглядной тьмой. Тьмой удушающей.
        Патавилетти, обернувшись на отставшего мага, пораженно выругался, обнаружив вместо черной фигуры невесть откуда взявшийся огромный шар такого же цвета. Чуть меньшего размера, чем тот, который скрыл Дирта, но ничем другим от него не отличающийся.
        Так, с грязным ругательством на устах, он и встретил последний, четвертый вздох невидимого великана.
        И умер.

* * *

        Мексарош плохо представлял, что именно происходит в мгновения, когда человека вырывают из ткани обычного мира. Говоря точнее, не знал ничего.
        Никто из ныне живущих этого не знал. Самые талантливые из магических конструкторов сумели лишь повторить структуру, но создать под нее энергетический контур не удалось ни одному из них. Получались нерабочие безделушки, бесполезные и никому не нужные.
        Впрочем, лэрд Далсер покорил и эту вершину. Из пересказов очень древних источников известно, что человек, исключенный из мира, со стороны выглядит сферой непроницаемой тьмы. В нее можно пускать стрелы, метать горшки с зажигательной смесью, по ней можно стучать секирами из самой лучшей стали, все бессмысленно, ведь достать до спрятавшегося не удастся, пока структура продолжает работать.
        Человек в эти мгновения принадлежит другому миру, и любое оружие нашей вселенной неспособно повредить даже волос с его головы.
        Именно в такой шар превратился Дирт. Откуда он взял амулет, Мексарош не знал, просто принял как факт, что мальчишка каким-то образом получил и активировал его. В немыслимо плотном море магии, бушевавшем над болотом, излучение даже самых сильных предметов будет выглядеть жалким треском ломаемой соломинки на фоне сильнейшей грозы, с корнями выкорчевывающей вековые деревья.
        Возможно, лэрд знал, чем обернется для владельца амулета отключение от мира. В таком случае Дирт, наверное, подготовлен. А вот Мексарош нет. Пожертвовав «Звездой Тритоса», он совершил то, что за последние тысячелетия проделывали считаные разы, после чего благоразумно помалкивали о том, что узнали.
        Такое знание само по себе — ценнейший козырь. Нехорошо, если врагам станут известны детали. Все, что касается древней магии,  — тайна и набор самых фантастических слухов. Лишь глупец распространяется всем о том, что знает лишь он один.
        Но в руки глупца «Звезда Тритоса» вряд ли попадет.
        Мексарош оглох и ослеп, с каждой секундой становилось все жарче и жарче, тепло от тела не отводилось. Но самое скверное — как он ни пытался дышать, в легкие не поступало ни глотка воздуха. Или его здесь вовсе не было, или он не годился для поддержания человеческой жизни.
        Отключить структуру до полной выработки энергии невозможно. Маг сейчас неуязвим для всех опасностей мира, но при этом беспомощнее новорожденного младенца. И, как неожиданно выяснилось, может попросту задохнуться, не дождавшись, когда его выбросит в привычную среду.
        И выбросит ли вообще…
        Знать бы раньше, можно было бы как следует продышаться, наполнить легкие до отказа, как это делают ныряльщики за жемчугом. Мексарош не знал, и теперь ему оставалось лишь беззвучно шевелить губами, словно рыбе, вытащенной из воды.
        Сознание начало меркнуть, когда по глазам резануло ярким светом. Тело обрело чувствительность, разгоряченное лицо облизнул порыв прохладного ветерка. Не удержавшись на ногах, Мексарош завалился на колени, с хрипом глотая самую лучшую пищу подлунного мира — чистый воздух.
        Когда зрение вернулось в состояние, близкое к норме, а в голове начали проскакивать относительно связные мысли, первое, что Мексарош разглядел,  — Дирт. Мальчишка, зажав кинжал между коленками, деловито перерезал путы, стягивающие запястья. И что самое скверное, никто не пытался ему помешать. Освободив руки, он занялся ногами, справившись с веревками гораздо быстрее. После чего встал и, разминая запястья, наклонился над грудой кожи, железа и серых костей, перемешанной с какими-то белесыми пластинками, напоминавшими чешую крупной рыбы. Покачал головой, устало произнес:
        — Все вещи целы. А от людей только скелеты и пепел остались. И крови нет.
        Мексарош хотел было сказать, что никогда не видел столь странного пепла, но, прислушавшись ко внутренним ощущениям, с ужасом в голосе выдал страшную мысль:
        — Перегорел… Я перегорел… Слишком тяжело для меня… Великие силы…
        Дирт, не обращая внимания на его слова, продолжал о своем:
        — Мади нет, он тоже превратился в пепел, только одежда осталась. Я обещал преподобному Дэгфинну о нем позаботиться, но не удалось. Магия амулета спасла только меня. Он работает лишь на хозяина. Я не знал… А знал бы, все равно Мади не спасти. Он должен был умереть. Так же, как преподобный. Не будь вас, ничего бы этого не было. Зря вы пришли к нам…
        Мексарош никогда не стал бы тем, кем стал, если бы не умел быстро принимать правильные решения. Вот и сейчас он отбросил панику, вызванную осознанием того, что сам теперь ничем не отличается от бесталанного быдла, которое презирал всю сознательную жизнь. Сейчас надо думать о другом: как выжить. Дирт — убийца, и никакой защиты от него нет. Маг силен, пока не растеряет талант, пока у него есть заряженные амулеты и навыки, позволяющие работать с самыми капризными из них. Отбери у него это, и получишь слабака. Это что-то вроде традиции тех, кто наделен силой, не утруждать себя укреплением тела и не тратить время на изучение фехтования и прочих дисциплин, с помощью которых бестолочи гробят друг друга.
        Мескарош теперь беспомощнее тех самых бестолочей. И он полностью во власти мальчишки, который уже привык убивать и при этом, мягко говоря, не питает к нему теплых чувств.
        Придется приложить все силы, чтобы доказать Дирту свою полезность.
        — Дирт, подобные амулеты не спасают других. Только владельца. Уж поверь мне, про амулеты я знаю очень многое, практически все. А ты, как я вижу, знаком с ними гораздо хуже. А ведь Далсер говорил, что их у него больше полутора сотен. У каждого свои особенности, тебе понадобится тот, кто в них разбирается. Лучше меня на эту роль никого не найти. Я знаю, ты сейчас очень хочешь меня убить, как прикончил уже всех остальных, но это крайне нерационально. Я ценный ресурс, который можно использовать. Лишь быдло не способно подняться выше глупой мстительности, а ты к нему не относишься, не так ли? Будучи претендентом на трон империи, ты не имеешь права ошибаться с приоритетами. Сейчас тебе намного важнее знания, а не банальная месть. Месть — удел слабых. Тайник Далсера мало тебе поможет без знаний, а знания — это я.
        Дирт покачал головой:
        — Даже Бруни по сравнению с тобой был величайшим мудрецом.
        — Прости, я не понимаю…
        — Ты понимаешь, почему я перешел на фамильярное обращение? Вижу, что нет. Думаешь, наверное, что я осмелел, поскольку тебя некому защитить? Ошибаешься, просто к дуракам не принято обращаться на «вы». Черный, ты глуп. Глуп беспросветно. И ты прав, я претендент на трон. Если буду учиться у недоумков вроде тебя, так и останусь претендентом. Поэтому не тебе меня учить.
        — Легко оскорблять того, кто слабее.
        — Это не оскорбление, это правда. Я намного умнее тебя. И гораздо хитрее.
        — Не преувеличивай. Ты обхитрил меня лишь раз, но такое может случиться с каждым. Это не повод считать меня глупцом.
        — Маг, ты ошибаешься на каждом шагу и в мелочах, и в главном. И дело даже не в том, что я тебя обхитрил. Ты сам себя обманывал с самого начала. Нет никакого тайника с амулетами. И никогда не было.
        — Я больше не умею отличать правду от лжи, но это не может быть правдой. Об амулетах говорил Далсер. И ты подтвердил его слова. Признаю, хитрил и увиливал, ускользая от правды, но подтверждал. Что ж, теперь тебе никто не помешает завладеть наследством лэрда Далсера. Амулеты твои, можешь ими пользоваться, с моей помощью или нет. Я больше не опасен, не надо меня бояться, не надо и дальше скрывать очевидное.
        Дирт поднял лук, согнул, цепляя петельку тетивы, нехорошо усмехнулся:
        — Черный, мои амулеты всегда были со мной.
        — Ложь.
        — Ты потерял свой дар, тебя даже несмышленый ребенок сможет обмануть.
        — Тебя обыскивали, амулетов при тебе не нашли. Будь они хотя бы рядом с тобой, я бы это почувствовал. У нас, магов, что-то вроде чутья на вещи, наделенные силой.
        Дирт кивнул:
        — Знаю. Только магическое чутье не всегда работает. Как, например, со мной.
        — Поясни?
        — Если проглотить амулет, его скорее всего ни один маг не заметит.
        — Спорное утверждение. Не у всех получается полностью заглушить магический фон, даже если амулет спрятан в желудке. Старики, как правило, этого не могут вообще. Да и сотню с лишним амулетов даже очень толстый человек не проглотит. Тем более если структуры высоких порядков, им ведь требуется немалое вместилище. А ты, Дирт, не толстяк.
        — А я ничего и не глотал.
        — Тогда к чему весь этот разговор?
        — Лэрд Далсер не тратил время на создание тайников, потому что я сам по себе тайник. Ты глуп, если так ничего и не понял. Поясню, потому что ты до сих пор изображаешь из себя тупого барана, в человеческом теле много костей, и большинство из них могут заключать в себе магическую структуру и контур к ней. Удобное вместилище, и не так уж требовательно к размерам, но его не используют. Уж очень трудно активировать и еще труднее сделать так, чтобы носитель амулета не умер из-за воздействия магических сил. Точнее, это считалось невозможным. Мы ведь не приспособлены жить с потоками магии в своем теле. Но есть исключения. Немного, очень немного людей, могут стать вместилищами. Теоретически, конечно, никто никогда не добивался подобного… до лэрда Далсера.
        — Истинная кровь…  — завороженно произнес маг.
        — Да,  — кивнул Дирт.  — Во мне она почти чистая, и лэрду Далсеру удалось не просто создать работоспособные амулеты, а сделать так, чтобы они меня не убили при конструировании структур и контуров к ним. Он ведь давно хотел создать работающие структуры высоких уровней, но не было подходящего материала для его замыслов. На обычных людях его идея не срабатывала, даже пробовать не стоило. Со мной он получил то, чего ему не хватало. Вы там, наверное, удивились, когда он спас мою мать? Мою будущую мать. Променял жизнь лэрда империи на судьбу изгнанника.
        — Он бы и не тем пожертвовал ради своего увлечения…  — пробормотал маг.  — Далсеру всегда было наплевать на все, кроме схем на пергаменте. За то, чтобы перенести их на подходящий материал, он бы ничего не пожалел. Ему плевать на твою мать и на тебя, ему нужны были лишь ваши кости.
        — Не совсем так, кости сами по себе бесполезны. Структура работает, только если заключена в живой организм. Вне меня они бесполезны. В мертвом теле тоже. Так что вытаскивать кости нет смысла. И не только кости, лэрд Далсер смог и другие части тела привлечь. Например, мою печень. Этот амулет еще не созрел, но когда он заработает, выйдет нечто, до чего, наверное, даже древние не додумывались. Когда лэрд начал работу, меня два месяца тошнило, а глаза налились желтизной. Но это стоило того.
        — Далсер — сумасшедший садист…
        — Разве не понятно, что добротой в этом мире не прожить? Он все правильно сделал. Жаль только, что вы пришли слишком рано. Структуры должны вырасти вместе с организмом, налиться силой с возрастом владельца. Они не должны были включаться до этого. Созрели лишь некоторые, и одна из них спасла меня от выстрела в спину. А потом, когда лэрд Далсер больше не показывал мне на ночь серебряный шарик, сработало то, что он записал в моей памяти. Его голос предупредил, что из-за вас, из-за того, что он погиб раньше времени, мне придется нелегко. Так и получилось. У меня теперь болит все, и особенно голова. Глаза снова становятся желтыми. Я устал от этой боли и бегать от вас устал. Хорошо, что вы все сдохли, теперь мне будет чуть полегче. Боль не может длиться вечность, скоро структуры станут стабильными. Так говорит голос лэрда Далсера. По ночам он разговаривает со мной. Каждую ночь… Даже после смерти он остался хорошим учителем. Вам таким не быть…
        — Да ты спятил…  — Мексарош покачал головой.  — Разве ты сам не понимаешь, что спятил от боли, которая вызывается растущими структурами? Только сумасшедший будет разговаривать с мертвыми. Позволь мне помочь тебе, может быть, мне удастся убрать боль. Я умел это. Тут дело даже не в магии, а в особых словах, в порядке их произнесения, в ритме. Этот дар у меня не пропал.
        Дирт указал в сторону леса:
        — Черный, посмотри туда.
        Маг обернулся и окаменел от невероятного зрелища. На опушке леса стояло чудовище столь жуткого вида, что человек со слабым сердцем мог умереть от одного взгляда на него. Тварь была неописуемо страшна обликом и размерами. Поднявшись на задних лапах, передними она облокотилась о кривую сосну и не моргая уставилась на то, что осталось от отряда, огромными глазами цвета рубина.
        — Куджум,  — охнул Мексарош.
        Он не раз видел череп этого существа и даже пытался вообразить, насколько странно и страшно должно было выглядеть живое чудовище.
        А теперь увидел и сразу понял — это оно и есть.
        — Да,  — подтвердил Дирт.  — Куджум. Древний зверь. Он такой страшный на вид, что отец преподобного Дэгфинна объявил его хранителем леса. Из-за куджума никто не мог на лишний шаг отойти от Хеннигвиля. Люди глупы, они любят бояться. Я могу подойти к куджуму и погладить шипы на его хвосте. И он не тронет меня, поскольку привык, что я хожу по его лесу, и он помнит, что никогда не видел от меня ничего плохого. Он не выдумывает лишние страхи. Он безобиден. Его любимая еда — орехи. Я, бывало, его ими подкармливал. А еще он очень любит мед и муравьев. Его броня — это защита от насекомых, а рога и шипы — от хищников. Кривые когти на лапах — чтобы карабкаться по старым деревьям, где в дуплах живут пчелы. В лесу давно уже нет хищников, которые могут быть опасны для него, но броня никуда не делась. Вы все так глупы и глухи, что не замечали, как за вами крадется такой огромный зверь. И ничего не поняли, даже когда он попался на глаза вашим дозорным. Я думаю, он просто хотел увидеть, как я одного за другим убью всех, кто погубил Хеннигвиль. Он ведь привык к нам за столько лет. Люди его подкармливали в холодное
время. Преподобный Дэгфинн называл это данью. Смешно, но Зверь стал ручным, при том что почти все его боялись до смерти. Просто люди жили отдельно от него, не пересекались, им нужны поля и море, а ему лес. Он привык к нам. А теперь дани не будет, и куджуму трудно придется зимой. Ни муравьев, ни пчел, ни орехов, а он большой, ему нужно много еды.
        — Он не тронет нас?  — мало что уловив из сказанного, пролепетал до заикания перепуганный страшным зрелищем маг.
        Дирт покачал головой:
        — Наш Зверь никогда не выходит на открытое место. Я такое ни разу не видел. А если бы и вышел, мы ему неинтересны, он не ест людей. Правда, на глаза он не любил показываться, как делает сейчас. Но это, наверное, из-за нервного потрясения. Он ведь никогда не видел столько смертей, вот и ведет себя странно. Но тебе, черный, не зверя надо бояться.
        — Ты о чем?
        Дирт крутанул между пальцев длинную стрелу с серым оперением:
        — Я надел на нее медный наконечник. Он годится для охоты, но плох для убийства тех, кто защищается железными доспехами. Я хотел убить тебя таким. Выпустить стрелу в живот, смерть от подобной раны мучительная и долгая. Зря ты не носишь броню.
        Мексарош, с тоской покосившись на латы, набитые костями и прахом Патавилетти, кивнул:
        — Зря,  — и, хватаясь за последнюю соломинку, чуть ли не взмолился: — Дирт, я ведь был добр к тебе. Не позволял спайдерам ничего лишнего. Без меня они бы тебе уши отрезали. И это не самое страшное, на что они были способны.
        — Выпрашиваешь жизнь?
        — Выпрашиваю.  — Маг признал очевидное.
        — Помнишь Кериту?
        — Кого?
        — Девушку, с которой я хотел уйти из Хеннигвиля, звали Керита. Она не выпрашивала жизнь. Она просто побежала. И у нее тоже не было доспехов.  — Дирт указал рукой на юг, туда, где нездорово-пестрая поверхность болота соединялась с синевой небес: — Где-то там, на другом конце равнины, стоит город. Развалины города. Говорят, в его окрестностях до сих пор водятся демоны. Но их тебе тоже не надо бояться, ведь глупо пугаться того, чего ты никогда не увидишь. Я не буду спорить, в какую почку прилетит стрела. Просто беги.
        Маг, посмотрев в указанном направлении, увидел то же, что и везде: неровные кочки, по виду которых невозможно судить, выдержат они вес тела или нет, и лужицы подернутой ржавой пленкой воды между ними. Ни птичьего пения, ни жужжания насекомых, высвободившаяся сила древнего оружия, запущенного давно погибшими магами, уничтожила всю мелочь, на которую в обычное время не срабатывала.
        С тоской покосился на Дирта, увидев, как тот деловито пристраивает стрелу на тетиву. Бросил наливающийся предсмертным ужасом взгляд на опушку леса, где все в той же позе стоял куджум, уже ничуть не страшный.
        Мексарош и впрямь не ошибся тогда, когда пауки были еще живы и дружно мчались прочь от вздохов пробуждающейся древней магии, ему на самом деле не удалось добраться до этого леса.
        — Ну беги же. Беги! Беги давай!  — Дирт сорвался на злобный крик.
        Маг опять обернулся лицом к югу, обреченно вздохнул, подобрал полы длинного одеяния.
        И побежал…

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к