Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Красников Валерий: " Божественное Вмешательство " - читать онлайн

Сохранить .
Божественное вмешательство Валерий Красников

        Студент, разочаровавшийся в себе, мечтает стать «попаданцем». И попадает в конце концов в Древнюю Этрурию. В этой реальности Рим разрушили галлы около 100 лет назад. Конечно, не обошлось без Божественного вмешательства.

        Альтер Эго
        Божественное вмешательство

        Часть первая
        Этрурия

        Глава 1

        Бегу и удивляюсь, как быстро у меня получается! Вспоминаю, о необходимости сосредоточится на желании. Пробую представить что-то конкретное, но мысли скачут от образов средневековых побоищ к просторным залам во дворцах, прекрасным женщинам и тут же, напоминают о проблемах, с которыми я живу сегодня.
        Гоню мысли прочь. В груди появляется знакомое чувство, и я понимаю, для того, что намереваюсь совершить — думать не нужно.
        Чувствую восторг, опьянение силой, желание сражаться и любить. Что-то еще, невыразимое. Может, просто отвращение к своей нынешней жизни? И вот я снова вижу плавящуюся кинопленку и знакомый «мультик» с ножом и пистолетом. Именно то, что я и хотел! Надеюсь, эффект от просмотра повторится и я перенесусь куда-нибудь.
        Спустя мгновение, бегу по грунтовой дороге мимо виноградников, осознавая, что задуманное свершилось!
        Пережитая недавно легкость в ногах сменилась тяжестью: будто бегу я по грудь в воде. Останавливаюсь. Идти не могу, ноги не слушаются. Падаю на дорогу.
        Наблюдаю за глухими ударами сердца, отдающимися во всем теле, и не замечаю приблизившихся всадников. Только услышав за спиной конское ржание, вскакиваю и не верю глазам: «Римляне! Мать их!» — едва подумал, как взвыл от боли. Один из них бьет меня длинным бичом. Скриплю зубами от пронзительной боли. В груди вспыхивает ярость. Отчаянно бросаюсь на обидчика. Из глаз летят искры, я равнодушно констатирую приход полярной лисички (песца) и отключаюсь.
        Препод монотонно вещал о сущности и личности человека, а я грустил о проигранных в карты деньгах, высланных мамой на полгода. «Но почему я такой? Почему у всех вокруг не бывает таких глупых проблем? Вроде не дурак, но с завидной регулярностью совершаю действия, о которых не только отчаянно сожалею, но и понять не могу — как это могло произойти со мной. Словно тогда это был не я».
        Мои мысли органично перетекли в полное внимание к тому, о чем рассказывал Иммануил Семенович — наш преподаватель философии, и так же непредсказуемо вытолкнули меня в воспоминание почти годичной давности.
        В начале учебного года мы с Серегой невероятно гордые поступлением на бюджет решили обзавестись подругами. А как же! Два самостоятельных пацанчика, безнадзорные — это в смысле предки теперь не станут кричать в окно или трезвонить на мобильник, что, мол, пора домой. Самое время познакомиться с приятными девчонками и нагнать упущенное в школьные годы.
        Обсуждение вариантов — где познакомиться, было не долгим. Решили мы пойти в пятницу в ночной клуб. Ну и пошли. Пол ночи просидели за столиком, разглядывая народ.
        — Послушай, Серый! У меня складывается впечатление, что мы тут сидим и ждем, пока на нас кто-нибудь обратит внимание,  — перекрикивая музыкальный фон, изрек я. Серега, странно улыбаясь, закивал головой.
        — Точно!
        Отчаявшись услышать от Серого разумное предложение, махнув рукой, я стал выискивать ту, кого непременно приглашу на медляк. Народ подустал прыгать, и парочка подходящих композиций уже отзвучало.
        Вот эта ничего! Фигуристая блондинка с умеренным макияжем, что для меня имело немаловажное значение, интенсивно двигала телом, оставаясь при этом обворожительно грациозной. Уже представив себе, как подойду и что скажу ей, разочаровался, когда увидел долговязого юношу, подкатившего к моей «мечте». Он по хозяйски обнял ее, похлопывая ладошкой ниже талии.
        И тут меня осенило. «Лови рыбу там, где она водится. Если девушка пьет одна, значит, мужика у нее точно нет!».
        Бросив Сереге многозначительный взгляд, направился к барной стойке. Получив бутылку воды по цене обеда, я по партизански, незаметно сканировал барышень на насестах.
        В поле зрения нарисовался бородатый мужик, прооравший: «Куры, на выход!».
        Мной овладел безудержный смех: Захотелось пошутить, крикнуть ему, что он петух. Ясное дело — промолчал, но фантазия разгулялась и я представил себе этого пузана в роли куриного вожака. А тут еще девчонки, спустившись на пол, чуть ли не строем двинули за «командиром».
        Мой выбор критически снизился до одной кандидатуры, потягивающей через соломинку зеленую жидкость в бокале со льдом. Я толком и рассмотреть ее не успел, как зазвучала композиция KREC — «Нежность».
        «В твоих красных глазах не было льда»,  — стою рядом с ней и, не пытаясь кричать, что бы ни выглядеть полным идиотом, протягиваю руку.
        «Спасибо тебе, благодарю тебя»,  — она бросает оценивающий взгляд, и я млею от глубины взгляда, темно — голубых глаз незнакомки.
        «На южных пляжах венчались»,  — встает, опираясь на мою руку.
        Обнимаю ее за талию, сразу наглею, проникая коленом между ног и делая жете, начинаю па.
        Она прижалась ко мне и начала движение в полной гармонии. Мы заскользили, кружась мимо топчущихся на одном месте пар, к центру танцпола.
        «Почтовые голуби улетали в Лондон,

        А мы играли на мобильных тонами.

        Пускали пепел в море

        Разбуди меня шепотом тихим

        Пока не далеко я…»,  — останавливаюсь и легким движением бедра отталкиваю ее от
        себя, не отпуская руки. Она кружится вокруг и возвращается в мои объятия.
        Теперь наш танец ничем не отличается от движений других
        Танцующих: Обнявшись, мы покачиваемся, наслаждаясь чем-то едва уловимым, струящимся из наших тел.
        Я чуть отдаляюсь, что бы заглянуть в ее глаза. Она не отводит взгляд.
        «Минуту не влюблена,

        От имени зимы,

        Уснула или умерла.

        В твоих красных глазах

        Я искал солнце пятое.

        А время капало, капало…

        Айда уйдем от людей,

        Расправив крылья.

        Ведь эти люди нас переменили!

        А я так много слов берег для тебя.

        Соткана солью… нежная…»,  — смотрю буд-то вечность.
        Слыша что-то о красных глазах, вдруг понимаю, что казавшие голубыми, ее глаза завораживают пронзительной синевой. Я никогда не видел таких красивых глаз: Да, ее большие, широко посставленные глаза, открытый высокий лоб, небольшой носик и полные губы, овал лица, все вместе смотрится просто великолепно, но синева глаз и взгляд, наполненный странным любопытством, останавливают мое дыхание.
        Улыбнувшись краешками губ, склоняюсь к ней и шепчу на ушко о том, что не могу долго смотреть в ее глаза, потому, что боюсь за свое сердце, то каменеющее, то плавящееся от нежности.
        Словно случайно косаюсь губами ее шеи у мочки уха. Она легонько сжимает мое плечо и прижимается щекой к груди, где колотится влюбленной сердце.
        Мы танцевали лучший в моей жизни танец. Еще никогда я не переживал таких чувств. Влюбился, наверное.
        На последних аккордах я так проникся моментом, что поцеловал ее в губы. Нежно, едва прикоснувшись. Она звонко рассмеялась и потянула за руку к бару.
        Потом болтали до утра. Обо всем и не о чем. Было легко и радостно пока не появился Серый.
        — Я Сергей,  — не дожидаясь ответа, он галантно поцеловал даме ручку. При этом Серега просто взял ее за руку, не размышляя о том, как она отнесется к такой фамильярности.  — Тебя, как зовут?
        Я, думая о том, что снова накосячил, поскольку за все время общения не представился и не поинтересовался именем прекрасной незнакомки, начал злиться и на себя и на Серегу.
        — Спуриния,  — улыбнувшись, и не пытаясь освободить руку из лап Сереги, ответила она,  — услышав столь необычное имя, я впал в анабиоз. А Сереге пофиг, будто с Наташей или Машей познакомился.
        — Пойдемте одеваться. Пора сваливать отсюда,  — сказал Сергей и потащил девушку за собой. Она пошла!
        Не понимая, как это возможно, бреду за ними.
        Дальше для меня все происходило словно в тумане. Мысли стали вялыми, настроение — ниже плинтуса. Я шел за ними тихо офигевая от расклада.
        Мы спустились в метро. В полупустом вагоне они сели рядом, а я демонстративно — напротив.
        Серега достал откуда-то апельсин, и они стали увлеченно чистить его, потом кормить друг друга дольками.
        Вот с этого момента мысли совсем покинули меня. Я кипел как чайник на плите. Они вышли из вагона. Я едва поспел выскользнуть за закрывающиеся двери. И тут нахлынуло. Какие-то мысли-чувства о том, что я готов совершить подвиг, что-то экстраординарное, невозможное. Только так она меня заметит, обратит внимание!
        Перед глазами появилась пленка, точнее ее проекция, как на экране, когда демонстрируется старый фильм с черточками и пятнами света. Пленка запузырилась и вместо черточек, мультяшные нож и пистолет стали тереться друг о друга, будто пистолет правил лезвие ножа. Сознание выключилось и вернулось ко мне, выбегающему из метро, на улицу.
        При этом бежал я целенаправленно: останови меня кто-нибудь в тот момент, я не смог бы ответить, куда и зачем бегу, но в то же время какая-то цель была!
        Я успел! Здоровенный мужик, обнимая за шеи двух девчонок, отвел руку в сторону для удара. В предрассветных сумерках блеснуло лезвие выкидухи.
        Хватаю его за руку и развернув к себе, отобираю нож.
        Тут же выбросываю его подальше.
        И мужик и девчонки как-то странно смотрели на меня, ничего не предпринимая.
        Помню, как закричал: «Девчонки, убегайте!» — и они побежали.
        Невысокий и коренастый обладатель лица кавказской национальности сжал кулаки, присел, согнув ноги в коленях. Наверное, собрался проучить меня.
        Андрей Петрович — тренер по Айкидо часто повторял: «Не используйте полученные навыки, что бы произвести впечатление на друзей. Найдите достойного противника. Тогда, поймете, чему смогли научиться».
        Сейчас наступил тот самый момент! Я стал в свободную стойку, опустил руки и приготовился к «уходу с линии атаки» и «присоединению».
        Врать не буду, было страшно.
        — Стойте!  — закричал Серый.  — Что происходит?  — Я оглянулся и увидел бегущего к нам Сергея и, стоящую у выхода из метро Спуринию.
        Мужик выпрямился, и каким то стеклянным взглядом уставился в небо. Я сбивчиво рассказал Сереге о том, что этот хмырь хотел порезать двух девчонок.
        Подошла Спуриния. В ее глазах — ужас.
        «Случится беда» — пробормотал кавказец и рванул куда-то. Такой развязке я был рад.
        Мы провожали нашу подругу домой, и я раз пять рассказал о том, что, мол, выхожу из метро и вижу…
        Я — Герой! Восторженные взгляды Спуринии. Мы идем, взявшись за руки. А Серега, вовсю расхваливает меня. Бессонное утро в мыслях о собственной крутизне: девятнадцатилетний парень не побоялся выйти против взрослого мужика!
        Встречи со Спуринией превратились в привычку. Порой, даже напрягали. Я успел разглядеть в ней изъяны, чувства остыли. Сейчас мне стыдно, но тогда я просто решил уложить ее в постель. Не дала. Мы расстались.
        Теперь я не романтик, поссорился с Серегой, проигрался в карты, скучаю на лекциях.
        Препод бубнит: «Человек рождается в сущности, а семья и общество формирует его личность. Иногда, личность человека по отношению к сущности может трансформироваться…».
        Начинаю понимать, что со мной случилось настоящее чудо: неведомая сила тогда телепортировала меня из подземелья метро к выходу таким образом, что я успел спасти девчонок. И все это произошло потому, что я желал больше всего на свете совершить что-то подобное!
        Я размечтался о возможности уйти из этого мира в такой мир, где жизнь была бы другой.
        Какой? Другой! Чистый воздух, леса и поля, верный конь и меч в руке. Где-то так.
        После озарения на лекции по философии, каждое утро на пробежке я пытался увидеть пузырящуюся пленку и нож с пистолетом. Хотел, мечтал снова ощутить то чувство — желание.
        Мне пришлось занять денег, вроде как на жизнь. Но я снова умудрился проиграться. Мне тут же заняли, но на игру. И снова выиграли. Вчера звонили и угрожали, объявили заоблачные проценты.
        Сегодня утром отчаяние и страх помогли и почувствовать и увидеть. Теперь лежу связанный, абсолютно голый, избитый и грязный.
        Хочу, есть и пить. Как мне плохо! Угораздило же меня попасть в Древний Рим. Шансов нет никаких. Если ты не гражданин, то — раб. Только бы не казнили. Готов служить изо всех сил. Твою мать! Как мне себя жаль.
        Самозабвенно рыдаю, с надрывом, во весь голос. Правда, не долго.
        Все-таки, если вспомнить философию препода, моя сущность всегда себя проявляла действием и какой-то рассудительностью.
        Почти всегда я наблюдал за собой будто зритель, со стороны.
        Вот и сейчас моя жалкая личность сопливила, рыдая во весь голос, а что-то во мне прагматично гонит параллельный мысленный ряд: «Не раскисай! Осмотрись! Все, что Бог не дает — все к лучшему!». Осматриваюсь.
        Наверное, тут хранили продукты: пахнет зерном и еще чем-то съедобным. Сейчас амбар пуст. Заскрипели двери — ворота. Солнце ворвалось в мою темницу, сразу стало теплее.
        В ярком солнечном свете появляются два вояки, типичные легионеры: в кольчугах, с прямоугольными щитами и тяжелыми пилами (множественное число от пилум — римский дротик с удлиненным наконечником) в руках. За ними мужик в белой тоге и девушка.
        Пытаюсь встать на ноги. С трудом, но мне это удается. Стыдливо прикрывая причинное место ладошкой, вглядываюсь в лица вошедших. Шепчу: «Abiit, excessit, evasit, erupit (ушел, скрылся, спасся, бежал)»,  — вдруг вспомнив крылаток выражение от Цицерона.
        Вершитель моей судьбы, тот, что в тоге, нахмурился и что-то сказал. Я интуитивно понимаю, что взболтнул ни к месту. Он видно подумал, что я беглый раб.
        Легионеры бьют древками дротиков по ногам. Падаю на земляной пол. Парни грубо осматривают мое тело, наверное, в поисках клейма.
        От страха во мне открывается резервуар вдохновения.
        Я вспоминаю несколько цитат на латыни и, выбрав подходящую, кричу, что есть мочи: «Ad cogitandum et agendum homo natus est (для мысли и действия рожден человек)»,  — легионеры докладывают, что мол, клейма нет. А мужик, оценив мой спич, присаживается рядом и бесцеремонно осматривает мои руки.
        Что-то говорит, я понимаю только — «философия». С меня снимают ремни. Рядом присаживается девушка.
        Доброжелательный взгляд синих глаз, кажется, удивительно знакомым: «Спуриния?» — хриплю я и теряю сознание.
        Очнулся. Похоже, вечереет.
        Ощущения в общем комфортные: пока валялся в отключке, меня вымыли и одели. Лежу на деревянном ложе, одетый в белоснежную тогу и обутый в сандалии. Рядом, на маленьком стульчике сидит она, и что-то ласково щебечет.
        «О чем ты говоришь? Я не понимаю ни слова!» — в отчаянии, мысленно кричу, от всей души сокрушаясь этим обстоятельством. Свет в глазах на мгновение гаснет, вижу внутренним взором пузыри на пленке и осознаю, что все понимаю.
        Она говорила не со мной, а со своими Богами. Сейчас она просит у Богини Туран (Этрусское божество, у Римлян — Венера, греков — Афродита) здоровья для меня и истины. Хочет узнать, откуда мне известно ее имя?
        Я сел, Спуриния встала. Дивясь легкости, с которой произношу непривычные звуки, представляюсь:
        — Меня зовут Алексей. Там, откуда я родом, живет девушка как две капли воды похожая на тебя. Ее зовут Спуриния,  — страх в ее глазах исчезает, но появляется вопрос. Я продолжаю — помню только ее, и ничего больше не помню. Не помню, как оказался на дороге. Может, меня похитили и бросили там?  — Врать так, врать, а что еще можно сказать, оказавшись в такой ситуации,  — Что ждет меня в твоем доме?  — Спуриния отвечает не сразу. Задумалась.
        — Я попрошу отца, что бы ты, Алексиус, стал нашим гостем. Я прямо сейчас пойду,  — сказала она и выскользнула из комнаты.
        Пользуясь случаем, осматриваюсь: вокруг просторное помещении, в голове проносится определение — атриум.
        Две арки из обожженного кирпича — что-то вроде окон, а центральная — дверь. То есть именно через нее покинула эту беседку мой синеокий ангел.
        Пол украшен разноцветной мозаикой. По периметру изображения мифических животных, в центре круг, в нем — голова медузы Горгоны.
        Стены отштукатурены и побелены. На них, розовой и зелеными красками весьма реалистично мастера изобразили колонны обвитые плющом. За стенами атриума раскинулся сад.
        Слышу шелест листьев на ветру. Чувствую ароматы цветов и фруктов. Оборачиваюсь, вижу неглубокий бассейн (имплювий — искусственный водоем, в который собиралась дождевая вода, попадающая туда через комплювий — световой колодец атриума). Крыши над ним нет, точнее крыша над беседкой построена так, что в случае дождя, вода по стокам и через отверстие над бассейном попадает прямо в каменную чашу. Вокруг все сияет чистотой, но не роскошью.
        Степенно в беседку входит хозяин дома. Я невольно поднимаюсь и склоняюсь в почтительном поклоне, удивляясь себе.
        Он подошел и присел на край ложа. Движением руки пригласил меня присесть рядом. «Неплохое начало»,  — подумалось. Сажусь.
        — Алексиус, дочь рассказала мне твою историю. И я склонен поверить в нее.  — Он пристально смотрит мне в глаза.
        Неприятно. Старик словно в мозг вошел. Такого не проведешь. Стараюсь смотреть без рабской покорности, или не дай Бог, с вызовом.  — Меня зовут Спуринний Маркус Луциус, я Сенатор Этрурии.  — Молчу в ответ.
        Пытаюсь придумать, как мне представиться. Сенатор смотрит мимо, будто задумался о чем-то, потом махнул рукой, словно принял решение,  — О чем ты мечтал, чем хотел бы заняться, что тебе по сердцу? Ведь это не требует воспоминаний? Что ты сейчас хочешь?
        — Хочу стать воином,  — не раздумывая, отвечаю. Сенатор хмурится, качает головой.
        — Я ожидал от тебя другого. Я думал, ты — философ, ученый муж.  — Он показывает свои ладони и указательным пальцем левой руки проводит по цепочке мозолей под пальцами правой, к огромной мозолине на холме луны.  — Это от гладиуса (римского меча) и пилума. У тебя таких нет. Ты — не воин.  — «Конечно не воин, но что мне может помешать им стать?» — гоню дерзкие мысли, включаю дипломатический тон:
        — Да, я никогда не держал гладиус в руке,  — Спуринний удовлетворенно кивает, мол, давай, продолжай, мне нравиться твое признание,  — Но меня обучали рукопашному бою, стратегии и тактике ведения боевых действий.  — Но ведь почти правду сказал!  — Я хотел бы попробовать стать солдатом.
        — Девушка на твоей Родине, действительно похожа на Спуринию?  — Как-то неожиданно старик сменил тему.
        — Как две капли воды!  — Тут я не соврал.
        — Значит она тебе по сердцу?  — Ну что я мог ответить?
        — Конечно!  — Я даже привстал, демонстрируя волнение. От собственного лицемерия стало немножко противно и мне пришлось закрыть глаза, что бы скрыть промелькнувшие в голове мысли.
        — Да прибудет с Вами благословение Туран,  — сказал Спуринний.
        Не зная, как реагировать на его слова, я на всякий случай прижимаю руки к груди и киваю головой. Проснувшиеся вдруг собачьи инстинкты помогли мне предугадать властный жест сенаторской руки и рухнуть перед ним на колени.
        Стою на коленях и пытаюсь понять — благословение на что?
        Слышу:
        — Теперь ты Спуринии муж. Завтра я напишу Консулу Этрурии письмо с просьбой, как моему сыну, дать тебе под командование манипулу. А сейчас, сын мой, пойдем, я покажу тебе поместье,  — и прозреваю: Вот это влип! Это мне за грехи в прошлой жизни, там — на земле.
        Идем смотреть поместье. Спуриний важно впереди, а я, стараясь изо всех сил выглядеть, как достойный человек, на полшага отстаю.
        Дом Сенатора построен у подножия холма так, словно врос в его основание. Как оказалось, дом строили на входе в рукотворные пещеры. Когда-то тут искали медь. Сейчас часть пещер засыпали, часть используют для хозяйственных нужд.
        Под холмом можно пройти к самому Тибру, на случай бегства от врагов.
        Дом имеет северное и южное крыло со спальнями и столовыми. Тут я сам догадался, что хозяин переходил из одной части дома в другую со сменой времен года.
        Сейчас — знойное лето. Холм прекрасно защищает дом от палящих лучей солнца. В восточной части расположен кабинет хозяина и библиотека.
        Перед домом — парк с цветником и фруктовыми деревьями. Яблоки, абрикосы, персики, айва, инжир, гранаты — почти все в соку. Запах обалденный, просто с ног валит.
        Слева от дома, на небольшой возвышенности расположены служебные постройки: кухня для рабов, баня, где они моются по праздникам, зимние хлевы, летние загоны для скота и птицы и при них помещения для пастухов, птичников и скотников.
        Все рабы живут в одном бараке, чтобы легче было наблюдать за ними. Немного в стороне — давильня для винограда, погреб для масла и винный погреб, где хранятся засмолённые и запечатанные амфоры с вином, кладовые для сельскохозяйственных орудий и амбары для зерна и сена.
        За оградой усадьбы расположены мельница, рига, хлебная печь, ямы, где собираются удобрения, и два пруда. В одном мокнут ветви, прутья, волокна, в другом плещутся гуси и утки.
        За усадьбой начинается поле, засеянное пшеницей и ячменём, дальше — холмы покрытые виноградниками, а за ними — оливковая роща и дубовый лесок, дающий прекрасные жёлуди для свиней и корм для коз и овец.
        Крупный скот до нашествия галлов отправлялся с пастухами к Паду, на общественные пастбища. Теперь, сетует Спуринний, волов в хозяйстве всего с десяток для пахоты и перевозки урожая.
        Увидел я и удобную дорогу, ведущую в ближайший город, куда отвозятся на продажу продукты из имения.
        Спуринний оказался хорошим гидом, я все понимал и запоминал на всякий случай, восторгаясь, как тут все ладно устроено.
        В голове роились вопросы, но я не знал, как обратиться к Сенатору. Поэтому мне ничего не оставалось, как идти молча рядом.
        Закончив осмотр местных достопримечательностей, мы вернулись в атриум. У ложа появился столик, сервированный к ужину.
        Присев за него, мы помолчали минут пять.
        Молодая рабыня, я бы сказал типичная римлянка, принесла вазу с фруктами и вино в красивом бронзовом кувшине, воду в глиняном сосуде, напоминающем ручками амфору, но с плоским дном и миску с медом.
        Я с интересом наблюдал за тем как она, ловко используя дощечку, положила в кубок, вырезанный из кости немного меда, добавила воды и вина. Спуринний, подняв со столика кубок, взмахом руки отпустил ее.
        — Почему мой сын молчит и не о чем не спрашивает своего отца?  — Столбенею от такой куртуазности. Собравшись с духом, отвечаю:
        — Отец, я почти ничего не вспомнил. И мне бы очень не хотелось разочаровывать тебя,  — поскольку мое обращение Сенатор воспринимает благосклонно, я с большей уверенностью, продолжаю — Это Рим?  — спросил, указывая рукой на все вокруг. Спуринний если и удивился вопросу, то вида не подает. Он отпивает из кубка и, повторяя мой жест, отвечает:
        — Это Этрурия. Рим сожгли галлы около ста лет назад. Сейчас на месте Рима стоят только древние валы. Когда пришли галлы, царь Турн сразу же договорился с их вождями о дани. Галлы прошли мимо города и стерли с лица земли не покорившийся Рим. Южнее поместья находятся города — Клузий и Тарквинии, к северу стоят — Перузия, Популония, Пиза и Арреций. Севернее Арреция, города галлов, а южнее того места, где когда то стоял Рим территория италиков. Галлы не пошли на их земли. И хоть мы платим им дань, италики для нас сейчас большая угроза. Они хуже варваров — галлов. Их племена — брутии, компанцы, луканы, сабиняне и самниты — воинственные пастухи. У них нет городов, им нечего защищать, но народы эти любят золото и красивых женщин. Рабыня, что прислуживает нам, из племени лукан. Два года назад Консул Тит захватил много рабов, разбив лукан, дошедших к стенам Клузия. По слухам, сейчас самниты и сабиняне готовятся в набег на наши земли. Так, что сын мой, если так будет угодно Богам, очень скоро ты сможешь привести в имение новых рабов.  — Старик улыбнулся.
        Я, напротив, загрустил. Значит, я попал не в прошлое Земли. От галлов в моем историческом прошлом Рим спасли гуси.
        После глотка вина, мое настроение пошло в гору — это прекрасно, значит ничто в будущем не предрешено! Я поднимаю кубок и произношу тост:
        — За победу над врагами Этрурии!  — Сенатор вскидывает брови, что-то новое появляется в его взгляде. Наверное, идея ему понравилась. Пьем до дна.
        Поставив кубок, Спуринний хлопает ладонями, да так неожиданно, что я вздрагиваю. Входит рабыня. Несет сыр с белым хлебом и суп, совсем не привлекательный на вид: в мутном бульоне плавает обычная фасоль.
        К нам присоединяется Спуриния. Трапезничаем, не спеша и молча.
        Хоть и чувствую голод, но поглощаю эту бурду с некоторым волевым усилием. Эта еда мне не по вкусу. Тут же вспоминаю утренние побои и ужас, что переживал тогда — за этими воспоминаниями не замечаю, как опустошил миску.
        Рабыня снова принесла вино и разлила, уже ничем не разбавляя. Спуриния, не сказав ни слова, удалилась.
        Вино оказалось крепким. Хорошо, что я особо и не прикладывался. В беседку входили, какие то люди, что-то докладывали Сенатору и тихо удалялись. Когда Сенатор поднялся и сказал: «Возьми, и идем»,  — я обнаружил отсутствие на столике ужина и маленькую шкатулку.
        Мы вышли в сад. На алее топится народ. В воздухе витают винные пары.
        Увидев Спуринию в белом, свадебном платье, покрытой фатой, я остолбенел.
        Сенатор подталкивает меня к невесте и шепчет на ухо: «Открой шкатулку»,  — подхожу к Спуринии, открываю шкатулку. Вижу маленькое кольцо и массивный золотой перстень. Тут все понятно, обручаемся.
        Народ вокруг ликует. В сопровождении всей этой толпы идем в дом. На пороге спальни над головой невесты слуги переломили каравай хлеба.
        В апартаментах рабы раздевают нас, разводят по купелям. Облили водой, натерли ароматным маслом, поскребли какой то фигней. В общем — я в ауте от происходящего, с одной только мыслью в голове: «Когда все это закончится?».
        Наконец мы остались одни. Спуриния легла на ложе и раздвинула ноги. Со мной тут же случается когнитивный шок: «Так просто!» Вспоминаю, как уламывал Спуринию из моего мира и ее реплику: «Ты хочешь сделать меня своей любовницей». Теперь понимаю, что она имела в виду! Замуж хотела! Что же, от судьбы не уйдешь.
        С этой мыслью ложусь рядом с женой. Чувствую — хочу.
        Начинаю банально без эмоций поглаживать ее плечи, грудь и живот. Наверное, до меня ей не приходилось чувствовать эффект от таких поглаживаний. Спуриния напрягается, широко раскрывает синие глазища. Улыбаюсь и целую ее в губы. Она неумело отвечает и закрывает глаза.
        В какой-то момент она завелась, почувствовав ее желание, я стал дрожать от возбуждения. Все закончилось, увы, быстрее, чем мне бы хотелось, но ощущения в теле остались восхитительные. Хочу ее еще и еще!
        В общем, утро наступило слишком быстро.

        Глава 2

        «Ахилл! Где тебя носит песий сын?» — Нас разбудил властный голос Сенатора. Наверное, он специально покрикивал на рабов: солнце стояло высоко, а мне сегодня предстоял путь в Клузий.
        Целуемся, заводимся, но Спуриния берет себя в руки и говорит: «Нет. Тебе нужно ехать».  — Сам знаю, но не понимаю причины такой поспешности. Хочу спросить: «А как же медовый месяц?»,  — вспомнив, как все началось в этом мире, молчу и с искренней благодарностью обращаюсь к местным Богам. Чувствую! Как-то хорошо стало.
        После скромного обеда, опять угощали бобовым супом и сыром с оливками, Спуринний показал мне кусок тонкой кожи ягненка и прочитал письмо Консулу.
        " Спуринний Маркус Луциус приветствует Прастиния Апиуса Постумуса и так далее (etc).
        Направляю к тебе моего сына Алексиуса Спуринна Луциуса. Прошу доверить манипулу (manipula — букв. «горсть», от manus — «рука» — основное тактическое подразделение легиона в период существования манипулярной тактики, численностью от 120 до 200 человек) в твоих легионах, дабы служил сын мой Этрурии»
        Пока Спуринний опечатывал свиток и прятал его в деревянный тубус, я запоминал свое новое имя. Алексиус Спуринна Луциус — по моему неплохо звучит!
        Сенатор торжественно вручил мне тубус и гладиус — простой меч, но с красным камнем в навершии. Наверное, это по их меркам был «крутой» меч. Ножны выглядели богаче: внизу и вверху золотое обрамление, да и самоцветы, оружейники, куда только не вставили.
        Раб подвел коня без седла, только с наброшенной на спину попонной. Выхожу из состояния эйфории. От мысли о предстоящей поездке на лошади, мутит. На холке коня, переметные сумы, наверное, с едой.
        Старый раб помогает мне взгромоздиться на спину лошадке. Я заволновался: «А где же Спуриния?».
        Конечно же, она пришла. Поцеловала мое колено и вложила в ладонь кожаный мешочек с наличностью. Очень хотелось поцеловать жену, но все происходящее, похоже, вершилось по каким-то строгим правилам. Засунув кошелек за пояс, лихорадочно соображаю: «Как тронуться с места?».
        Бью пятками в бока коня, и он с места срывается в галоп. Чувствую что падаю. Молюсь: «О Боже!»,  — как я удержался на спине коняги, избежав обидного падения, не знаю. Но снова произошло невероятное: мне просто очень хотелось избежать позора и мгновенно, почувствовав уверенность, я поддал «газку». За спиной раздаются одобрительные возгласы. Я как настоящий джигит несусь по дороге. Здорово!
        Настроение оптимистично набирает обороты: пусть я не мог пользоваться чудесной силой, исполняющей непостижимым для меня образом, сокровенные желания, но в нужный момент я вполне мог рассчитывать на Божественное вмешательство.
        Жеребчик трусит рысью, я ерзаю на его спине, пытаясь избавиться от тупой боли в том месте, где спина теряет свое интеллигентное название, и жгучей на внутренней стороне бедер.
        Время от времени напеваю: «Дорога, дорога, ты знаешь так много…». Вокруг виноградники и поля сменяются дубовыми и оливковыми рощами. Кое-где то справа, то слева вижу усадьбы. Работающих рабов, а может и колон (арендаторы).
        Прямо по курсу вижу облако пыли.
        Когда в трех всадниках я разглядел одетых в шкуры здоровяков в рогатых шлемах, подумалось одно: «Галлы!». Безмятежное настроение как ветром сдуло. Неприятный холодок ударил в солнечное сплетение. Чего одинокий путник мог ожидать от встретившихся на дороге оккупантов?
        Мой конь с удовольствием перешел на шаг, а я стараюсь «рулить» поближе к дубам, раскинувшимся справа от дороги.
        Галлы, увидев меня «притормозили», усугубив тем и без того паническое настроение.
        Они приблизились настолько, что я рассмотрел, и круглые щиты на крупах коней и мечи на поясах галлов, копья непонятно как притороченные к седлам. «Вот повезло же им! Седла, однако!»,  — вымученно улыбаясь, машу им рукой.
        Когда один из них расставив руки, гнусаво заговорил, мое воображение подкинуло образ братка: «Здравствуй дорогой! Куда торопишься? Стоять! Бояться!»,  — а я очень испугался.
        Ловлю себя на том, что наблюдаю все происходящее со стороны. Только осознал этот непостижимый факт, как вернулся в себя, чувствуя дикую встряску в теле. Снова вижу плавящуюся пленку, но уже как-то мимолетно.
        Галлов вмиг что-то сбило с коней и приложило об укатанную до состояния камня, дорогу.
        Рогатые котелки галлов слетели с их буйных головушек, и понял я, что не жильцы они теперь.
        «Слава Марсу и Юпитеру!»,  — кричу фальцетом, сбрасывая напряжение момента. Может, показалась, но над дубами кто-то хохотнул.
        Я как человек цивилизованный, почти атеист с одной стороны, с другой — реальный попаданец, не первый раз наблюдающий эффект «Божественного вмешательства», на всякий случай от всей души кричу еще: «Слава Богам!»,  — прислушался. Хорошо. Тихо вокруг. Галлы валяются на земле. Кони варваров спокойно стоят рядом.
        Я спешился. Делаю пару шагов и останавливаюсь. С недоумением смотрю на свои ноги. Включаю мозги и только так подхожу к трофеям. Требуется определенное усилие для контроля над заплетающимися ногами.
        Веду лошадей в рощу. С горем пополам нашел молодой дубок среди исполинов и привязал животных уздечками к ветке. В голове одна только мысль — поскорее убрать с дороги галлов!
        Затащил тела в рощу, метров на десять от дороги. А подлеска то в роще нет! Бегаю как угорелый от дуба к дубу, прикидывая — можно ли усадить галлов под дерево так, что бы с дороги их не было видно.
        В метрах двухстах натыкаюсь на овраг, заросший густым кустарником. Помня, с каким трудом, оттащил трупы с дороги, понимаю, что в Клузий сегодня попасть не светит. С надеждой поглядываю на лошадей, замечаю притороченную к седлам поклажу галлов.
        Сыр, хлеб, соленая рыба, фляги, тряпье, безделушки… Удача! В одном из баулов обнаружился кожаный ремень длиной около трех метров. С узлами конечно, но на вид крепкий.
        Мой верный конь быстро перетаскивает галлов к оврагу. Там, наконец, успокаиваюсь и приступаю к банальному мародерству.
        На варварах неплохие плащи из грубой ткани, практически новые, чистые и без заплат. Оставляю себе красный и большую, позолоченную круглую фибулу с камнями как на навершии моего гладиуса. Снимаю с бедолаг пояса и сталкиваю тела в овраг.
        Завернув хабар в оставшиеся плащи, прячу клад в естественном углублении между корней дуба-великана. Накрываю сверху галльскими щитами, старательно присыпаю листвой и сухими ветками. Возвращаюсь к лошадям.
        Седла варваров не производят на меня впечатления. Деревянные, жесткие, они хорошо защищают спину лошади, распределяя вес всадника по большей площади, но вряд ли смогут уберечь мою задницу от бесконечных ушибов. От одной мысли, что уже побаливающим местом стану биться об эти деревяшки, передергивает.
        Расседлываю коней и тащу седла в овраг, к хозяевам.
        Решаю перекусить. С мыслями о еде приходит отвращение ко всему, чем занимался последний час. Сдерживая позывы к рвоте, бегу к флягам галлов, оставленных у лошадей. Жадно пью кислое вино. Успокаиваюсь.
        Соорудив из галльского ремня жалкое подобие стремян, набрасываю его поверх переметных сумок. Свернув плащ, аккуратно укладываю на попону, заправив край под ремни сумок. Все же мягче будет.
        Вывожу лошадей на дорогу и какое-то время тренируюсь, пытаясь забраться на своего коня, не выпуская уздечек коней галлов из руки. Не получилось. Слава Богам, отпущенные кони никуда не собирались скакать.
        Чувствуя определенное облегчение от возможности упереться ногами в «стремена» и относительное смягчение под болящим седалищем, спокойно собираю табунчик по правую руку. Попивая винцо, еду уже не спеша.
        Часа через пол, снова вижу оливковые рощи и виноградники. За поворотом, почти у дороги — небольшое имение: деревянный дом с черепичной крышей и несколько сараев вокруг.
        Подъехал, вокруг — ни души. «Из зе(р)а энибоди эт хом?» — Кричу. Из дома появляется перепуганный молодой человек, одетый в грязную тунику. Лепечет:
        — Я не понимаю, господин.  — Конечно, не понимает. Это я так, прикололся. На чистом местном, спрашиваю
        — Как тебя зовут?
        — Децимус, господин.
        — Я Алексиус Спурина Луциус. Приветствую тебя Децимус. Думаю, что Сенатор Спуриний отблагодарит тебя, если ты найдешь время отогнать в его имение этих коней.
        — Я с удовольствием сделаю это,  — Децимус забрал лошадей и тут же взгромоздившись на одного из галльских коней, собрался ехать.
        — Постой. Это дело не срочное. Как далеко Клузий?  — Децимус, скрыв улыбку, ответил:
        — Если ты едешь от поместья Сенатора, то бОльшую часть пути уже проехал. Поспешишь, к закату будешь у города.  — Обрадовавшись, я отдал Децимусу галльские фляги и, пожелав ему радости в жизни, попрощался.

        Когда солнце садилось за горизонт, я увидел белые стены Клузия. Еще не спустился с холма и город, стоящий на следующем, но ниже, был виден как на ладони. Ровные квадраты кварталов, широкие улицы, колоннады храмов и акведуки — одним словом цивилизация!
        Подъехав к воротам, я оценил высоту стен: где-то под потолок второго этажа панельной девятиэтажки. Впечатлило. Как и ров, ощетинившийся кольями. У ворот околачивался десяток легионеров. Я спросил, не проводит ли кто-нибудь меня к консулу? На лицах вояк прорисовалось уважение. В провожатые вызвался некий Квинтус.
        За воротами начиналась широкая, мощеная камнем улица с аккуратными одноэтажными домиками из обожженного кирпича с крышами, крытыми черепицей. Мы направились к центру города. По пути проезжали и перекрестки. Узкие переулки, тем не менее, не производили впечатления убогости, кое-где жители разводили цветники. Заборов в Клузии не было, почти за каждым домом зеленел парк.
        Форум, он же центр, оказался небольшой площадью, над которой высились помпезные храмы, к моему удивлению по большей мере деревянные, но все крытые черепицей.
        Самое величественное здание на площади было каменным: Центральная цела возвышалась над боковыми, портик поддерживали два ряда колон. Балку на колонах украшали барельефы грифонов, пегасов, сцен из жизни богов и людей.
        По обеим сторонам широкой улицы слева от храма, стояли величественные терракотовые скульптуры в эллинском стиле.
        В общем, я с удовольствием побродил бы по городу. Тут есть на что посмотреть, но мой провожатый уж очень часто стал посматривать на меня, недоумевая тому восторгу, что по всей вероятности отразился на лице от искреннего восхищения увиденным.
        Улица со статуями уперлась в одноэтажное, но на высоком из больших камней фундаменте здание, охраняемое солдатами. Квинтус взявшись за уздечку, остановил моего коня. Я спешился и забрал у него повод.
        Мой провожатый крикнул караульному, что бы тот позвал центуриона (младшее офицерское звание). Не задавая вопросов, легионер поднялся по широким ступеням и скрылся в здании.
        Вернулся он быстро и не один. Широкоплечий, но на коротких кривых ногах центурион недовольно пробасил:
        — Какой демон притащил тебя, на ночь глядя?
        — Я Алексиус Спуринна Луциус, доставил письмо от Сенатора Спуринния к консулу Прастинию,  — докладываю, вытянувшись по стойке «смирно»: мало ли, может, этот центурион будет и моим командиром.
        — Я Антониус Тулий,  — он, улыбаясь, прилично врезал мне по плечу ладонью,  — приятно видеть таких молодых людей, пойдем со мной. Квинтус, отведи коня на конюшни.
        Квинтус кивнул, со щелчком приставив ногу к ноге, сноровисто снял со спины лошади сумки, с удивлением, взглянул на помятый галльский плащ. Вручил мне вещи и ушел, уводя коня на поводу.
        Немного смущаясь, я встряхнул плащ, аккуратно сложил и спрятал в сумку. Антониус, как мне показалось, взирал на эти манипуляции с имуществом одобрительно.
        Центральная часть дома — несколько помещений, с арочными входами, по моему назывались анфиладой. Мы прошли их, и вышли на террасу, освещаемую горящим в бронзовых фонарях маслом.
        У рукотворного водопада молодой юноша декламировал что-то героическое, два десятка мужей в туниках и тогах живописно разместились на террасе, устроившись, кто в плетеных креслах, кто на деревянных ложах, приставленных к стене дома.
        Антониус указал взглядом на свободные раскладные стулья с высокой спинкой, и мы потихоньку присели на них.
        Монолог актера как раз вступил в финальную часть. Военачальник и отец отдал приказ о казни собственного сына, хоть и совершившего подвиг, но при этом нарушившего приказ: «Мораль — сказано, сделано (dictum factum)»,  — юноша поклонился публике и получил аплодисменты. Поаплодировал и я.
        Центурион между тем подошел к человеку о возрасте, которого нельзя было сказать наверняка, ему в равной степени могло оказаться и тридцать и сорок лет, что-то сказал, склонившись, что бы лежащий сноб, смог его услышать.
        Тот поднялся с ложа и направился ко мне. Я тоже встал.
        Рабы угощали гостей вином, на террасе стало немного шумно. Консул заговорил очень громко:
        — Приветствую тебя Алексиус, как поживает старик Спуринний?  — мне показалось, что он хотел обняться со мной. Прастиний так радушно развел руки, будто приглашал упасть в его объятия, как это делают старые друзья. Я решил придерживаться уже доказавшей свою эффективность, линии поведения, вытянувшись в струнку, доложил:
        — Приветствую Консула Эртурии! Сенатор Спуринний здоров и весел, чего и тебе желает. Я привез от него письмо.  — Достав из сумки тубус, вручил письмо Консулу. Вытянулся. Жду. Тот скривился, словно лимон разжевал, резко сорвал печать и, приблизив развернутый свиток к огню, быстро прочитал послание.
        — Ну что же, Алексиус, наверное, тебе известно о том, что самниты перекочевали на территории сабинян и оба племени вполне мирно сосуществуют там?  — Киваю, соглашаясь,  — Быть войне. Вряд ли они объединились против других племен италики.
        Мы готовимся к сражению и обучаем новобранцев.
        Завтра второй легион выходит на учения. В нем служат и гастаты (обученные легионеры) и новобранцы, но нет ни одного принципа (обученный и участвовавший в боевых операциях легионер) или триария (ветеран, обычно становившийся в третью линию).
        Весь день манипулы легиона будут сражаться друг с другом за окрестные холмы. Мы определим победителя и лучшего центуриона, что бы поощрить его должностью трибуна (старший офицер при командующем легионом). А ты получишь худшую манипулу в легионе. Поздравляю центурион!  — Прастиний, довольный своим решением, от души захохотал.  — Антониус, проводи сына уважаемого Сенатора к южным казармам.  — Мало того, что о моем родстве с родом Спуринна, Консул упомянул с сарказмом, он тут же, не попрощавшись, встрял в разговор пьянствующих по близости мужчин.
        Мне в принципе — все равно. Славлю Богов. Чувствую, кто-то дергает за сумку сзади. Оборачиваюсь, центурион Антониус Тит прячет улыбку и, пропуская меня вперед жестом руки, говорит: «Пойдем»,  — какое то время мы шли молча.
        Вдруг Антониус спрашивает:
        — Алексиус, не сочти мое любопытство оскорбительным, но уж очень хочу я понять, как такой молодой человек, ради карьеры военного смог навеки отказаться от счастья обладать женщиной?  — Пытаясь осмыслить услышанное, останавливаюсь. Но, даже разогнав свой процессор, не могу определить логических связей в его вопросе.
        — И ты прости меня, Антониус, но я всю прошедшую ночь только и занимался тем, что обладал женщиной. Может, уточнишь свой вопрос?  — В сумерках, лица центуриона разглядеть не могу, но клянусь, я физически ощутил его растерянность и даже недоверие после моего ответа.
        — Говорят, что Спуриния, дочь Сенатора, не знала мужчин, потому, что никто не сумел лишить ее девственности. А те, кто пробовали возлечь с ней, уже никогда не могли овладеть женщиной, поскольку мужская сила ушла от них в ее демонические глаза,  — наступил мой черед удивиться по настоящему: «Вот чертов старик! Значит, узнав, что я типа влюблен в такую же ведьму, как и его дочь, решил устроить ее семейное счастье? Слава Богам!»,  — едва я мысленно прославил небожителей, как над головой зазвучал раскатистый смех.
        Смотрю на Антониуса, тот стоит спокойно и никак не реагирует на звуки, сродни раскатам грома.
        Который раз решив, что после того, как я тут оказался, выучил язык и одним только страхом прибил трех галлов, не стоит ставить под сомнение Божественное покровительство. Да и избитая фраза «по воле богов» — сейчас мыслится как-то иначе, в ней появился смысл.
        — Это все слухи. Поверь, моя жена, напротив, вызывает такую страсть, что уснуть с ней в одной постели почти невозможно.  — Центурион только хмыкнул в ответ и почесал затылок. Наверное, он не поверил мне.
        Мы пошли дальше, и Антониус объяснил, что сейчас побеспокоим хозяйственную крысу Секстиуса, получим обмундирование и крышу над головой, а утром Квинтус, как человек, знающий меня в лицо приведет коня и расскажет что делать.
        Казармы — обычные деревянные бараки, стояли метрах в пятидесяти от стен, за частоколом, с часовыми и КПП (командно пропускной пункт) на воротах. То есть служба неслась по взрослому. Хоть и в черте города, но настоящая воинская часть.
        Секстиус, действительно оказался похожим на крысу. Длинный, заостренный нос мало походил на римский. Из под тонкой верхней губы Секстиуса выступали зубы. Он даже имел когномен (индивидуальное прозвище)  — остроносый (Nasica). Но очень не любил, когда к нему официально обращались, как к Секстиусу Насика.
        Впрочем, не взирая на поздний визит, он вполне доброжелательно выдал сандалии (калиги, лат. c?l?gae — «сапоги»). Сразу сказал, что, мол, поножей нет. Подержав в руках кольчугу и уловив не добрый взгляд Антониуса, расщедрился на панцирь, шлем центуриона с красным поперечным гребнем.
        Кинув взгляд на гладиус, висевший на моем ремне, пошел к стойке с пилами, но его остановил Антониус, сказав, что у меня есть конь. Я, было, обрадовался такой «справедливости» в армии Этрурии, но надежда, что и щит таскать не придется, не сбылась. Огромный, около полтора метра высотой, с железными полосами по краям и умбоном щит (скутум) оказался ожидаемо тяжелым. Его вес приблизительно был равен весу доспеха. От перспективы таскать около двадцати килограммов на себе и в руках весь день, да еще как-то сражаться, стало грустно.
        Только я смирился с обладанием полученным имуществом, как Секстиус притащил пояс с кинжалом и фартуком. Еще килограмма три!
        А в заключение меня проинформировали, что стоимость полученного будет вычтена из жалования.
        Я поблагодарил Секстиуса за потраченное время и пожелал ему спокойной ночи. Тот как-то странно взглянул на меня и пробурчал: «Глупый мальчик. Где это видано, что бы безусые юнцы становились центурионами, да еще высшего ранга!»,  — я все хорошо расслышал, тыловик уже четче добавил,  — «Береги себя центурион».
        Антониус приложив палец к губам, легкой кошачьей походкой направился к ближайшему бараку, что мне, нагруженному, было не по силам. Но я старался. Правда, в такой скрытности необходимости не было, из барака доносился богатырский храп.
        У входа, чуть в стороне барак имел пристройку, больше похожую на собачью конуру, не более трех квадратных метров. Центурион вошел туда первый. Погремев там немного, зажег светильник и довольный собой сказал:
        — Располагайся, мне пора.
        — Спасибо,  — пробормотал я в ответ и ввалился в конуру, гордо именуемую офицерскими апартаментами. Чудом, не вступив в таз с водой, я сбросил поклажу на деревянный топчан и осмотрелся. Несколько крюков на стене, на них я сразу же пристроил доспехи и оружие, топчан и маленький стол. Под ним сундук.
        Я посмотрел на сумки и решил взглянуть, что в них.
        Кроме отобранного у галлов плаща из сумок я извлек штаны и рубаху, тогу, полоски ткани, используемы в качестве нижнего белья, бронзовый кубок, фляги с вином и водой, головку сыра и каравай хлеба. Сразу же почувствовал жажду и голод.
        Утолив и то и другое, решил заглянуть в кошелек, подаренный Спуринией. Я не знал, что тут, сколько стоит, но решил, что десяток золотых и тридцать серебряных монет достаточная сума для того, что бы хоть питаться лучше, чем поужинал.
        Подивившись тому, что на золотых монетах одна сторона, угадать аверс или реверс не представлялось возможным — гладкая, я быстро уснул.
        Пронзительный визг буцины (buccina или bucina, от латинского bucca — «щека», медный духовой инструмент, используемым в древней римской армии) разбудил меня вместе со вторым легионом Этрурии.
        Купание в тазике закончилось мечтами о помывке в баньке. Надев рубаху, штаны и калиги, я стал разбираться с доспехом. На удивление, получилось облачиться без особых проблем. Взяв скутум, я вышел на воздух.
        Манипула за манипулой легион покидал казармы. Ко мне подошла девушка с плетеной из виноградной лозы корзиной в руках и поинтересовалась, есть ли у меня белье в стирку. Такой сервис порадовал, и я с благодарностью отдал ей тогу и плащ.
        «Центурион, если тебе станет скучно, спроси Камелию, а твою одежду я скоро принесу чистой»,  — скромно улыбнувшись, она пошла вдоль казармы.
        Невольно залюбовался ладной фигуркой прачки и вздрогнул от неожиданности, услышав за спиной голос: «Она сирота, центурион. Не стоит ее обижать. Если нужно почистить одежду, просто оставляй ее на лежаке и не забудь время от времени делать ей маленькие подарки. Скутум оставь, он не понадобится».
        — Конечно, Квинтус.  — Я не ошибся. Вчерашний провожатый сидел на лошади и держал под уздцы моего коня.  — Ты поедешь со мной?
        — Да, центурион. Я триарий первого легиона. Сегодня буду арбитром состязаний. Нам нужно поспешить.
        Я с легкостью вскочил на коня. Уже привычно прославив Богов за очередной дар, заметил восхищенный взгляд Квинтуса. «Ну, хоть что-то умею делать лучше местных вояк».
        По городу мы ехали шагом, триарий рассказал, что главная задача арбитра заключается в наблюдении за действиями сражающихся учебным оружием: если пилум попал в скутум, то легионер должен бросить его на землю; получивший укол пилумом или гладиусом, покидает сражение.
        Далеко ехать не пришлось. За опоясывающим Клузий рвом, в холмистой излучине Тибра я увидел консульскую палатку и уже построившиеся в три ряда манипулы, стоящие друг против друга. Как пояснил Квинтус, одна сторона атакует, другая — защищается. Что бы не опоздать к началу состязаний, мы пустили лошадей галопом в направлении штаба.
        Заехали на холм, где с комфортом расположился Консул: от вида мяса на грубо сколоченном столе у меня заурчало в животе, и тут же получили от вестового приказы.
        Квинтусу достались шестая и девятая, мне — первая и двенадцатая манипулы второго легиона Этрурии.
        Квинтус уехал, и вестовой уже бегом возвращался к рассевшимся на раскладных стульях офицерам. А я все не мог сообразить, как найти эти манипулы.
        Повезло: на штандарте первой же манипулы, стоящей напротив ставки я увидел римские (на самом деле Риму цифры дали этруски) «двенадцать».
        Остановив коня между соревнующимися отрядами, приготовился к судейству.
        Первая манипула построилась на возвышенности фронтом к ставке. И хоть по численности легионеров в линиях казалась меньше чем в двенадцатой, имела двух центурионов в строю.
        Ее первая линия стояла, плотно сомкнув скутумы, подобно ежу, ощетинилась затупленными пилами. Легионеры второй линии стояли в метрах тридцати, сзади. На внутренней стороне их скутумов, я увидел закрепленные пучком облегченные пилы.
        Опытные воины третей линии, почти никогда не вступающие в бой, поставили длинные копья (лат. hasta) на землю и стояли расслабившись.
        Двенадцатая манипула, выглядела внушительно за счет числа легионеров. Ее первая и вторая линии казались длиннее линий первой манипулы раза в полтора. В третьем ряду рядом с центурионом и вексилярием (знаменоносец от лат. vexillarius, от vexillum — знамя, штандарт) стояли человек сорок.
        Наверное, центурион собрал в третью линию только гастатов. Странное решение. Я бы «разбавил» новобранцев, обученными легионерами. Да и преимущество в растянутом строю первой манипулы выглядело сомнительным. Любой атаке нужен «кулак».
        Находясь в предвкушении незабываемого зрелища, я забыл обо всем, что приключилось со мной.
        Я наслаждался видением воочию не каких-нибудь ролевиков, а настоящих солдат древнего мира. И все гадал кто победит. Смогут ли новобранцы числом одолеть обученных, но не «нюхавших пороха» гастатов первой манипулы?
        Наконец буцинатор ставки затрубил, и воздух наполнился криками командующих центурионов. Двенадцатая манипула медленно тронулась с места.
        Приблизившись к обороняющимся, метров до сорока, легионеры перешли на бег. Атаковали! Не вышло! На секунду раньше, легионеры первой, дружно бросили в атакующих пилы.
        От этого удара многие из атакующей линии рухнули вместе со своими скутумами.
        От второго акта захватывающего зрелища, я пришел в полный восторг! После столь эффектно выполненного маневра, отбросив противника, легионеры первой, развернулись и быстро побежали ко второй линии своей манипулы. Одновременно бойцы второй линии сняли со щитов пилы и медленно пошли на встречу бегущим.
        Увидев, что «враг» бежит, вторая линия двенадцатой манипулы ударилась в преследование и сильно сблизилась с легионерами первой, еще не ставших в строй.
        Их просто забросали дротиками. Потеряв щиты, легионеры двенадцатой падали от метких попаданий и пятились, не зная, что предпринять.
        Центурион двенадцатой со своими гастатами участие в атаке не принял. Они стояли на прежней позиции, равнодушно наблюдая за боем.
        Я мысленно подводил итоги увиденного, но оказалось преждевременно. Легионеры первой манипулы, взяли в руки деревянные мечи и приступили к избиению деморализованного, сбившегося в кучу противника.
        Били с неоправданной жестокостью в лицо, по рукам и ногам. Я невольно представил, что мог бы почувствовать от таких ударов и под шлемом зашевелились волосы. Арбитраж утратил смысл: те, кто в полной мере ощутили на себе удары скутумом или гладиусом, корчились от боли на земле. Другие, видя, что происходит с товарищами, падали сами, так и не вступив в бой.
        Буцинатор затрубил отбой, сражение прекратилось почти мгновенно. Легионеры первой манипулы отошли на свою позицию.
        С холма, где расположилась ставка, спустился всадник.
        Антониус Тит подъехав ко мне, дружелюбно улыбнулся и передал приказ Консула — взять под командование двенадцатую манипулу. А через неделю, ко дню Меркурия (к среде) подготовиться к повторному состязанию с первой манипулой.
        Он говорил громко, так, что бы его слова услышал не только я. Потом, тихо добавил: «Мне жаль, Алексиус. Первая манипула — одна из лучших в этом легионе»,  — развернул коня и поскакал назад.
        Какой то червячок внутри терзал сомнениями о грядущей подставе, но поскольку мотива я не понимал, решил пока не заморачиваться.
        Антониус сумел привлечь внимание легионеров и около двух десятков из поверженной манипулы, подобрав оружие, уже стояли рядом со мной, ожидая распоряжений.
        Поймав взгляд здоровяка с подбитым глазом, я обратился к нему: «Как тебя зовут?»
        — Новобранец второго легиона, двенадцатой манипулы, второй центурии, четвертого контуберния (подразделение центурии от 8 человек) Септимус Помпа, центурион!  — ответил тот.
        — Как зовут центуриона?  — я указал рукой на не вступавших в бой легионеров, по-прежнему стоящих в некотором отдалении, но уже обративших на меня внимание.
        — Мариус Кезон, центурион!
        — Позови его, Септимус,  — солдат опустил обе руки, сжатые в кулаки и голову, развернувшись на пятках, побежал исполнять приказ. «Нужно запомнить этого Септимуса Помпо»,  — мне этот солдат понравился. А то, что его центурион допустил избиение солдат и сейчас на полном морозе стоит со своими гастатами, вместо того, что бы командовать — не понравилось: «Чувствую, проблемки с ним у меня возникнут».
        Септимус передал мой приказ Мариусу и уже возвращался, при том бегом, а центурион все еще оставался на месте.
        Он что-то сказал окружающим его легионерам, те заржали. Неторопливо, в сопровождении ухмыляющихся рож, он все же соизволил подойти.
        Остановившись в метрах трех от коня, уставился в небо, словно не замечая меня.
        Командовать таким отморозком — себя не любить. Я уверен, что, услышав любой приказ, Мариус начнет ломать комедию.
        В школе я любил предмет «История древнего мира» и с удовольствием читал все, что попадалось в руки от учебника и хрестоматий до исторических романов. Помниться в армии Древнего Рима существовал широкий арсенал наказаний, но я в Этрурии. И пусть это государство очень похоже на Рим, такое поведение подчиненного позволяло сделать вывод о мягкости наказаний, если они вообще применяются.
        Впрочем, возможно, что этот центурион как-то участвует в подставе. Наверное, я не зря занимался в школе Айкидо. Решение пришло практически сразу: коль он меня игнорирует, я буду делать то же самое!
        — Всем построиться! Манипула идет в казарму!  — я постарался не кричать, но отдал команду громко и с чувством.
        И тут меня Маркус удивил. Быстро он сообразил, что если манипула начнет построение без его участия, то мне и дальше ничто не помешает обходиться без него. «Строится в колонну! Быстро!»,  — закричал Маркус и стал раздавать новобранцем пинки.
        Я тут же делаю второй ход: «По прибытию в казарму, привести себя в порядок. Всем, кто нуждается в помощи врача (medicuscastrorum) позаботиться о скорейшем выздоровлении»,  — решив, что сейчас и так сделал все, что мог, я с места пустил коня в галоп, мечтая о куске мяса и термах (римские бани).
        У городских ворот, стал расспрашивать стражника о термах. Он не понял меня. Значит, термы в Эртурии еще не строили. Пообщавшись с ним немного, я понял, что только в особняках богатых горожан могли быть оборудованы балинеи (бани). Я получил совет обратиться с пожеланием омыть тело к хозяину термополия (лат. Thermopolium, от греческого thermСs — «тёплый» и polИo «продавать»).
        Узнав о расположении конюшен, я попрощался и поехал к ипподрому. Там при школе возниц (factio) обеспечивался уход и за лошадьми легиона за счет магистрата.
        Без проблем, пристроив коня, я пошел в направлении казарм, по пути, с интересом разглядывая лавки. Дома в Клузии строились так, что на улицу выходила глухая стена. Лавки, хоть и не имели витрин, но за каменным прилавком суетились продавцы и приносили на показ нужный товар.
        Уловив запах еды, я как пес, взявший след, поспешил к источнику.
        По началу мне показалось, что в обычной лавке кто-то решил перекусить, но встроенные в каменный прилавок — печь большие чаны с супами и кашами, источающие аппетитный запах не вызывали сомнений — я набрел на термополий.
        Коротышка — толстяк едва увидел меня, закричал: «Центурион! Не проходи мимо! Ты найдешь тут лучшую в Этрурии еду!»,  — я подошел к прилавку, агитатор перешел на шепот,  — «Если молодой центурион желает рабыню, могу предложить комнату».
        — Я хочу смыть пот и пыль, а потом поесть в комнате и не это,  — я указал на содержимое чанов, а мясо и подай лучшее вино.  — В какую цену может обойтись такое удовольствие, я понятия не имел, но положил на прилавок серебряную монету и грозно добавил,  — Быстро!
        Корчмарь спрятался за прилавком, мне только и осталось, что снять шлем и взъерошить мокрые от пота волосы. Волосатая лапа коротышки, вынырнув из под прилавка загребла монету.
        Спустя мгновение показался довольный хозяин. Он дал мне увесистый мешок со сдачей, наверное, медной (за 1 серебряную монету в Этрурии перед римским владычеством давали приблизительно 120 единиц в меди) и пригласил во двор.
        Чрезвычайно обрадованный ценой за предстоящее удовольствие, я воспользовался приглашением и, обойдя здание, оказался во внутреннем дворике.
        Там без лишних разговоров попал в умелые руки дородной тетки. Она так ловко сняла с меня доспехи, а за ними и набедренную повязку, что протестовать стало неуместным. Присев на лавку, стал снимать калиги сам.
        Чувствую, что-то прохладное растекается по моей спине и рукам. Попробовал пальцем, вроде оливковое масло.
        Тетка оказалась немой, но очень сильной и настойчивой. Натерев меня маслом, уложила на лавку и стала разминать плечи и руки, потом спину и ноги. Мне понравилось так, что от приступа раcслабона потянуло в сон.
        После массажа еще пол часа немая деревянной палочкой соскребала с меня масло и грязь. Потом пришел черед натирания каким-то мыльным раствором из миски (Лат. sapo — мыло, произошло от названия горы Сапо в древнем Риме, где совершались жертвоприношения богам. Животный жир, выделяющийся при сжигании жертвы, скапливался и смешивался с древесной золой костра. Полученная масса смывалась дождем в глинистый грунт берега реки Тибр, где жители стирали белье. Наблюдательность человека не упустила того факта, что благодаря этой смеси одежда отстирывалась гораздо легче). Мыло пахло розами и жасмином.
        Смыв с меня пену, рабыня подала чистую повязку и принялась за стирку моей рубахи и штанов. Намотав на себя римские труселя, решил отблагодарить тетку за старания медяком.
        Та монетку приняла с улыбкой и, спрятав за щеку, продолжила стирку.
        Надев калиги, я решил спрятаться куда-нибудь от палящего солнца. Тут появился хозяин и пригласил войти в дом.
        Маленькая комнатка, где мне накрыли столик, располагалась сразу за кухней, выходившей на улицу. Где спал сам хозяин и его рабы я так и не понял.
        Увидев огромный кусок мяса на блюде, тут же позабыл обо всем на свете.
        Утолив голод, прилично выпил вина. Хоть и старался разбавлять его водой, все одно — быстро захмелев, уснул.
        Разбудила меня немая рабыня. Показав на выстиранную одежду и очищенные от пыли доспехи, стала размахивать руками — мол, давай, пора.
        Надев все на себя, вышел на улицу. «А все-таки плохо жить без часов. Сколько я проспал? Может, час или три. Одно утешает — солнце еще не село, значит — не опоздал».
        В моих планах на сегодня — непростое знакомство с личным составом двенадцатой манипулы. Да не оставит меня Небесный покровитель.

        Глава 3

        Мои Небесные покровители снова напомнили о себе. Так, мелочью — центурион Мариус, споткнувшись на ровном месте, сломал ногу.
        Я стою перед двенадцатой манипулой, построившейся перед казармой, и вижу унылые лица легионеров. Считаю про себя людей. Их — сто восемьдесят два в строю.
        Объясняю, что строиться в линию нужно по росту.
        Не понимают, но построились. Командую: «На первый-третий расчитайсь!»,  — снова не понимают.
        Объясняю. «В три линии становись!»,  — не понимают, но в глазах у многих появился интерес.
        Показываю, как первые номера выходят вперед, вторые — остаются на месте, а третьи — становятся за вторыми. Легионеры в восторге, им это нравиться.
        Тренируем построение в две и четыре линии, шагаем в строю. Когда вокруг нас стали появляться солдаты из других манипул, тренировку пришлось прекратить и отправить легионеров в казарму.
        Выставив на входе часового, мол, очень важно до состязаний ко дню Меркурия все тренировки держать в тайне, вижу, что бойцы заинтригованы. Зову Септимуса Помпу. Спрашиваю:
        — Септимус, как можно было победить первую манипулу?  — Стоит по стойке «смирно», думает.
        — Мы нарушили строй и попали под град дротиков.
        — Но до этого вас здорово встретили!
        — Да, это так, но нас ведь было больше!
        — Именно поэтому вы и нарушили строй. Побеждают не числом, а умением,  — по моему Суворов сказал, но мне пригодилось.
        Столь красноречивая речь еще больше, чем строевые упражнения, подняла мой авторитет. Легионеры столпились вокруг. Кое-кто залез на лежаки, что бы лучше видеть и слышать. Я вынул из ножен гладиус и стал рисовать на песке три линии в атаке и обороне:
        — Вот мы, а вот противник. Вам не нужно было бежать. Первая и вторая линия могли бы атаковать держа между собой короткую дистанцию. И, забросав пилами первую линию противника, полностью уничтожить его и снова занять позицию в две линии с прежней дистанцией, на случай встречной атаки. То есть, перейти в пассивную оборону. Если бы в этот момент, вторая линия противника стала метать дротики, вот тогда нужно было бы бежать на них, удерживая щиты как можно дальше от тела, прикрывая голову и туловище. Потому, что в настоящем бою пилум пробъет скутум. Втора линия тогда спокойно бы смогла собрать с земли дротики и поддержать атаку первой.  — Я замолчал, народ вокруг стал живо обсуждать услышанное. Септимус, перекрикивая шум, спросил:
        — Командир, так на Меркурии попробуем победить именно так?
        — Нет, Септимус. К такой тактике они готовы. Мы победим по-другому.  — Тишина вокруг, требовала немедленного ответа. Рисуя гладиусом на песке, я продолжил,  — Мы научимся перестраиваться на ходу. Начнем в три линии. Сблизившись с противником, перестроимся в клин. Прорежем их манипулу до третей линии и станем в компактное каре. Таким маневром мы выполним задачу — займем холм. А если нас захотят атаковать, что же, пусть попробуют. У нас впереди — неделя для тренировок.
        Легионеры радовались как дети, словно они уже одержали победу. Была бы возможность, они отправились на тренировку прямо сейчас. Но мы в полном составе отправились на ужин.
        Местная кухня располагалась за линией казарм, под деревянным навесом с соломенной крышей. Каждый легионер получил миску с кашей, кусок ветчины и лепешку.
        Вокруг меня заняли места на лавках легионеры контуберния Септимуса. «Вот и персональная охрана»,  — почему-то подумалось. Заметив, как Септимус осматривается, решил,  — «Точно,  — этот теперь всегда будет присматривать за мной. Хорошо бы продвинуть его на центуриона».
        Я, подтолкнув его чуть-чуть, тихо сказал:
        — Завтра, со звуками буцины, уйдем к Тибру на весь день. Хорошо бы взять для манипулы еду.
        — Хорошо, командир. Я позабочусь об этом,  — Септимусу и поручение и мой доверительный тон, явно пришлись по сердцу.
        — У меня есть в городе кое-какие дела. В мое отсутствие командовать манипулой поручаю тебе. Справишься?  — Септимус попытался встать, я еле-еле усадил его назад,  — Начинай прямо сейчас.
        — Слушаюсь, командир.
        По-английски покинув солдат манипулы, удалился в свою конуру. Все неплохо складывалось. Я решил, как следует выспаться.
        На лежаке лежали выстиранные тога и плащ. Спрятав одежду в сундук. Я приготовил для Камелии медяк покрупнее. Положил его на столик, что бы вдруг, не забыть, и с наслаждением вытянулся на лежаке.
        Толи оттого, что поспал в термополии, толи от духоты в каморке, сон не приходил. А вот мысли сами по себе шли нескончаемым потоком, возбуждая мозг. «Повезло мне. Слава Богам! Определенно имею перспективы!»,  — такие отрывочные, сопровождающиеся образами мысли быстро утомили. Желание поспать улетучилось, и я направил мысленный поток в конструктивное русло.
        «Итак, Спуриний рассказывал, что около ста лет назад галлы сожгли Рим. Когда это случилось в моем мире? В 390 году до нашей эры. Помню точно, где-то читал. Предположу, что сейчас конец двухсотых годов. Рим в моей реальности на пороге войны с греками под предводительством Эпирского Пирра. Если учесть, что италики представляют для Этрурии большую, чем галлы угрозу, то война в любом случае будет вестись на южном направлении. И если этруски добьются успеха в противостоянии с италиками, то колонии греков на южном побережье полуострова вполне могут и в этой реальности призвать войска из метрополии. При случае нужно раздобыть информацию о геополитической ситуации в этой части мира: Если Пирр существует, то сейчас он грабит Македонию. А если и нет в этой реальности такого полководца, но распри в Македонии есть — все одно нужно быть готовым именно к такому развитию событий в ближайшем будущем. Поскольку именно за счет побед в Македонии произошло усиление Пирра и раскрылись его полководческие таланты»,  — никакого плана собственных действий от этих рассуждений я не составил, но хаос в голове упорядочился. Я
уснул.
        Утро выдалось пасмурным. Сильный северный ветер с воем проникал через щели в мои апартаменты. Он разбудил меня раньше сигнала буцинатора. Достав галльский плащ, я с удовольствием надел его.
        С первыми звуками буцины, я вошел в барак к солдатам манипулы.
        Суетливости в действиях солдат я не обнаружил. Каждый из них, приблизившись, приветствовал, но не намеренно: Кто-то умывался у больших бочек, стоящих у стен, кто-то одевался.
        Минут через двадцать манипула в полном составе построилась у казармы. Септимус Помпа, указав на мешки у ног легионеров, сообщил, что тренироваться солдаты смогут до самого вечера. Стуча гвоздями на подошвах калиг о камни мостовой, манипула направилась к южным воротам.
        День пролетел в строевых маневрах и запомнился затянувшимся обедом.
        Я узнал о возвышении Македонии. Похоже, действительно нахожусь в историческом прошлом земли, только без Рима: Великий Александр стал действующим лицом на мировой арене лет пятьдесят назад. Империя состоялась и после смерти Александра, распалась на сатрапии, независимые нынче от метрополии. А там сейчас, в Македонии, идет нешуточная борьба за престол. И в победители пророчат Диметрия.
        К вечеру, я едва переставлял ноги. Скутум норовил выпасть из дрожащих от напряжения рук. Как был, в доспехах, накрывшись плащом, едва голова коснулась лежака, крепко уснул.
        Неделя пролетела быстро. Результатом тренировок я был доволен. Сегодня день Марса (вторник). Не многие так называют этот день. Выходцы из провинции произносят имя Бога войны на этусский манер — Марис.
        Поскольку завтра меня и манипулу ожидало серьезное испытание, я решил закончить учения к обеду и дать солдатам отдых.
        Половиной манипулы командовал я, другой — Септимус. Мы вяло атаковали друг друга, в основном, уделяя внимание построениям и положению щитов в руках легионеров. Вдруг Септимус и десяток крепких парней с его стороны, «взлетев» в воздух, перепрыгнули первую линию моей центурии и оказались за спиной солдат. Септимус не смог скрыть довольной улыбки:
        — Командир, так атакуют галлы. Что можно придумать против такой атаки?  — Решение пришло само собой. Я вспомнил римскую черепаху. Объяснил, как все должно выглядеть. Центурии с азартом, словно соревнуясь, предпринимали попытки сформировать из щитов панцирь черепахи.
        Я с разбегу прыгал на щиты сверху. Когда я смог спокойно прогуливаться по площадке, пригласил присоединиться Септимуса Помпу. Щиты под нашими ногами даже не играли. В тот момент я поверил, что черепаха римлян выдерживала вола, запряженного в телегу. Правда, колоть из-за щитов у наших солдат не очень получалось, да и двигаться центурии не могли — панцирь из щитов сразу «ломался». Но после достигнутого за неделю результата ни у кого не возникло сомнений, что и эта наука будет освоена. Всего-то — научиться всегда ходить в ногу.
        Пообедав, я оправился в термополий. Рубаха и штаны затвердели от соленого пота, да и выкупаться, по-человечески не мешало.
        Там меня узнали, и это посещение один в один повторило предыдущее.
        Чистый и сытый я вернулся в казармы под вечер. У моей конуры скучал Спуриний и три раба.
        — Приветствую, отец.  — Я искренне обрадовался, увидев Спуриния, и немного расстроился, почувствовав легкую неприязнь в его взгляде.
        — Приветствую,  — пробурчал он в ответ и, указав рукой в направлении города, добавил,  — Пройдемся.
        Молча, мы вышли за границы лагеря. Остановившись у лавки медника, он, цедя слова, зашипел:
        — Что ты себе позволяешь! Явился пьяным как галл к Консулу,  — я хотел возразить, но Сенатор не дал мне такой возможности,  — Ничего не говори! Я знаю, это правда. Тот мальчишка, что пригнал от тебя коней, тоже сказал, что ты был пьян!  — Сенатор замолчал.
        — Да, возможно я был пьян. Мне пришлось убить трех галлов. После этого кусок в горло не лез, и пил я только вино. Пьяным себя не чувствовал.
        — Ты убил трех галлов?  — Спуриний взял меня за плечи и пристально посмотрел в глаза. Не отводя взгляда, я твердо произнес
        — Да. Я убил трех галлов. А их коней отправил в твое имение. Вот на мне плащ одного из них.  — Неприязнь Сенатора сменилась какой-то нервной озабоченностью, он рывком сорвал с меня плащ, поломав булавку, и бросил его рабу.
        — Если кто-нибудь узнает об этом, у нас могут быть серьезные проблемы. Какие у тебя шансы победить завтра в состязании?
        — Я кое-что приготовил, что бы не только удивить, но и победить,  — самодовольно ответил я.
        — Хорошо бы. Консул, увидев, в каком состоянии ты явился к нему, решил тебя наказать, а заодно и должок мне вернуть. Я полагал, что оба дела ему выгорели. Если завтра сможешь победить, все будет хорошо. Дочь за тебя заступалась. Это от нее,  — он дал рабам знак, те достали из мешка посеребренный панцирь, поножи и красный плащ, даже лучше, чем галльский.  — Честь нашей семьи в твоих руках. Не забывай об этом.
        Услышав о том, что Спуриния заступалась за меня, понятное дело решил, что она тут, в Клузии, с отцом. Уже представил себе, что смогу провести эту ночь с ней. Но папаша решил иначе. Сухо попрощавшись, он удалился.
        А Консул оказался еще той сволочью: Весь холм, на котором расположилась ставка, заполнен гражданами Клузия. И на повестке дня было только одно состязание — между первой и двенадцатой манипулами.
        Оба легиона Этрурии выстроились ниже холма.
        Первая манипула ушла на позиции первой — понятное дело. И народ на холме и легионеры кричали им приветствия. Вторыми под свист пошли мы.
        Мои ребята разозлились. Это хорошо: в бою такое настроение не помеха.
        Походной колонной мы вышли между холмами и остановились. В новом панцире и алом плаще я стал перед строем и толкнул речь: " Солдаты первой центурии уже радовались победе. Мы — нет! Я видел, чему вы научились за эти дни. Верю — сегодня мы победим!».  — Новобранцы застучали пилумами по щитам. Шум на холме поутих.
        Командую: «В одну шеренгу становись!»,  — красиво, без суеты походная колонна рассыпалась, перестроившись в одну шеренгу по центуриям.  — «Центурии! На первый третий, расчитайсь!»,  — вокруг стало так тихо, что счет «первый», «второй», «третий» слышался очень хорошо, летя над холмами.
        «Пусть задумаются, чем это мы занимаемся»,  — не без ехидства подумал я.  — «В три шеренги становись!» — как на тренировке! Стали.  — «Первая центурия — на пра-во! Вторая центурия — на ле-во! Шагом марш!»,  — стою, смотрю.
        Когда центурии разошлись шагов на пятьдесят, кричу: «Стой!».  — Остановились и уже без команды развернулись фронтом к противнику. Это мы так договорились.
        Я побежал к своей центурии и стал в строй.
        Стоим уже минут пятнадцать. Наверное, в ставке до сих пор не поняли, что строиться привычным для них образом мы не собираемся.
        Проходит еще минут пять. Звучит буцина. Командую: «Шагом марш!»,  — слышу команды Септимуса.
        Идем в атаку двумя центуриями в плотном строю. Первая манипула стоит спокойно на холме. Разве, что вторая линия подтянулась шагов на двадцать. Интересно, о чем они сейчас думают?
        Решаю, пора. Громко кричу: «Клин!»,  — Септимус, молодчага, дублирует. Перехожу на бег, выставив вперед щит.
        Чувствую удар тяжелого дротика. Останавливаюсь на мгновение, отбросив скутум. Изготавливаю пилум к броску. Мое место занимает первый с право.
        До линии обороняющейся манипулы не больше десяти шагов. Вижу растерянность на лицах легионеров. Мечу пилум, кричу: «Барр-а-а-а!»,  — крик подхватывает вся центурия.
        Сшиблись. Прошили первую линию сразу. Перед второй изрядно щитов потеряли, но и сами дротиками выбили приличную брешь. Триарии ощетинились длинными хастами — поздно: Мы их забросали не хуже, чем получили сами в первом состязании. Холм наш!
        Кричу: «Черепаха!»,  — перестраиваемся, по ходу поднимая щиты противника с земли. Сквозь щель между скутумами вижу, что у Септимуса все хорошо. Он тоже строит «черепаху». Стали. Замерли.
        Я в полной мере насладился победой, видя, как тупят центурионы первой. Почти вечность для любого боя они строили солдат в линии спина к спине, готовя атаку на «черепах». Ну-ну! Побежали, наконец. Попрыгали, сверху проверив, на прочность панцирь «черепахи». Смельчаки, получив удары пилами по ногам, скатились на землю.
        Хотел бы я посмотреть на бой со стороны!
        Волна атакующих легионеров первой откатилась, по щитам застучали затупленные наконечники. Кричу: «В атаку!»,  — снимаем «крышу», метаем в противника пилы сами. У нас, их еще много.
        Противник отступает. Командую: «Вперед!»,  — идем в атаку.
        Кто со скутумом, выстраиваются впереди. Вторая линия подбирает с земли дротики и легкие и тяжелые, тут же отправляя их в полет на встречу противнику. Трубит буцинатор. Состязание окончено.
        С холма спустился всадник.
        — Центурионы двенадцатой к Консулу,  — Тит улыбнулся мне и, приветствуя, махнул рукой.
        Подошел центурион первой, мужик лет сорока. Через всю правую щеку ветерана к подбородку тянется рваный шрам. Сняв шлем, он спросил:
        — Что это было?
        — «Черепаха»,  — ответил я.
        — Первый раз вижу такие маневры! Где научился?
        — Приходи в гости, расскажу,  — пришлось пригласить. Консул ждать не любит.
        — Гней Публий, старший центурион первой манипулы второго легиона. Я приду.
        — Алексиус Спурина. Буду рад,  — отвязавшись от любопытного Гнея, я скомандовал построение в походную колону. Ко мне подошел сияющий Септимус.
        — Мы победили, командир.
        — Да Септимус. Нас вызывает Консул. Держись молодцом, не робей.
        Никогда не был участником триумфа. Внимание толпы мне понравилось. Откуда-то стало известно мое имя. Пока мы с Септимусом поднимались на холм, в ставку, толпа скандировала: «Слава Алексиусу!».
        Консул — само радушие. Вручил браслет «За победу». Позже я узнал, что такой награды удостаиваются командиры, выигравшие сражение. Септимус Помпа стал центурионом двенадцатой манипулы.
        После торжественного вручения награды, я снова встретился с тестем.
        Короткое — «горжусь тобой», услышать было приятно. Он не дал мне вернуться к манипуле.
        Я верхом, Сенатор на носилках отправились в город.
        Один из рабов был отослан вперед, что бы в доме готовились к празднику.
        Вообще от запланированных на сегодня торжеств я уже маялся головной болью. Вечером Консул созвал к себе пол города отпраздновать дословно «великую победу всего лишь в состязании, которая, несомненно, принесет Этрурии много славных побед в войне». Такую речь он толкнул, вручая мне награду.
        Я ехал шагом, держась сбоку от паланкина Спуриния. Всю дорогу старик пытался слить на меня эмоции, пережитые им во время состязания: «Когда я увидел, что ты так бездарно построил манипулу, мне стало очень стыдно. Нет, совсем не от насмешек Консула, трибунов и прочих завистников. Мне стало стыдно, что я так ошибся в тебе. Прости мой стыд»,  — при этом старик умудрился пустить слезу,  — «Но тогда я подумал и о том, что перестроение походной колоны в позицию для атаки выглядело просто потрясающе! А вот когда твои центурии ринулись вперед, уже никто не смеялся. Ха! Они стали понимать твой замысел.
        Ты пробился на холм и Прастиний уже был готов дать отмашку буцинатору, но твои центурии снова перестроились и полностью скрылись за скутумами! Жаль, что ты не мог видеть того, что творилось на холме. Скачки на ипподроме не смогли бы сравниться с тем, что ты устроил. Кое-кто даже принимал ставки, что твоя глупая затея сведет на нет успешную атаку на холм.
        И я не верил глазам, когда видел тщетность попыток первой центурии разрушить это нагромождение из скутумов. За то, как было приятно моему сердцу поспешное решение о прекращении состязания, принятое Консулом для того, что бы спасти любимую манипулу от полного разгрома.
        И кем? Мальчишкой-пьяницей, женившемся на ведьме Спуриния!»,  — тут он видно понял, что сказал что-то лишнее и рассыпался в похвалах. Запомнить выражения вроде сравнения с Тином (этрусское божество, римский Юпитер, греческий Зевс) летящим с небес в окружении манны (этрусские злые демоны) на врага, было для меня уж слишком сложно.
        Я понял, что в искусстве оратора мне Сенатора не обойти никогда.
        Дом Спуриния по меркам нашего времени находился в элитном районе. Аккурат у форума. Правда с поместьем его и сравнивать не стоило: так себе, очень маленький домик с пятью комнатами и пристройкой — кухней. Там же, на кухне, ютились и рабы.
        Зато обед выдался славным: никакого бобового супа. Стол ломился мясными блюдами от ветчины до запеченных уток. Только жаль, аппетит у меня пропал. Едва увидел Спуринию, все мысли — только о ней. Знал бы Тит как я ее хочу! Небось, до сих пор вруном и импотентом меня считает.
        Трапезничая, Спуриний повторил почти слово в слово все, что я уже слышал по дороге в город.
        Спуриния совершенно искренне вздыхала и охала, прижимая ладошки то к груди, то к очаровательной головке.
        Как только Сенатор, выразив желание вздремнуть, покинул нас, я не сдержался. Моя страсть скоро иссякла, но Спуриния выглядела довольной.
        Мы выпили немного вина и отправились в балинеи. Бассейн не грели, а как по мне, то в такой жаркий день можно было бы сделать водичку и попрохладней.
        Наверное, в тот момент и появилась причина, по которой круто изменилась так хорошо наладившаяся жизнь.
        Спуриния расслабившись на моем плече, промурлыкала на ушко:
        — Слава Богам, что помогли тебе победить в состязании.  — На, что я, справедливо обидевшись, ответил:
        — Нет, дорогая. Боги тут не причем. Я сам все придумал и осуществил.

        Глава 4

        «Человек, кто вас- людей такими создал? Вспоминаете о богах только тогда, когда страдаете. Поэтому Зевс считает, что людей стоит почаще наказывать, разоряя стихией жилища и прочие плоды их убогого труда.
        И зачем я ввязался в спор? Когда Афродита заявила, что за каждого ребенка или скотский приплод люди славят ее сильнее, чем когда того не имеют, громовержец задумался. Мне это очень не понравилось: сейчас он задумался, а завтра люди получат все и сразу. Но вы же — неблагодарные! В тот час забудете о нас. А мне, кормящемуся силой от войн, куда потом? Ведь от войны людям и радость и страдания. А значит, покуда люди воюют, то просить у богов будут всегда, славить в радости и молить в страдании.
        Неблагодарный. За ту толику силы, что я получил от твоей жажды сражения, исполнилвсе, о чем ты мечтал. И что? Сейчас надо мной смеется весь Олимп: Они при встрече теперь, кто быстрее стараются успеть сказать — Боги тут не причем. И смеются, будто это действительно очень смешно.
        Ни о чем больше не проси. Славить не забывай!».
        «Кто это там бубнит всякое про Богов? Черт, как же болит голова. Где я? Трясет как. Едем что ли куда? Э-э-э! Да я связан! Опять?»,  — продираю заплывшие глаза, чихаю от пыли. Обнаруживаю себя в крытом возке, связанным по рукам и ногам, да еще с грязной тряпкой во рту.
        Пробую согнуть ноги в коленях и что есть силы, луплю в дощатый борт. Телега остановилась. Слышу голос:
        — Центурион очухался.
        — Я думал, что уже не оклемается. Здорово его приложил Мариус,  — ответил второй.
        — Пойдем, посмотрим.  — Похитители закинули на крышу возка дерюгу, прикрывающую вход и я попытаюсь, опираясь спиной о борт приподняться, что бы разглядеть их. Вместо лиц вижу два темных пятна. Мычу, желая сказать им, что я с ними сделаю. Во рту сухо. Тряпка как наждак дерет небо.
        — Центурион что-то хочет нам сказать,  — знакомый голос. Чувствую, рот свободный. Вынули, значит, кляп. Сказать ничего не могу. Сухо. Кроме «Э-э-э», ничего не выходит. Концентрируюсь. Выдавливаю из себя сиплое — «Пить».
        После рывка за ноги, ударяюсь головой о пол возка. Похитителям все равно. Волокут. Чувствую струйку теплой воды еле-еле разбавленной вином. Пытаюсь поймать ее губами. Глотать не могу, подавился.
        Меня садят, удерживают в вертикальном положении за веревку на груди. Открываю глаза. Первая мысль от увиденного: «Ну и рожа у тебя Сережа»,  — заросший и небритый бомжара, тычет мне в рот кожаное горлышко фляги. Цепляюсь за него зубами, пытаюсь пить, морщась от гнилого запаха, струящегося удушливой волной от похитителя.
        «Мыши плакали, кололись, но кактус грызли»,  — с такой мыслью, кое-как допил противное пойло.
        — Кто вы?  — Спрашиваю. В ответ прилетело забвение.
        Очнулся. Тело кроме холода уже ничего не чувствует. «Изверги. Хоть бы веревки ослабили, так и помереть не долго»,  — Пытаюсь пошевелиться — не могу. Кричу: «Помогите!». Услышали. Слава Богам!
        Сняли с возка, уложили у костра.
        — Развяжите, умоляю. Уже не чувствую ни рук не ног,  — жалобно так прошу своих мучителей.
        — А не убежишь? Ты как-никак центурион!  — смеются гады.
        — Нет, куда мне такому?
        — Ну ладно,  — это второй отозвался,  — Только если дергаться начнешь, свяжем еще крепче.
        Развязали. Поставили рядом деревянную миску с остывшей бурдой. Смотрю на нее и «плачу» — не то, что рукой, пальцем пошевелить не могу. Хорошо, что хоть в голове уже не шумит. Пытаюсь вспомнить, как меня угораздило попасть в неволю к этим оборванцам.
        После балиней мы уснули. Нас разбудила под вечер по приказу Спуриния рабыня жены. Оделись во все новое и пошли чрез форум, благо, что близко, к консулу на званый ужин.
        Там я сразу же стал объектом повышенного внимания со стороны самого консула и его гостей.
        По началу пришлось поумничать: мол, еще когда судил легионные состязания, заметил в действиях двенадцатой манипулы серьезные ошибки. В атаке на линию — «кулак» важен.
        Плавно растекаясь мыслями, поведал, что знал о фаланге македонцев и гоплитах. После первого кубка — о воинственной Спарте. Вспомнил и о мирмидонцах — отважных и умелых воинах. Кубка, наверное, после третьего.
        Да что я? Там все упились в хлам. Помню музыку на дудках и барабаны. Танцующего с девушками Прастиния.
        Я вышел в сад, отлить. Туалетов в доме не было. Отхожее место находилось в саду, вроде общественного сортира, только без дверей.
        В Этрурии стесняющихся людей мной вообще замечено не было. Не удивительно. Мастурбирующему прилюдно Диогену, который еще и поучал при этом действе зрителей: поглаживая себя по животу другой ругой, он сетовал на то, что этим поглаживанием нельзя утолить голод, публика аплодировала.
        Нет. Диогена конечно в Этрурии я не видел, читал об этом случае как-то и решил, что ханжи появились гораздо позже. Местные нравы вполне укладывались в правило — «Что естественно, то — не безобразно!».
        И грустно и смешно: мочили меня ни где-нибудь в подворотне, а именно в сортире, но не ракетой воздух-земля, а обычной дубиной по темечку. Последнее, что помню — это искры из глаз. Беленькие такие, яркие. Кто меня там приложил? Мариус? Не Кезон ли, центурион двенадцатой?
        Какая разница теперь. Тот голос, что я слышал утром? Ведь это были не мои мысли! «Ни о чем не проси. Славить не забывай!». Бог есть. И даже не один. И если у них присутствует чувство юмора, кто знает, может, и у Марса настроение поменяется.
        Слава Богам! Хоть и мерзкое это чувство — покалывание во всем теле, но ничего, потерплю.
        Тянусь к миске. Взял. Закрыв глаза, слизываю с грязных пальцев клейкую массу. Мои тюремщики спят. Пробую отползти от костра. Нет. Побег не удастся. Даже встать не могу, что бы освободить мочевой пузырь.
        «Коротка жизнь человека. Может, поэтому вы так легко переходите границы от тщеславия к самоуничижению, от радости к горю, от любви до ненависти?
        Спи человек, спи. Кто просит за тебя сейчас не важно. Что бы ты не совершил за свою короткую жизнь, все равно развлечешь кого-нибудь из нас.
        Я дам твоему телу чуть больше силы противостоять лишениям. И имени тебе своего не назову. Славь Богов. Меня не за что: Ведь теперь ты сможешь больше вытерпеть».
        «Опять слышу голос. Приятный, девичий. Не то, что тот, вчера. Опять с собой разговариваю?»,  — открываю глаза, пытаюсь встать. Снова связан. Когда только успели? Самочувствие — так себе, но гораздо лучше, чем вчера.
        Четвертый день в пути. Теперь я ничем не отличаюсь от своих похитителей — столь же грязен и вонюч. Чувствую себя гораздо лучше, но намеренно ввожу в заблуждение Флавия и Луция, имитируя полную потерю сил и апатию. Сплю сутками, а когда не могу, слушаю их разговоры.
        Везут они меня в Цизальпинскую Галлию (лат. Gallia Cisalpina), в городок Мутина (совр. Модена). Если быть точным, то в Циспаданскую Галлию, занимающую территорию между реками Рубикон и Пад.
        Вторая половина Галлии — от реки Пад до предгорий Альп, именуется — Транспаданская Галлия. Галлы пришли на эту землю недавно. Говорят, им так понравилось вино, что они решили найти и силой оружия захватить землю, дающую божественный напиток.
        Потеснив этрусков, осадили Клузий. Отцы города, договариваясь с галлами, отправили в Рим за помощью. Римляне прислали посла, ну и как говорится, нарвались: галлы сняли с Клузия осаду и выступили на Рим. В этом мире они сожгли город дотла.
        В Мутине меня собираются передать некому Хундиле то ли вождю, то ли жрецу. Буд-то булавка, что я носил на плаще, принадлежала его сыну — Адальгари.
        В общем, в Мутине мне делать нечего. Как пить дать дело сошьют. Нужно бежать и улику изъять.
        На ночевку остановились в лесу. Пока похитители разводили костер и варили опостылевшую кашу, я лежал тихо. Как и каждый вечер меня, бесцеремонно выволокли из возка и, сняв веревки, бросили у костра.
        Флавий уснул быстро, а Луций, как назло решил не спать. Более того, парня потянуло на разговор:
        — Центурион, вот скажи как оно из любимчиков консула, в такое дерьмо вляпаться?  — Смотрю сквозь ресницы, вижу, Луций к бурдюку с вином приложился.
        — Плохо. Знать бы за что?  — Намеренно хриплю, как на смертном одре.
        — О! Так ты еще говорить не разучился,  — обрадовался пьяница.  — За что, спрашиваешь? А спроси-ка лучше, чем сейчас занимается центурион Мариус Кезон? Наверное, сейчас он старший центурион в твоей манипуле. А где бы он был сейчас, если бы ты остался в Этрурии? Как ты, сопляк, сам стал центурионом? А как ловко продвинул Септимуса! Для нашего Мариуса места не осталось. И ждать ему назначения пришлось бы до тех пор, пока грозный Прастиний не решил снова объявит набор в легион. А ведь только набрали.  — Устав говорить, Луций глотнул вина. «Что же, я тоже не отказался бы промочить горло. Просить не буду. Лучше спрошу».
        — Зачем вы ввязались в историю с моим похищением? Мариусу — это дело на пользу, а вам? Может, я за свою свободу заплачу больше?  — Луций поднялся, пошатываясь, подошел ко мне и с размаха врезал ногой в живот.
        — Не твое дело, пес.  — После всего, что случилось со мной, на этот удар я внимания не обратил. Но для антуража заскулил. Довольный моим поведением, Луций, наконец, улегся у костра.
        Как медленно иногда течет время. Смотрю на сосновое полено в огне и каждый раз, когда оно громко трещит, выбрасывая сноп искр — на лицо Луция. Решаюсь, что собственно мне терять? Если, проснувшись, кто-нибудь из них попробует меня остановить — убью.
        Встаю, вешаю на плече мешок Флавия с припасами и надеюсь, с «вещдоком». Расстегиваю пряжку на поясе Луция, аккуратно тяну, держась за ножны кинжала. Опоясываюсь. Иду во тьму.
        Бегу, останавливаясь, что бы обойти островки подлеска, пока не обессилил. Тьма отступила. Стали видны верхушки сосен на фоне свинцового неба.
        Вышел на крутой берег реки. Прыгнув в парующую воду, лег на спину, поднял мешок над собой и вяло, перебирая ногами, поплыл по течению.
        Долго ли плыл, не знаю. Но когда появилось солнце, я все еще лежа в воде, смотрел на небо.
        Всплеск у берега, вырвал меня из состояния покоя, напугав. Пробуя ногами нащупать дно, я обернулся на звук. Вижу огромного пса. Его мохнатая голова, торчащая над водой размером не уступала голове кавказской овчарки, а морда напомнила мне забавных терьеров.
        Успокоившись, я доброжелательно обратился к собаке: «Плыви ко мне, мой хороший пес»,  — услышав чужую речь из собственных уст, чуть не захлебнулся. Пес начал повизгивать. Наверное, понял меня. Подплыв, ухватился зубами за мешок и стал тянуть к берегу.
        Выбравшись с помощью пса на берег, я почувствовал слабость и дрожь в спине. Прислушиваясь к себе, понял, что заболеваю. Свернувшись калачиком, решил поспать. Пес заскулил и начал лизать лицо и руки. Мне уже было все равно: от лихорадки дрожало не только тело, но и стучали зубы.
        Просыпаюсь, и обнаруживаю рядом шикарную блондинку: пристроив голову на моей груди, она спит. На маленьком носике смешные веснушки. Провожу рукой по ее спине и останавливаюсь на упругой попе.
        Переживая интенсивное желание, стараюсь лежать тихо. Не могу. Крепко обнимаю это чудо, целую в губы. Получаю удар головой в нос и, поминая всех Богов, скатываюсь со скамьи на пол. Тут как тут и пес объявился: радостно повизгивая, начал облизывать всего меня, где смог достать.
        Утерев навернувшиеся после удара слезы, поднимаю голову и вижу валькирию: обнаженная, в руках меч, слава Богам, пока еще в ножнах; щечки румяные, голубые глаза мечут молнии. Протягиваю в примирительном жесте руку, шепчу: «Богиня!»,  — взгляд барышни смягчается. Она вешает меч на стену и, накинув на себя плащ, спускается ко мне, на пол, подает руку.
        Помощь принимаю. Поднимаюсь. Красавица почти моего роста, грудь большая, высокая. Ну не могу я контролировать определенные части своего тела! А она смотрит и улыбается. Я, понятное дело, после пережитого удара уже и не знаю как себя вести. Решил не заморачиваться.
        — Где моя одежда?  — Спрашиваю. Она вышла за дверь и вернулась с полным комплектом: синими штанами, рубашкой какого-то неопределенного цвета, ближе к красному и кожаными полусапожками. Еще пояс Луция с ножом прихватила и что-то для себя, вроде платья.
        — Надень. Это одежда Адальгари, моего брата.  — «Знакомое имя. Не того ли галла, чей плащ я по глупости носил?».
        — Спасибо,  — отвечаю, и начинаю раздумывать, как расспросить эту валькирию о других моих вещах. Ведь если Адальгари тот самый, то, обнаружив его фибулу в моих вещах, девушка начнет задавать вопросы.  — А мой мешок?
        — Испорченная еда? Я отдала ее свиньям. Там было что-то дорогое для тебя? Или тебе нужен сам мешок?
        — Прости. Не важно, что с ним. Как тебя зовут?  — «Вещдок исчез. Это к лучшему» — думаю.
        — Гвенвилл, дочь Хундилы.  — «Ну, точно Адальгари — тот самый галл. Умеют Боги сыграть»,  — от этой мысли, наверное, что-то на моем лице изменилось. Гвенвилл, заметив смену моего настроения, обеспокоилась.  — Что с тобой?
        — В голове помутилось,  — оправдываюсь, натягивая штаны.
        — Это ничего, я думала, что болеть будешь долго. Ты быстро поправился. Как тебя звать?  — «Как назваться? Скажу правду — может, боком выйти: Адальгари не вернется. Искать будут. Кто-то может и узнает, что был в Этрутии центурион, видели его в плаще с приметной фибулой на плече».
        — Не помню.  — Поскольку после ее вопроса, задумался я крепко, мой ответ Гвенвилл не удивил.
        — Позволь называть тебя Алаталом. Ведь ты определенно наделен жизненной силой. Я дочь друида, знаю.  — Она заносчиво подняла голову.
        Все бы нечего, но на Гвенвилл по-прежнему ничего не было надето, кроме плаща, конечно, которым она даже не пыталась скрыть от моих глаз себя.
        Ее горделивая поза с высокоподнятым подбородком, отброшенный за спину плащ: выставленное на показ прекрасное тело девушки, снова пробудило во мне только угасшее желание. «Назовите хоть горшком, только в печь не ставьте»,  — подумал я и согласился.
        — Зови. Только надень что-нибудь на себя.  — Гвенвилл молча и совершенно естественно, без ужимок, свойственных в таких случаях поведению женщин, отбросила бесполезный плащ в сторону и надела через голову белое, с зелеными вертикальными полосами платье, отороченное бахромой.
        — Так лучше?  — Спросила, обворожительно улыбаясь.
        — Нет. То есть — да,  — бубню в ответ.
        Три дня прошло, как я гощу у Гвенвилл. Когда впервые я вышел из дома, глазам не поверил: дом, нет — домище, деревянный, с крышей из черепицы, как в Этрурии, стоял в центре селения.
        Вокруг — дома поменьше, под соломенными крышами. Деревня стоит на опушке дубового леса, куда каждое утро гонят свиней из хозяйств, как у нас коров. За домами — огородики, чуть дальше, до горизонта — желтые поля.
        Проживает в этом селении человек двести. Живут свободно, можно сказать демократично, но кормят семью Адальгари, как всадника Мутины.
        У галлов нет постоянной армии, но уже сформировалась племенная знать. Кстати галлами они себя не называют. Я гощу в деревне племени бойев. Это селение обеспечивает тримарцисий (три всадника — подразделение галльской конницы) Адальгари. Где, понятное дело, брат Гвенвилл был главным.
        Их отец — Хундила, не так уж крут, как я думал. Столица бойев — Боннония, захваченная у Этрутиии, во времена разрушения Рима — этрусская Фельсина (современная Болонья). Знатные воины предпочитали жить там.
        Этрусские нравы уже успели укорениться в среде галлов и друид — Хундила, вместо того, что бы в лесной глуши воспитывать учеников, живет в Мутине как этрусский сенатор.
        Судит и милует, иногда учит. Но за деньги. Галлы не имеют письменности, и все знания передаются устно от друидов к ученикам.
        С Гвенвилл мы собирали в лесу грибы и ягоды, удили в реке рыбу. Она была приветлива со мной, но держалась на расстоянии, буквально не приближаясь ко мне ближе, чем на метр.
        Я же, влюбился первый раз в жизни по-настоящему. Засыпая, мечтал хотя бы прикоснуться к ней, взять за руку, вдохнуть запах волос, пахнущих полевыми цветами, уткнувшись носом в роскошную «гриву».
        Она все ждала Адальгари и рассказывала мне о своей мечте — увидеть, как брат станет лучшим среди первых всадников бойев.
        И хоть не от моей руки он потерял жизнь, слушая Генвилл, чувствовал я себя скверно. Отводил взгляд, хмурился, созерцая землю у ног. Тогда Генвилл просто уходила от меня, не задавая никаких вопросов.
        Сегодня утром она предложила сразиться на мечах. Я, демонстрируя энтузиазм, согласился. Вышли из дома, к плетню. Изготовились.
        Смотрю, Гвенвилл подняла над головой меч, а ноги держит согнутыми, на ширине плеч. Вложив свой меч в ножны, говорю ей:
        — Я и без меча с тобой справлюсь!  — Ее глаза вспыхнули,
        — Попробуй,  — прошипела и ударила сверху, чуть развернув меч, чтобы не разрубить мою буйную головушку.
        Вполне ожидаемо, нанося удар, она чуть с запозданием сделала шаг левой вперед. К этому моменту, моя левая нога уже стояла рядом, а рукой я прихватил ее кисть, зафиксировав большой палец.
        Меч просвистел, разрубив воздух, Гвенвилл теряя равновесие, подалась вперед. Опираясь на правую ногу, я развернулся лицом к ней, и слегка надавив рукой на кисть, отобрал меч.  — Как ты это сделал?  — Любопытство, отразившееся тут же на ее лице, граничило с обидой.
        Долго объяснял, показывая основной принцип фехтования, будь чем: какая рука с оружием — та нога, впереди. Как рубить сверху вниз, наносить косые удары и с разворотом. Научить не смог, но она поняла — нужно тренироваться.
        Я, поблагодарив местных Богов, хорошо подумал и о японцах, чей наукой я сегодня смог воспользоваться.
        После обеда, а трапезничают тут куда сытнее, чем в Эртурии, Гвенвилл предложила пострелять из лука. Я честно признался — не умею. Она вручила мне кожаный наруч, взяла с собой лук и отвела меня на опушку рощи.
        Наверное, это место давно использовалось для такого рода тренировок. Я увидел деревянные щиты установленные с интервалом в пятьдесят метров друг от друга. Став напротив, натянул лук, с трудом. Вспоминая, как когда-то стрелял из спортивного, прицелился. Отпустил тетиву.
        В ближний щит я попал с первого раза, а попасть в нарисованного красной краской человечка, удавалось не часто. Гвенвилл, попадавшая в названное мной место на мишени, практически не тратя времени на прицеливание, радовалась.
        Тренировались, пока мои пальцы от прикосновения к тетиве, не стали испытывать жгучую боль. Судя по разочарованному выражению лица Гвенвилл — не долго.
        Что бы поднять ей настроение, я предложил прокатиться верхом. Мы вернулись в усадьбу, и Гвенвилл попросила единственного в доме слугу — Габа, оседлать коней.
        До заката мы путешествовали по округе и мое умение наездника, подаренное кем-то из Олимпийцев, восхитило ее. Возвращаясь с прогулки, мы держались за руки, и я от всей души славил Богов.

        Меня разбудил собачий лай. Иногда, по ночам пес Гвенвилл лаял, но сейчас он бросается грудью на дверь и рычит. Подкинув в жаровню щепок, снимаю со стены меч и открываю дверь.
        ДомА на краю деревни горят.
        Пес выскочил из дома, я вышел за ним. У плетня, с топором в руках притаился Габ. Слышу конское ржание и стук копыт. На улице появились всадники.
        Человек десять остановились у плетня и, спешившись, полезли во двор. Габ ударил одного из них топором и тут же упал, пронзенный копьем.
        С криком атакую не прошеных гостей. Двоих удалось упокоить сразу. Остальные во двор не полезли. Беспокоясь о Гвенвилл, возвращаюсь в дом и запираю дверь.
        Прислушался. На дворе тихо. Поднимаюсь наверх и вижу затаившуюся у окна Гвенвилл с луком в руках.
        — Если их много, в доме не отсидимся. Все равно сожгут. Нужно выходить сражаться или бежать.  — Говорю тихо, словно нас кто-нибудь может услышать.
        — Возьми в сундуке броню и одевайся,  — отвечает Гвенвилл уже не заботясь о скрытности.
        — А ты?
        — Кто-то должен охранять дом. Я позже. Давай, быстрее.
        Из сундука у кровати Гвенвилл я достал короткую кольчугу, серебряный пояс и шлем — шишак с личиной, украшенный конским хвостом. Надел. Повесив на пояс ножны с мечем, взял копье.
        — Я готов, собирайся.
        — Иди на двор, я быстро,  — ответила Гвенвилл, не отрывая взгляда от окна.
        У плетня стояли кони. Я вышел на улицу и увидел их хозяев, пронзенных стрелами Гвенвилл.
        В метрах пятидесяти по улице от дома, за телегами собрались мужчины селения, вооруженные рогатинами и топорами. Заметив меня, они закричали — «хэй!», потрясая оружием.
        Когда ко мне присоединилась Гвенвилл, я увидел на ней только штаны и куртку из толстой воловьей кожи. На плече — перевязь с колчаном, набитым стрелами.
        Она приказала крестьянам идти за нами. Сев на коней пришельцев, в сопровождении «колхозников» мы не спеша, двинулись к догорающим на краю деревни домам.
        Врагов там уже не было. Только трупы деревенских и собак. Пришельцы, убив пастухов, угнали с пастбища табун лошадей и овец. От жадности, решили заглянуть в деревню. Понеся потери, в основном от нас, свалили с добычей.
        Народ разошелся готовиться к погребению погибших. Но не все ушли. С десяток крестьян стояли на улице, словно чего-то ожидая.
        Гвенвилл, отсекла голову у трупа и водрузила ее на плетень, не спеша, подошла ко второму. Крестьяне потащили обезглавленное тело к реке.
        Я равнодушно взирал на дикий ритуал, мысленно обращаясь к местным Богам: «Славьтесь, это для Вас украшается человеческими головами плетень!». Странно, но с каждой отсеченной головой, я будто чувствовал прилив сил
        Закончив с врагами, Гвенвилл вознеся к небесам окровавленные руки, поклялась Марсу (!) отомстить инсубрам (кельтское племя, соседи бойев), посмевшим напасть на деревню.
        Потом мы хоронили Габа. Вначале сожгли, положив рядом с телом топор, потом останки захоронили на холме у рощи.
        На душе сребут кошки. Гвенвилл весь день молчит. Завтра, с утра собирается в Мутину к отцу, за войском. Я с ней, куда деваться. Теперь точно на войну попаду.

        Часть вторая
        Всадник

        Глава 5

        Гвенвилл молчит весь вечер. Поднялась наверх, даже не пожелав мне хорошего сна. Изнываю от духоты в доме. Дым с жаровни щекочет ноздри, попадает в глаза. Хотел подвязать бычьи шкуры, чтобы проветрить помещение, но не стал этого делать, вспомнив о головах инсубров на плетне.
        «О такой ли жизни я мечтал? Конечно, нет»,  — улыбнувшись, желаю себе спокойной ночи.
        Просыпаюсь, услышав скрип половых досок. Гвенвилл, змейкой юркнув под одеяло из овчины, прижимается ко мне словно… Нет, не может быть!
        Я целую ее. Она не противится. Чувствую волны нежности, накатывающиеся от живота к сердцу, и отдаю ей свои чувства, получая неописуемое наслаждение.
        Переживая страсть, впиваюсь в ее губы, после, бережно, словно цветок, целую грудь и руки.
        Гвенвилл постанывает, лаская мой слух лучшими в мире звуками. Время от времени, она покусывает мое плечо, прижимая к себе, останавливает меня на мгновение, затем снова отпускает на волю чувства и свои, и мои.
        Снова, как и в первую ночь, Гвенвилл уснула на моей груди. Я, перебирая пальцами густые пряди, поглаживаю голову Гвенвилл, вспоминаю строки Омара Хаяма:
        Дай коснуться, любимая, прядей густых,

        Эта явь мне милей сновидений любых…

        Твои кудри сравню только с сердцем влюбленным,

        Так нежны и так трепетны локоны их!
        «О такой ли жизни я мечтал? Несколько часов назад, полагал, что нет, а сейчас все изменилось. Я люблю прекрасную женщину. И она любит меня, наверное.
        Спуриния — хороша, но то был брак по расчету и с ее стороны и со стороны старого сенатора, отчаявшегося выдать дочь замуж. А мне просто деваться некуда было с «подводной лодки».
        Сейчас — все иначе! Хотя, если откроется причина гибели Адальгари, счастье может оказаться мимолетным. Может, все рассказать Гвенвилл. Только что — все? Уподобиться булгаковскому Ване, просившего у милиции предоставить ему пять мотоциклетов с пулеметами для поимки иностранного профессора и говорящего кота. Кто ему поверил? Даже Гвенвилл не поверит, что только мой страх убил ее брата и компаньонов. Оставлю, пожалуй, все как есть. Богам виднее, что будет».
        С утра Гвенвилл, собираясь в дорогу, носится по дому так, что мне захотелось бросить привычное: «Не на поезд! Не опоздаем»,  — останавливаю ее, поймав за руку. Рассказываю анекдот:
        — Биганна, твой Конал носится по деревне как молния.
        — Что, так быстро?
        — Нет, зигзагами.
        Она сразу не понимает, морщит лобик, покусывает прядь. Словно солнышко вышло из-за тучи: ее лицо проясняется — дом наполнился звонким смехом.
        Я довольный собой, подмигиваю, а она в ответ говорит: «Молния, молния — но стрелы не бывают кривыми. Ха! А молнии, бывают! Какие же они тогда стрелы?»,  — до меня доходит, что именно вызвало ее смех — стрелы Громовержца! Становится немножко грустно. Ну да ладно — оказывается, что юмор в этом мире может быть другим.
        Среди жителей деревни охотников повоевать собралось человек двадцать. Все верхом, но без брони, да и меч я заметил лишь у одного. Остальные вооружились луками, топорами, копьями и дротиками.
        Напавшие вчера инсубры, впрочем, вооружены были не лучше.
        У меня появился если не план, то кое-какие мысли: «Ну, приедем мы в Мутину — голытьба, голытьбой. Кто встанет во главе будущего войска? Кто будет принимать решения? Уж точно не я и не Гвенвилл. Угнанную скотину деревня вернет, вряд ли, а получит ли достойные трофеи от войны — вопрос».
        Поэтому когда Гвенвилл решила послать вестников в ближайшие деревни, я вмешался.
        — Подожди, не торопись,  — слава Богам, Гвенвилл решила выслушать,  — Давай прежде, чем ты поднимешь всех бойев на войну с инсубрами, вернем в деревню угнанную скотину и посчитаемся заодно, с теми, кто убил жителей,  — деревенские поддержали мою идею криками:
        — В погоню!  — Гвенвил, видя такое единомыслие, согласилась.
        — Хорошо, попробуем.
        Инсубры ушли на запад по берегу реки. Мы скакали с небольшими остановками весь день, двигаясь по многочисленным следам лошадей и овец.
        К вечеру наш разведчик — Уэн, молодой парень, не старше шестнадцати лет, вернувшись, рассказал, что обнаружил врагов. Их всего пятеро. Сидят у костра, варят мясо, пьют вино.
        Спешившись, мы подобрались к орущим у костра песни ворам. Окружив их, изготовили к стрельбе луки.
        Я, не таясь, выхожу к ним, стараюсь выглядеть спокойным. Дыханием сдерживаю ускоряющееся сердце. Оружие в руки не взял, несу только кожаные ремни. Самый глупый из них, подхватив с земли топор, бросается на меня.
        Останавливаюсь на мгновение, только, что бы оправиться от приступа страха. Он умирает, не сделав и двух шагов: стрелы деревенских вояк пробили ему шею, воткнулись в грудь и спину. Оставшиеся сидеть у костра разбойники покорно дают себя связать, протягивая мне руки, смотрят с мольбой в глазах. Понимаю, что передо мной вчерашние землепашцы.
        Этот отряд успел ограбить не только деревню Гвенвилл: животных, бродящих по округе, оказалось гораздо больше, чем было угнано из деревни. Среди вещей инсубров ополченцы обнаружили роскошный пояс с золотыми пластинами, украшенный золотом меч и длинную кольчугу с боковыми разрезами до бедер, что бы удобнее было ехать верхом.
        Кольчуга для обычного галла — целое состояние, дорогой пояс — это еще и высокий статус владельца, а такой меч — мог принадлежать аристократу королевской крови. Где эти разбойники захватили такую добычу, можно было только догадываться. Возможно, их шайку возглавлял кто-то из королевского дома.
        Мне с благодарностью, так сказать за руководящую роль в этом предприятии «бойцы» решили отдать столь ценные трофеи. Наверное, тут не обошлось без Гвенвилл. Стою перед высоким парнем, преклонившем колено. Он протягивает мне все это добро: мечь, броню, пояс. А я не знаю, что предпринять.
        Гвенвилл шепчет на ухо: «Бери. Это дорогой подарок, но заслуженный. Ты вернул им больше, чем они могли бы потерять».
        Принимаю. Деревенские радуются. Зовут ужинать к костру инсубров. Пили, закусывая мясом до глубокой ночи.
        В деревне нашего возвращения так скоро не ждали. Всполошились по началу, потом стали радоваться. Как дети: смеются, бегают от овцы к барану, гладят, разговаривают с животными. Женщины посовещавшись, стали суетиться. Начали сносить на холм у реки шкуры и посуду. Старики отобрали баранов и свиней на убой. Вскоре истошный визг обреченных животных стал слышен и в деревне.
        Заперев пленников, Гвенвилл сказала, что завтра все равно поедем в Мутину. И что мне стоит пригласить себе в тримарцисий компаньонов из тех воинов, что участвовали в погоне за инсубрами.
        Я присматривался к деревенским, как только наш отряд выступил в погоню. Так что решал не долго. Моему приглашению несказанно обрадовался самый молодой — Уэн, наш разведчик.
        С разрешения Гвенвилл я подарил ему короткую кольчугу.
        А вот Хоэль — угрюмый парень лет двадцати пяти, обладатель могучего телосложения и роста под два метра, даже получив в подарок от меня меч, эмоций не проявил. Сказал только, что один он у старой матери. Приняв мои уверения, что, мол, вся деревня позаботиться о ней, согласился защищать меня и днем и ночью.
        Мега пикник на берегу удался. На холме, лежа на шкурах ели и пили почти все, кто смог прийти на праздник. В деревне остались дряхлые старики и больные. Пастухи и те, сменяли друг друга каждые два часа.
        Славили не только Богов. Немножко похвалы досталось и мне. Время от времени кто-нибудь кричал: «Выпьем за Алатала и Гвенвилл!»,  — пили в охотку.
        Решился взять слово и я. Предложил выпить за тех парней, что приняли участие в погоне. Выпили и за них.
        Сам я только губы вином смачивал, иначе упился бы уже давно. Мужчины деревни постарались занять места поближе ко мне и Гвенвилл, поэтому когда я заговорил с ней о будущем деревни, шум поутих.
        — Завра мы уедем в Мутину, а что если воры снова пожалуют?  — Спрашиваю как бы, между прочим. Не раздумывая, моя валькирия отвечает:
        — Вернемся, отомстим.
        — Отомстим!  — Поддерживают ее мужчины, криком.
        — А если в наше отсутствие те парни, что принимали участие в погоне, посторожат перелазы и лесные дороги на подходах к деревне? Хуже не будет?  — Мужики задумались.
        — А кто работать за них станет?  — Спрашивает «колхозник» с длинными рыжими усами и огромным животом.
        — Да хоть бы и ты. Лучше поработать за Конала, чем лишиться коня и овец. А может, если днем нападут, то и свиней своих потеряешь. С полей урожай убирать не завра же?  — Поддерживает мою идею Гвенвил.
        Решили, что с охраной — спокойнее.
        Будущих охранников сразу же потянуло на подвиги: похваляясь друг перед другом, они стали размахивать топорами, бороться и стрелять из луков по подброшенным деревянным мискам.
        Слава Богам, ко мне никто не приставал с предложением покуролесить. Уж очень утомили меня и погоня и этот пир. Провести остаток ночи с любимой Гвенвилл сил все же хватило.

* * *

        Уснув под утро, встали с выгоном свиней в рощу. Эти поджарые, вечно голодные твари так орут по утрам, что проспать сможет разве что только глухой. Слава Богам Гвенвилл уже не так спешила, как вчера.
        Мы съездили на реку, выкупались. Плотно позавтракали в компании Уэна и Хоэля, ночевавших как компаньоны всадника в доме.
        Надев на себя все лучшее, неспешно выехали в Мутину.
        Пленников с надетыми железными ошейниками, сковали попарно и, усадив на двух крепких лошадей, взяли с собой, что бы свидетельствовали они о коварстве инсубров.
        По дороге я завел с пленниками разговор. Они без утайки поведали обо всем.
        Узнал я, что в Мельпуме (совр. Милан)  — главном оппидуме (укрепленное поселение, замок, город) инсубров, недавно умер Гратлон — их король. Его сын Дионат не смог удержать в повиновении всадников. Ну не обладает, будто он твердостью руки отца.
        А тут еще и лингоны угнали в половине деревень инсубров скотину и посевы пожгли. Мне сразу стало понятно, что между смертью старого вождя и приходом на земли инсубров другого кельтского племени — лингонов есть связь. И что воевать с инсубрами глупо. Один из пленников, указав на товарища по несчастью, того, кто в основном и снабдил меня информацией, сказал: «Он тоже лингон!».
        И тут же выяснилось, что правильным будет считать, что на инсубров напали лигуры (собирательное наименование древних племен населявших северо-западнаю часть современной Италии). Тем интереснее стало быстрее попасть в Мутину, узнать, что решат вожди бойев.
        Добрались к вечеру. От этрусков в Мутине остались только белые стены, да загаженные навозом, мостовые. Деревянные дома, по большей мере с соломенными крышами ничем не отличались от деревенских.
        Правда увидел я и каменные строения. К такому дому у круглой площади когда-то бывшей этрусским форумом мы и подъехали
        Нас вышли встречать две рабыни. Они узнали Гвенвилл и стали обнимать ее как родную. Нарадовавшись встрече, повели моих компаньонов и пленников к конюшням. Мы с Гвенвилл вошли в дом.
        За дверью, оказался большой зал с растопленным камином.
        Первая мысль: «Куда я попал? В сауну? На улице градусов двадцать пять. А тут под пятьдесят не меньше»,  — у камина в деревянном кресле сидит крепкий старик.
        Его волосы вроде седые, но не как сталь, светлее, почти белые. Лицо молодое и только у глаз пролегли глубокие морщины. Голый торс, покрытый капельками пота, вызвал зависть: могучая грудь в шрамах, бицепсы, которым многие бы в моем времени завидовали.
        Увидев нас, он поднялся и медленно пошел на встречу бросившейся к нему Гвенвилл. Обнимая ее, он с любопытством поглядывал на меня.
        Наверное, посмотреть было на что: стою в новой кольчуге, опоясанный золотым поясом, с королевским мечом; шлем держу в левой руке, как белогвардейский офицер — фуражку; держусь с достоинством королевича.
        Правда держусь из последних сил: пот уже струится по вискам и спине, вызывая жгучее желание сбросить доспехи и одежду. Мысль о том, что каждую минуту кольчуга нагревается все сильнее и сильнее, вызвала приступ иррационального страха.
        Гвенвилл что-то прошептала ему на ухо. Он поцеловал ее в лоб и протянул мне руку раскрытой ладонью.
        Стараясь не терять достоинства, подхожу и пожимаю ему предплечье, видел, что так здороваются галлы.
        Чувствую на своем «железную» хватку: «Да, ты крут. Понимаю — если что, церемонится, не станешь. Слава Богам, что сумел сбежать от похитителей! Довези они меня к этому дедушке — пел бы кенаром, только…»,  — густой баритон хозяина прервал мои размышления.
        — Хундила, отец Гвенвилл и жрец Мутине,  — представился он.
        — Алатал, не помнящий родства,  — отвечаю, как научила Гвенвилл.
        — Пар костей не ломит. После зимовки в горах, я научился ценить, когда тело выделяет пот. Тебе жарко. Раздевайся.  — С удовольствием сбрасываю кольчугу, уже не заботясь о том, как выгляжу. Пришлось нагнуться. Спасибо Гвенвилл, помогла и ушла в комнату, примыкающую к залу.
        Пока стаскивал с себя рубаху, Гвенвилл принесла табуретки и поставила их у кресла отца. Хундила уселся в кресло и пригласил присесть и нас.
        Присели. Сидим как дети, ждем, что скажет патриарх.
        — Рассказывай ты,  — сказал так, что даже немой, начал ему тут же что-нибудь рассказывать. Я же решил говорить по существу.
        — На вашу деревню напали инсубры. Мы с Гвенвилл убили с десяток их воинов, остальные, захватив скот, ушли на запад.  — Хундила нахмурился, но не прервал меня, хоть я и сделал паузу, невольно реагируя на изменение настроения старика.  — Мы организовали погоню и отбили скот, захватили пленников. Сейчас они тут в Мутине, мы привезли их с собой в качестве доказательства.  — Жрец повеселел.
        Если быть точным, то все эмоции старика проявлялись только в глазах и движениях бровей. В отличие от других галлов, с кем мне приходилось общаться, этот обладал невероятным для галла самоконтролем.
        — Это хорошо, что вы вернули скот и захватили пленников,  — Хундила хотел сказать что-то еще, но я позволил себе продолжить, будто воспринял слова жреца как похвалу, а не преамбулу.
        — Гвенвилл полагает, что нападение инсубров может стать причиной для вторжения на их земли. Только это война не принесет бойям ни славы, ни добычи,  — и отец и дочь, широко раскрыв глаза посмотрели на меня, не понимая, почему я так думаю.
        «Сейчас, терпение господа. Я буду вас удивлять!»,  — король инсубров Гатлон, умер. Сейчас в Мельпуме безвластие, поскольку его сын не смог справиться со своевольными вождями кланов.
        Сложившейся в королевстве ситуацией, воспользовались лигуры.
        Они и сейчас грабят южные границы территории инсубров.
        Нападение на вашу деревню, как и на другие деревни бойев вызвано не решениями короля или вождей кланов инсубров, а тем обстоятельством, что многие из них потеряли не только свой скот и посевы, но и дома и оппидумы.
        — Откуда ты знаешь об этом?  — спросил Хундила, снова нахмурившись.
        — По дороге в Мутину я расспросил пленников.  — Хундила кивнул. Я молчу. Использую паузу по полной, пытаясь сформулировать как-то помягче собственные амбициозные планы.
        Поскольку отец Гвенвилл смотрел на огонь в камине, и как мне показалось, не собирается продолжать диалог, я решился озвучить задуманную авантюру:
        — У бойев есть повод для сбора войска и вторжения к инсубрам, но только для того, что бы клан Хундилы смог возвыситься, взяв под свою руку королевство инсубров. А разбив лигуров, на правах сильнейшего, и их земли.  — Хундила оживился.
        Наверное, я невольно решил для него вопрос, над которым он размышлял, узнав об истинной причине, толкнувшей инсубров на разбой.
        — Ты рассуждаешь как друид. Хорошего мужчину выбрала моя дочь,  — старик потер ладонями обеих рук о колени. А что, если Алатал, не помнящий родства, на самом деле знатен настолько, что вынужден скрываться от заальпийских врагов у могущественных бойев?  — Бросает многозначительный взгляд, мол, ты меня понял? В знак согласия, склоняю голову. Ход его мыслей мне понятен.  — Сейчас я хочу поговорить с пленниками. Оставьте меня.
        Конечно, мы ушли в выделенные для нас апартаменты. Я сделал это с огромным удовольствием. Общаясь с властным стариком, я переволновался. И оставшись наедине с Гвенвил, почувствовал невероятное облегчение.
        О чем Хундила беседовал с плененными инсубрами ясно. Но когда утром я увидел их в приличной одежде с мечами на поясах, ростовыми щитами и длинными копьями, стоящими на страже у дома, задумался: наверное, Хундила не только одобрил мой план, но уже занялся его реализацией.
        Изменилось и поведение Гвенвилл. Если ночью она была моей прекрасной Гввенвилл, то с утра, она стала оказывать мне преувеличенную почтительность, будто я и правда королевского рода.
        К обеду Хундила остудил таки свои апартаменты. Он пригласил влиятельных вождей бойев — Сколана и Алаша.
        За трапезой Хундила недвусмысленно намекнул им, что готов оказать любую поддержку важной особе из-за гор. Что мне суждено владеть не только землями предков, но и инсубров и лигуров. Мол, верные люди получат нереальный профит, если окажут необходимую поддержку именно сейчас.
        Он намекнул — все предприятие надлежит держать в тайне, что бы кланы Боннонии не прознали о грядущих, великих делах мужей Мутины.
        Слушаю Хундилу и искренне восхищаюсь: как сумел облапошить, в общем, то серьезных на вид воинов. Более того, я чуть не поперхнулся, когда услышал от Алаша:
        — Бренн (король) Алатал, я готов пойти с Вами и во владения Гадеса! Пью за славные битвы!  — Галл залпом осушил кубок, ловлю обиженный взгляд Сколана, мол, дал себя обскакать. Понимаю, что ответить Алашу нужно. Только как, и что ему сказать? Поднимаю в ответ кубок.
        — С таким отважным и благородным воином и мне море по колено!  — Хундила вскидывает брови, одобрительно кивает головой. Алаш краснеет как девица, а Сколан возьми да брякни:
        — Я может, и не такой великий воин как Алаш из рода медведя, но всадников у меня больше!  — Галлы тут же стали метать друг в друга гневные взгляды. Ситуацию разрулил Хундила.
        — Вы оба, славные воины. И избранные из многих. Оглянитесь,  — я едва сдерживаю смех, оборачиваются, ну просто пацаны!  — тут нет никого. Только великие Алаш из рода медведя и Сколан, предки которого заслужили носить на щитах изображение вепря.  — Галлы успокаиваются и снова пьют, теперь за дружбу.
        Итогом обеда, плавно перетекшего в ужин, стал договор: через неделю у оппидума Алаша вблизи Пармы должна собраться армия в десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников. Мне Хундила пообещал дать десяток тримарцисиев верных лично ему. «Они головами ответят мне за твою жизнь»,  — пообещал то ли тесть, то ли сообщник. Я так и не понял кто я для него — муж дочери или средство для усиления собственного влияния среди кланов бойев.

        Глава 6

        — Ах, милая Афро, будь справедлива к мальчику. Способен он и сам вершить судьбу свою. Он без тебя разжег любви огонь и страсти. Ты не ревнуешь?
        — Он — не Демиург. Его любовь цветет в моем саду. Великий Арес просит одолжения?
        — Нет, глупая! Один лишь я не озабочен сутью поклонения богам. Мой мальчик славит всех без исключения!
        — Пусть славит он меня!
        — Афина мудрая спросила как-то Громовержца, чемможетсмертныйугрожать богам? Ответил Он: «Забвеньем! Создательможетразрушатьсвоитворенья, но и творениямогутвстатьпротивнего».
        — Опять ты про нее!
        — Афро, постой! Неугомонная, Анадиомена. Опять ушла. О, бедный мальчик мой!
        Утром я получил от Хундилы по истине королевский подарок. Жрец встретил нас с Гвеннвилл в своем любимом кресле у камина. Остановил у двери, не дав выйти. Открыл сам.
        У порога, стоит черный как смоль жеребец пятилетка, бьет копытом и пытается укусить конюха.
        — Он твой. Справишься?  — Вряд ли Хундила решил проверить меня «на слабо». Ведь если объездить такое чудо, то конь сохранит верность на всю жизнь.
        — Спасибо. Справлюсь!  — Жеребец будто понял, кто будет его хозяином: повернул на мой голос голову, уши торчком. Беру коня под уздцы, веду по двору. Слушается.
        Отпускаю повод, слегка похлопываю по шее — конь идет рядом. Шепчу коню в ухо ласковые слова, спрашиваю: «Слушаться будешь?»,  — конь кивает головой.
        Теперь я знаю — лошади, как и всякому другому животному, присущи природное чувство равновесия и способность, инстинктивно перемещать центр тяжести тела так, чтобы не терять устойчивости на ногах при движении.
        Если лошади без подготовки приходится нести на спине всадника, это выводит ее из привычного равновесия и стесняет движения. Именно поэтому кони под ковбоями во время выездки пытаются сбросить всадников — им с наездником на спине не комфортно.
        Чем крепче конь — тем проще его объездить. Этрусские лошадки по сравнению с этим гигантом — просто пони. Надеюсь, что я не стану уж слишком обременительным для этого крепыша.
        Вывожу коня на площадь у дома Хундилы. За нами со двора потянулись человек двадцать рабов и воинов. Это шествие привлекло внимание горожан. Пока я, приручая коня, бегаю с ним вокруг площади, народу прибывает все больше и больше.
        Отпускаю повод, резко отпрыгиваю в сторону, бегу — конь за мной. Обгоняет и ставит корпус как заправский футболист, прикрывающий мяч. Взлетаю в седло. Конь шарахается в сторону, выравниваюсь в седле.
        Чуть наклоняюсь вперед — умное животное уверенно, рысью идет вокруг площади. Поглаживаю круп, снова резко наклоняюсь к могучей шее, сжимаю бока ногами, конь переходит в легкий галоп.
        Эйфория овладела мной полностью. Наверное, снова вмешались боги. Иначе с чего бы я, не разу в жизни не упражнявшийся в вольтижировке, позволил себе на ходу соскочить с коня, и только придерживаясь за край треугольного седла, лихо запрыгнуть обратно на спину. Конь — умничка, не на миг не сбился с темпа.
        Пробую остановить аллюр: чуть отклонившись назад, подтягиваю на себя повод. Он понимает! Стал как вкопанный. Чудо, а не конь. Вот и имя подходящее. Одобрительно похлопываю коня по шее, приговаривая: «Ты — Чудо!». Трясет головой, перебирает от нетерпения ногами.
        Подъехав к Хундиле и стоящей рядом с отцом, Гвенвилл, говорю:
        — Конь замечательный! Позволь, объездить его за городом.  — Хундилу так и распирает от гордости: его гость и жеребец смогли покорить умением и грацией толпу, привести к восторгу и восхищению.
        — В твоем роду случайно не было друидов? Вчера ты рассуждал как зрелый муж, сегодня без усилий укротил коня! Скачи! Хотел бы я составить тебе компанию, но останусь.  — Машет рукой, будто в отчаянии, глаза смеются. На публику хитрец играет.
        Целую Гвенвилл, пускаю Чудо шагом по улице к городским воротам. Многочисленная толпа зевак идет за нами. У ворот ко мне присоединились Уэн и Хоэль. Хундила и тут все предусмотрел: старик решил сыграть по крупному и не скупится; на компаньонах кольчуги и шлемы. Жрец понимает, что короля делает свита.
        За два часа выездки у меня с Чудом сформировался, понятный только нам язык общения. Конь быстро научился правильно понимать мои намерения. Уэн и Хоэль только руками разводили, восхищаясь конем. Жеребец ничуть не устал, но я решил, что для первого раза достаточно.
        На подъезде к дому Хундилы мной овладела странная тревога. Предчувствие меня не обмануло. Во дворе у дома вижу старых знакомцев — Флавия и Луция. Перекусывают, негодяи.
        Наверное, услышав коней, на пороге появляется Хундила, за его спиной, мелькает заплаканное лицо Гвенвилл. С одной только мыслью побыстрее прирезать подлецов, спешиваюсь.
        Хундила, подняв руки, беспристрастно заговорил, обращаясь не ко мне лично, а ко всем, кто может его слышать: «Этруски Флавий и Луций утверждают, будто ты бренн Алатал — центурион Этрурии Алексиус Спуринна Луциус. Еще, что убил ты знатного бойя по имени Адальгари и его компаньонов. По праву жреца Мутины объявляю справедливый суд до смерти».
        Флавий от неожиданности поперхнулся, Луций, напротив мерзко ухмыльнулся и, бросив на землю недоеденную лепешку, шагнул вперед.
        «Тебя гад, прирежу первым»,  — ярость уже разрывала мне грудь.
        Слуга или раб Хундилы вручил этрускам мечи и щиты.
        Я расстегиваю пояс, жаль пачкать такой кровью красавец меч, отдаю его Уэну. Великан Хоэль протягивает мне свой. Беру, не отводя взгляда от Луция.
        Иду навстречу негодяю. Меня догоняет Уэн со щитом. Хотел отмахнуться, но пришла ясность: «Нет. Не дам им никакого преимущества»,  — чувствую покой и умиротворение. Благодарю Уэна, надеваю на руку щит.
        Флавий и Луций сомкнув щиты, медленно идут навстречу. «Видно служили в легионе. Дезертировали, наверное»,  — промелькнула мысль. Слышу голос Гвенвилл: «Отец! Они убьют Алатала!».
        Бросаюсь на них и что есть силы, бью щитом, скольжу вправо, рубящим с боку достаю Флавия по руке. Визжит как свинья.
        Луций пытается ужалить кончиком меча в лицо. Прикрываюсь щитом, бью снизу наугад, вслепую. Чувствую — пустота, отскакиваю, отступая правой ногой с разворотом. Вовремя. Поединщики, не ожидая от меня такой прыти, ударили щитами туда, где я только что стоял.
        Вижу открытого Луция, что есть силы, бью краем щита. Попал! Он падает! Потеряв осторожность, прыгаю на него, чувствую в правом плече боль: Флафий сука, достал.
        Время остановилось. Хочу двигаться быстрее, но не могу. Бью Флафия в ответ. Целю в лицо. Меч входит в рот и с хрустом пробивает гортань.
        Слева промелькнула черная тень, слышу глухой удар. Это мой конь, Чудо ударил передними ногами по щиту Луция. Тот падает с диким криком.
        Перепуганный конюх пытается успокоить жеребца. Луций орет: «Справедливости!». Взбрыкивающего Чудо уводят в стойло. Я ставлю щит к ноге, ощупываю раненное плечо. Уже не болит, но рукав мокрый от крови.
        Поднимаю щит, облизываю сухие губы, иду на Луция. Читаю в его глазах страх, он пятится, оглядываясь по сторонам. Прижимаю к себе щит, руку с мечем, отвожу для удара, перехожу на бег. Луций остановился и выставил вперед меч. С разбега прыгаю, в расчете сбить ударом щита противника с ног.
        Луций падает и на какойто миг раскрывается. Жаль ударить пришлось с боку, не достал.
        По инерции продолжаю двигаться вперед. Отбиваю его меч и с силой опускаю кромку щита ему на голову. Что бы не упасть, упираюсь в щит и, оттолкнувшись, отпрыгиваю в сторону. Лицо Луция в крови. Лежит, не шевелится.
        Слышу ревущую толпу у дома, на улице. Странно, когда начинался бой, их не было. Сколько же длился поединок?
        Подходит Хундила, в его руке нож. Рефлексивно, прикрываюсь щитом, понимаю, что это глупо, расслабляюсь.
        Жрец срезает окровавленный рукав. Вижу на его лице удивление. Смотрю на плече — от пореза остался только багровый рубец. Хундила, поддерживая, ведет меня в дом. Чувствую дрожь в теле, перед глазами летают белые мухи. Ноги подгибаются в коленях. Слышу шепот на ухо: «Держись, на тебя смотрят люди». Держусь из последних сил.
        Просыпаюсь, вижу у ложа Хундилу. В его руке фибула Адальгари. Взгляд задумчивый, жрец где-то далеко, в мыслях.
        — Его убил мой страх,  — каюсь. Почему-то решил рассказать правду. Хундила смотрит, будто с пониманием, говорит:
        — Рассказывай.
        — Я встретил их — Адальгари и его компаньонов, по дороге из поместья сенатора Спуриния в Клузий.
        Когда кто-то из них завел со мной разговор, я просто очень сильно испугался. В ту минуту они замертво рухнули с коней. Божественное вмешательство тому причина. Теперь я знаю это наверняка.
        Я все оставил на месте их смерти. С собой взял только фибулу и плащ.
        В Клузии стал центурионом и победил в день Меркурия на состязаниях. И в тот же вечер меня выкрали прямо из консульского парка Флавий и Луций.
        Не сами, им помогал младший центурион моей манипулы — Мариус Кизон. Они везли меня связанного в Мутину, к Вам. Мне удалось бежать в одну из ночей. К утру я заболел. Меня нашел пес Гвенвилл. Дальше Вы все знаете.  — Рассказав всю правду, чувствую невероятное облегчение.
        — Пусть так. Почему не вернулся назад, в Этрурию, к жене?
        — Я полюбил Гвенвилл, а женился не по своей воле, но это уже другая история.
        — Да. С Гвенвилл теперь у тебя будет непростой разговор. Если вообще будет. Хорошо ты мне все объяснил. Попробуй и ей так,  — качает головой,  — Не выйдет…
        — Где она?
        — Убедившись, что с тобой все в порядке, уехала в деревню.
        — Когда?
        — Еще вчера.  — Ну нефига же я проспал! Пытаюсь встать. Хундила, кладет мне на грудь руку, не дает подняться.
        — Постой. Мы не закончили. Я сына потерял. По воле проведения или богов все мы когда-нибудь умрем. Мы смерти не боимся, ибо верим мы в новое рождение, достойное прожитой жизни. Более всего в людях ценю я ум и отвагу. Увы, Адальгари не прославился ни тем, не другим. Суд над тобой уже свершился. Оправдан ты. И даже если Гвенвилл не захочет связать с тобой свою судьбу. Настаиваю я на продолжении задуманного дела.  — Удивляюсь, конечно, таким речам и оборотам, отвечаю:
        — Я готов.
        — Ты к сроку должен быть у Пармы. Дружину, что я обещал тебе, пришлю в деревню. Теперь можешь ехать.  — Хундила поднялся и, не проронив больше ни слова, вышел.
        Скачу к Гвенвилл, Уэн и Хоэль на неплохих лошадях, едва поспевают за неутомимым Чудо. У реки пришлось остановиться, напоить коней, да и самим перекусить.
        Я весь в мыслях о предстоящем разговоре с Гвенвилл, а компаньоны, все поединок смакуют. Хоэль уверенно
        — Нужно было рубить щиты, сразу раскрылись бы,  — Уэн в ответ
        — Тебе только бы рубить. И сила и рост есть. Бренн Алатал все правильно сделал.  — Ого! Уже и этот королем величает. Не могу скрыть усмешку. Вмешиваюсь
        — Если бить в щит, то меч согнется. Галлы, сражаясь с этрусками, часто из-за этого умирали: становились ногой на меч, что бы выпрямить и получали гладиусом в живот. Хоэль достает меч, придирчиво разглядывает.
        — Да не уж то согнется?
        — Согнется, раз бренн Алатал сказал.  — Подтверждает Уэн.
        — Когда бойи пришли в эти земли кончики их мечей были закруглены. Таким мечом, только рубили. Столкнувшись с этрусками и увидев эффективность в бою гладиусов, которыми и рубили и кололи, бойи стали затачивать свои мечи.  — Увлекшись, поднимаюсь на ноги. Показываю галлам, что и рубить можно по-разному: можно бить сверху, а можно и резать, если противник не имеет брони.
        — Бренн Алатал, нам бы потренироваться не мешало,  — то ли попросил, то ли констатировал Хоэль.
        — С оружием настоящий воин упражняется помногу часов в день. Кто вам мешает?
        Смотрите на других, учитесь, а главное, думайте.  — У самого мысль проскакивает: «Знали бы вы, какое счастье, что настоящих мастеров мечников я пока ни в Этрурии, ни тут, в Галлии не видел».  — Открою вам секрет.  — Смотрят на меня широко раскрыв глаза.
        Который раз ловлю себя на мысли, что иногда галлы по-детски наивны.  — Искусство мечника рождается от понимания важности правильного движения ногами в бою. Наклонился, не удержав равновесия, и ты мертв. Нужно всегда двигаться так, что бы как можно быстрее атаковать или защищаться. Поставьте на голову глиняное блюдо и тренируйтесь. Колите, рубите, режьте, делайте все что угодно, только держите на голове блюдо.  — Советую, а сам вспоминаю, как первый раз поставил себе на голову керамическое блюдо и конечно, разбил. Потом спер в столовке пластиковый поднос. Вот с ним и тренировался.
        — Бренн Алатал, ты так молод, а столько умеешь и знаешь. Кто тебя учил?  — Спросил Хоэль. И я серьезно задумываюсь, прежде чем дать ответ.
        — Были у меня учителя. Только лучшие учителя для человека — здравомыслие и наблюдательность. Учиться чему-нибудь новому можно каждый день у других людей, у природы. Для начала, прежде чем сделать что-нибудь, думайте, зачем. Понимаете?  — Оба утвердительно кивают в ответ. Занятные ребята.
        — Все. Пора. Мне не терпится поскорее увидеть Гвенвилл.  — Они понимают. Уэн прячет в мешок еду и воду, Хоэль проверяет лошадей, но только не моего Чудо. Иду сам, скармливаю ему лепешку, прыгаю в седло. Который раз подумываю о стременах: «Надо бы с кузнецом, каким-нибудь потолковать».
        Приехали в деревню, когда солнце только приготовилось нырнуть за горизонт. Хоэль попросился навестить мать, да и Уэн был не прочь повидать родню.
        Отпускаю компаньонов в увольнение. Сам еду к дому Гвенвилл. Готовлюсь, произнося в мыслях всякие фразы, представляю, как может сложиться разговор. От этого только кошки на душе скрести начали. Решаю: «Будь, что будет».  — Оставляю Чудо у плетня, вхожу в дом.
        Поднимаюсь наверх. Гвенвилл сидит у окна, спиной к двери. Подхожу и обнимаю за плечи, целую макушку, с наслаждением вдыхая знакомый запах. Чувствую, как ток из моих рук ушел в Гвенвилл. Она как-то обмякла вся, уронила голову на грудь и зарыдала.
        — Не плач, любимая,  — шепчу. Поднимаю ее и поворачиваю лицом к себе. Пытаюсь поцеловать.
        — Зачем ты приехал?  — Плакать перестала, только слезы в глазах стоят.
        — Я не могу без тебя. Я не убивал твоего брата!  — Снова слезы.
        — Мог бы и убить. Мужчины убивают друг друга часто. Даже, когда празднуют победу над врагом. У тебя же-е-на-а е-е-есть!
        — Послушай! Если бы тебя Хундила насильно в жены отдал, ты бы меня разлюбила?
        — Он не стал бы, если я не хочу!  — Рыдает, но слава Богам, хоть не гонит. А у меня сердце болит от ее слез. Целую глаза и щеки, нос, губы. Шепчу
        — Я тебя люблю. Только тебя одну!  — Успокаивается.
        — Правда?
        — Люблю и готов повторить это сколько угодно раз. Рассказать всему миру о том, как сильно люблю тебя.
        — Скажи еще.
        — Люблю тебя мое сокровище,  — целую в губы. Чувствую горячие ладошки на щеках. Уже она целует меня и не отпускает. Над головой слышу смех. «Боги смеются. Да за такое счастье — и Вам того же!»

        Глава 7

        — Я говорил тебе, что люди могут судьбу свою решать без нас, богов.
        — Ты мне назло помог юнцу победу одержать над воинами в битвах умудренных.
        — Нет, милая Афро. Мой мальчик сам победу одержал. И силою не малой наделил того, кто лишь способен брать.
        Опять ушла вредить. Безумное творение из семени, что пеной называют только бы польстить.
        Солнечный лучик, пробившийся сквозь завешенный оконный проем в комнату, ударил в глаза. «Проснулся с первыми лучами солнца»,  — это почти обо мне. Тормошу спящую Гвенвилл.
        — Что, уже утро?  — Бурчит, не раскрывая глаз, улыбается и добавляет,  — Любимый.
        — Давно уже. Пора вставать. У меня важное дело есть!
        — Какие могут быть дела в нашей глуши?  — Медленно, почти по слогам произносит Гвеннвилл и садиться, опираясь спиной о бревенчатую стену.
        — Скоро начнется война. И чувствую я — надолго.
        — Мужчины воюют всю жизнь. Такова их природа. А я буду воспитывать твоих детей,  — мечтательно проворковала Гвенвилл. Услышав о детях, я как-то забеспокоился:
        — Что, уже? Ты ждешь ребенка?
        — Нет, милый. Пока нет. Но если ты собрался так долго воевать, тогда стоит подумать над тем, чем бы занять твою Гвенвилл.  — Смеется. Может, и правда стоит над этим подумать?
        — А это мысль!  — Отвечаю. Намеренно не замечаю особенного взгляда Гвенвилл, продолжаю.  — Так вот. На войне хорошо тому, кто побеждает.
        — Конечно. Проигрывая войну, можно и жизнь потерять,  — снова перебивает меня Гвенвилл, обнимает. Наверное, решила срочно приступить к осуществлению своего плана. Я не против. Целуемся. Легонечко отстранив меня ладошкой, Гвенвилл спрашивает:
        — Так, что там за важное дело?  — Слава Богам! Теперь хорошо бы еще и суметь объяснить.
        — Понимаешь, на войне побеждают не числом, а умением.
        — Да-а-а?
        — Не перебивай, пожалуйста. Вот был такой полководец Красс. Он побеждал во многих битвах. Однажды судьба столкнула его с врагом, воевавшим преимущественно верхом. Только всадники те имели крепкую броню, и даже обученная пехота Красса не смогла противостоять удару тех всадников. Еще, например: Когда племя сенонов сражалась с римлянами, их всадники всегда спешивались. И сейчас конница бойев или инсубров не является основной силой. Хоть наши всадники и лучше держаться на коне, чем кавалеристы Этрурии.  — Гвенвилл внимательно слушает. Даже с интересом.  — Что бы хорошо воевать, сидя на лошади, всаднику необходимо иметь точку опоры. Использовать колени, нельзя — лошадь может счесть такое давление за шенкель, а если на скаку взять пехоту на копья, так можно и из седла вылететь. Понимаешь?
        — Ну, так и что с того? Поэтому всадники и спешиваются. Они обычно имеют броню и, собравшись вместе, разбивают любого врага.  — Гвенвилл конечно права. Я знал, что объяснить ей свою задумку будет не просто. Но, не теряя энтузиазма, продолжаю.
        — Я считаю, что можно сделать простое приспособление, использование которого позволит всадникам наносить сокрушительный удар любой пехоте. Мне кузнец нужен.
        — Пойди к Руту. Расскажи, что ты хочешь, он сделает.  — Советует Гвенвил.
        — Я схожу. Но вот только чем за работу с ним рассчитаться? Твой отец обещал мне десять тримарцисиев всадников. И я хочу сделать приспособление и для них.
        — Не беспокойся об этом. Давай поедим и сходим к Руту вместе.
        Не высокий, но с могучим торсом, наверное, не старше тридцати, но с ранней сединой в коротко остриженных волосах кузнец встретил нас приветливо.
        — Здравствуй дочка. Давно ты к Руту не приходила. Что нужно?  — Мне он только кивнул.
        — Алатал приспособление, какое то придумал. Сделай для него и компаньонов. Они вот-вот подьедут, так, что делай больше. Всадники заплатят.
        " Ну, Гвенвилл и коммерсант. Хорошо придумала!»,  — я улыбаюсь, радуясь такому развитию событий.
        — Хорошо дочка. Сделаю.  — Рут приставил к стене молот и подошел ко мне,  — Что там у тебя за приспособление?  — Рисую на песке стремя, объясняю куда, как и зачем. Рут схватывает налету. В глазах — интерес.  — Приходи к закату, сделаю.
        До заката я объезжал окрестности деревни. Нашел полянку неприметную в роще недалеко от деревни. «Хорошее место для тренеровки».
        Вернувшись в поселок, нашел Уэна с Хоэлем. Компаньены как раз ехали мне навстречу.
        Прошу их найти топоры и следовать за мной. Не задавая вопросов, компаньоны собрались быстро.
        На полянке спутали лошадей и в окресном леске дружно стали рубить деревья. Обтесав и заострив колья, вкопали на краю поляны. После условились, что до заката компаньоны найдут старые щиты и повесят их на колья.
        Мне не терпится испытать стремена. Разжившись в закромах Гвенвилл кожей, оставшееся до заката время нарезаю ремни для путлища.
        Стремена у Рута получились нормальные. Я другого результата и не ожидал: приспособление ведь не сложное.
        При седловке задумался о длине путлища — ремня, на котором крепится стремя. Вспомнилось, не знаю, откуда, что примерная длина путлища может быть измерена следующим образом: расстояние от пряжки, за которую путлище крепится к седлу, до стремени должно соответствовать длине руки от подмышки до запястья. Затягиваю, оставив на узлах ремни с запасом.
        Сел в седло, уперся ногами в стремя. Нога скользит — каблук нужен. Просто скакать, конечно, удобно, а вот если при ударе, нога соскользнет, можно и упасть с коня.
        Встретился с компаньонами. Показываю стремя, объясняю, что к чему да как. Восторгаются оба. Торжественно вручаю им стремена и путлища к ним. Рассказываю о проблемке с каблуком. Сразу не понимают. Пришлось показать, как «работает» стремя и как нога может соскользнуть. Слава Богам, дошло. Хоэль взялся к утру справить каблуки на нашу обувь.
        Утром, едва умылся, как явились компаньоны. Хоэль показывает обувь. «Сойдет»,  — говорю.
        Седлаю Чудо, беру с собой копье. Едем на полянку. Там, забыв о времени скачем туда-сюда, стараемся попасть копьем в цель.
        К обеду рука от бессчетных ударов гудит. Смотрю на ребят, вижу, что и они подустали. Решаю — на сегодня хватит. Возвращаемся.
        В деревне суетно. Народ весь на улице, бабы шепчутся. Вскоре выяснилось, что дружина из Мутины прибыла.
        Остаток дня знакомился с прибывшими компаньонами: пили и ели до глубокой ночи.
        Солнце давно встало, а мои богатыри все дрыхнут. Насилу растолкал Вуделя. Еще с вечера заприметил, что он в авторитете у прибывших вояк.
        — Бренн, куда нам торопиться? До Пармы за день доскачем. Дай отдохнуть.  — От перспективы иметь в телохранителях таких разгильдяев, мгновенно испортилось настроение. Я по началу смутился, потом расстроился, что все планы с ударным кулаком тяжелой конницы летят под откос, наконец, разозлился. Пнув его так сильно, как смог, рычу:
        — Спи! Как выспишься, собирай остальных лентяев, и поезжайте назад, в Мутину. Скажешь Хундиле, что мне такие воины не нужны.  — Кое-кто уже проснулся, и слышал мою гневную речь. Вуделю сразу спать расхотелось. Не думаю, что от моего пинка.
        — Бренн, не гневайся. Сейчас всех разбужу.  — Вскивает, как ошпаренный он начинает расталкивать братву.
        Через минут десять, всадники собрались в путь.
        Верхом, моя пестрая дружина, занявшая весь двор у дома Гвенвилл, выглядит грозно: все всадники в броне, при шлемах самой разной формы и материала, со щитами и топорами у седел, в руках двухметровые копья. В общем — неплохо, решил я, и дал команду: «За мной!».
        Приехали на тренировочную полянку в роще. С горем пополам построил я своих вояк в линию у края столбов со щитами. Показываю на щиты, спрашиваю:
        — Кто копьем сбить щит сможет?
        — Я смогу!  — Вызвался Вудель. Наверное, утренняя взбучка произвела на него неизгладимое впечатление. Решил не гневить бренна.
        — Давай, только разгонись посильнее.  — Показываю рукой на край поляны, советую, уже предвкушая потеху.
        Вундель отъехал к самому краю поляны и с места в карьер понесся к кольям. Я и рассмотреть толком момент удара копья в щит не смог. Вунделя выбросило из седла, копье сломалось. Его конь завалился на кол со щитом и только поэтому не упал.
        Подбегаю к Вуделю, спрашиваю:
        — Цел?  — Он зол, но скорее на себя.
        — Небо в звездах видел.  — Отвечает Вундель, потирая правую руку. Помогаю ему подняться.
        Зову своих компаньонов. Они проверяют, как закреплен щит, притаптывают вывороченную у кола землю.
        Жду, пока Хоэль и Уэн сядут на лошадей. Вместе отъезжаем на исходную точку. Скачем, имитируя атаку. Кони идут хорошо. Отмечаю, что строй держиться. Кричу: «Бей!».
        Дружно опустив копья, бьем в край щитов.
        Летят щепки, щиты, оборачиваясь вокруг колов, сползают к земле.
        Возвращаюсь к дружине, прошу топор. Получив, скачу назад. У столба останавливаю Чудо, и остервенело пару минут рублю кол в щепы.
        Довольный результатом, спрашиваю: «Кто сможет повторить?».  — Вызвался парень, давший мне топор. По-моему его зовут Лудом. Ну, порубил чуть-чуть. Наделал только зарубок на колу.
        Показываю воякам стремена, объясняя успехи нашего тримарцисия в атаке с копьями и свой в рубке кола. Вижу, что парням нетерпится заиметь столь полезную штуку.
        Даю наводку на кузнеца и обращаю внимание всадников на каблуки.
        Хоэль — парень не промах, намекает, что, мол, за небольшую плату решит эту проблемку.
        Воодушевленный успехом, возвращаюсь в деревню, рассчитывая остаток дня провести с Гвенвилл.
        Въезжаю на двор, и понять не могу с чего это на нашем дворе столько суетящихся теток? Таскают туда сюда корзины с едой, бурдюки с вином. Громко зову Гвенвилл. Из амбара появляется моя красавица и кричит: «Завтра в дорогу, а еще ничего не собрано»,  — я понимаю, что Гвенвилл и тут все предусмотрела. «Ну не рассматривал я продовольственный вопрос».  — Впредь учту — «Голодные дружинники — это не только осложнения в личных отношениях, но и потенциальные разбойники, и притеснители крестьян». По привычке, славлю богов.
        Веду в конюшню Чудо. Когда расседлал и почистил, уже на выходе обратил внимание на странную телегу. Рассмотрел и признал в двухколесной арбе самую настоящую боевую колесницу. Пока крутился вокруг нее, размышляя, стоит ли взять ее с собой на войну, споткнулся. Оказалось, о конский нагрудник, а рядом обнаружился еще и налобник, украшенный рогом.
        Бегу к Чудо примерить найденную броню. Ремешки крепежа подгнившие, нужно менять. Не беда. Поднялся в дом, сижу, ремни режу. Слышу, Гвенвилл зовет. Выглянул в окно, вижу у плетня пяток всадников из тех крестьян, что скот у инсубров отбивали. Вышел к ним.
        — Брен Алатал, возьмите нас с дружиной на войну.  — Просит за всех Ронель. Еле сдержался, что бы себя по лбу не стукнуть. Хорошо, что сами попросились. «За обозом кто-то смотреть должен?»,  — ну хоть мысль вовремя пришла.
        — Возьму обозными пока. Пойдете?
        — Спасибо бренн Алатал. Не подведем!
        — Сейчас Гвенвилл помогайте. Она припасы готовит. Нужно будет все на телеги погрузить и коней хороших подобрать.
        — Сделаем бренн. Не волнуйся.
        Славлю Богов. Пока все ладно складывается.
        К вечеру на двор стали съезжаться дружинники. Кое-кто уже и стремена приладил. Где они весь день пропадали, можно только догадываться. Наверное, не все дети в этой деревне будут похожи на отцов.
        И снова до ночи пир горой. Нужно как-то привыкать гулять, как все: за пятнадцать минут поклевал как воробей и к Гвенвилл наверх намылился.
        Звездочка моя с порога укорять стала: " Возвращайся к воинам. Бренн должен с дружиной быть».  — И тут же, снизу стали слышны пьяные голоса: «А где наш бренн?». Кто-то заорал: «Тревога! Бренн пропал!»,  — пришлось бегом спускаться к дружине, успокаивать. Не хватало еще пьяных поисков «пропавшего бренна» по деревне.
        И все же Гвенвилл меня дождалась. Засыпая под утро, решил отсыпаться до обеда. Не вышло: вся в слезах, Гвенвилл разбудила, что бы попрощаться наедине. Прощание было омрачено тем обстоятельством, что время от времени Гвенвилл вместо стонов, сосредоточенно шептала: «Мать Венера пошли нам сына или дочь, что бы здоровые и сильные родились»,  — что-то, конечно, она еще добавляла мысленно.
        Поспать все же удалось. Меня никто не будил. Проснулся, вышел во двор — солнце уже садится. По началу разозлился, но тут же успокоился, решив: «Не на поезд опаздываем. Армия за день не разбежится».
        Выехали из деревни уже в сумерках.
        Под утро мои орлы стали засыпать в седлах, и я решил их взбодрить, ну и самому взбодриться. Говорю Вуделю
        — Помнишь, как мой тримарциций атаковал щиты на столбах?
        — Помню бренн. Удивили Вы нас вчера.
        — Если перед нами противник выставит пехоту в линии, то атаковать нужно не линией, а клином, что бы разорвать строй. Тогда всадники без брони и наши пешие смогут за нами ворваться в брешь. Понимаешь?  — Вудель подергал себя за усы,
        — Верно вроде,  — отвечает.
        — Давай сделаем привал, объясним, что бы все поняли, что нужно делать во время атаки и потренируемся.
        — Давай, бренн.  — Согласился Вудель.
        Командую остановку. Обозные раздали всадникам лепешки и по куску ветчины, разлили в кубки вино. Пока перекусывали, Вудель с умным видом рассуждал о тактике удара по пешему противнику бронированным конным клином. И довольно складно, чем меня удивил.
        Я как бы, между прочим, предложил попробовать. Народ проявил энтузиазм. Тренировка затянулась часа на два. Не сразу все получилось: каждый рвался вперед. Когда я предложил строиться по росту, тоже ничего не получилось: у некоторых всадников кони оказались настоящими спортсменами — не желали идти сзади.
        Пришлось учесть нрав животных. Бросив поводья, шли рысью, постепенно строясь в клин. С раза…надцатого, получилось.
        До самой Пармы перестроение в клин стало развлечением для дружинников. То Вудель, то Кнут, бывало, и я сам кричали по очереди: «В клин!»,  — с гиканьем и свистом всадники, идущие в колоне, рассеивались, пуская лошадей в галоп, постепенно формировали атакующий строй.
        В Парму не заходили. Едва заметили стены, свернули.
        Дальше, к оппидуму Алаша дружину повел Вудель.

        Глава 8

        На холмах южного берега реки По, окруженный пятиметровым насыпным валом, усиленным деревянными кольями, стоит городок. Луга вокруг городка, куда не кинь взгляд, заняты повозками, дымящими кострами и суетящимися людьми. Вот от этой массы, гордо именуемой — моя армия исходит такой отвратительный запах, что даже Чудо стал пофыркивать. Я, еще не видя громады оппидума Алаша, по этому гнусному запаху человеческих экскрементов понял, что мы уже приехали.
        Вудель остановил дружину и почти все всадники подъехали ко мне, встав в круг. «Сейчас убивать будут»,  — промелькнула дурацкая мысль, уж очень серьезными выглядели мои ребята. Вудель покопавшись в сумке, достал огромный, судя по цвету, золотой полукруг. Чуть поменьше он носил сам, да и у многих из дружины на шеях болтались такие побрякушки, правда, по большей мере из бронзы.
        — Бренн Алатал, прими от нас Священный Торквес (шейная гривна — у галлов знак достоинства мужчин-вождей). Мы признаем тебя своим вождем и клянемся быть всегда рядом и в беде и в радости.  — Протягивает мне этот ошейник, а я от такой речи, едва смех сдерживаю. Особенно, «быть всегда рядом в беде и радости» — тронуло. Стараюсь изо всех сил держать на лице скорбно-торжественное выражение. Принимаю дар. Надеваю на шею. «Ох, ни фига же себе! Под килограмм цацка! Неудобно, однако»,  — думаю и отвечаю ожидающим воинам:
        — Это большая честь для меня — ваше доверие и верность,  — всадники засвистели и тут же потянулись к флягам с вином.
        Обмыли, как я понял мое посвящение, так сказать в узком кругу. Наверняка с торквесом этим Хундила подсуетился. Едем дальше.
        Проезжаем мимо спящих прямо на земле воинов. А солнце ведь давно встало. Спят, поди, потому, что пьяные. Те, кто слоняется между телегами, на нас не обращают никакого внимания.
        И стало мне грустно: с такой дисциплиной хорошо не повоюешь. Вспомнилась манипула второго легиона Этрурии. И что предпринять, как внедрить в это человеческое стадо дисциплину, я пока не знаю.
        Протяжный вой карникса (длинный духовой инструмент у галлов) и скрип открывающихся ворот подействовали на округу, как палка шаловливого мальчугана, воткнутая в муравейник.
        Из оппидума выехали около сотни всадников. На копьях знаменосцев вились штандарты. Пока я не мог рассмотреть, что на них изображено, но был уверен, что нас заметили и теперь встречают Алаш и Сколан.
        Я ожидал каких-то слов приветствия, но, наверное, так не принято: и Алаш и Сколан лишь слегка поклонились и мы молча направились к воротам.
        Стараюсь незаметно рассмотреть дружинников вождей. Ничего особенного. Лишь один под два метра ростом с седыми длинными усами, обритый наголо, что наш казак, но без оселедца, с голым торсом и массивным торквесом на шее — только он обратил на себя внимание. Заметив мой взгляд, великан подъехал ближе.
        — Артоген (сын медведя),  — он назвал мне свое имя так просто, как мы говорим «здравствуйте» соседке, вынося из дома мусор.
        — Алатал,  — ответил я с тем же безразличием.  — Галл улыбнулся и, дав коню шенкелей, ускакал вперед.
        — Это вождь сенонов (кельтское племя — первые галлы, пришедшие в долину По),  — услышал я из-за спины голос Вуделя, хорошо, что он с нами. Воин он сильный и дружина его дика и отважна.  — Я придержал Чудо, сравнялся с Вуделем.
        — Посмотри вокруг. Это разве армия?
        — Тут, вокруг, много крестьян, пожелавших рабов и золота. За раба нынче получить можно двадцать коров. Один удачный поход и жизнь бедняка может измениться к лучшему.
        То, что крестьяне, по крайней мере, неплохо бьют из лука, я уже убедился. Вот только есть ли у них луки?
        — Вудель,  — окликнул я, решившего, что разговор окончен чуть приотставшего компаньона.
        — Да, бренн?
        — Кто ими командует?
        — Пока никто. Сами выберут себе предводителя.
        — Послушай меня внимательно. Завтра выступаем. Посмотри вокруг. Я не хочу, что бы нас сопровождал этот запах, что бы армия походила на сброд. Завтра они передерутся за еду или учинят обиду инсубрам.
        Возьми из дружины, кого сочтешь нужным. Собери это стадо, разбей на десятки, назначь старших. Каждый десяток должен ночевать у одного костра. Пусть уберут лагерь. За лагерем сделают себе отхожее место. Ты запоминаешь?
        — Да, бренн.
        — Все у кого есть луки, собирай вместе. Расскажешь, потом, чем вооружены остальные. Давай, действуй.
        — Да, бренн.  — Вудель отъехал, кому-то свистнул и с четырьмя дружинниками покинул нашу кавалькаду.  — Мне как-то сразу стало спокойнее. «Не стоит сразу паниковать, нужно думать, принимать решение и поручать. Хорошо бы еще научиться спрашивать с тех, кто не выполнил поручение. Эх…».
        За воротами городок ничем не отличается от деревни Гвенвилл, но только свиньи тут шатаются прямо по улице. И улица когда-то деревянная, сейчас покрыта толстым слоем грязи и дерьма.
        На огромном подворье у домины Алаша — та же картина. Спешиваюсь и передаю Чудо, услужливо подскочившему конюху. Внимательно смотрю под ноги, что бы не вступить во что-нибудь.
        Осматриваюсь. Кроме меня никто не озабочен трудностями передвижения пешком. Входим в дом, понимаю — действительно не важно, что с собой принес на сапогах со двора.
        Огромный зал с деревянными колонами, столы и лавки у них, персон на двести. Слуги уже что-то подают.
        Сколан, подталкивая меня под локоток, ведет к почетному месту.
        Алаш уже там, кричит на слугу. Тот машет кому-то руками. На зов прибегают молодцы и утаскивают лавку. Вернулись они с огромными стульями. У каждого — высоченная спинка.
        Дворовые приставили этих «монстров» к столу. Всего пять таких стульев. Присаживаемся. Справа от меня Алаш и Артоген, слева — Сколан и не знакомый мне галл, почти мальчик — ему не больше четырнадцати. Может, его сын?
        Сидим напротив входа. Зал — как на ладони. Больше сотни гостей уже за столом, но дверь хлопает ежеминутно. Столы наполняются деревянными, глиняными и бронзовыми подносами с огромными кусками вареного мяса, и рыбы.
        Перед нами на стол слуги поставили бронзовые жаровни с углями и сковородами на них. В сковородах дожариваются аппетитные куски мяса. Хлебные лепешки кладут прямо на стол вместе с сушеной рыбой. Едва на столах появились кувшины с вином и пивом (корма), как Алаш пробасил мне в ухо:
        — Бренн, начинайте.  — Я такой подставы не ожидал: «Как начинать! Что я должен сказать или сделать? Только не паниковать. Сейчас начну… Пить — нет, не налито. Есть — вроде тоже не подходит. Может, что-нибудь сказать нужно? Что в таких случаях уместно?»,  — поднимаюсь, бросая взгляд на Алаша, вроде все правильно начал. Стало очень тихо: «Завтра нас ждет слава, а сегодня восславим Богов»,  — вот про Богов само вырвалось, хотел сказать есть, пить, гулять. Но народу понравилось: гости кричат что-то неразборчиво.
        Замечаю, что открывается дверь. Двое молодцов кого-то тащут. Прошли мимо столов, остановились перед нами и сноровисто сносят мечем бедолаге голову. Я залпом опрокидываю услужливо наполненный кубок, сажусь.
        Сел от того, что ноги в коленях задрожали и будто кулаком в живот, кто-то выбил из меня весь воздух.
        «Хорошо сказано»,  — кричит Сколан.
        Галлы снимают с поясов маленькие ножички и срезают с огромных кусков жареной свинины в изобилии имеющихсяся на столе, мясо. Снимаю свой, держу в руке и ничего не могу сделать.
        Не в силах отвести взгляд от обезглавленного трупа, на автомате накалываю стейк на сковороде, чувствую — не полезет. Опрокидываю еще один кубок. Глаза съезжают на переносицу, все происходящее вокруг становится безразличным. Какое-то время я вообще не мог концентрироваться. За то ел с аппетитом и больше ничего не пил.
        Чувствую, полегчало, только слегка в голове шумит. Когда гигант Артоген запрыгнул на стол, еле удержал себя на месте. Он так напугал меня, что мое тело хотело спрятаться под стол.
        Смотрю, другой галл тоже на стол залез. Спрыгнули они почти одновременно и бросились с кулаками друг на друга.
        Артоген мощным правым крюком вырубил поединщика с первого удара. Подходит к столу и смотрит на меня. Пытаюсь сообразить: «Что? Чего ты от меня хочешь? Что я должен сделать?».
        Алаш кричит:
        — Приз победителю!  — Мой взгляд падает на блюдо с запеченным поросенком. Поднимаюсь.
        — Великий Артоген на войне возьмет немалую добычу, а сейчас он достоин лучшего из того, что есть на столе.  — Изо всех сил старался сказать твердо, хоть и заплетающийся язык мешал очень. Как черт из табакерки у стола появляется слуга и тащит Артагену именно того поросенка, что я наметил в качестве приза.
        Слава Богам — все довольны. А я еще думал, что соберемся, обсудим план компании, снабжение и прочие военные дела. Все — завтра. Сейчас — только бы продержаться до конца этой вакханалии.
        Слышу пение и звон струн. Местный бард поет, услаждая слух присутствующих. Надо же! Притихли, слушают. Под этого барда добрая половина гостей и уснули. Кто, уронив голову на стол, а кто и на полу неплохо устроился.
        Захрапел и Алаш. Я позволил себе тоже расслабиться. Чувствую — несут куда-то. «Пусть, в место хуже, чем трапезная не унесут».
        Просыпаюсь на удивление, рано. Лежу на шкурах, вокруг — мои дружинники. Осторожно поднимаю голову, опасаясь похмелья. Верчу по сторонам — вроде все хорошо, не болит. Настроение — уже хорошее. Бужу Бранногена (сын ворона).
        — Где Вудель,  — спрашиваю.
        — Вот он,  — показывает на лежащего ко мне спиной компаньона.
        — Буди всех.  — Бранноген расталкивает дружинников. Парням плохо после пира, вижу. Но времени нет. Спрашиваю у Вуделя:
        — Лучников отобрал?
        — Да, бренн.
        — Сколько их?
        — Около двух тысяч.
        — А остальные?
        — С копьями и дубьем.
        — Много их?
        — Тысяч пять, еще сеноны есть, но тех Артоген привел. Все с мечами и топорами — хорошие воины.
        — А всадники?
        — Всадники в оппидуме. Не знаю сколько их.
        — Пойдемте, перекусим,  — парни оживляются.  — Только не пейте много вина,  — прячут глаза.
        В трапезной картина приблизительно та же, что я видел перед тем, как меня унесли оттуда. Только столы пусты.
        Вудель ловит за шиворот проходящего мимо слугу и требует подать бренну еды. Тот трясется весь с перепугу, но кивает, мол, сейчас все организую.
        Хлеб и вино нам приносят почти сразу, еще настоящее масло подали. Мясо поднесли чуть позже, но я приятно удивиляюсь расторопности слуг Алаша.
        Я утоляю голод быстро, мои же компаньоны вопреки байкам о похмелье все еще трапезничают.
        — Уэн, помнишь, как в дозор ходил, когда гнались за инсубрами?  — Уэн с трудом оторвается от сахарной свиной косточки, и еще не проглотив мясо, кивает, пытаясь сказать:
        — Помню, бренн.
        — Как поешь, возьми с собой пару наших обозных из деревни и скачи по дороге ведущей в Мельпум. Будь внимателен на переправе. Если, что-то подозрительное заметишь, продолжай наблюдать, а мне пришлешь с обозным весточку. Понял?
        — Понял, бренн. Все так и сделаю.
        — Хорошо. А нам друзья, предстоит другое дело.  — Компаньоны подняли головы, оторвавшись от еды.  — Вы продолжайте, но слушайте меня внимательно.  — Второй раз предлагать не пришлось, за столом снова возник фон из чавкающих и сербающих звуков.  — Лучников построить у оппидума по десяткам. Десятник первого в сотне пусть будет сотником. Копья, щиты и прочее оружие, пусть положат на телеги. Лучники пойдут с обозом, в центре колоны. Втолкуйте им, что их главная задача стрелять по врагу.
        Тем пришлым у кого есть копья и щиты всегда стоять в первой линии. Их, как и лучников нужно разбить на десятки и сотни. Кто без щитов, но с копьями, перед боем должны стать за первой линией. Бить копьями из-за спин щитоносцев — это их дело.
        Остальных разделите на три части. Решите сами, какие отряды станут прикрывать фланги, а какой отряд останется в резерве, за копейщиками, на случай прорыва. Главное все втолкуйте им. Получиться, в пути потренируем. Все понятно?
        — Да бренн,  — дружно отвечают.
        — Хоэль, остаешься со мной.
        — Слушаюсь бренн.
        «Ну, вроде все разрулил, нужно встречаться с вождями, послушать их. Как они воевать собираются?».
        Слоняюсь по дому Алаша. Хозяин и его гости отдыхают.
        Вышел во двор. У конюшен встречаю Артогена. Здороваемся, кивая друг другу. Хочу поговорить с ним, может, планы на ближайшее будущее обсудить, но не знаю, как подступиться.
        Кивнув мне, он, не останавливаясь, прошел мимо и скрылся в здании конюшен.
        Седлаем коней. Чудо прекрасно себя чувствует и как мне кажется рад меня видеть. Играет, толкая меня головой, мешает оседлать себя. Получив порцию ласки, успокаивается.
        У ворот оппидума снова встречаю Артогена, но уже в компании пяти таки же грозных, как и он сам всадников. Подъезжаю к ним, спрашиваю:
        — Если у Вас нет срочных дел, то я хотел бы посмотреть на ваших воинов.  — Вроде ничего смешного не сказал, но сеноны, внимательно выслушав меня, согнулись в седлах от смеха. Артоген не сталь столь бурно выражать эмоции, улыбнувшись, ответил:
        — Мы как раз собираемся в лагерь, бренн может присоединиться.
        Лагерь сенонов — две сотни повозок, поставленных в круг, охранялся. Этот факт с одной стороны обрадовал меня, с другой заставил задуматься о Алаше и Сколане: почему их люди собраны у оппидума как стадо без пастуха?
        Внутри лагеря в линии стоят палатки, не хуже, чем в лагере этрусского легиона. В центре, большая палатка, куда мы и направляемся, как я понимаю.
        Воины — сеноны сидят у своих палаток, общаются, чинят одежду или чистят оружие. Из дальней части лагеря доносятся крики, наверное, там проходит тренировка или состязания.
        У большой палатки спешились. Артоген стал у входа и многозначительным жестом, пригласил меня пройти первым.
        Вхожу. Внутри сумеречно, скудный свет проникает из отверстия в крыше. У стен лежат шкуры. Справа от входа стоит небольшой стол, заваленный свитками. Останавливаюсь на пороге, как зачарованный смотрю на это изобилие письменных принадлежностей.
        В последнее время мысль о том, что было бы неплохо иметь возможность записывать, хотя бы имена или важные для меня сведения приходила в голову часто.
        — Бренн умеет читать?  — Не скрывая иронии, спрашивает остановившийся за моей спиной Артоген.
        — И писать,  — отвечаю, ни сколько не обидевшись.
        Галл наклонился, взял под столом сундучок и со словами: " Тогда этот небольшой подарок Вам пригодиться»,  — вручает его мне. Я с искренним интересом открываю его и, не скрываю радости. Сундучок доверху наполнен льняными чистыми свитками. В маленьком отделении — красивая склянка с красными чернилами и с десяток перьев. С неохотой закрываю сундук, смотрю на Артогена. Первый раз вижу в его глазах тепло.
        — Спасибо. Это нужный подарок,  — бормочу, сожалея, что ничего сейчас не могу дать ему в ответ.
        — Не стоит меня благодарить. Есть подарки, которые приятно дарить,  — отвечает Артоген.  — О чем Вы хотели поговорить со мной?
        Конечно, я хотел поговорить с ним. Да и есть о чем. Только его вопрос застал меня врасплох. Отдаю сундучок Хоэлю.
        — Мы можем присесть?  — Спрашиваю.
        — Конечно!  — Отвечает Артоген, но не спешит устроиться на шкурах. Подчеркнуто вежливо ждет, пока я сяду первым. Сажусь, оперевшись спиной о деревянный шест — опору. Рядом, полулежа, устраивается Артоген. Я делаю Хоэлю знак оставить нас. Он выходит к компаньонам галла, оставшимся у входа с лошадьми.
        — Вы видели вчерашних крестьян у оппидума. Это не армия воинов.  — Артоген улыбнулся и, соглашаясь, склонил голову.  — Сейчас мои компаньоны формируют отряды лучников, копейщиков щитоносцев и просто хастатов (легковооруженный воин с копьем, так можно называть и щитоносцев, но в данном случае разделение оправдано). Оставшиеся — будут прикрывать фланги, и стоять за хастатами в резерве.
        — Это разумное решение,  — перебил меня галл, став вдруг серьезным.
        — Я рассчитываю, что успею обучить их хотя бы держать строй. В первом бою их задачей будет принять на себя атаку противника. Если они выдержат первый удар, тогда я с конницей ударю по флангу или зайду в тыл.
        — А если не выдержат?
        — Тогда Вы ударите с другого фланга, и мы зажмем врага в клещи.
        — Не лучшее решение, но слава Богам, если Вам удастся задуманное.
        — Я удивился, увидев сенонов в оппидуме. По какой причине Вы тут?  — Решаю выяснить все до конца. Лицо галла омрачается.
        — Наши оппидумы за Атрией (ранее этрусский, потом галльский город, современный — Адрия) сожжены иллирийцами — яподами (племена, жившие на территории современных Словении, Хорватии, Боснии). Женщины и дети клана сейчас под Мутиной.
        Хундила предложил мне присоединиться к бренну Алаталу, пообещав нашим семьям еду и кров. Он намекнул, что могущественный бренн позже обязательно поможет отомстить.  — Закончил Артоген с неподражаемым сарказмом.
        Но тут он прав. Развел его Хундила. И Артоген это прекрасно понимает. Теперь и мне понятно, почему он так вел себя. У этого галла просто железные нервы и хорошие манеры. К тому же в отличие от всех галлов, которых я успел узнать — этот и читает и пишет. Вот только снова не знаю, что ответить ему.
        — Мне жаль, что Вы оказались в таком положении. Для меня важно взять под руку инсубров и прогнать с их земель лигуров. Если задуманное удастся, я обещаю, что пойду с Вами на яподов.
        — Пусть Боги помогут тебе в этом!  — С жаром отвечает и, поднявшись на ноги, прикладывает руку к груди, проникновенно так, продолжает.  — Надеюсь, что предложение дружбы не оскорбит бренна?  — «Опять сарказм? Или у сенонов так принято?».
        Поднимаюсь, копирую жест Артогена.
        — Бренн Алатал принимает дружбу с благодарностью.  — Вижу в его глазах смешинку. Улыбаюсь в ответ. Галл не таясь, смеется. Я поддерживаю.

        Часть третья
        Лигуры

        Глава 9

        Второй день армия идет к Мельпуму. Боюсь, не успеем. Хотя не стоит переживать об этом: пехоту Алаша толком и потренировать не получилось.
        Пару раз отстрелявших лучников линии хастатов за себя пропустили, на том все тренировки и окончилась. Прискакал обозный с вестью от Уэна: «Лигуры идут на Мельпум!». Выяснить сколько их, мне не удалось. Обозный на этот вопрос ответил: «Много!».
        Всадники Сколана с виду бойцы бывалые. Да и сам он в отличие от Алаша сейчас трезв. Едет рядом. Узнав, зачем у моих дружинников стремена и увидев наше построение в клин на скаку, пару часов как пребывает в задумчивости.
        Артоген стал моей тенью — ни на шаг не отходит. Это хорошо. Когда он рядом я чувствую себя в безопасности. У сенонов всего два десятка всадников. Сейчас все они в разъездах. Артоген приказал им уничтожать всех встреченных лигуров, что бы не узнали они раньше времени о нашем существовании.
        От Артогена я узнал, что лигуры — не галльское племя. Другой народ — пираты и разбойники. Они ненавидят галльские племена и даже за Альпами при случае разоряют селения родственных сенонам и бойям племен.
        Все лигуры низкого роста, худощавы, но очень сильны. Пьют молоко, жуют коренья. Живут в жалких лачугах или, чаще, в пещерах. Городов, за исключением Генуи, не имеют.
        В Генуе есть и флот, и торговые фактории. Туда ручейками стекается добыча разбойников. Вооружение их составляют луки, пращи, короткие мечи, топоры и продолговатые медные щиты. Воюют они пешими, в бою — бесстрашны.
        Когда идут в поход, берут с собой женщин и детей. Если головы не сложим, Артоген обещает богатую добычу. Его воины распространяют среди крестьян Алаша об этом слухи. И не напрасно, вчерашние крестьяне рвутся в бой. Только бы не дрогнули, когда все начнется.
        Колона пылит. Едем чуть в стороне. Скучаю. Спрашиваю Артогена:
        — Почему сеноны не носят броню?  — Загадочно улыбается. Спустя пару минут получаю тяжелый шлепок по плечу. Артоген решил ответить.
        — Мы верим, что каждому с рождения суждено умереть именно тогда, когда приходит его смерть. К тому же в кольчуге или панцире неудобно.  — Смотрит, будто оценивает.
        — Все мы умрем, но я хотел бы пожить подольше.  — Отвечаю и вижу в глазах галла разочарование.
        — Зачем? Что бы стать бренном?
        — Нет!  — Прерываю его, возмущаясь,  — Что бы учиться! Для детей мир вокруг — один. Повзрослев, они вдруг обнаруживают его совершенно другим. Но мир то не изменился. Не так ли? Хочу прожить долгую жизнь, что бы понять какой он мир на самом деле!  — Такого красноречия сам от себя не ожидал. Но то, что я произнес, мне самому очень понравилось. От сердца получилось. Как будто тайну какую-то открыл для себя. Да и Артоген смотрит уже по другому.
        — Ты, бренн, у кого из друидов учился?  — Серьезно спрашивает Артоген, почти на ухо, что бы никто не услышал.
        — Я не учился,  — отвечаю как можно искреннее, что бы галл не заподозрил меня в том, чего скрывать от него не желаю. Снова молчит. Наверное, думает.
        — Когда мы умираем, то предстаем перед Богами. Они дают нам возможность вспомнить все. От этих воспоминаний мы страдаем и радуемся, ненавидим и любим. Эти воспоминания каждый раз изменяют нашу природу и, рождаясь в этом мире снова и снова, мы идем к совершенству, постигая мир. Как и ты, я хочу узнать каков он на самом деле.
        Вроде бы и разговор серьезный, но навязчивая фиксация ума на строчке из песни Владимира Высоцкого «Хорошую религию придумали индусы: как будто мы, отдав концы, не умираем насовсем», подняла настроение. Улыбаюсь. Наверное, для Артогена — без повода. Вижу, вождь хмурится.
        — Я слышал, что если человек при жизни живет как животное вроде свиньи, то для новой жизни, после смерти, может получить тело свиньи.  — Спрашиваю, мысленно напевая: «Стремилась ввысь душа твоя. Родишься вновь с мечтою, но если жил ты как свинья — останешься свиньею»,  — Лицо галла просветлилось.
        — Нет. Такого Боги не допустят.  — Безапелляционно заявляет он.  — Я хотел спросить его о том, зачем Богам нужны человеческие жертвоприношения, но не успел. Прискакал на взмыленном коне один из разведчиков Артогена.
        Кружит вокруг, говорить не решается. Артоген на меня поглядывает. Я останавливаю Чудо, спрашиваю:
        — Что случилось?  — Разведчик молчит как партизан.
        — Говори.  — Разрешает ему Артоген. Тот ждал разрешения именно от вождя. Услышав приказ, выпалил:
        — Лигуры подошли к Мельпуму. Рубят лес, строят большие башни.
        — Сейчас остановимся, отдохни немного.  — И не обращая более на него внимания, говорит мне:
        — Дойдем к закату. Нужно остановиться и обсудить новость.
        Зову Сколана.
        — Пусть трубят привал.
        — Да бренн.  — Сколан поскакал к голове колонны, а мы направо от дороги к небольшим деревьям.
        Взвыли карниксы, колона остановилась и стала расползаться по степи. Обоз растянулся. Возницы, прежде, чем распрягать коней и быков, парковали телеги и возы по ближе к друг другу.
        Мы спешились. Я подозвал Хоэля, отдаю распоряжение об обустройстве лагеря. Артогон ждет, но сам и не думает останавливаться тут.
        Спрашиваю его:
        — Ты свою палатку в лагере дружины ставить будешь?
        — Давай бренн прогуляемся. Нам отдыхать сегодня не суждено.  — Не дожидаясь от меня согласия, пошел от дружины. Я как на привязи, за ним. Отошли чуть-чуть в сторонку от ближников.
        — Ты, наверное, никогда не был в Мельпуме.  — Скорее утвердительно произносит Артоген. Я на всякий случай киваю, соглашаясь.  — Посмотри туда.  — Небрежно взмахивает рукой в сторону дороги,  — У горизонта видишь лес? Эти леса тянутся до самого Мельпума и, огибая его, идут дальше на север. Если идти по этой дороге, то очень скоро армия тоже войдет в лес. Перед Мельпумом ты увидишь лишь небольшие прогалины между рощами. И я бы на твоем месте прежде, чем сунуться туда, хорошо бы подумал.
        — Спасибо. Я подумаю над тем, что ты сказал?  — Отвечаю, воспользовавшись предоставленной Артагеном паузой.
        — На прогалинах развернуться даже твоим отрядам будет непросто — слишком мало места. Лигуры могут уйти в лес и оттуда внезапно атаковать, когда ты этого не будешь ждать. Я хочу выступить сейчас. Найти подходящее для боя место и занять сенонами окрестные рощи. Если лигуры надумают туда сунуться, мы их встретим.  — Не ужели Артоген предполагал, что я стану возражать!
        — Спасибо. Это хороший план, только может, дашь людям отдохнуть немного?
        — Нет, у нас мало времени. До заката ты отдыхай, а к ночи, подходи с армией к Мельпуму. Мои всадники встретят тебя и проводят в нужное место. Если Боги от нас не отвернулись в сторону лигуров, то под утро ударим — я и твои всадники. Если лигуры смогут организовать оборону, отступим к хастатам и лучникам. Ты будь с ними, что бы увидев нас, отступающими, они не побежали.  — Смеется, словно удачно пошутил. Хлопает на прощание по плечу, уходит к лошадям.
        Морщусь, потирая плечо. Славлю Богов, что на мне кольчуга.
        Вижу, Бранноген под раскидистой кроной дуба палатку ставит, а Вудель командует: " Нет! Тут не годиться. Смотри, какие корни торчат». Подзываю Вуделя.
        — Лагерь ставить не будем. Сейчас перекусим, после собери сотников, к ночи должны быть у Мельпума.
        — Это всех? Тех, кого поставили у лучников и хастатов?  — Пожимает плечами.
        — Да, всех. Ночью или под утро будет битва. Нужно подготовиться.
        — Ехать сейчас или потом?  — С надеждой смотрит, поглаживая живот. Понимаю его. У самого в животе урчит. Нагоняю на себя строгость, вспоминая Кису Воробъянинова с его «торг здесь не уместен», командую:
        — Всех сотников оповестить, потом — обед.
        — Да бренн,  — отвечает Вудель и убегает за помощниками. Слышу недовольные возгласы и глухие удары — Вудель порядок наводит. И это верно — дисциплина превыше всего.
        Подхожу к Алашу. Протрезвев, он, похоже, устыдился своей слабости. Старался быть поближе ко мне, но Артоген отшил его пронзительным взглядом. Вот с того момента Алаш как в воду опущенный, сразу видно настроение — мухи садятся.
        — Алаш, важный разговор имею к тебе.  — Замечаю, что начал говорить как галл, витиевато и не по существу. Алаш оживляется.
        — Да, бренн. Мои уши уже слушают.  — Поднимается, гремя железом, и становится рядом, действительно чуть наклонив голову, откинув каштановую прядь за ухо.
        — На рассвете мы атакуем лигуров у Мельпума. Потом отступим к повозкам и станем в оборону. Легковооруженные бойи с рогатинами и дубинами не должны стоять без дела, а для обороны они не годятся. Возьми их прямо сейчас, и идите к Мельпуму, держась восточной стороны. Когда придете, будет еще светло. Посмотришь что там и как. Обойдешь оппидум и затаишься. Под утро, когда услышишь звуки боя, не ввязывайся. Как отступим, все лигуры пойдут в погоню за нами. Вот только тогда войдешь в лагерь и захватишь их женщин и детей.
        Сделаешь это, труби в карниксы да так, что бы не только мы услышали, но и лигуры.  — Смотрю на него как на спасителя. Буд-то от него зависит наша победа. Когда Алаш услышал над кем ему стоять, приуныл, но после осмысления перспектив добычи в лагере лигуров и моего взгляда, повеселел.
        — Я выступаю! В таком деле медлить нельзя!  — Смотрю, ближников своих все же позвал.
        Перекусываем ветчиной с лепешками, кусок в горло не лезет: сотники как-то бестактно стоят над душой, спокойно поесть не дают. Ну что же, сам виноват. Запиваю бутерброд местным пивом, неплохо идет. Дружинникам все равно, жуют себе спокойно и никуда не торопятся.
        Перекусил, а все не решаюсь приступить к главному, объяснить начальникам и командирам для чего они тут собрались. Артоген все правильно придумал. И я понял, что он имел в виду, когда говорил об узких лесных прогалинах. Но теперь, когда пришло время объяснить сотникам их задачу, смущен — какой бы большей прогалина не была, а три тысячи хастатов, обученных стоять в две линии, не станут в строй.
        Решаюсь. Отсылаю Вуделя за первыми сотнями щитоносцев, хастатов и лучников. Сам подхожу к толпе сотников.
        — Мельпум осажден лигурами. А это значит, что мы не сможем выбрать подходящее место для сражения. На юго-западе к оппидуму почти вплотную подступает лес. На юге, густые рощи. И свободного пространства для построения всей армии не будет.  — Смотрю на сотников. Стоят спокойно, не волнуются.  — К Мельпуму пойдем отрядами по три сотни. Сотня щитоносцев, сотня хастатов и лучников. Как придем на место, возницам ставить телеги так, что бы перегородить прогалины, но оставить проходы для лучников. Щитоносцам и хастатам становиться, как учились, но за телегами. Щиты держать выше, бить снизу вверх. Понятно?
        — Понятно, бренн,  — недружно кричат в ответ.
        Вудель привел первые сотни. Показываю сотникам, как построить отряд в походную колонну, как стать за телеги. А главное — как перестроиться в каре, прикрыв лучников, на случай, если враг прорвется за телеги.
        Повторяю снова и снова: «Щиты держать повыше. Бить снизу. По возможности поднимать щиты павших в бою и щитоносцев и врагов. Держать строй. Как только затрубят карниксы — идти в атаку всем». Старшими в отрядах определили сотников- щитоносцев.
        До заката, как советовал Артоген, сотники гоняли свои отряды. Когда солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо багрянцем, пошли к Мельпуму.
        А ночь выдалась безлунной. Бредем по лесной дороге, темень — хоть глаз выколи.
        Гоню Вуделя в хвост колоны, сам еду, полагаясь на чутье коня впереди. Слышу за спиной только скрип телег. «Умеют же галлы ходить впотьмах»,  — восхищаюсь.
        Связь со временем я конечно утратил. Сколько идем, может два, а может и пять часов, уже не знаю. Вижу впереди огни. Это всадники Артогена. Останавливаю колону.
        Главный в тримарцисии представился Лутелем. Рассказал, что Силурий, тот галл, что отобрал власть у королевича в Мельпуме, сдуру вывел гарнизон за стены и был разбит. Лигуры оппидум пока не взяли, но уже празднуют победу.
        Прошли вперед еще метров пятьсот. Лес поредел. Всадники Артогена начали разводить обозных по разведанным ранее прогалинам. За телегами пошли трехсотенные отряды.
        Мельпума в ночи я так и не рассмотрел. Жгли факелы, не заботясь больше о скрытности.
        Телегами перекрыли три прогалины. По центру к Мельпуму идет большая дорога, на ней большая часть армии и поместилась. Справа смог втиснуться только один отряд. Если придется после запланированной на утро атаки отступить, решил отходить по дороге, а за заслоном пройти направо.
        Рассказал о плане Лутелю, просил, чтоб передал он Артогену — при отходе держаться противоположной стороны. Лутель ускакал, оставив Рагха, одного их своих компаньонов, дорогу к лагерю лигуров показывать.
        Чувствую себя на грани от возбуждения. Тело дрожит, голос время от времени пропадает: хочу сказать, только рот открываю, выдохнуть не могу. Слава Богам темно вокруг и не видят меня мои воины.
        Всадники тронулись за Рагхом, едва первые признаки рассвета он увидел в посеревшем над нашими головами небе. Я как водится — впереди, со мной Сколан, за спиной дружинники.
        Справа черной горой показался Мельпум, лагерь лигуров напротив. Догорающие костры дымят. У костров вповалку спят воины.
        Рагх, прикладывает палец к губам и пускает коня в намет. Скачу за ним, перехватывая поудобнее копье.
        Бью сверху спящего лигура в грудь. Чудо обходит его кругом, выдергиваю копье, у этого костра уже все мертвы. Со мной только Хоэль и Вудель.
        Медленно едем за беснующимися в резне спящих лигуров всадниками. Вижу, что некоторые из них спешиваются и режут лигурам головы. «Зачем? Лагерь огромен! Мы ведь только начали!»,  — что толку от таких мыслей, галлов теперь не остановишь.
        Звук барабана поднял с веток птиц: лигуры забили тревогу.
        Дав Чуду шенкелей, несусь в глубь лагеря. Вижу сенонов. Их тела разрисованы краской, волосы измазаны грязью. Даже у меня от их вида по спине мурашки пробежали. Молотят мечами направо и налево.
        Чувствую боль в голени. Оборачиваюсь, вижу падающего лигура. Это он пытался проткнуть меня. Хоэль подстраховал. Еще один заходит слева. Разворачиваю Чудо, бью. Лигур уклонился, но получил гостинец от Вуделя.
        Их вокруг становится все больше и больше. Мои дружинники почти все вернулись и теперь бьются рядом. Островки других всадников потихоньку затапливает волнами лигуров.
        «Рука бойца колоть устала»,  — это обо мне. Скольких я убил? По большей мере от моих ударов лигуры уворачивались. Бросаю потяжелевшее копье, достаю меч. С ним стало получаться лучше. Мы даже смогли продвинуться метров на пятьдесят в глубь лагеря.
        Слышу крик не весть, откуда взявшегося Уэна:
        — Бренн! Артоген сказал, что пора уходить!
        Кричу, что есть силы:
        — Отходим к повозкам!  — Пытаюсь развернуть Чудо, не прекращая, рубить.
        Как только развернулись, стало легче. Оторвались от пеших лигуров, сбивая наземь встреченных одиночек. Скачем к повозкам.
        Увидев нас, лучники прижались к кромке леса. Осаживаем коней, шагом проходим в проходы между возами.
        Кричу: «Лучники! К бою!» — Вижу изготовленные для стрельбы луки, солнечные блики на наконечниках. «Да поможет нам Юпитер!»,  — Спиной ощущая близость преследователей.
        Слышу за спиной: «Слагра-а-а-а!»,  — звук спущенной тетивы, усиленный сотнями стреляющих лучников.
        «Уходите в лес!»,  — пытаюсь докричаться Сколана и его людей.
        Оборачиваюсь и вижу, бегущих лигуров, темной массой вливающихся на прогалину. Останавливаю Чудо. " Лучники не успеют уйти! Уходят в лес!».  — Выдыхаю, скачу за дружиной. Рядом Уэн и Хоэль скачут. Живые. Это хорошо. Славлю Богов всех, что есть!
        Вылетели на прогалину, что уместила всего три сотни. Лигуров там не видать. Кричу сотнику щитоносцев: «Ариг, уводи людей туда!»,  — показываю на центр, туда, где кипит сражение.
        Машу Сколану, он заметил, подъехал.
        — Строй всадников перед телегами, охраняй проход. Услышишь карниксы, бей лигуров везде, где увидишь!
        — Понял, бренн.  — Отвечает и скачет к своим.
        Вокруг меня собирается дружина. На вскидку, вроде все живы. Машу рукой, мол, за мной. Скачем назад, к центру. Там идет бой, но лигуры пока даже на телеги взобраться не могут.
        На третьей прогалине сражение идет за повозками: сеноны теснят лигуров. Лучники лениво постреливают, целясь наверняка. Щитоносцы за телегами, опустили щиты на землю.
        Протяжный рев кариниксов доносится от Мельпума. «Молодец Алаш! Сделал, как договаривались».
        С того момента как затрубили карниксы, сеноны косили мечами и топорами лигуров как траву. Затем, те встали на колени и склонили головы.
        Скачем на центральную прогалину, там склонившихся лигуров бьют и щитоносцы и хастаты.
        Кричу: «Прекратить!»,  — напрасно. Вудель поскакал вперед, раздавая направо и налево удары древком копья. За ним, другие дружинники. Насилу усмирили обезумевших крестьян.
        «Слава Богам, мы победили!».

        Глава 10

        Стоим огромным лагерем у закрытых ворот Мельпума.
        Пленные женщины и дети лигуров теперь живут с воинами — бойями и сенонами. Их мужья и отцы, слава Богам, не все принесены в жертву моими дикими галлами. БОльшая часть сдавшихся воинов лигуров получили назад оружие и принесли что-то вроде присяги Артогену.
        Почему не мне, бренну? Артоген объяснил вполне доходчиво: я пришел не только защитить Мельпум, но и наказать лигуров за угон скота из деревень бойев. То обстоятельство, что скот угоняли инсубры, он упустил. Таковы политические реалии. Спасти разбойников от наказания мог только защитник. «Ведь бренн не хочет прослыть мягкосердечным?»,  — лукаво улыбаясь, спрашивал Артоген. Вот он и вызвался в защитники, в свою очередь, гарантируя, что под его рукой плененные лигуры будут послушны как овцы у пастуха.
        Приготовившиеся к смерти лигуры, с радостью стали под его руку. О последствиях того, что Артоген встал во главе армии превышающей по численности мою дружину, и думать не хочу.
        Менталитет самих лигуров для меня вообще непостижим: ради своих семей они опустили оружие и проиграли сражение, при этом их семьи тут же стали рабами бойев. Все их богатства перешли к победителям.
        Только мои трофеи едва уместились на десяти возах, наполненных глиняной и бронзовой посудой, мешками с золотом в изделиях и монетах, Карфагена, Этрурии и Греческих полисов.
        Я щедро оплатил и личные трофеи воинов, выкупив у них трофейные двести кольчуг, шлемы и мечи. Мои дружинники второй день пьют в компаниях щитоносцев вино, подыскивая подходящих воинов, хорошо проявивших себя в сражении. Я решил обзавестись собственной маленькой армией, что бы уменьшить зависимость, хотя бы с точки зрения личной безопасности от влиятельных вождей галлов вроде Артогена и Хундилы.
        Хоть с этими, двумя и интересы вроде пока общие, да и симпатии определенные имеются.
        Алаш и Сколан, получив немалую долю от захваченной добычи, разговаривая со мной, заглядывают в глаза с обожанием. Но это наводит на мысли о том, что случись черная полоса в битвах или отсутствие таковых, и их отношение ко мне может измениться.
        А ведь если не брать в расчет сенонов, то моя армия — это всадники Сколана и крестьяне Алаша.
        После сражения многие из всадников Сколана, обращались к Вуделю по всяким пустякам, что бы выведать, в конце концов, согласится ли бренн принять их в дружину, если уйдут они от Сколана. Я выводы по этим фактам сделал, но, не желая сейчас портить отношения со Сколаном, приказал Вуделю избегать прямых ответов на подобные вопросы.
        Второй день после выигранной нами битвы почти тридцать тысяч человек стоят у Мельпума, а жители оппидума моих посланников даже к воротам не пускают, обстреливая послов из башенок над ними.
        Артоген сразу сказал, что не примут в Мельпуме нового бренна из чужого племени. Сколан с Алашем, обстрелянные инсубрами у ворот, уже предлагали захватить оппидум. Мол, недостойны они моей милости и трусы, коль позволили лигурам грабить себя.
        Сегодня утром Артоген намекнул, что бы решал я поскорее. Что он, конечно, готов помочь мне стать настоящим бренном, но его ждут важные дела в Иллирии. «Конечно, отхватил армию лигуров и теперь вполне может обойтись без бойев»,  — с грустью подумал я, выслушав вождя сенонов.
        В общем, сел я на Чудо и ускакал в лес. Хотел один побыть, но Хоэль с Уэном увязались следом.
        Реликтовые дубы с густой кроной практически не пропускают солнечный свет. От отсутствия света и подлесок не растет. Кое-где, на освещенных пучками солнечных лучей прогалинах, стелется по земле чахлый терновник и кусты шиповника. Безо всяких дорог по этому лесу ехать комфортно.
        Вижу стадо лосей, глазам не верю: лось — великан и лосиха с теленком спокойно объедают мох с дерева, не обращая на нас никакого внимания.
        Хоэль не выдержал, вогнал стрелу лосю под лопатку. Сохатый, сделав три огромных прыжка, упал. Лосиха с теленком припустили прочь.
        Хотел отругать Хоэля: «Зачем без надобности такого красавца завалил?»,  — передумал. Теперь можно не торопиться с возвращением. Обед уже есть, а ситуацию у Мельпума лучше обдумывать тут, в тишине леса, чем в шумном лагере.
        Компаньоны развели костер и, оставив меня поддерживать огонь, начали обдирать трофей.
        Подбрасываю в костер ветки, голова пустая. Хорошо, тихо вокруг, даже птицы не поют. Сидел бы так и наслаждался покоем. Пытаюсь направить мысли в русло проблем свалившихся на мою голову, задаю себе вопрос: «Если взять Мельпум силой, что будет?»,  — слышу ответ.
        — Сеноны уйдут в Иллирию, мстить, а ты останешься сидеть бренном в Мельпуме, пока не найдется кто-нибудь из инсубров, решивший, что неправильный ты бренн: в походы не ходишь, в торговых делах ничего не понимаешь. Или бойи решат, что пользы от тебя никакой, а может, даже, напуганные вдруг тем, что инсубры имеют такого удачливого бренна, решать исправить это обстоятельство.  — Вскакиваю, оборачиваюсь — никого рядом нет. Решаю проверить незримого собеседника, спрашиваю:
        — И что мне теперь делать?  — В ответ тишина. «Если в ближайшее время не предпринять чего-нибудь, действительно воины мои заскучают, а в Мельпуме вообще решат невесть что…»,  — едва подумал, как услышал над головой смешок.
        — Ну, так и предприми. Сам к воротам сходи, постучись.  — Смотрю вверх, Понятное дело, никого. Зато напротив вижу огромного мужика одетого в тогу со шкурой льва на плечах. Огромная голова зверя вместо шлема на бородаче. Голубые глаза смеются, лицо в глубоких морщинах. В мускулистых руках дубина из обожженного дерева. Он стоит, опираясь на этот дрын и, кажется, весьма доволен, видя, как я потрясен.  — В былые времена Герои обходились без армий,  — как ни в чем не бывало, продолжает,  — Когда ты, глазом не моргнув, положил на дорогу встречных галлов, о чем ты тогда думал?
        — Я тогда вообще ни о чем не думал. Испугался только.  — Бормочу в ответ. Гигант снова смеется.
        — Страх бывает разным. Он может убить тебя, а может и помочь, как тогда, например. Главное для героя — действовать, во что бы то ни стало, что бы он в тот момент ни чувствовал, и не переживал — герой должен действовать.
        Хотел я тут же ответить незнакомцу, но нахлынувшие вдруг воспоминания растворили и демиурга передо мной (Огма — в кельтской мифологии солнечноликий бог красноречия, сын бога знаний Дагда) и лес вокруг.
        Слышу другой голос. Детский, знакомый:
        — Ал, пойдем с нами на бахчу,  — зовет Андрейка, парень на год старше, первым познакомившийся со мной, когда мы с отцом только приехали в деревню Марьино, что в Приазовье. Там отец намеривался отыскать родовые корни, ну а я двенадцатилетний пацан, на время остался предоставленный самому себе.
        — Зачем?  — Спрашиваю, потому, что действительно не понимаю, что интересного может быть на бахче.
        — Ты что, с дуба упал? Арбузы тырить!  — Доходчиво поясняет Андрейка, подпрыгивая на месте от нетерпения отправиться немедленно за арбузами. Воровство в нашей семье не только не поощрялось, но и нетерпимо осуждалась на кухонных посиделках. «Вся страна ворует!»,  — гневался отец, мать поддакивала: «Когда же это прекратиться?»,  — оба родителя невероятно гордые честью состоять советскими инженерами, регулярно клеймили торговых работников, общепитовцев и пролетариев, по мнению отца, тянувших с завода все, что в доме может пригодиться.
        — Ну, не знаю. Воровать плохо, лучше купить,  — отвечаю.
        — Ты что! Знаешь, сколько их там сгниет? От нас большого убытка колхозу не будет. Мы каждый год на бахчу ходим, арбузами объедаемся.  — Аргументы, конечно, еще те, но крыть было нечем. Пошел я с Андрейкой.
        Перед полем наша команда, а собрались вместе на дело двенадцать человек от семи до четырнадцати лет, задержалась у глубокого оврага. Все искали подходящее место, что бы перейти.
        Так вот когда сторожевые псы, оглашая округу лаем, погнали нас с бахчи, я с двумя арбузами подмышками, со страху перепрыгнул этот овраг!
        Столь яркое воспоминание о погоне и бегстве так захватили мое воображение, будто снова я оказался на бахче и бегу от разъяренных псов.
        — Бренн, бренн Алатал,  — Уэн тормошит плечо. Наверное, незаметно для себя я уснул. Уэн протягивает жирный кусок лопатки, запеченный в глине. Глина обгорела и теперь функционально вполне способна заменить миску. Сочащийся кусок мяса на ней обострил чувство голода.
        — Спасибо,  — отвечаю, переключаясь внутренне к трапезе.
        Вкушаю ароматное мясо и размышляю: наверное, уснул и импозантный мужик мне привиделся. Хотя дело говорил — хуже бездействия в сложившейся ситуации нет.
        Наевшись до отвала, мы не спеша, поехали к лагерю. Встречаем Вуделя с десятком дружинников.
        — Бренн, славься Бел (Беленус, Бел, в кельтской мифологии бог солнца), ты жив!  — Прокричал Вудель, едва увидел меня.
        — Что случилось, ты чего так разволновался?
        — Смерды Алаша обпились, и домой собрались. Два десятка зачинщиков уже казнены. Другие присмирели, тебя видеть хотят. Прощения ждут.
        — Оставь кого-нибудь в помощь Уэну. Хоэль знатного сохатого завалил.  — Не хочу уже в лагерь, но надо.  — Поехали, что ли?
        В лагере на удивление тихо. А в меня будто бес вселился, хочу решить все прямо сейчас. Кричу Вуделю
        — Трубите в карниксы! Всех построить! Идем на оппидум!
        Сам надел золоченый греческий шлем с конским хвостом на шишаке, доставшийся мне с другими трофеями, накинул поверх кольчуги новый цвета крови плащ. Нацепил на Чудо нагрудник и «рог» на морду. Сияю в лучах заходящего солнца, наверное, сильно. Сам от себя кайфую, чувствую — крут, не меряно и море мне по колено.
        Ношусь почти у самых стен Мельпума, за мной Сколан и его всадники. Кричим, свистим. Ну ладно я куражусь, а они с чего? Замечаю, что при этом энтузиазм проявляют не малый.
        Пехота построилась в четыре линии, вытянувшись перед западной стеной. Карниксы было замолкли, я приказал трубить не прекращая, что бы весь оппидум всполошился.
        Получилось! На стенах народу все больше и больше становится. Подъезжаю к воротам. Стучу копьем в медную обшивку.
        — Отпирайте!  — Вряд ли меня кто услышал, карниксы воют без перерыва, но створки ворот начали приоткрываться.
        Машу Вуделю, мол, хватит трубить. Он ускакал. Выходят из-за ворот старики. Бросают к ногам Чудо головы.  — Что это?  — Спрашиваю.
        — Это те олухи, что спасителя не признали и ворота держали на запоре,  — отвечает высокий старец, чья седая борода длинна настолько, что заправлена за широкий пояс.
        Хотел я ему анекдот рассказать как две девочки, одна хорошая, другая — плохая сидят на заборе и спорят, кто больше прохожих оплюет. Как думаете, кто победил? Конечно хорошая. Ведь добро всегда побеждает зло! Жаль только не поймет меня старик.
        Милостиво киваю и степенно вещаю:
        — Я, бренн Алатал беру славный оппидум Мельпун под защиту.
        Старцы в ответ:
        — Принимаем тебя бренн.  — Смотрю, тетка дородная из-за спин старцев нарисовалась. Подошла к Чуду, тянет меня за ногу. Хоэль смеется.
        — Слазь бренн, мама инсубров пришла.  — Слезаю с коня. Едва на землю ступил, как Матрена, положила мне руки на плечи и давит. Сильная, однако, баба. Решил подыграть ей, нагибаюсь.
        Она рубаху задрала и на меня подол накинула, обхватила руками и ногами, на спину завалилась. Орет, будто рожает. Я замысел понял, но от тела тетки струится еще то амбре. Думаю, хоть бы быстрее «родила» она меня.
        Слава Богам! Старцы подсуетились, извлекли меня из под теткиного подола. Приложили к «мамкиной» груди, затем подали кубок с молоком.
        Пью и вижу, что народу вокруг прибавилось. Кто улыбку прячет, а кто и смеется открыто.
        Едва допил, как старцы подхватили меня под руки и в оппидум поволокли. Кричу Хоэлю:
        — Поставь дружину ворота охранять. Сегодня никого, кроме командиров в оппидум не пускать!
        — Да, бренн!
        Под белы рученьки ведут меня по узким улочкам Мельпума. Чувствую, голова кругом идет. Пытаюсь сфокусировать взгляд на том старце, что первым приветствовал меня, не получается. Он мои потуги заметил, шепчет на ухо: «С рождения дети инсубров много спят»,  — как будто у других племен не так! Только хотел отшутиться, как и язык повиноваться отказался.
        Думал инсубры по поводу моего нового рождения пир закатят. Так и есть, пируют, только без меня. Младенцам сон положен. Лежу на втором этаже терема, наверное, резиденции местных бреннов.
        Чувствую, кусает меня что-то. Понимаю, что не что-то, а самые настоящие блохи! Вскакиваю, впотьмах натыкаюсь на стол. В комнату с факелом в руках входит перепуганная молодка.
        Говорить по-прежнему не могу, только мычу, показывая на ложе. Понятливая попалась. Позвала в помощь еще двух молоденьких девчонок. Шкуры они утащили. Приволокли тюфяки, пахнущие полынью. Настелили сверху чего-то. Обтерли меня настоем из трав, расчесали, и спать уложили. Уснул сразу.
        Проснулся к обеду. Голова ясная, в теле зуд: хочется бегать и прыгать. У ложа, на полу служанка сидит.
        Заметила, что я проснулся, и тут же выскочила за дверь. Вернулась с девицами, что вечером спать меня укладывали. Помогают подняться, хоть и сам вполне могу встать. Интересно стало, что дальше делать девки станут?
        Отводят они меня к корыту. Стягивают с меня рубаху и начинают купать. Корыто интересное. Выдолблено прямо в дубовом стволе. И пробка для слива имеется. Если открыть, то вода из корыта потечет по канавке, выдолбленной с понижением уровня.
        Что-то девки не то делают. А, может, напротив — то! Не знал, что у галлов женщины на такое способны! По крайней мере, с Гвенвилл у меня такого не было. Надеюсь, простит она меня.
        В голову лезут всякие пошлости. Вспоминаю, как Игорь, женившийся в восемнадцать, не успокоился. Волочился за всеми, кто подавал ему хоть маленькую надежду на возможность секса. Жене зачитывал, что мол, минет — не измена.
        Однажды жена задержалась до неприличия. Игорек открывает дверь, видит Дашу слегка навеселе. Не успел рта раскрыть, а Даша с идиотским смехом выкладывает: «Игореша, минет ведь не измена?».
        Ублажив, красавицы (уже красавицы!) стали одежду подавать. Таких тканей я и в Этрурии не видел. Красная рубаха и зеленые штаны из мягкого шелка. Куртка из синей бархатистой ткани. К торквесу добавились массивные браслеты и обруч на голову. Наверное, корона бреннов Мельпума.
        Надеть ее они мне не дали. Рыженькая молча руки отвела и указала на деревянный стул. Присел, сам думаю: " Чего молча все происходит?»,  — только спросить собрался, та же рыженькая ладошкой мне рот прикрыла. Обули меня. Сапоги не из кожи, а из той же ткани, что и куртка.
        Подняли девчонки меня под локотки и вывели из комнаты.
        У дверей Рогх и Бренноген караулят. Увидев меня таким разодетым, рты раскрыли от удивления. Подмигнул я дружинникам, а девицы остановиться не дают, ведут вниз по ступенькам массивной лестницы.
        Спустились в трапезную, чуть больше, чем у Алаша в оппидуме. Столы накрыты, трапезная полупуста. У стен на лавках сидят знакомые старики и важный местный народ с женами и детьми. Едва я появился, как все поднялись на ноги.
        Девицы подводят меня к самому настоящему трону, стоящему на возвышении, в метрах двух от стола. У трона в карауле стоят два молодца с огромными топорами. Не из бойев, местные.
        Тот старик, что вчера молоком меня одурманил забрал у рыженькой золотой обруч и водрузил его мне на голову.
        Я и глазом моргнуть не успел, как старый черт достал кривой нож и полоснул им по горлу девчонки. Насилу удержал себя от расправы. Так расстроился, что с трудом сдерживаю подступившие слезы.
        А народ в трапезной зашевелился. Подходят по очереди к трону, представляются. Старцы оказались местными друидами, по совместительству учителями и судьями. Совет, в общем, у них.
        Степенные дядьки — местное купечество и главы ремесленных цехов. Киваю им, а сам глаз от рыженькой у своих ног отвести не могу. Друид заметил, что я на грани, распорядился убрать труп.
        Тело девчонки унесли к тому времени когда все местные уже познакомились со своим бренном.
        Инсубры расселись по местам у ближайшего к трону стола.
        Распахнулись двери в трапезную. Стали заходить мои дружинники, Сколан, Алаш и Артоген с ближниками. Сразу к столу не сели. Как и инсубры, подходят ко мне, называют имя и род, только потом идут, рассаживаются. Киваю милостиво каждому.
        Артоген не сделал, так как другие. Подходит ко мне и говорит: " Позволь бренн инсубров удостоиться чести разделить с тобой трапезу»,  — понимаю разницу. Я сенонам не бренн. Важно надуваю щеки, склоняю голову. Немного перестарался, чуть корону не потерял. Артоген улыбнулся, но тут же напустив серьезность, отправился к столу. За ним потянулись и ближники. Проходя мимо меня, каждый из них лишь слегка кланяется.
        Наконец расселись все. Голова гудит. Обруч давит на виски. Чувствую во рту мерзкий кислый привкус.
        Одна из девушек, что купала меня, уже переодетая в красное платье, подносит кубок с вином. Принимаю, делаю глоток. То для всех знак был. Трапезная ожила, погрузившись в обеденную какофонию звуков.
        Допил вино. Наверное, испытываю голод, но как вспомню милое лицо рыженькой и ее бессмысленную смерть, так комок в горле чувствую. Совсем молодые парни поднесли к трону столик.
        У служанок слезы стоят в глазах. Они принимают у разносчиков блюда, ставят на столик. Потянулся к огромному гусю. Та, что с утра у постели дежурила, опередила. Ловко вырезала ножичком кусок, положила на серебряный поднос и поставила его мне на колени.
        Успокаиваю себя: «Бренн я или не бренн! Наложу запрет на дикие жертвоприношения!»,  — с аппетитом умял гуся, запил вином и снова грущу,  — «Запретишь тут. Небось, старикашки-друиды или сами под нож пойдут, протестуя, или меня по-тихому отравят».
        Что хорошо, так это никто не требует к себе внимания. Пьют, едят, общаются, а я сижу и наблюдаю за ними. Отведал гусиной печени, нежной рыбы с черникой. Больше не могу ни пить, не есть. Начинаю скучать.
        Служанка зашла за высокую спинку трона и шепчет на ухо: «Бренн желает отдохнуть?»,  — киваю, соглашаясь.
        Девушки поднимают меня, поддерживая за локти, слышу звон колокольчика. Шум в трапезной утихает. Народ поднимается из-за столов, все оборачиваются ко мне. Смотрю на них в некотором замешательстве. Служанки слегка подталкивают меня к лестнице. Послушно иду.
        Люди у столов склоняются в поклоне, провожая меня.
        В спальне служанки отпустили мои руки и стали у дверей. Спрашиваю:
        — Как ее звали?  — заревели сразу же обе. Та, что в красном платье сквозь всхлипы выдавливает из себя:
        — Рагно-о-о-вита.
        — Она знала?  — Кивают в ответ обе. Знала, значит. А вела себя так непринужденно: ни страха, ни грусти я в ней не заметил. Что за народ! Обнимаю обеих, шепчу:
        — С Вами так никто не посмеет поступить. Не дам!

        Глава 11

        ОТ АВТОРА
        Этот роман альтернативно — исторический. Мало кто сведущ о событиях описываемой эпохи. Да и кого интересует история кельтских племен, когда племена Цизальпинской Галлии уже как два тысячелетия назад полностью ассимилировали с той нацией, которую мы сейчас называем — римляне. Все же полагаю, что будет нелишним рассказать читателю о лигурах. К 176 году до нашей эры лигуры овладели Бононией и Мутиной, то есть городами в описываемое время принадлежащими бойям.
        Покорив бойев и инсубров, римлянам так и не удалось справиться с западными лигурийскими племенами, жившими на генуэзских Апеннинах и в приморских Альпах. Их покорение произошло гораздо позже. Поэтому, если Боги действительно благосклонны к нашему герою, то без покорения лигуров о расцвете союза кельтских племен в Цизальпинской Галлии не может быть и речи.
        Конечно же, Алексей об этом ничего не знал и действовал по большей мере по наитию. И если решение лигурийского вопроса важно с точки зрения отдаленного будущего кельтских племен, то задача создания государства кельтов — практически, если вспомнить историю кельтов, неразрешима.
        Вот, что писали о кельтах древние историки: Для свободных кельтов, говорит Цицерон, считалось постыдным возделывать землю собственными руками. Земледелию они предпочитали пастушеский образ жизни и даже на плодородных равнинах реки По занимались преимущественно разведением свиней, мясом которых питались и вместе с которыми проводили дни и ночи в дубовых рощах.
        Они не знали привязанности к родной пашне, которая свойственна италикам и германцам; напротив того, они любили селиться в городах и местечках, которые стали у них разрастаться и приобретать значение, как кажется, ранее, чем в Италии.
        Их гражданское устройство было несовершенно; не только их национальное единство имело лишь слабую внутреннюю связь — что, впрочем, можно заметить у всех народов в начале их развития,  — но даже в их отдельных общинах не было единодушия и твердо организованной системы управления, не было серьезного духа гражданственности и последовательных стремлений к какой-нибудь определенной цели.
        Они подчинялись только военной организации, которая благодаря узам дисциплины освобождает от тяжелого труда владеть самим собой.
        «Выдающиеся особенности кельтской расы,  — говорит ее историк Тьерри,  — заключаются в личной храбрости, которой она превосходит все народы, в открытом, стремительном, доступном для всякого впечатления темпераменте, в больших умственных способностях, но вместе с тем в чрезвычайной живости, в недостатке выдержки, в отвращении к дисциплине и порядку, в хвастливости и нескончаемых раздорах, порождаемых безграничным тщеславием».
        Почти то же говорит в немногих словах Катон Старший: «Двум вещам кельты придают особую цену — уменью сражаться и уменью красно говорить». Такие свойства хороших солдат и вместе с тем плохих граждан служат объяснением для того исторического факта, что кельты потрясли немало государств, но сами не основали ни одного.
        Всюду, где мы встречаемся с ними, они всегда готовы двинуться с места, т. е. выступить в поход, всегда отдают предпочтение перед земельною собственностью движимости и главным образом золоту, всегда занимаются военным делом как правильно организованным разбойничеством или даже как ремеслом за условную плату и притом так успешно, что даже римский историк Саллюстий признавал превосходство кельтов в военном деле над римлянами.
        Судя по их изображениям и по дошедшим до нас рассказам, это были настоящие ландскнехты древних времен. Некоторые черты напоминают средневековое рыцарство, в особенности незнакомая ни римлянам, ни грекам привычка к поединкам.
        Не только на войне они имели обыкновение вызывать словами и телодвижениями врага на единоборство, но и в мирное время они бились между собою на жизнь и на смерть, одевшись в блестящие военные доспехи. Само собой разумеется, что за этим следовали попойки. Таким образом, постоянно сражаясь и совершая так называемые геройские подвиги то под собственным, то под чужим знаменем, они вели бродячий солдатский образ жизни, благодаря которому рассеялись на всем пространстве от Ирландии и Испании до Малой Азии; но все, что они совершали, расплывалось, как весенний снег, и они нигде не основали большого государства, нигде не создали своей собственной культуры.

        Человек предполагает, а Бог располагает — верно, люди говорят. Я вот полагал, что как только стану бренном инсубров, так пойду с армией на земли лигуров. Если Геную и не возьму, то контрибуцию получу изрядную. А вышло все иначе.
        После трех дней гуляний по поводу моей коронации явился Артоген и сказал прямо,
        — Завтра я ухожу в Иллирию.  — Молчу в ответ. Смотрю удивленно, мол, что же ты слово свое не держишь? Он правильно истолковал мое молчание.  — Инсубры приняли тебя своим бренном. Не скоро ты теперь сможешь покинуть Мельпум. Я обещал тебе покорить лигуров. Сколько мне ждать? Мельпуму не прокормить воинов, что стоят лагерем у стен.  — Тут он прав. Я об этом даже не задумывался.
        — Твоя месть может подождать,  — собственно пытаюсь выяснить, а может ли? Артоген внимательно слушает, по крайней мере, глаза не мечут молнии и не леденеют, как обычно случается, когда он с чем-то не согласен.  — Я сейчас не могу покинуть оппидум, но ты можешь пойти на лигуров сам от моего имени, и Алаш со Сколаном не откажутся составить тебе компанию.
        — Нет, бренн. Яподы должны быть наказаны.  — Мне показалось, что Артоген закончил разговор. Он слегка поклонился, будто собрался уйти. Мысли о том, что уход Артогена существенно осложнит мне жизнь, если не дам понять лигурам, что инсубры теперь не лакомая добыча, равно как и осознание, что я не могу сейчас покинуть Мельпум, прокатились каскадом и заставили сердце сжаться. Нельзя отпускать ни сенонов ни присягнувших Артогену лигуров.
        — Обсудим это,  — я намеренно не стал проверять его реакцию на мое предложение. Как ни в чем не бывало, иду к столику, наливаю нам вино. Подаю вождю сенонов кубок.  — Мудрые люди когда говорят о мести, то сравнивают этот акт с кулинарным блюдом, которое особенно хорошо, если подано холодным.  — Артоген обычно сам не прочь пофилософствовать, клюет на приманку: делает глоток вина, смотрит заинтересованно.  — Сеноны покорили Этрурию и уничтожили Рим. Сейчас дань с Этрурии получают бойи. Они не воюют ни с кем, только потому, что у них нет вождя. Меня поддерживает Хундила. Полагаю, что скоро он посетит Мельпум. Возможно, что Совету бойев станет не по душе, если зять Хундилы — бренн инсубров возьмет под свою руку и Парму и Мутину и Бононию.
        — Твои планы мне понятны, но причем тут моя месть яподам. Мне нет никакого дела до проблем бойев. Прости бренн.  — Он залпом осушил кубок.
        — Постой. Выслушай меня.  — Артоген поставил кубок и, скрестив на груди руки, без энтузиазма приготовился выслушать меня.  — Что ты станешь делать, когда сожжешь десяток жалких оппидумов яподов?  — Смотрю ему в глаза так, будто важнее для меня ничего на свете нет, чем его ответ.
        — Пойду на далматов (иллирийское племя, покорено римлянами во время Иллирийской войны 35 -33 гг. до н. э.),  — высокомерно отвечает Артоген.
        — Нет! Никуда ты не пойдешь. Потому, что к тому времени все другие племена кельтов перегрызутся между собой и Этруски обязательно попытаются вернуть свои оппидумы. У нас есть шанс сейчас объединить сенонов бойев и инсубров, окончательно повергнуть лигурийцев и выйти к морю, что бы наши купцы торговали с Карфагеном. А потом и Иллирия падет к нашим ногам.
        — Почему ты говоришь «к нашим ногам», бренн ты, а не я?
        — Это не важно! Важно то, что ты сейчас волен выбирать, а я — нет. Вот и уговариваю тебя ради общего блага. Не только моего или твоего. Ради светлого будущего!  — Прячу улыбку. О светлом будущем хорошо сказал.
        — Хорошо сказал,  — Мне стоило больших усилий остаться невозмутимым. Артоген заговорил как раз в тот момент, когда я произносил мысленно те же слова,  — Хорошо говоришь, но если я замечу, что твои слова расходятся с делом, стану тебе врагом.
        — Значит, ты согласен идти на Геную?  — Я даже не обиделся на вдруг изменившийся тон и прозвучавшую угрозу.
        — Тебе Генуя, а мне добыча!
        — А если не возьмешь Геную?  — Отвечаю, а сам думаю, что торгующийся галл уровня Артогена — это успех!
        — Тогда поделим поровну.
        — Договорились!  — Хотел рассказать ему о «шкуре не убитого медведя», но передумал.
        — Когда собираешься выступить?
        — Завтра. Я буду готов сделать это завтра,  — Артоген налил себе вина, выпил, поклонился и, пребывая в глубокой задумчивости, покинул меня.

        Сегодня в трапезной народу собралось не меньше, чем обычно. Но праздник окончился, и здравницы уже не звучат. Да и слух о предстоящем походе в Лигурию дал повод пошептаться на эту тему за обедом.
        Покидая трапезную, я попросил Марцию потихоньку вызвать ко мне Алаша, Сколана и Вуделя.
        Вирцелла еще не закончила массировать мне плечи, когда явились компаньоны. Топчутся у входа. Чувствую с ними себя настоящим бренном. По правде сказать, ребята выглядят иначе, чем при первом знакомстве: в роскошной броне, широкие пояса на них украшены золотом, на шее и руках золота килограмм по полтора.
        Сколан ухо проколол и повесил лигурийскую серьгу с красным камнем. Не рубином, как по мне — просто стекляшка. Поверх кольчуг на них яркие куртки, отороченные мехом. С наружи градусов тридцать, в покоях чуть меньше. Они по этому поводу не парятся.
        Смотрю на них и улыбаюсь.
        Заметили, таких широких улыбок в ответ на моей Земле по нынешней жизни и не увидишь.
        Вирцелла выскользнула за дверь, поднимаюсь с ложа. Смотрю Вуделю в глаза:
        — Что с моей дружиной? Ты отобрал людей?
        — Да бренн, лучшие из лучших. Они готовы служить тебе.
        — Чем они сейчас заняты?  — Поглядываю на Алаша, все-таки это его люди. Ему будто все равно. Внимает ответам Вуделя так, будто отругать готов, если он чего-то не сделал для меня.
        — Два десятка тут, сотня на стенах, остальные следят за порядком в оппидуме. Инсубры радуются, что теперь у них закон есть.
        — Завтра армия пойдет в Лигурию. Возьмешь сотню, пусть разбирают осадные башни лигуров и строят бараки у западных ворот оппидума. Вторая сотня пусть несет службу. Потом поменяешь их. Если для строительства что-то понадобится, купи или обменяй. Ничего не бери просто так. Понял?
        — Да, бренн.
        — Иди. Мне нужно обсудить с доблестными вождями бойев предстоящий поход.  — Вудель ушел, а вожди, услышав столь лестный о себе отзыв, снова расцвели.
        Приглашаю их присесть.
        Вчера обзавелся четырьмя массивными креслами. Марция все не могла взять в толк, зачем в личных покоях столько посадочных мест, для кого? Но, уяснив, что я так хочу, разрулила проблему за пол часа: дворовые притащили эти кресла.
        Расселись. Молчу. Подбираю слова, что бы сообщить весьма амбициозным военачальникам о том, что я в поход не пойду и подчиняться им придется Артогену.
        Решил говорить о деле, а там видно будет. Все одно эти ребята не утруждаются скрывать свои эмоции.
        — Лигуры должны заплатить нам. Но не кровью, а золотом.  — Кивают оба, соглашаясь.  — Еще важно, что бы порт Генуи был открытым для наших купцов. Если лигуры устрашаться и заплатят, то оставите в Генуе надежных людей. Лучше из твоих всадников, Сколан.
        — Да, бренн, верно,  — отвечает Сколан.
        — Чтобы и весть могли прислать, если что и купцов наших встретить и обеспечить им охрану в Генуе. У Артогена сейчас воинов больше чем у нас,  — смотрю на них.
        — Да бренн Алатал. Окрутил он лигуров. А ведь это я взял их жен и детей,  — сокрушается Алаш.
        — То, что он окрутил воинов лигуров, то нам на руку. У меня дела в оппидуме. Нужно Хундилу повидать. Да и вам смотреть за лигурами, что за волками в лесу. Больше суеты, чем пользы.
        — Это хорошо, что Артоген их под руку взял. Дикие они,  — соглашается Сколан.
        — Так вот, Артогену передо мной и ответ нести за поход в Лигурию. А вы, что бы вины на бойях никакой не было, если что, во всем его слушайтесь.
        — Верно бренн, это ты хорошо придумал!  — Алаш вскочил на ноги и ударил себя по ляжкам.
        — Если Генуя не покориться Артогену, то это его позор будет,  — потирая ладонями, добавляет Сколан.
        — Да,  — подтверждаю,  — Но лучше бы у него все получилось. Нам от этого только польза будет. Поэтому идите к нему прямо сейчас и скажите, что готовы делать все, как он скажет. Договорились?
        — Да, бренн. Жаль, что ты тут остаешься — Алаш правой придержал ножны, а левой снова хлопнул себя по ноге. Свысока посмотрел на Сколана и широко шагая, двинулся к выходу.
        — Бренн, я буду присылать вестников,  — обещает Сколан, и, задрав подбородок, бросил надменный взгляд в спину Алашу.

        Пожалуй, впервые за время, проведенное в этом мире, я задумался «А что мне делать теперь?». Все, что со мной произошло — просто случилось. Даже то обстоятельство, что сейчас мне необходимо оставаться в Мельпуме — всего лишь объективная необходимость, а не волевой акт, продиктованный моим желанием.
        У меня на шее сидят если не десять тысяч горожан, то, по крайней мере, тридцать всадников и пару сотен личных дружинников. Они охраняют этот гребанный оппидум и я должен получать за это, какие то налоги с тех самых горожан.
        Как-то еще в прошлой жизни мы с товарищем обсуждали тему попаданцев в современной фантастической литературе. Сошлись на том, что «прогрессорство» — чистой воды вымысел.
        Легко писать, когда под рукой Инет, а случись такой казус — «попаданство» с любым из авторов, вряд ли получилось бы так, как на бумаге.
        Сила современного человека в том, что любой из нашего общества за счет накопленной за жизнь информации мог бы в той или иной мере стать неплохим менеджером.
        А что до «прогрессорства», например, я знаю, как получить порох. В общих чертах — это смесь селитры, серы и угля.
        Где взять серу — не знаю, но могу кому-нибудь поручить поискать. Пропорции — тоже не знаю, но можно поэкспериментировать. Теперь вопрос — «зачем?».
        Можно пушки из бронзы отлить. Но не сейчас. Хотя это мысль! Сейчас нужно идти к старикашке-друиду, как его там зовут, по моему — Игель, и выяснить кто, сколько мне тут должен, уж, коль я принят инсубрами в бренны.
        Только один вопрос мне покоя не дает: у галлов нет письменности, как они ведут учет? Интересно, сам Игель писать и читать умеет?
        Выглядываю за дверь, в карауле Хоэль с Уэном стоят.
        — Помните того друида, что меня бренном от всего Мельпума признал,  — спрашиваю обоих компаньонов.
        — Игеля? Он, тут, по соседству живет,  — отвечает Хоэль.
        — Веди к нему.
        Вышли из «дворца», в голову пришла мысль, что неплохо бы усилить делегацию к друидам десятком копий. Говорю Уэну: «Мы тут подождем, найди Вуделя и приведи десяток парней из пешей дружины и всех всадников, кого повстречаешь».
        Уэн побежал исполнять приказ, а вокруг нас народ стал собираться, поглазеть на бренна видно захотелось.
        Когда собравшаяся толпа перекрыла и без того узкую улочку, я решился спросить горожан, чего они хотят, собравшись тут?
        — Жители Мельпума, если хотите говорить со мной, можете начинать. Если, вопросов нет, расходитесь, а то мои воины не смогут пройти,  — улыбаюсь.
        Услышав о воинах, кое-кто из толпы предпочел ретироваться. Из тех, кто остался, вышел один вперед, коренастый, одетый в кожаные штаны и куртку на голый торс. Пригладив почти черную шевелюру, что для галла странно, говорит:
        — Удачи Бренн. Может, найдется у тебя для меня служба?  — Хоэль схватился за меч, в толпе ахнули, мужик отступил, но не побежал. Наверное, он что-то не то сказал, но мне все равно. Взяв Хоэля за предплечье, останавливаю.
        — Как зовут тебя, и что умеешь делать?  — Спрашиваю.
        — Я из сардов, тут меня Сардом и называют, а могу все, что руки других могут. Предпочитаю строить. Да только отстроились в Мельпуме уже все. Вот и нет теперь у меня работы.  — Быстро прикинув и решив, что наличие в оппидуме безработных галлов — это хорошо, кричу так, что бы все на улице расслышали:
        — Я дам работу всем, кто хочет работать. Завтра с утра приходите на двор, стража всех впустит.  — Сарду говорю уже тише,  — А ты подожди меня тут. Поговорим позже.  — Сард поклонился, и победоносно поглядывая на горожан в толпе, отошел в сторону. Сложил на груди руки и замер, уставившись вдаль.
        Толпа качнулась и словно стая мальков, после броска щуки, прыснула в стороны. За Вуделем, строем шли человек двадцать дружинников, в кольчугах-безрукавках, с огромными щитами и длинными копьями в руках. Спустя минуту улица опустела, и только гордый сард остался на обезлюдевшей улице.
        Уэна с всадниками я решил не ждать. Пошли на подворье к Игелю. Старик уже был там, словно дожидался.
        В этом я ничего удивительного не усмотрел: совсем рядом на улице недавно шумно было.
        — Зачем пожаловал, бренн?  — Говорит степенно, а рожа недовольная, морщится, поджимает губы.
        — Хочу с Советом о делах оппидума потолковать.
        — Твое дело война, а мирные дела Совет сам решает!  — Игель от возмущения даже петуха пустил. Немного смутившись, пробасил,  — Совет сам решать будет.
        — У меня в оппидуме дружина, да и для армии всегда дело найдется. Я хочу знать, что город отдавал бренну?
        — Бренн получит сто рабов (так галлы считали, 1раб — 20 коров),  — выдавил из себя друид и собрался уйти.
        — Постой, почему сто, а не пятьдесят?  — Друид развернулся, нужно было видеть его лицо! Вудель прыснул от смеха, а за ним и дружинники.  — Так дела не решаются. Сегодня Мельпум даст сто рабов, а завтра?
        — И со следующим падением листьев с деревьев даст.
        — А если я Геную возьму, и купцы из Мельпума повезут товары в Карфаген, как тогда ты посчитаешь, что мне причитается?  — Игель прищурился и с вызовом бросил:
        — Пока ты не взял оппидум лигуров и армия твоя, как пришлого разбойника у стен стоит.  — После этих слов и Вудель и Хоэль обнажили мечи. Пришлось прикрикнуть на них, что бы успокоились.
        А старик все же испугался. Попятился к огромным арочным дверям-воротам, из-за которых уже выглядывали другие члены Совета Мельпума.
        — Геную я пока действительно не взял, но как считать доходы города будешь, знать хочу. И какая часть от них мне за охрану и на ремонт стен причитается.  — Пришлось почти кричать, что бы он расслышал все наверняка.
        — Мы подумаем,  — Выкрикнул Игель и засеменил прочь. Я не стал ждать, пока он скроется в здании, вышел на улицу. «С этим Советом каши не сваришь»,  — мои надежды на то, что друиды станут чиновниками Мельпума, похоже не оправдались. Придется действовать по другому.
        Я отпустил Вуделя и дружинников, захватив по пути Сарда, вернулся во «дворец». Марция принесла перекусить на двоих в покои.
        От моей демократичности Сард «язык прикусил». Сидит в кресле как байбак на холмике у норы, дышать боиться.
        — Угощайся,  — широким жестом окидываю сервированный стол. Сард робко потянулся к вину.
        — Благодарю, Бренн.
        Что бы не смущать перса, я налил себе вина и отрезал кусочек сыра. Когда Сард опрокинул пару кубков и покончил с ногой барашка, решаю продолжить разговор:
        — Расскажи мне о себе.  — Сард смочил пальцы в серебряной вазе, ее Марция стала подавать к трапезе по моему распоряжению, и обтер полотном вьющиеся усы и бородку. Чем приятно удивил. У галлов моя любовь к гигиене пока не прижилась.
        — Меня воспитал финикиец Патрокл. Сам он родом из Афин, но греков не любил. Я могу построить все, что угодно. Патрокл строил и дома в Карфагене и корабли.  — Сард задумался.
        — А как ты тут оказался?  — Спрашиваю, скорее для того, что бы перс вынырнул из глубин воспоминаний и продолжил отвечать на интересующие меня вопросы.
        — Пять лет назад мы с учителем плыли к Сицилии. Почти у самого берега нас потопила квинквирема лигуров. Учитель утонул, а я попал в плен. Через пол года меня подарили бренну Мельпума Гатлону. Я построил для него этот дом и был отпущен на свободу. Идти мне было некуда, а галлы оказались не слишком щедры. Вот и перебиваюсь теперь кое-как: колю дрова, ношу поклажу.  — Сард опрокинул еще один кубок и снова его взгляд погрустнел, глаза застыли словно стекло.
        — Постой, Сард. Как тебя звал Патрокл?
        — Афросиб, бренн.
        — Так вот Афросиб. Хочу я, чтоб выбрал ты место хорошее у стен Мельпума, где сейчас стоят большие пустыри, и построил мне там большой каменный оппидум.  — Перс оживился,  — Сможешь?
        — Я смогу бренн!
        — Ты писать умеешь?
        — И на финикийском и на греческом. Даже местных друидов руны чуть-чуть разбираю,  — Афросиб горделиво выпятил грудь и снова потянулся к кувшину с вином.
        — Постой, хватит пить. Давай о деле поговорим.  — Перс разочарованно вздохнул, но видимо какая-то мысль внезапно его посетила: спина выпрямилась, глаза оживились. Теперь он стал само внимание.
        Я бросаю на стол мешочек с этрусским золотом,  — Бери. Это на расходы. На первое время. Я хочу лучший оппидум, но не для роскоши, а что бы удобен был и от врагов хорошей защитой.  — Афросиб слушает и кивает.  — Купи свитки, если найдешь их тут или кожу ягненка и напиши все, что сможешь о своих планах. Жить теперь будешь в этом доме. Марция позаботится об этом. Завтра сюда придут желающие поработать. Вот их и возьмешь на первое время. Будут вопросы, не стесняйся, задавай прямо мне.
        Я, конечно понятия не имею, где перс возьмет камень, и как он будет платить людям, что согласятся работать. Но полагаю, что если будет в чем нужда у него, теперь обязательно скажет. Тогда и подумаю, как и что смогу предпринять.
        — Все сделаю бренн. Будет оппидум.  — Он перышком слетел с кресла и обхватил руками мои колени.
        Кричу: «Марция!»,  — врывается перепуганная девушка,  — «Познакомься с Афросибом и найди ему место для ночлега. Теперь он тут будет жить».

        Глава 12

        Прошел почти месяц как я стал бренном инсубров. И только сегодня под вечер в Мельпум приехал Хундила с Гвенвилл. По этому поводу я закатил пир горой. Пришли даже друиды из Совета.
        До меня регулярно доходят слухи, что влиятельные старцы мутят народ, плохо говорят о новом правителе инсубров. Но это зря они делают: за месяц в оппидуме многое изменилось и людям эти перемены по сердцу. Ведь жить в мире и под защитой, после безвластия и войны — уже не мало!
        Перед застольем я вкратце изложил Хундиле о проблемах с местными друидами. Мы с Гвенвилл засиживаться не стали, а Хундила, может утром, что и расскажет интересного.
        Скоро утро наступит. Гвенвилл спит, обняв меня словно вьюнок дерево. Лежу и обдумываю, о чем завтра стану говорить с Хундилой.
        Наверное, не стоит говорить об отстроенных казармах и тренировках между службой в оппидуме дружины. Строительство замка не скрыть: сейчас в строительстве оппидума бренна в той или иной мере принимает участие весь город. Ведь я щедро оплачиваю работу серебром.
        По началу, желающих получить работу пришло не больше сотни. Правда, двое из них, оказались греками. Мелетий сейчас с тримарцисием Бренагона объезжает деревни инсубров. Он ведет перепись людей и их имущества, а главное, доводит до сведения крестьян, первый указ бренна: «Два раза в год за справедливый суд и защиту доставлять в Мельпум каждую пятую голову из приплода, часть собранных ягод, добытых в лесах других припасов, рыбы и от промыслов. А кто землю возделывает — ничего из урожая не дает три года. И пусть не заботится о продаже. Бренн все купит по справедливой (к сожалению понятия рыночной цены у галлов не было) цене». Уж очень мне хотелось покрепче привязать крестьян к земле, да и на будущее обеспечить надежный запас продовольствия.
        Долго спорили по поводу «бренн купит», по большей мере галлы куда лучше понимали обмен. Но Мелетий пообещал, что сможет правильно растолковать указ.
        Второго грека зовут Полибий. Выглядит стариком в свои сорок пять, но теперь важно шествует по узким улочкам Мельпума в сопровождении двух щитоносцев и тоже ведет перепись.
        С особым пристрастием он описывает склады пришлых купцов и местных ремесленников. С купцов решили брать треть от ввозимых товаров. Полибий говорит, что все равно будут привозить: галлы могут золотом оплатить отрез понравившейся ткани.
        По экспорту, моя политика протекционизма Мельпуму — налицо: на два года вывоз всего произведенного в оппидуме без пошлин.
        Со скорняжников, ювелиров, гончаров и кузнецов я пока решил истребовать десятую часть от всего, что делают они за месяц. Когда раздумывал об этом налоге, всерьез почувствовал недостаток отсутствия у инсубров денежной системы. Кстати, пока недовольных нововведениями нет. Видно Совет обирал народ покруче, чем я.
        Из-за отсутствия денег постоялых дворов и трактиров в Мельпуме нет. Народ гуляет в общественных избах, куда каждый несет, что имеет. Эти бесконечные пьянки «на халяву» меня, конечно, не радуют, но народ злить не хочу.
        «Нужно завтра Хундилу напрячь, чтобы подумал, как из Этрурии специалистов привлечь и организовать в Мельпуме собственный монетный двор. У меня золота килограмм пятьдесят имеется и серебра только в посуде килограмм двести. Начать можно, а там когда люди привыкнут расплачиваться деньгами и этрусские в оборот пойдут и из Карфагена»,  — с этой мыслью успокаиваюсь. Закрываю глаза и, вспомнив, что от Артогена до сих пор нет никаких вестей, снова не могу уснуть. Вспоминаю о приятных мелочах вроде запущенной в эксплуатацию коптильни и об окончании строительства ледника. Успокаиваюсь.

        «Мы шли к Генуе восемь дней. Лигуров в пути даже не видели. Генуя, тфу! У нас деревни больше! В деревянном оппидуме остались одни старики. Лигуры ушли на кораблях в море. Две недели Артоген ждал, надеясь захватить добычу, что в гавань зайдут купеческие корабли. Взбешенный, он с присягнувшими лигурами пошел к Фельсине. Сенон думает, что ты его обманул, когда пообещал за Геную всю добычу. В оппидуме остался Алаш и пять сотен его воинов. У них припасов, может, на неделю и хватит. Мы скакали не жалея коней, пешие дойдут к Мельпуму дня через три»,  — Сколан выглядит измученным и виноватым. Хундила хмуро поглядывает на меня. Наверное, размышляет в силе или нет наша утренняя договоренность по поводу свадьбы с Гвенвилл.
        А как хорошо начался день! Хундила уговорил друидов Мельпума перебраться в Мутину. Наобещал им в три короба чего-то. Не важно, главное — результат.
        Терпеливо выслушав мои доводы о важности товарно-денежных отношений, пообещал тайно найти мастеров, которые смогут наладить чеканку монеты в Мельпуме. Мне даже удалось избежать обсуждения всех моих реформ. Уж очень не хотелось сейчас посвящать Хундилу в планы сознания настоящего государства у инсубров. Мог ведь и не одобрить. Ну да, опять свадьба и вроде как вынужденная. Почти ультиматум вроде «в начале деньги, потом — стулья».
        Говорю Сколану: «Отдохни, наберись сил. Я подготовлю Артогену подарки. Через два дня моя свадьба. После, возьмешь дары и со своими всадниками попробуешь помочь Артогену в войне с иллирийцами. Если успеешь. Об Алаше не волнуйся. Сегодня же отправлю ему припасы. Иди, отдыхай».  — Сколан, странно поглядывая на Хундилу, уходит.
        Чувствую себя разбитым и на душе кошки скребут. Откуда мне было знать, что Генуя, вроде как пиратская база лигуров на самом деле оказалась не городом за каменными стенами, а жалкой деревней! Что благодаря удобной бухте Генуя — это всего лишь небольшой транзитный порт. Одной заботой больше: не имея собственного флота содержать бесполезный теперь порт за сто километров от Мельпума. Хундила словно угадав мои мысли, говорит:
        — Оставь лигуров. Они теперь не опасны.  — Не вижу смысла объяснять ему, что земли лигуров мне еще пригодятся. Что уже мечтаю о десятках укрепленных оппидумов там. Да и выход к морю доставшийся так легко сейчас, стоит будущих усилий.
        — Ты прав. Плохо, что Артоген зол,  — отвечаю.
        — Не беспокойся об этом и Сколана не торопи. Пусть Артоген свернет себе шею в Иллирии. Ему не победить яподов.  — Понимаю, что Хундила прав. Артоген может стать очень влиятельным, а главное самостоятельным вождем в Галлии. Да что там стать, он такой и есть. Но все равно хочу ему помочь.
        — Так и сделаю, но сейчас нужно Алашу помочь. Прости, оставлю тебя не надолго.
        — Это нужно,  — кутаясь в меха, позевывая, соглашается Хундила.

        Свадьба без драки — не свадьба! Уже как месяц в Мельпуме стараниями дружинников царят покой и порядок. Но моя свадьба окончилась двумя десятками поединков и сотнями разбитых голов.
        Женили нас Хундила и Игель. Водили в дубовую рощу на капище, шаманили там, разжигая костры и пуская кровь бычку.
        Что бы отвлечь себя от друидских обрядов, я мысленно славил всех Богов за Мельпум и Гвенвилл.
        Умертвив бычка, нас попросили взяться за руки крест на крест. Обвязали цветными лентами запястья, и долго бубнили за нас клятвы. Мы лишь потом, сказали, что, мол, клянемся, на том обряд и закончился.
        Хундила засветил воз приданого, а Вудель к моему удивлению — не меньший, со всяким барахлом. Так принято — сколько невеста в дом принесла, столько же и жених добавить должен. Правда, тот воз для меня дружина собрала.
        Ну а потом как водится — пир горой. И не только в трапезной бренна, в оппидуме не пили вино только дети малые. С каждым новым часом этой грандиозной попойки количество подарков от горожан увеличивалось россыпями у стен трапезной. К утру, трапезная походила на крытый рынок, где торговцы, бросив свои товары, решили погулять.
        И на второй день кутили и на третий.
        Сколана и его всадников я все же отправил с подарками к Артогену. Хундила уехал в Мутину и как обещал, увез с собой почти весь Совет Мельпума.
        Воины Алаша, вернувшиеся из похода на Геную, получив от меня приличные «подъемные», отправились по домам собирать урожай и готовиться к зиме. Гарнизон оппидума пополнился на сто пятьдесят человек, изъявивших желание стать дружинниками бренна.
        Моя любимая Гвенвилл в течение недели терпела, а потом стала задавать вопросы, чем я целыми днями занимаюсь, и почему она видит меня только по ночам?
        Целую ее, понимая, что никак не смогу отмалчиваться дальше. Засыпая, каждую ночь думаю об этом.

        Часть четвертая
        Младший центурион Септимус Помпа

        Глава 13

        — За нашу двенадцатую манипулу и старшего центуриона Алексиуса,  — еле ворочая языком, пробормотал Мамерк и тяжело опустился на табурет. Его соплеменник Нумерий из эквов (древний италийский народ, живший в горах к востоку от Лациума, враждебно относившийся к Риму, но, в конце концов, покоренный римлянами в 302 г. до Р.Х.) недовольно проворчал,
        — За Алексиуса, слава ему, пьем всю ночь. А давайте выпьем за нашего центуриона Септимуса!
        — И то дело, выпьем за Септимуса!  — Одобрил великан Руфус (Rufus — рыжий). Поговаривали будто он из галлов.
        — А давайте,  — согласился Мамерк.
        — Спасибо друзья,  — пуская скупую слезу, Септимус Помпа выплеснул чуть-чуть из кубка на землю и, бормоча слова благодарности Тину (греческий Зевс и римский — Юпитер) влил в себя содержимое.
        Скрипнули ржавые петли, и друзья услышали гнусавый голос ненавистного Мариуса Кезона.
        — У-у козье вымя, дети осла! По какому поводу гуляете?  — Выставив вперед ногу в лубках, он оперся спиной о дверь и вытер лоб.  — Сейчас я вам напомню, кто тут командует,  — Мариус встряхнул плетку, на кончиках кожаных ремней брякнули загнутые в кольца гвозди. Глаза Руфуса налились кровью, и без того вечно румяные щеки стали бордовыми. Он схватил табурет и запустил в бывшего старшего центуриона двенадцатой манипулы. Тот смог увернуться. Но травмированная нога подвела, не удержав равновесия Мариус поминая Аиту (Аид, Гадес), рухнул на земляной пол.
        Септимус бросился к ворочающемуся на полу Мариусу и, схватив его за горло, срываясь на крик зашипел: " Теперь в двенадцатой, старшим центурионом — Алексиус Спуринна Луциус! А ты проваливай, пока цел!».  — Отпустив хрипящего Мариуса, Септимус поднялся и тут же вскрикнул от боли: бывший командир таки достал плеткой по ногам. «Твой Алексиус кормит ворон, скоро и ты с ним встретишься»,  — брызжа слюной и силясь подняться, пообещал Мариус Кезон.
        Позже Септимус признался друзьям, что все равно не жалеет о содеянном, хоть в тот момент просто не смог справиться с собой. Он наступил ногой, обутой в калиги на лицо Мариусу и вогнал кинжал тому в горло. Обернувшись к друзьям, он увидел, что половина солдат манипулы уже на ногах.
        Руфус подошел к Септимусу и плюнул на бьющегося в конвульсиях Мариуса. «Это тебе за Алексиуса!» — громко, так, чтобы все проснувшиеся услышали, сказал он,  — «Этот выкидыш убил нашего центуриона!».
        Протрезвевшие Мамерк и Нумерий, со словами: «За Алексиуса»,  — сделали то же, что и Руфус. За ними пошли Квинтус, Тиберий и Прокулус. Когда Мариус Мастама — опальный сын уважаемого сенатора Этрурии почтил плевком на труп центуриона память Алексиуса Спуринны и остальные сочли своим долгом сделать то же.
        «Всем спать. Мы сами позаботимся о теле»,  — приказал солдатам Септимус, а старые, еще по контубернию друзья, дружески похлопывая по спинам нерасторопных, позаботились о том, что бы приказ центуриона был выполнен как можно быстрее.
        Вдесятером они покинули здание казармы и направились к выходу в город. Септимус и Руфус поддерживая под руки тело Мариуса, несли его так, как обычно приносили в лагерь упившихся легионеров.
        У ворот к ним навстречу вышел часовой. Разглядев в свете факела гребешек центуриона на шлеме Септимуса, махнул рукой и вернулся в сторожевой домик.
        Минут через десять тело Мариуса погрузилось в зловонные воды городской канализации. «Даже если его и обнаружат, то это к лучшему. Любой бродяга мог позариться на имущество инвалида»,  — пояснил свое решение друзьям, Септимус.
        Назад вернулись, держа под руки Прокулуса, на случай если часовой вспомнит о ночной вылазке контуберния, решили настаивать, что мол, вино кончилось. Пьяными все были, вышли из лагеря, потом центурион Септимус приказал возвращаться.
        Септимус уснул сразу. Но сон его прервали звуки буцины так быстро, что прежде, чем встать с лежака он помянул всех демонов от Ванфа до Хару.
        Потом проклятия Септиптимуса обрушились на Сенат, принявший решение о строительстве дороги к Тарквинии. Все знают, что по старой дороге от Тарквинии к развалинам Рима уже давно никто не ходит. Весь день под палящим солнцем манипуле Септимуса предстояло носить булыжник, копать и трамбовать каменистый грунт. Не для того ли, что бы сабинам стало легче ходить на Этрурию?
        Мешки с едой и водой на плечах, из оружия — только глаудиусы, без доспехов и пилумов, в одних только туниках шесть манипул второго легиона Этрурии с первыми лучами солнца вышли из города.
        На манипулу Септимуса приходилась одна телега, запряженная старым волом. На телегу легионеры погрузили инструменты — лопаты, корзины для земли, заступы. Измученный ночными событиями Септимус, взобрался на телегу и отчаянно борясь со сном, разглядывал таблички расставленные по обочине. Табличек было много: вначале номер манипулы, затем контуберния.
        Наконец он увидел табличку с номером «двенадцать». Слез с телеги и потирая голову у правого виска, стал разводить контубернии манипулы по размеченным участкам.
        Пол дня углублялись, отсыпая землю на обочину, потом трамбовали деревянными колодами. Септимус превозмогая ноющую головную боль, с остервенением долбил окаменевшую землю.
        Небо затянуло тучами, заморосил дождик. Боль отступила, но легче не стало. Септимус чувствовал странную тревогу. Он вглядывался в лица солдат и размышлял о том, стал ли он убивать центуриона Мариуса, если бы был трезв?
        За обедом солдаты подшучивали друг над другом, в общем — все как обычно, будто ночью ничего и не произошло. Септимус повеселел и решил, что правильно сделал, отомстив, убийце Алексиуса.
        Когда на небе появились первые звезды, на обочине будущей дороги уже лежали ровными рядами камни. Завтра этими камнями солдаты вымостят подготовленный сегодня участок дороги. После недолгих сборов манипула Септимуса направилась к городу.
        У городских ворот стражник сделал знак остановиться. Септимус подошел к нему и, уперев руки в бока, повел головой так, что хрустнули шейные позвонки. Он сделал это намеренно, что бы часовой смог получше рассмотреть гребень на его шлеме.
        — В своем ли ты уме, что позволяешь себе останавливать нас? Мы весь день работали как мулы!
        — Простите центурион. У меня приказ от Консула Прастины для старшего центуриона двенадцатой манипулы.  — Липкий страх медленно поднимался откуда-то снизу, сжимая сердце. Септимус, собравшись духом, твердо произнес:
        — Я Септимус Помпа младший центурион двенадцатой манипулы, слушаю тебя.
        — Консул срочно требует к себе старшего центуриона Мариуса Кезона.
        «Как? Как это возможно? Старший центурион манипулы — Алексиус Спуринна!» — Страшная догадка молнией мелькнула и оглушила, словно над головой прогремел гром,  — «Консул причастен к смерти Алексиуса». Мамерк, Нумерий, Руфус, Квинтус, Тиберий, Прокулус, друзья стояли за его спиной и все тоже слышали. Септимус повернулся к ним и увидел на их лицах полное равнодушие,  — «Неужели они не понимают?»
        Стражник воспринял удивление Септимуса по-своему:
        — Его нет с вами?
        — Он давно уже не с нами,  — меланхолично, но достаточно громко, что бы стражник услышал, произнес Руфус. Остальные, кто стоял за спиной Помпы, дружно закивали головами, поддакивая.
        — Проходите,  — часовой отошел в сторону, пропуская манипулу в город.
        Септимус дал команду продолжить движение, а сам задержался, наблюдая за стражником.
        Из флигеля, пристроенного к башне, вышел офицер. Стражник, что-то сказал ему, тот запрыгнул на коня, взял под уздцы второго и ускакал в город. «Все верно. Второй конь для Мариуса. Нет никакой ошибки»,  — Септимус брел за своей манипулой, едва переставляя ноги.
        Ему было трудно понять, как после таких почестей оказанных Алексиусу Консулом, в манипулу вернулся Мариус. И не просто вернулся. Раньше он не позволял себе так разговаривать с новобранцами контуберния Помпы. Теперь от пришедшей ясности легче не стало — признание в убийстве молодого центуриона вызвано отнюдь не отчаянием и не желанием досадить, Мариус Кезон знал — за ним стоит Консул.

        Об исчезновении центуриона Мариуса Кезона казалось, забыли или решили оставить все как есть. Манипула Септимуса третий день строила дорогу и даже получила похвалу от бенефициария (должностное лицо отвечающая за строительство и эксплуатацию дороги).
        Септимус пригласил бенефициария — толстенького коротышку Клеона выпить вина. Тот принял приглашение и когда контубернии расселись на обочине перекусить, Клеон присоединился к Септимусу и его друзьям.
        Клеон пил вино, почти не разбавляя водой. Септимус решил, что для того, кто принимает работу, жалеть вина не стоит и охотно подливал. Захмелевшего Клеона потянуло поговорить. Размахивая руками, что бы привлечь внимание центуриона он, пытаясь говорить как можно тише, на самом деле почти кричал: «А знаете, что сейчас происходит в Этрурии?» — Контуберний тут же затих, а Клеон вначале поднял указательный палец вверх, затем приложил его к губам,  — «Цы-ы-ыц, никому не слова».  — Убедившись, что все его внимательно слушают, он продолжил,  — «В ночь после меркурия, помните, когда состязались только две манипулы. Ну, помните?»,  — Друзья дружно закивали. Септимус подлил бенефециарию в кубок еще вина. Клеон тут же опустошил его.
        — Что дальше то было, Клеон?  — Спросил Руфус.
        — Ну, так вот. Зятек Сенатора Спуринны будто убил его, а сам сбежал. Но кое-кто в Сенате подозревают в двойном убийстве Консула Прастину. Ну, скажите мне — оно нам надо, когда проклятые сабины вот-вот вторгнутся в Этрурию?  — Друзья слушали, затаив дыхание.  — С другой стороны если Алексиус Спуринна сбежал, то почему Спуриния — дочь Сенатора, разодрав лицо до крови, ходит по форуму, проклиная Консула?
        — Да она же ведьма!  — Воскликнули в один голос эквы, Мамерк и Нуберий.
        — Цыц, я сказал!  — Совсем, как трезвый приказал Клеон.  — Не одни вы такие умные. Но ведь война неизбежна. Что скажешь центурион?
        Септимус ничего не успел ответить бенефициарию. Само проведение вмешалось: поднимая облака пыли, мимо пронесся всадник. Он кричал: «Сабины!».
        Друзья из контуберния и толстяк Клеон услышали эту весть трижды, пока всадник не скрылся из виду.
        «Запрещаю передвигаться по новой дороге верхом!»,  — прокричал бенефициарий и завалился на спину.
        — Клеон от страха обеспамятовал.  — Предположил Руфус.
        — На телегу его, манипуле строится.  — Септимус понял, что на этот раз Боги на его стороне. «Война — это лучше, чем расследование гибели старшего центуриона Мариуса Кезона»,  — так он тогда думал.

        Глава 14

        В чистом небе без единого облачка солнце стояло высоко, и хоть роса на траве еще приятно холодила ноги, доспехи уже разогрелись. Септимус изнывал от жары и мечтал хотя бы избавиться от шлема.
        Второй легион с ночи стоял на вершине пологого холма, сверху донизу покрытого маленькими желтыми цветами и чахлой травой. Под утро замерзшие, сейчас солдаты с грустью поглядывали на долину у реки. Слабый ветерок оттуда приносил свежесть. А младший центурион двенадцатой манипулы мечтал оказаться в сырой дубовой роще, где на мягком «ковре» из моха он смог бы отоспаться вдоволь.
        — Хорошо сейчас первому. В лесу прохладно,  — словно угадав мысли друга, мечтательно произнес Руфус.
        — Хорошо. А еще им реку переходить. Я бы сейчас окунулся,  — ответил Септимус.
        — Как думаешь, нам сражаться придется с сабинянами или фалангой самнитов?
        — Смотри!  — Септимус указал на поднимающуюся вдали пыль,  — Сабиняне скачут! Консул ошибся, ожидая атаки самнитов.
        Всадников заметили не только друзья. Завыла буцина, манипулы легиона начали перестраиваться: гастаты выдвинулись вперед и приготовили пилы, воткнув дротики в землю перед собой. Септимус положил руку на плече Руфусу:
        — Всадники на холм не пойдут, вот увидишь! Скоро подойдет фаланга самнитов. Командуй второй центурией. Нам всего-то нужно удержать этот холм. Первый легион переправится через Тибр и ударит в спину самнитам. Построимся, как учил Алексиус в «каре» и будем держаться.
        — Я понял тебя Септимус, но за такое самоуправство трибун Тулий может и наказать.
        — Посмотри вперед,  — всадники-сабины остановились у подножия холма, заняв долину вплоть до реки,  — Их очень много, они обойдут холм и не дадут никому уйти. Холм же слишком пологий, фаланга самнитов ни за что не разорвет строй. Нам с этого холма только вперед и можно, пробив брешь в фаланге. Если отступим, то Клузий больше не увидим.
        — Так будем бить фалангу «клином»?
        — Только так Руфус. Если удастся разорвать их строй, иди на сближение со мной.
        — Я понял, командир.  — Руфус на счастье погладил гребешек на шлеме Септимуса и побежал на левый фланг манипулы, выкрикивая: «Вторая центурия! Всем слушать меня!».
        Септимус проводил взглядом друга и громко крикнул: «Центурия! Каре!». Каждый в центурии уже знал свое место. Солдаты бежали к центуриону и становились как на учениях перед меркурием.
        Обе центурии ощетинились хастами и пилами. Центурионы второй и десятой манипул, чьи солдаты стояли в три линии, недоумевая происходящему, поглядывали на построение двенадцатой.
        Рядом с Септимусом стали верные друзья из контуберния. Нумерий, что бы избавиться от волнения воскликнул: «Какого демона им нужно!?».
        — Ты тогда еще не родился,  — начал отвечать Мариус Мастама — сын сенатора,  — Никто из нас еще не родился. То было во времена Ромула. У римлян было много мужчин и мало женщин. Вот и решили они похитить женщин у сабинян. Решили и сделали. А когда сабиняне пришли за своими женщинами, началась кровавая битва. И вышли к сражающимся сабинянки с младенцами на руках и с тех пор римляне, и сабиняне жили как один народ. И бились вместе против царей Этрурии.
        — И что с того? Рим то сейчас в руинах,  — возразил Нумерий.
        — Сабиняне в прошлом году присылали послов в Этрурию. Просили они разрешения у Сената на восстановление города. Но наши Отцы еще помнят, сколь силен был Рим, поэтому и отказали.
        — А-а-а,  — так выразил свое отношение к услышанному Нумерий.
        Всадники-сабины пришли в движение. Конная лава разделилась на два рукава. Они скакали, потрясая дротиками, огибая холм.
        Вдали засверкали, отражая солнечные лучи шлемы и щиты фаланги самнитов. Кое-кто из солдат первого легиона Этрурии бросили легкие дротики, рассчитывая сразить кого-нибудь из скачущих мимо сабинян.
        Крики центурионов быстро успокоили солдат столь не эффективно решивших воспользоваться оружием: дротики летели дальше, чем обычно (до 60 м.), но что бы поразить врага требовался вдвое, а то и втрое дальний бросок.
        Маневр конницы противника все же вынудил трибуна легиона развернуть линию триариев спиной к принципам и гастатам.
        — Смотри Септимус, они, так же как и мы хотят прикрыть тылы, но фланги манипул оставляют незащищенными! Трибун не думает. Он, так же как и отцы Этрурии — привык хорошо делать то, чему когда то научился.  — Закричал Мастама.
        — Жаль, что с нами нет Алексиуса,  — Ответил Септимус, сжимая древко пилума. Он чувствовал слабость в ногах и легкое головокружение. «Уж лучше битва, чем ожидание»,  — промелькнула мысль. Сердце забилось ровно, страх отступил.  — Братья! Сегодня Харун (демон смерти, у греков — Харон) заберет многих, но попросим Мариса, что бы это произошло с нами как можно позже!  — Септимус воодушевившись своей речью, ударил пилумом о край скутума. Центурия зазвенела железом, и вскоре весь первый легион бряцал оружием, готовясь к сражению.
        Всадники-сабиняне остановились, а фаланга самнитов ускорилась. Уже можно было разглядеть лица атакующих в первой линии. Длинные копья покачивались в такт шагам, круглые щиты, оббитые медью, сверкали на солнце так сильно, что Септимус, разглядывающий самнитов, закрыл глаза и тыльной стороной ладони утер навернувшиеся слезы.
        Велиты спустившись к подножию холма, начали метать пилы. Фаланга в начале замедлилась, но спустя мгновение самниты перешли на бег, заставив велитов искать укрытия за линией принципов.
        Септимус, что есть силы, закричал: «В атаку! Клин!»,  — центурия, перестраиваясь на ходу, пошла в атаку. Пару бросков и дротики выбили в линии самнитов приличную брешь. Длинные копья опустились, пропахав борозду в земле. Септимус, бегущий во главе клина, наступив на опущенное копье, подпрыгнул и врезался скутумом в опешивших гоплитов. Началась резня. Легионеры двенадцатой кололи из-за щитов в лицо, шею, руки и выше поножей, в ноги гоплитов.
        Туски Септимуса продвигались к центурии Руфуса, оставляя за собой трупы самнитов. Среди них поднялась паника: задние ряды не видели, что творилось впереди, передние теряли товарищей одного за другим. Многие из них по-прежнему не выпускали из рук, ставшие неподъемными хасты (тут воевала не македонская фаланга сариссофоров). Висящие на руке щиты не защищали от метких уколов гладиусами. Центурии двенадцатой манипулы второго легиона почти без потерь вырезали два десятка рядов самнитской фаланги и соединились, выйдя из боя за спинами гоплитов.
        Септимус, опасаясь атаки всадников, построил манипулу в каре. Самниты продолжали восхождение на холм, тесня манипулы тусков. А кавалерия сабинян все не нападала.
        Центурион Помпа оглянулся и понял, что на помощь первого легиона теперь рассчитывать не стоит. Сабиняне, заметив переправу тусков через Тибр, покинули окрестности холма и теперь бьются с легионом Консула. Нет, не бьются — убивают мечущихся в панике и в воде и на суше легионеров.
        «Руфус! Манипулу в две линии! Ударим в спину фаланге пока не поздно!»,  — команда центуриона выполнялась, едва достигнув ушей очередного солдата. Некоторые сами сообразили, увидев, что каре распадается, и товарищи на бегу подхватывают с земли пилы и хасты.
        Солдаты Септимуса держась за спиной у гоплитов, метнули дротики и бросились в атаку. Кое-кто из самнитов оборачивался, но тут же умирал от удара гладиусом или пилума, брошенного легионером второй линии манипулы.
        Никто из самнитов не покинул холм, но и от второго легиона осталось не больше пяти манипул.
        Трибун Тулий лежал укрытый пурпурным плащом с ужасной раной от сабинянского дротика, угодившего в рот. Когда сабиняне заметили переправу первого легиона и, оставив за холмом две сотни всадников, ускакали, трибун решил сотней кавалерии тусков при поддержке ополченцев напасть на них. Сабинян отогнали. Триарии теперь могли не беспокоится о своем тыле, но дротик, брошенный меткой рукой сабинянина лишил второй легион тусков командира.
        Септимус смотрел то на тело Тулия, то на сабинян добивающих первый легион. Он понимал, что помочь Консулу уже никто не в силах. «Нужно уходить, но куда? Всадники догонят».
        — Ты, кажется, Септимус?  — Услышал он за спиной. Обернулся. Старший центурион первой манипулы в кольчуге, заляпанной уже загустевшей кровью, смотрел устало,  — Я Гней Публий, слышал обо мне?  — Септимус молчал, размышляя о том, что понадобилось столь прославленному воину от него.  — Вы победили нас на меркурии!  — Его щека с огромным шрамом стала поддергиваться, от чего рваный рубец зашевелился словно змея.
        — Конечно, слышал. Им не выжить,  — Септимус указал рукой на битву у переправы.
        — Без тебя мы все сейчас лежали бы рядом с Тулием. Командуй пока не поздно, центурион.
        Предложение Гнея Публия, если бы Септимус вообще когда-нибудь мог подумать о такой возможности, наверное, удивило бы или напротив, сделало его невероятно гордым собой. Сейчас он просто кивнул, соглашаясь, и набрав в грудь побольше воздуха, закричал: «Собрать оружие, манипулам строиться в походную колонну!». Гней Публий ударил себя в грудь, улыбнулся, и слово в слово повторил приказ Септимуса. Закричали и другие выжившие в битве центурионы.
        Остатки легиона отходили к Клузию. Двадцать всадников трибуна, оставшиеся в живых из сотни, хоть и нагруженные трофеями, ушли далеко вперед. Несколько раз Септимус останавливал колону и объяснял, что нужно делать, в случае если появятся сабиняне. Солдаты несли на себе двойной запас пилумов и были измотаны битвой, но держались, полны решимости: все-таки они разбили самнитов. А если доберутся до крепостицы, где Консул оставил интендантов, то и скотоводам — сабинам тогда точно не на что рассчитывать.
        Услышав в который раз: «Сабины!»,  — солдаты строились в каре по центуриям на расстоянии двух бросков пилума друг от друга и метали дротики в воображаемого противника, высоко поднимая щиты после каждого броска. Септимус обещал им, что так они смогут победить и всадников.
        Наверное, сабины удовлетворились победой над первым легионом, а может, и консула Прастиния пленили и теперь рассчитывают и так получить все, чего хотят, но Септимус беспрепятственно довел солдат к деревянной крепости построенной пару месяцев назад между Клузием и Тарквинии, как только Этрурия решилась воевать с сабинянами и самнитами.
        «Разбиты…»,  — шептались гражданские. Префект Гай Велий, вытирая полотном потеющий лоб, спешил к выходу из крепости на встречу двум десяткам всадников из турмы Тулия. «Не может быть! Боги, сжальтесь надо мной»,  — шептал префект, понимая, что манипула обслуги даже за стенами укрепления не устоит перед объединенными силами самнитов и сабинян, разбивших легионы Прастиния.
        Всадники спокойно въехали через распахнутые ворота. Луций Дасумий Туску декурион из турмы трибуна, увидев префекта, спешился и доложил:
        — Центурион Септимус Помпа ведет манипулы второго легиона в крепость. Солдаты устали. Нужно подготовить достойный ночлег и еду.
        — Как центурион? Где Консул? Что с Тулием?  — Заикаясь от волнения, спросил десятника Гай.
        — Первый легион разбит всадниками сабинянами. Что стало с Консулом мне не известно. Септимус Помпа спас наши задницы. Фаланга самнитов вырезана до последнего гоплита. Тулий погиб. Его тело вон на той лошади,  — Луций указал на рыжую кобылу. Теперь Гай догадался, что сверток на ее спине и есть тело Тулия.  — Наш трибун заслужил погребальный костер. А если сабиняне уйдут к Тарквинию, то мы вернемся, что бы достойно похоронить павших братьев.
        — Сабиняне не станут воевать больше! Гней, позаботься о воинах,  — распорядился Префект. И не обращая внимания на старого слугу, и на прибывших всадников поспешил в свои апартаменты, где его ждали мешки с серебром, выданные сенатом Этрурии на компанию. «Вот свезло, так свезло!»,  — Радовался интендант,  — «Конница сабинян крепость не возьмет, а серебро первого легиона достанется мне! Что делать в забытой Богами Этрурии теперь? Хорошо бы столковаться да хоть и с декурионом и отплыть в Карфаген. Вот заживу!».
        Префект Гай забыв обо всем на свете, делил серебро на свое и то, что он предъявит военным. Он не заметил надвигающихся сумерек и когда услышал голос Гнея, даже разгневался.
        — Господин, в крепость прибыло почти пять сотен солдат.
        — Я занят! К демонам их!  — Заорал префект.
        — Господин! Они требуют еды и кров,  — и тут Гай, наконец, услышал, что именно ему говорит слуга.
        Хрустнул засов, дверь распахнулась, на пороге замаячили широкоплечие фигуры солдат с зажженными факелами.
        Префект Гай Велий уселся на мешок с серебром и схватился за сердце.
        — Командир, эта крыса отошла к Харону,  — Нумерий отпустил плечо префекта и тот рухнул на свежевыструганные доски пола.
        — Руфус, поставь охрану. Где ты там Гней? Теперь ты префект в лагере. Я хочу, что бы солдаты поели поскорей.  — Септимус хлопнул по плечу Руфуса и вышел из дома. Отыскав взглядом слугу отошедшего к Богам префекта, грозно спросил снова,  — Ты слышал меня?
        — Да, Господин. За домом префекта продовольственный склад, а казармы солдат на юге лагеря.
        — Ведите солдат в казармы, старшим в контуберниях получить еду,  — центурионы второго легиона отсалютовали Септимусу и с улыбками разошлись.
        «Из нашего молодого трибуна будет толк»,  — услышал Септимус, брошенную кем-то из центурионов фразу.
        «Это приятно, быть трибуном»,  — прошептал Септимус и направился вслед за Гнеем к складам.

        Глава 15

        — Друзья, я хочу рассказать о последних новостях, что привезли разведчики Луция,  — Септимус пригубил вино и окинул взглядом лица товарищей. Лишь один Мастама оставался серьезным. Даже Руфус, глупо улыбаясь, наблюдал за работающими прачками.  — Сабиняне ушли из Этрурии. И судя по всему, Рим снова возродится.
        — Ну и пусть! Мы теперь богаты и независимы. Даже старые центурионы, после того как ты щедро их одарил серебром, служат тебе. Нам достанется Этрурия, а сабинянам — их Рим.  — Нумерий поднял кубок и, дождавшись того же от Мамерка, осушил его.
        — Руфус! Убери вино. Некоторым оно мешает не только думать, но и слушать,  — едва сдерживая прилив неприязни, попросил Септимус. Руфус сграбастал кувшин с кампанским и поставил рядом с собой. Показав эквам кулак, наконец, и сам понял, что сегодня командир собрал их по важному делу.  — Пусть строят. Тут я с тобой Нумерий согласен. Возможно теперь, получив силой оружия, Рим и землю вокруг сабиняне успокоятся. Только это не та новость, ради которой я позвал вас преломить со мной хлеб.  — Септимус поставил кубок на стол и постарался сказать как можно тише о второй новости. Хоть в этом и не было нужды: крепость, в которой укрылся второй легион Эртурии, пополнившись городскими манипулами из Клузия и Перузии, гудела сотнями голосов и звенела оружием тренирующихся солдат.  — Консул Прастиний выжил. Он идет в Этрурию всего лишь с одной манипулой…
        — Ты только прикажи, и легион вышвырнет Прастиния из Этрурии,  — Руфус довольный собой почесал волосатую грудь и нежно погладил кувшин с вином. На самом деле в мыслях уже который день он грезил о собственном кораблике. Чтоб сидя на корме среди бескрайнего моря, попивать вино и считать серебро. Да ради такого счастья лично он, Руфус готов и трех консулов отправить скитаться по миру.
        — Легион, может, и вышвырнет консула. Да только ничего не сможет сделать с сенатом и народом.  — Потирая пальцами подбородок, ответил Септимус.
        — Командир,  — отозвался Мастама,  — Отпусти меня в Этрурию. Быть может, пришло время помириться с отцом.  — Септимус, сжав кулаки, бросил пронзительный взгляд на Мариуса Мастаму.  — Ты не понял меня. Я хочу помочь!
        — Как? Помирившись с отцом!
        — Партия сенатора Мастамы обвинит Прастиния в убийстве Спуриния и его зятя, бездарном руководстве армией. А что бы другие в сенате оказали нам поддержку пошли пару манипул на Ильву (остров Эльба) и захвати рудники. А сам выйди на Апиеву дорогу и двигайся к Тарквинии. Сможешь взять город под защиту, объявишь там о наборе в новый легион. Тарквинии — это льняное полотно и парусный холст. Это — не шерсть с севера и не горшки Клузия и Ареция! Если упрочишься в Тарквинии, окажи сабинянам помощь в возрождении Рима, попроси взамен право на порт в Остии. А я рискну объявить в Этрурии, что и Ильва и Остия уже сейчас под твоим патронатом. И что Септимус Помпа стоит во главе двух легионов!
        — Ты сможешь все это сказать? Это же ложь!  — Не то, что бы Септимус отверг предложение друга, но сам он не верил, что предложенный Мариусом план может осуществиться полностью. Руфус, напротив, сверкая глазами, потирал руки. Эквы о чем-то шептались. Квинтус поднялся с места и стал подле Мастамы, глядя на того с восхищением. Тиберий и Прокулус скорее удивились не меньше Септимуса, но оставались невозмутимыми.
        — То, что ты называешь ложью, всего лишь политика! Вот увидишь, все выгорит!  — Мариус, ожидая решения командира, мял ткань тоги на груди: «О боги, дайте ему хоть чуть-чуть разума! Ведь это шанс для всех нас!»,  — он еле сдержался. Эта мысль уже висела на кончике его языка. Но Септимус наконец оставив подбородок в покое, спросил:
        — Когда ты хочешь уехать?  — Он все еще сомневался, но знал, что план, предложенный Мастамой лучше бездействия.
        — Прямо сейчас, мой друг. Позволь взять с собой Квинтуса.  — Септимус кивнул в ответ. И сияющий от счастья Квинтус тут же был уведен Мариусом Мастамой.
        — Клянусь стрелами Тина, повеселимся мы!  — Заревел, не скрывая восторга от развития событий Руфус. Возвращая кувшин с кампанским на стол, он поднялся, что бы произнести что-нибудь зажигательное, но не успел. Раньше заговорил Нумерий.
        — Командир, пошли меня и Мамерка в Умбрию. Мы напомним горцам о долге перед Этрурией и приведем тебе тысячу велитов.  — Услышав такое обещание от никчемного эква, обычно думающего только о девках и вине, Септимус махнул рукой, соглашаясь.
        — Разливай Руфус! Выпьем за дружбу!
        — Это дело!  — Руфус с удовольствием взял на себя обязанности виночерпия.
        — Прокулус, пригласи за наш стол офицеров легиона. Повеселимся сегодня от души!
        — И вексиляриев не забудь. Давайте отметим столь славное начинание! За консула Этрурии Септимуса Помпу, нашего брата!  — Осушив залпом кубок, Руфус отправился за вином в подвальчик отошедшего к богам префекта крепости.
        К утру в крепости все еще пировали. Правда, многие не знали, за что именно их новый командир выставил так много вина. В эту ночь имя Септимуса Помпы не произносили разве, что спящие.
        К вечеру следующего дня двести солдат под командованием старшего центуриона первой манипулы второго легиона Этрурии Гнея Публия выступили к Популонию, из порта которого, по морю, они поплывут на Ильву. Для тамошнего префекта у Гнея имелся свиток, опечатанный печатью префекта Гая Велия. Он якобы писал по поручению консула Прастиния, который для защиты рудников и порта в нынешнее смутное время посылает лучших своих солдат.
        Еще через день и крепость обезлюдела: второй легион по Апиевой дороге ушел к Тарквинии — городу царей Этрурии. (В Древнем Риме род этрусского происхождения, к которому принадлежали цари Тарквиний Приск (правил в 616/615 578/577 до н. э.) и Тарквиний Гордый. II (Tarquinii)).
        Неприступные стены, огромный акрополь, широкие улицы, вымощенные булыжником, оливковые рощи вокруг и в самом городе — таким увидел Тарквинии Септимус.
        Еще вчера Клузий казался ему обителью цивилизации и могущества. Сегодня, в компании отцов города, по большей мере богатых торговцев, он восхищался величием Тарквинии. И задумался о том, что именно Тарквинии заслуживают быть главным городом в Этрурии.
        Септимусу не пришлось прибегнуть ни к уговорам, ни к силе. Он даже сохранил казну легиона в неприкосновенности. Отцы города, напуганные войной, и желая избавиться от бездельников, не только собрали и вооружили для Септимуса две тысячи человек, но и щедро заплатили. Правда в обмен на обещание выступить к развалинам Рима и договориться с сабинянами о вечном мире.
        Седьмой сын разбогатевшего плебея, однажды избранного квестором (помощником консула)  — Септимус, считавший невероятной удачей носить знаки отличия младшего центуриона, сейчас одетый в белоснежную тогу с пурпурной каймой, подаренную отцами Тарквинии, поднимаясь по ступеням храма Юпитера, размышлял о данном обещании: «Где ты сейчас, Мастама? Все, по-твоему, вышло. Но ты не сказал мне, как договориться с сабинянами. Может дождаться вестей из Этрурии, а потом выступить на них?».  — Помолившись по привычке Тину, Септимус смирился: к сабинянам он пойдет с миром, но не сам. У храма его ожидал Нума Помпилий, весьма уважаемый в Тарквинии человек. Выйдя к нему, Септимус радушно улыбнулся и заговорил.
        — Иногда боги отвечают нам.  — Нума искренне заинтересовался и, склонив голову набок, позволил себе спросить:
        — Да прибудет с Вами благословение Юпитера! Какую мысль Он вложил в Вас?
        — Я солдат, не политик,  — Септимус задумался, а Нума закивал, соглашаясь,  — Я умею сражаться, а не договариваться,  — искусного торговца Нума Помпилия от такой преамбулы бросило в жар.  — Вот я и подумал, а что если с моими солдатами к сабинянам отправится такой человек как ты?
        — Наверное, близость к Храму, оказывает воздействие на нас обоих. Мне почему-то предвиделось, что я услышу от Вас именно это,  — грустно улыбаясь, ответил Нума.
        — Я обещал мир! И я хочу мира. Но я не политик,  — попытался оправдаться Септимус, чувствуя, что его предложение воспринято без энтузиазма.
        — О чем Вы собирались договориться с сабинянами лично для себя?  — Спросил Нума, став вдруг очень серьезным.
        — Патронат над Остией,  — не задумываясь, ответил Септимус.
        «А этот легат не промах!»,  — подумал Нума и, увидев для себя выгоду в намерении командующего легионом Этрурии, позволил себе поторговаться.
        — В случае успеха нашей миссии, могу ли я рассчитывать на должность для моего человека в порту Остии?  — Септимус был готов на что угодно, только бы избавиться от бремени самому вести переговоры с сабинянами.
        — Конечно, уважаемый Нума. Я и сам хотел тебя просить о таком одолжении, но полагал, что две просьбы — это слишком много.  — Септимус всего лишь хотел произвести впечатление вежливого человека, но, наверное, сегодня боги покровительствовали ему. Услышав такой ответ, Нума решил быть честен с ним.
        — Я поеду с Вами. И не говорите мне больше о том, что Вы не политик,  — он искренне рассмеялся своей шутке. Септимус так и не поняв причины, вдруг так развеселившей почтенного Нума, рассмеялся просто за компанию.
        Легион шел от Тарквинии к Риму всего два дня. Септимус Помпа, наконец, понял — зачем нужны дороги. Не будь Апиевой, идти им пришлось бы дней пять.
        Нума отказался от повозки и мужественно провел всю дорогу на спине лошади, чем заслужил уважение Помпы. Сам Септимус все еще страдал, передвигаясь верхом. За то разговоры в пути с Нума Помпилием оказались весьма полезными. Септимус узнал много нового для себя о народах, торговле, морских путях и кораблях.
        Рим они увидели в лесах и стропилах. Сотни повозок с деревом и камнем стояли брошенные. Люди, напуганные приближением солдат, разбежались. Септимус приказал ставить лагерь сразу же за валами.
        Кавалеристы отправились на разведку, что бы разузнать, где укрылись строители и почему сабиняне не защищают их.
        Этруски едва успели загнать на валы повозки, как вернулись разведчики. Они сообщили, что тысяча всадников-сабинян скачет к Риму. Услышав эту новость, Септимус улыбнулся, представив, что ожидало бы их, решив, он дать сражение. Но тут же его лицо омрачилось: «Как их остановить?»,  — эта мысль пока не нашла ответа. Септимус решил поделиться тревогой с Нума, но не нашел его.
        Когда солдаты построились в каре, а взволнованный Септимус уже который раз спешился, готовясь встать за линию щитов, появился Нума. Он спокойно шел по дороге, помахивая веточкой лавра. Не успел Септимус выдохнуть, как появились сабиняне. Объехав безмятежно шествующего Нума и обнаружив перед собой столь грозного противника, они отошли, на этот раз, прихватив с собой и Помпилия.
        Один из всадников не церемонясь, взгромоздил его на холку своего коня, уложив перед собой. Помпилий, размахивая веточкой, терпеливо отнесся к такому обращению с собой. Правда, кричал он при этом так громко, что его услышал даже Септимус. Сабиняне, наконец, тоже услышали: всадники остановили коней, сняли с лошади Нума и спешились сами.
        Помпилий поправил тогу, сказал что-то предводителю сабинян, вручив тому ветку. И они вдвоем направились к валам, где по-прежнему этруски стояли в боевом порядке. Септимус отдал приказ поставить скутумы к ноге и неторопливо пошел навстречу парламентеру.
        Предводителем у сабинян оказался сам эмбратур (предводитель, избиравшийся во время войны) Саллюстий. О мире договорились тут же, а когда Септимус завел речь об Остии, Саллюстий простодушно заверил, что не имеет никаких видов на этот городок, что мол, сабинянам — пастухам и пахарям море не нужно. А потом добавил, что сейчас в Остии заправляют латины из Анция. И что если солдаты Септимуса возьмут Остию силой, лично он, Саллюстий возражать не станет, а вот Лавиниум и Ардея могут прислать Остии помощь.
        Септимус — сама непосредственность, поинтересовался, поможет ли ему эмбратур покорить и Лавиниум и Ардею, а может, и Анций? Саллюстий ответил просто: «Если сам Септимус Помпа решит, что это дело ему по силам, то отчего не помочь».

        Глава 16

        Мариус Мастама скакал по широкой улице Рима к холму Квиринале (старый Капитолий (Capitolium vetus), по преданию — древнее святилище сабинов, находившееся на холме Квиринале). Там он рассчитывал найти Септимуса Помпу. Еще подъезжая к Риму, Мариус увидел строящееся стены и дома, но по настоящему он удивился, когда узнал, что новоиспеченный Консул Этрурии лично надзирает за строительством собственного дома в Риме.
        Искать командира он отправился не сразу. Прежде обстоятельно расспросил солдат о том, что произошло в его отсутствие. Мариус пока не понимал, хорошие новости он узнал или плохие: солдаты Септимуса взяли в жены сабинянок; строят себе дома в Риме; а сам Септимус Помпа породнился с эмбратуром Сабинян — Саллюстием, взяв в жены его шестнадцатилетнюю дочь — Фелицию.
        Отец встретил Мариуса прохладно, но когда узнал, что Прастиний потерял легион, а никому неизвестный младший центурион Септипус Помпа по выбору солдат стал легатом, задумался.
        Обстоятельства заставили его принять решение уже на следующий день после встречи с сыном. В Этрурию всего с одной манипулой солдат вернулся Прастиний. Старший Мастама собрал у себя в доме сенаторов Квинта, Лепида, Катуллу и многих других, обычно поддерживающих его мнение в Сенате.
        Слава Богам заговорщикам удалось найти Спуринию. Дочь отравленного Сенатора пообещала дать клятву в Храме, что видела, как Консул подсыпал яд в кубок Спуриния. А вечером, когда Сенат собрался, что бы выслушать Прастиния, Лепид, поднявшись с лавки, закричал: " Убийцу к ответу!».
        Прастиний готовился к речи, полагая, что сможет оправдать разгром своих легионов, услышав Лепида, вздрогнул, скорее от неожиданности. Но когда закричали Мастама, Квинт и еще с десяток голосов, он понял, что к ответу призывают именно его.
        Что-то сломалось в груди, гнев, дающий отвагу и силу, на этот раз уступил страху, Стало трудно дышать. Прастиний пытался крикнуть в ответ: «Слово!»,  — но смог только прохрипеть.
        В атриум фурией влетела Спуриния. Никто не смог ей помешать отомстить за смерть мужа и отца. Она снова и снова колола кинжалом тело Прастиния до тех пор, пока Мастама не остановил ее.
        Когда Спуринию увели солдаты, Мастама выступил перед сенаторами с речью. «Больше всего желал бы я, отцы сенаторы, чтобы ничто не нарушало спокойствия в государстве или, по крайней мере, чтобы перед лицом опасности на его защиту встали самые решительные люди; я хотел бы, наконец, чтобы дурные дела обращались против тех, кто их замыслил (из речи Луция Марция Филиппа в сенате). О благие боги, до сих пор защищающие этот Город, хотя сами мы перестали о нем заботиться! Прастиний, самый отъявленный из всех негодяев,  — о нем нельзя даже сказать, более он гадок или труслив,  — имел войско, и, ранее вызывавший страх, теперь внушает презрение. Вы же, склонные ворчать и медлить, внимая болтовне и ответам прорицателей, не защищаете мир, а всего лишь хотите его и не понимаете, что мягкость ваших постановлений умаляет ваше достоинство и ведет всех нас к безвластию»,  — так обвинил он сенат в бездарном управлении и услышал в ответ от Апия: «Что делать нам, если легионы разбиты, а враги на пороге дома?».
        Тогда Мастама и сообщил Сенату о подвиге Септимуса Помпы. Ему даже не пришлось поведать ни о гарнизоне, что послал Помпа на Ильву, ни о патронате новоявленного легата над Тарквиниями.
        Умело, играя на страхах отцов города, Мастама получил согласие на консульство для Септимуса Помпы, а для себя председательство — senatus consultum (большинством голосов и никем не было опротестовано).
        Вспоминая рассказ отца, Мариус размышлял — не навредит ли Септимусу сближение с сабинянами? Остановив коня, он развернул послание Консулу Септимусу Эмилию Помпе от Сената Этрурии, прочел — «… пусть консулы примут меры, чтобы государство не потерпело ущерба (dent operam consules, ne quid res publica detrimenti capiat)». «С такими полномочиями он может делать все, что захочет, лишь бы ноги врага не было на земле Этрурии»,  — решил Мариус и, спрятав свиток в тубус, пустил коня шагом. До Квиринале оставалось совсем немного.
        Если у стены по большей мере дома стояли уже под крышами и выглядели привычно, то тут, в долине у форума, заложенные фундаменты могли сравниться размерами разве что с храмами в Этрурии. Да и на участках, размеченных колышками, мог разместиться не один дом нобиля тусков.(Нобилитет от лат. nobilitas — знать — в Древнеримской республике правящее сословие рабовладельческого класса из патрициев и богатых плебеев. Нобилитет пришёл на смену родовой знати — патрициям. К началу III века до н. э. у нобилитета оказалась вся полнота государственной власти).
        Наконец Мариус увидел Септимуса и Руфуса. Они сидели за низким столиком прямо на улице и наблюдали за работой строителей, степенно попивая вино. Руфус первым заметил Мариуса, и поднял кубок, приветствуя возращение друга. Сптимус ответил тем же, но почувствовав что-то, обернулся и не смог усидеть на месте. Он с нетерпением ждал возвращения Мастамы, готовясь к худшему. И утешал себя тем, что и без одобрения Сената теперь он обладает достаточным влиянием и силой, что бы позаботиться о себе, друзьях и солдатах.
        — Аве Консул!  — Выкрикнул Мастама, спешиваясь.
        — Тебе удалось задуманное!  — Переживая невероятное облегчение, Септимус обнял друга.  — Пойдем же к столу! Утоли жажду и расскажи нам обо всем.
        Мариус напившись вдоволь, с азартом, вдохновенно поведал друзьям историю смерти Прастиния и назначения консулами Мастамы старшего и Септимуса.
        — Спуриния наказана?  — От этой мысли помрачнев, спросил Септимус.
        — Нет, что ты! Кто бы позволил наказать вдову и отомстившую за отца дочь из патрициев? Ее отправили в поместье, подальше от разговоров и пересудов. Что дальше, Септимус?
        — Я так рассчитывал на то, что ты мне расскажешь об этом,  — Септимус ответил с улыбкой, будто извиняясь,  — А пока взгляни вот туда,  — он указал рукой на свободный участок за своим домом,  — Тут ты построишь для себя дом.
        — Спасибо друг! Эта земля — целое состояние!
        — А вот мой дом, совсем рядом!  — Не удержался Руфус. Схватив Мариуса за пояс, потащил показывать участок и первые ряды кладки на фундаменте.
        Умудренный жизненным опытом предводитель сабинян — Саллюстий должно быть хорошо знал историю своего народа. Пока солдаты — этруски, отложив скутумы и пилумы, взялись за кирки и лопаты, в строящийся Рим с каждым днем приезжало все больше и больше женщин — сабеллок (самоназвание; племена марсов, марруцинов, пелигнов, вестинов, которые все вместе известны под общим именем сабеллов). Они знали, чего хотели. Встревоженные центурионы не раз докладывали Септимусу о настроениях подчиненных. Многие из них захотели взять в жены именно сабинянку. А после того как Септимус женился на дочери самого эмбратура, хоть этот брак по большей мере явился демонстрацией дружбы между народами, и залогом военного союза, удержать лавину свадеб уже не рискнул никто.
        План Саллюстия удался: теперь получив и женщин и землю, туски не только возведут стены, храмы и дома, но и будут защищать их. В свою очередь и Септимус хоть и не был рожден в семье патриция, но выгоду от такого союза видел: Клузий, Перузия, Тарквинии дали солдат и обязательства в обмен на защиту; контроль над рудниками Ильвы позволял диктовать условия Популонии; Рим и военный союз с сабинянами сделали его Септимуса Эмилия Помпу очень влиятельным человеком. Он ждал вестей из Умбрии. Если эквы Мамерк и Нумерий приведут велитов, то Септимус тут же намеревался занять Остию. И пусть тогда Лавиниум, Арея и Ариций, Анций, Лаций и Капуя попробуют оспорить его решение силой оружия. Теперь же, получив от Сената Этрурии консульство и призыв гарантировать Этрурии мир, Септимус стал сомневаться: «Может, стоит вначале собрать легионы в Популонии, Пизе, Ареции, Капене, Фалерии и Цере?»,  — размышлял он, пока Руфус занимал Мариуса Мастаму.
        Мамерк и Нумерий явились, когда их уже ждать перестали. Они привели полторы тысячи велитов из Умбрии (умбрийские племена за исключением разве, что осков, отождествляли себя с этрусками).
        На холмах Рима распустились цветы, Септимус все чаще выходя на двор, отдавал предпочтение тунике, радовался ранней весне.
        С приходом весны римляне стали испытывать нужду в хлебе и мясе. Порции каши из нута, гороха и ячменя с каждым днем становились все меньше и меньше, а сыры, регулярно доставляемые из Этрурии зимой, уже как месяц закончились. Велитов кое-как расквартировали, но обеспечить новоприбывших едой Город не мог.
        Помпилий Нума не пожалел, что отправился с легатом Помпой в Рим. Пока он не получил обещанной премии, но стал владельцем недвижимости в Риме и интендантом легиона Консула Этрурии.
        Завтра ему предстоит не долгая (25 км.  — около 17 римских миль), но очень опасная дорога в Остию. И в случае успеха он получит свою премию — должность для сына в порту Остии. Вот только условия, выдвинутые Септимусом, вряд ли понравятся латинам. «Мыслимое ли дело! Допустить в Остию римский гарнизон и откупщика (сборщика налогов). Доставить в Рим сто тысяч либров (libra — 327 г) пшеницы! Пусть демоны заберут умбрийцев, обрекающих его огласить в Остии условия Консула Этрурии!»,  — брюзжал Помпилий, собираясь в дорогу.
        Собирался в дорогу и трибун Руфус. Завтра он поведет в Остию две манипулы.
        — Не ввязывайся в драку,  — наставлял его Мастама.  — Охраняй посла и в случае успеха его миссии, займи порт и крепость.
        — Не переживай, с двумя манипулами я сравняю этот городок с землей!  — Отвечал Руфус.

        Часть пятая
        Враги Рима

        * * *

        — Вон Арес, вон! Пойди прочь!  — Зевс в гневе вскинул руку и метнул молнию в кутающегося в черный плащ Ареса. Молния ушла в бездну, отраженная щитом, который Арес с ловкостью фокусника извлек из под плаща.
        — Не гневайся, Громовержец. Что плохого в том, что дикари сожгли Трою? Ведь потом они воздвигли куда больше храмов в твою честь, чем старик Приам!
        — Молчи! Иначе, прикажу Тифону, расправится с тобой! Рим будет возрожден во славу Трои, а дикарей твоих настигнет месть!
        — Я ухожу, всесильный Громовержец, а что до дикарей, так в честь твою Эсхил сложил поэму:
        «…Стоглавое чудовище — Тифона,
        Рожденногоземлей. На всехбогов
        Восстал он: шип и свист изчелюстей
        Грозил престолу Зевса, а изглаз
        Сверкал огонь неистовойГоргоны,
        Но Зевса неусыпнаястрела —
        Пылающаямолниясразила
        Его за эту похвальбу. До сердца
        Он былиспепелен, и громубил
        Всю силу в нем. Теперьбессильнымтелом
        Он подкорнямиЭтныраспростерт,
        Недалеко от синегопролива,
        И давятгоры грудь ему; на них
        СидитГефест, куясвоежелезо,
        Новырветсяизчернойглубины
        Потоком пожирающеепламя
        И истребитширокие поля
        Сицилиипрекрасноплодной…»,

        — Дикарь он или просвещенный человек, достойный милости Владыки Зевса?
        — Нет места на Олимпе для того, кто прославлял при жизни Прометея. И тень его по ныне бродит в огненном Тартаре.
        — А все же, Громовержец, ты его запомнил!  — Торжествующе воскликнул Арес и сбежал в тень еще до того, как Зевс отправил ему вслед парочку молний.

        Глава 17

        Неподвижные в синем просторе небес облака отражались в прозрачной глади успокоившегося моря. Септимус Помпа стоял на поскрипывающем причале и смотрел на стремительные триремы (трирема — основной тип боевого корабля Средиземноморья периода Пунических войн 264 -146 годов до н. э.), входящие в порт.
        Три года пролетели как один день и только сейчас, когда, наконец, сенат Этрурии во главе с Мастамой старшим решили посетить Рим, он с восторгом вспоминал о славных битвах с латинянами, компанцами и самнитами. Тогда он защищал строящийся Рим, а сенаторы не спешили с помощью. Даже новые земли и дома у Капитолия не прельстили их. Но это было раньше, а сегодня они увидят величие нового Рима. Даже Фурии (греческий город — яблоко раздора с Тарентийской республикой) попросил Рим защитить город от лукан.
        Четыре обученных и уже успевших повоевать легионов готовы по его приказу сражаться с кем угодно. Вот только на юг их направить Септимус не решался. Протекторат над греческими городами раздражал тарентийцев. После того как римский гарнизон остался в Фурии, только луканы сдерживали республику от войны с Римом. По этой причине Септимус до сих пор и не расправился с луканами. Он мечтал о плодородных землях долины Пада и этот визит отцов Этрурии должен закончиться небывалой военной компанией: слишком много золота хотят галлы, слишком долго Этрурия платит им за мир.
        Траниты (гребцы верхней палубы) флагманского корабля убрали весла, кормчий умело вел корабль к пристани. Септимус сошел на берег, пропустив на причал швартовщиков. На корабле запела дудка, с кормы в воду полетели якоря, а на причал канаты. Швартовщики пропустили канаты под балку над опорами пирса, дружно потянули. Трирема качнулась и ударилась бортом о причал. Кое-кто из швартовщиков полетел в воду, не обращая на барахтающихся в воде товарищей, удержавшиеся на ногах, сноровисто привязывали корабль к пирсу.
        — Я вижу отца!  — Услышал Септимус за спиной. Мастама младший — легат Первого Римского сбросил на руку пурпурный плащ. Золоченый панцирь и шлем засияли на солнце. На миг Септимусу показалось, что сам Юпитер сошел на бренную землю. Конечно, Септимус тоже увидел Мастаму старшего осторожно ступившего на шаткие сходни, но внимание консула привлекла высокая женщина с ребенком на руках, идущая за сенатором.
        — Ты видишь ее? Прямо за твоим отцом?
        — Да. Это Спуриния.  — Равнодушно ответил Мариус.
        — Жена Алексиуса!
        — Его вдова.
        «О Боги! Как она красива!»,  — Прошептал Септимус и пошел за Мариусом, бросившимся почти бегом на причал, встречать отца.
        Сенатор обнял сына. На мгновение в его глазах появилась гордость. Подбородок взлетел вверх так, что складки под ним почти разгладились.
        — Аве Консул!  — Прокричал Септимус. Мастама услышал его приветствие. Бросил в ответ:
        — Аве,  — потом, устыдившись, должно быть, испытывая к Септимусу благодарность за сына, повторился, но уже громче,  — Аве Консул!
        Они обнялись без неприязни, почти как старые друзья, хоть и увиделись впервые.
        Спустя пару часов, прибывшие на кораблях сенаторы Этрурии, их жены и дети, компаньоны и рабы, в паланкинах, пешком и за редким исключением верхом покинули шумную Остию. Гости и сопровождающие их, растянувшись разноцветной змеей на целую милю, двигаясь по дороге в Рим.
        Септимус верхом ехал за паланкином Спуринии, размышляя о том, как вовремя он спровадил Фелицию к тестю и что стоит пригласить сенатора Мастаму в свой дом. Приняв решение, он догнал Мариуса.
        — Наверное, ты намерен пригласить отца в свой дом?  — Пытаясь не выдать волнения, спросил Септимус.
        — Конечно! Мой дом больше и богаче, чем у отца. Хочу похвастаться. Он будет рад.
        — А ты пригласи его на ужин, как ни будь. Дело в том, что нам с твоим отцом есть, что обсудить в спокойной обстановке, наедине. Пусть он поживет у меня. Что скажешь?  — Мастама младший задумался, потом кивнул, соглашаясь:
        — Пусть будет по-твоему, раз надо. Снова война?
        Добившись нужного ответа, Септимус не стал отвечать. Хлопнув друга по плечу, он ускакал вперед к паланкину сенатора, радуясь, что теперь сможет видеть Спуринию когда захочет.
        От пыли, поднявшейся под копытами лошади, сенатор чихнул, но эта мелочь не испортила ему настроения. Сенатор Мастама улыбнулся Септимусу. Тот все больше раздражаясь, осаживал жеребца так не кстати проявившего норов.
        Мастама приказал рабам остановиться и высокий экв взяв под уздцы лошадь консула, помог Септимусу спешиться.
        Рабы подняли паланкин, движение возобновилось. Септимус шел рядом, ведя коня на поводу и все не решался завести разговор.
        — Море было не спокойным. Никогда больше никуда не поплыву!  — Пожаловался Мастама и рассмеялся,  — Но все же я рад, что увижу Рим. Как там сейчас?
        — О-о! Я не хотел бы ничего плохого сказать о других городах Этрурии, но наш Рим просто великолепен. Вы сами должны увидеть все то, о чем я мог бы рассказать,  — ответил Септимус.  — Мы войдем в Рим к ночи, и я с радостью приму Вас в своем доме. А вот с утра…
        Приглашая соправителя, председателя Сената и Консула Этрурии Тита Мастаму Мания к себе в дом, Септимус все еще не был уверен, что получит согласие. Однако Мастама старший искренне обрадовался приглашению.
        — Как приятно, что ты меня пригласил! Ведь я и сам хотел попросить об этой услуге. Надеюсь, что ты не будешь возражать, если и дочь достойного Спуриния воспользуется твоим гостеприимством?
        — Нет! Конечно, нет!  — Воскликнул Септимус, радуясь, что все так сложилось. Он не заметил встревоженного взгляда Мастамы младшего, ехавшего за ними.

        «Этот неугомонный старик липнет как рубаха на вспотевшее тело!»,  — сетовал Септимус. Любой бы на месте Мастамы в его-то возрасте после столь долгого путешествия попав под крышу, уснул бы, а этот потребовал вина и зрелищ. С утра его раб разбудил Септимуса: «Сенатор Мастама хочет осмотреть Рим». Пришлось показывать. Он ходил по широким улицам города пешком, осматривал дома, и храмы что все еще строились, разговаривал с прохожими, интересуясь абсолютно всем, что Септимусу и в голову не могло прийти. Потом он захотел посмотреть на военных. Пришлось тащиться за три мили в лагеря. Трубить тревогу и устраивать смотр первому и четвертому легионам, тренирующимся неподалеку от Рима. И только сейчас, когда Гелиос покраснел и приготовился к прыжку в бездну, Мастама выразил желание перекусить только в компании своего соправителя, Консула Этрурии Септимуса Эмилия Помпы. Септимусу, надеющемуся, что хоть во время вечерней трапезы он сможет снова увидеть Спуринию едва удалось скрыть разочарование.
        Мастама почти ничего не съел. Он попивал вино и терпеливо ждал, пока Септимус разделается с тушеным поросенком.
        Когда раб налил консулу вина в кубок, Мастама приказал ему удалиться. Септимус недоумевая, взглянул на сотрапезника. Тот положил перед ним на стол золотой статер. Септимус предполагал, что за ужином Мастама может начать разговор об оккупации сенаторами Этрурии земель принадлежащих Риму. Во все времена часть земли была собственностью города-государства; она не обрабатывалась и считалась общей — ager pubiicus — общественное поле. Ее можно было оккупировать от слова оссирасс — занимать, внося государству небольшую арендную плату. Этим правом оккупации государственных земель широко пользовались патриции. Увидев перед собой золотую монету он решил, что таким образом его соправитель хочет начать разговор именно на эту тему. Взяв статер в руку, Септимус почувствовал, как сжалось сердце, капелька пота растеклась по виску, вторая повисла на кончике носа. Он смотрел на монету и узнавал профиль своего командира Алексиуса Спурины.
        — Это он, Алексиус Спуриний Луциус, чудесным образом восставший из Тартара бреном инсубров — Алаталом.  — Голос Мастамы звучал глухо. Септимус поднял глаза и прочитал на лице соправителя торжество,  — Ты тоже узнал его!
        — Это он,  — ответил Септимус,  — Боги! Как это возможно?!
        — Хороший вопрос. И только боги могут ответить на него. Он появился у бойев уже как брен из-за Альп. Заручившись поддержкой Хундилы из Мутины, отбил у лигуров Мельпум, разорил их землю, помог сенонам укрепиться от Фельсины до Колхиниума (в современной Черногории — Ульцинь, в 163 г. до н. э. римляне завоевали город и стали называть его Олциниумом). Он дал инсубрам порядок и закон, стал чеканить монету и ведет торговлю с Карфагеном, от чего на пшеницу Этрурии уже второй год подряд падают цены, а алчные сеноны и бойи требуют все больше золота и серебра. Я приехал в Рим потому, что сейчас они отвергли кубки, блюда, столь любимые ими торквесы, которые наши ювелиры стали делать полыми и потребовали денег. Много денег.  — Мастама умолк. Септимус начал кое-что понимать.
        — Ты привез Спуринию не просто так? Не так ли?
        — Теперь я понимаю, что твоя карьера не дело случая,  — ответил Мастама.  — Ты умен. Сенат хочет, нет, требует, что бы ты выгнал сенонов из Фельсины и Атрия и гнал их до иллирийских опидумов. А потом взялся и за боев. Их Мутина — город тусков! А Спуриния с сыном пусть будет всегда при тебе, на случай если брен инсубров Алатал захочет вступиться за своих друзей.  — Обычно румяный Септимус, слушая Мастаму, побледнел.  — Да что с тобой? Ты испугался дикарей галлов? Сенат Этрурии даст тебе еще два легиона и денег на набор компанцев и латинов! С такой армией ты смог бы потягаться и с македонцами во времена их славных побед! Полагаю, ты не разочаруешь Сенат и народ Этрурии?
        — Ты прав. Я не боюсь. Наверное, погода портиться. Душно мне. Быть дождю.  — Септимус налил компанского в кубок, и осушил его, не разбавив вино водой.  — Она знает?
        — Спуриния о муже?  — Мастама налил и себе на самое дно. Долив до половины в кубок воды, сделал глоток,  — Нет. И не должна знать. Она по-прежнему любит Алексиуса. И это хорошо. Говорят, что он взял в жены дочь Хундилы и родил девочку. От Спуринии у него сын! Если он ее и забыл, то сын — это кровь от крови. Какой отец навредит сыну?
        — Ты прав.
        Мастама видел, как хмурится Септимус, как поникли его могучие плечи, и опустилась голова, но счел это признаком сосредоточенности консула на грядущих делах, связанных со сбором легионов и подготовкой к войне с галлами. Он допил вино, поблагодарив Септимуса за стол и кров, удалился.
        Когда в атриум вошел раб, Септимус с криком: «Вина мне!»,  — запустил в беднягу кувшин и рухнул в беcпамятстве на пол.

        Глава 18

        «Во славу Конса! Хороших консуальных праздников!»,  — слышалось с утра на улицах Рима.(Древние римские жители торжественно отмечали окончание жатвы праздником консуалий, посвященный древнеиталийскому богу земли и посевов — Консусу) В этом году Консуалии (по легенде, основоположником праздника являлся Ромул, он якобы нашёл алтарь, посвящённый богу, в земле, именно во время проведения консуалий римляне украли сабинянок) совпали с приездом важных гостей из Этрурии и жители Рима ожидали грандиозных торжеств на открытие алтаря.
        Пастухи гнали по улицам скот украшенный цветными лентами и венками из цветов к строящемуся цирку. У цирка с утра толпился народ. Разглядывая квадриги (двухколесная колесница, запряженная четверкой лошадей), люди судили о том кто может победить на луди рценсес (гонках колесниц).
        Септимус Помпа уже знал кто победит в гонке и именно сегодня, когда, наконец, Мастама старший с утра ушел к сыну, Септимус решил покорить сердце Спуринии блеском консульской славы и золота. В подарок Спуринии к консуалиям он приготовил расшитую золотом столу (надевалась поверх туники) и пару браслетов с самоцветами. Что подарить ее малышу Помпа не знал, и как только Мастама попрощался с ним, Септимус отправился к Ослиным воротам (Porta Asinaria), где обычно торгуют финикийцы и греки.
        В это время Тит Мастама Маний прогуливался в обществе Мариуса Мастамы по парку у дома сына и дивился амбициям новых патрициев Рима: парк занимал площадь не меньше югера (2518 м. кв.). В городах Этрурии таких огромных домовладений просто не существовало.
        — Сын мой, я знаю, что был слишком строг к тебе, но клянусь Юпитером, моя строгость пошла тебе на пользу, коль ты стал легатом и живешь в таком доме!  — Мариус покраснев от удовольствия, ответил:
        — Ах, отец, если бы не твоя помощь всем нам тогда, когда мы посчитались за вероломство с Прастинием, и Септимус стал консулом, то сегодня я не был бы легатом и не владел бы этим прекрасным домом.
        — Вот об этом я и хотел бы поговорить с тобой.  — Они присели на каменную лавку у фонтана с рыбами, Тит Мастама продолжил,  — Ты радуешся, что стал легатом и имеешь прекрасный дом? А безродный Септимус Помпа нынче Консул Этрурии и сенат просит его!
        — Отец!  — Мариус резко поднялся с лавки,  — Септимус спас всех нас!
        — Сядь!  — Дождавшись пока сын успокоившись, присел рядом, Тит Мастама не сразу заговорил снова.  — То было. Мудрый человек должен предполагать о том, как повернуться события в будущем и какие возможности в этом будущем не следует упускать.  — Мариус внимательно слушал отца и тот, воодушевляясь, уже сам поднялся с лавки.  — Сенат решил вернуть Этрурии земли от Пада до Альп и не платить больше дикарям галлам золото. Септимус поведет легионы на север. А как ты знаешь, не всегда полководцы выигрывают сражения. Поражение хотя бы в одном может обернуться для консула Помпы не лучшим образом, если сенат будет иметь выбор. Мне бы хотелось, что бы молодой легат, сын патриция случись такая необходимость выбора для сената, был бы готов возглавить легионы Этрурии.
        — Я понимаю, о чем ты говоришь. Я не желаю Септимусу поражений, но твое доверие готов оправдать.
        — Прекрасно сын!  — Мастама старший потирая ладони, снова присел на скамейку.  — А что бы сенат не сомневался, когда придет время, я позабочусь о том, что бы два новых легиона были отданы волей сената под твое командование и помогу тебе серебром для укрепления верности солдат. Ведь вы с Помпой все так смогли провернуть потому, что имели верность легиона и серебро. Не так ли?  — Мариус вспомнил о событиях трех летней давности и вдруг понял, что нынешним успехом он обязан не Септимусу, а себе. Именно он предложил Септимусу план и не только предложил, но и по большей мере обеспечил ему успех.
        — Так отец. Три легиона сегодня — это гораздо больше, чем когда мы решились «попросить» сенат о справедливости.
        — Я слышал, что твои друзья по контубернию нынче тоже неплохо устроены?
        — Да, отец. Руфус, как и я, легат. Мамерк командует умбрийцами. Нумерий — трибун у Руфуса…
        — Достаточно, я знаю об этом. Кем бы сейчас был Септимус Помпа, не будь у него таких друзей? Помни об этом. Сейчас наш консул будет очень занят,  — Тит Мастама улыбнулся, будто замыслил что-то, но рассказывать об этом не собирается,  — А ты обязательно навести своих друзей, угости вином, поговори о том и сем.
        — Конечно, отец. Помнишь, ты говорил: «Друзья как тень. В солнечную погоду не отвяжешься, а в дождливую — не дозовешься»,  — это неправильные друзья. Мы друг друга в беде не бросим.  — Тит Мастама нахмурился, но тут же снова улыбнулся.
        — Это хорошо, когда есть такие друзья. Когда-нибудь ты поймешь, что даже такие друзья со временем и от обстоятельств меняются.

        Народ Рима спешил занять места в Циркус Максимус, строящемуся в долине между холмами Палатин и Авентин. Собственно строились пока белокаменные ворота, а лавки для зрителей, карцеры (лат. сarceres-клетки для старта квадриг) и меты (лат. missus-приспособление для учета туров) еще пахли деревом и краской. По весне на арене жители Рима и этом году сажали огороды.
        Олимпийской славы жаждали все. Особенно цари и императоры, полководцы и стратеги, вожди и тираны. На главные состязания эллинов они спешили не затем, чтобы бегать по стадиону или вступать в кулачную схватку. К всеобщему восхищению их вела дорожка ипподрома.
        Септимус Помпа впервые увидел гонки квадриг в Таренте, после чего идея проведения подобных состязаний и в Риме овладела им. Часами он слушал рассказы Мариуса Мастамы о гонках на квадригах, что устраивались в Этрурии, и на Олимпийских играх в Греции.
        Склонившись к уху Спуринии, что бы не перекрикивать шумящую арену, он рассказывал все, что узнал о гонках сам: «У Архидама была и дочь, по имени Киниска, которая с величайшей страстью предавалась олимпийским состязаниям, и первая из женщин содержала с этой целью лошадей и первая из них одержала победу на Олимпийских играх. После Киниски и другие женщины, особенно из Спарты, добивались побед в Олимпии, но никто не заслужил из них такой славы своими победами, как она».
        Спуриния внимательно слушала, аромат розы от ее волос кружил консулу голову. Протрубила буцина, по арене погнали разукрашенный скот. Затем рабы внесли алтарь, и началась служба во славу Конса, а Септимус, словно испив из источника вдохновения, самозабвенно излагал о македонских царях, чьи квадриги на протяжении последних десятилетий неизменно побеждали на всех состязаниях.
        Желая произвести впечатление на прекрасную Спуринию, он похвастался, что для участия в Консуалиях приобрел возницу и лучшую четверку лошадей именно в Македонии.
        Когда квадриги заняли места на старте, Септимус увидел блеск позолоты на доспехах одного из участников. «Мариус! Почему он ничего мне сказал? Зачем ему это?»,  — Септимус глотнул вина. Спуриния почувствовав его озабоченность, спросила:
        — Что вдруг встревожило тебя?  — Внимание женщины согрело сердце Септимуса. Он решил проявить благородство.
        — Мой друг Мастама решил управлять квадригой сам!
        — О! Это опасно? Ты рассказывал, как много возниц гибнет на этих состязаниях!
        — Именно так, прекрасная Спуриния! Мариусу придется состязаться с лучшими возницами юга. На Консуали в Рим приехали и сицилийцы и калабрийцы. Правда, сицилийцы, на мой взгляд — лучшие. Они побеждали даже на Олимпийских играх еще со времен Гелона. Я думал, что буду сражаться за победу с возницей уважаемого Амилькара, а теперь беспокоюсь о друге.
        — Я помолюсь за него,  — пообещала Спуриния, а Септимус уже и не знал радоваться ему или продолжать негодовать от столь вероломного поступка Мариуса.
        Ипподром взорвался воплями — народ требовал старта. Септимус поднялся с лавки, ипподром погрузился в тишину. На какое то мгновение стал слышен лошадиный храп. Стоило Септимусу уронить платок (mappa), как буря голосов и рукоплесканий накрыла долину.
        Когда несколько колесниц, запряженных четверками коней, сделали очередной поворот вокруг расположенного по центру ипподрома ограждения, именуемого «спиной», гул голосов стал похож на грохот гигантского прибоя. Зрители скрежетали зубами, вскакивали с мест, запрыгивали на скамьи, а соседи сталкивали их оттуда, поскольку те закрывали обзор.
        Квадрига Септимуса неслась первой, за ней летела четверка Мариуса Мастамы, третей шла сицилийская, Амилькора.
        Септимус стоял на ногах и уже ничего вокруг не замечал. Спуриния, хоть и не поддалась всеобщему безумству, но щеки ее покрылись румянцем, она рукоплескала мастерству возниц, всем без исключения, когда квадриги проходили поворот.
        На четвертом круге квадрига Септимуса встала на одно колесо, и чуть было не опрокинулась. Македонец натянул поводья, лошади встали как вкопанные, развернув колесницу. Мариус Мастама начал сдерживать коней еще до поворота, а взбешенный сицилиец напротив, подгонял свою четверку. Кони сицилийской квадриги прошли мимо повозки Мариуса, и над ареной раздался треск ломающегося дерева. Сицилиец взлетел над четверкой Мариуса и упал под ноги коней. Сам Мариус не удержался и бросив поводья, соскочил на песок ипподрома. Шум над ареной стих. Мариус с ужасом смотрел на приближающихся лошадей. Квадриги шли на него колесо к колесу, бежать от них не имело смысла. И все же он решился, сорвавшись в отчаянном рывке к разделительному барьеру.
        Септимус радовался победе своего возницы, заканчивающего пятый, финальный круг, но эту радость омрачил друг Мариус. Спасти его жизнь могло теперь разве, что Божественное вмешательство. Он почти успел добежать к «спине», когда его настигла четверка из Неаполя. Лошади сбили его с ног, и по нему проехалась колесница. Толпа взвыла снова. Кто-то от скорби, а кто-то в безумном ликовании.
        Септимус тяжело опустился на лавку, Спуриния, напротив, поднялась, закрывая лицо руками.

        Глава 19

        — Септимус, не надо. Я не готова!  — Который раз Спуриния смотрит ему в глаза так, от чего телом завладевает странная апатия. Септимус торопливо убрал руки с бедер женщины, мысли о которой не покидают его третий месяц.  — Прости, может быть позже.  — Накинув шерстяную палу (плащ), Спуриния вознамерилась покинуть палатку консула.
        — Постой, что хочешь найти ты в лагере?
        — Хочу навестить Мариуса. Он ведь еще не совсем здоров?
        — Мариус! Здоров как бык! А что хромает, так это пустяк. Ведь это чудо, что Мариус выжил? Когда я увидел его разбитым в кровь, обнажившуюся на ноге кость, то решил, что навсегда потерял друга.
        — Я молила Богов об этом чуде.
        — Останься, я пошлю за Мариусом. Нам есть что обсудить. Сеноны рыщут вокруг как волки, но не атакуют лагерь. Я намерен взять Фельсину. Может, тогда они отважаться на сражение.
        Спуриния в который раз подавила приступ раздражения: «О Туран! За что ты мучаешь меня. Мой сын не со мной, по ночам я мерзну на солдатском ложе. Этот Септимус может и не плохой человек, но его любовь мне неприятна. Почему Боги так жестоки? Алексиус, жив ли ты?».  — Она смахнула скатывающуюся по щеке слезу, и все же решила настоять на своем. Выйти Спуриния не успела, в консульскую палатку вошел Мариус.
        — Аве консул!  — Мариус учтиво поклонился Спуринии и подал руку Септимусу.
        — Аве друг мой!  — Септимус вцепившись в предплечье Мариуса, подтянул легата к себе и обнял. Тот, морщась от боли, попытался выскользнуть из объятий Помпы, но не тут то было: Септимус, радуясь, что у Спуринии больше нет повода оставить его, не замечал, что причиняет Маркусу боль.
        — Постой, не так сильно! Сеноны окружили лагерь.
        — Неужели! Боги услышали меня!  — Проревел Септимус, отпуская друга,  — Холодает. Сеноны мерзнут по ночам! Давай выпьем за победу.  — Септимус потянул Мариуса к столу.  — Прихрамывая, Мастама не имея сил противиться, пошел за консулом.
        — Оставь его! Ты груб!  — Закричала Спуриния и выскочила из палатки.
        Септимус, не понимая, чем вызвал гнев обожаемой Спуринии, ища поддержки у Мариуса, только руками развел.
        — Никак не могу ей угодить,  — пожаловался,  — Вот только к тебе собиралась. Ты пришел, а она все равно ушла!
        — Септимус! Да что с тобой? Сеноны вокруг, а ты брюзжишь как обиженный супруг.
        — Боги услышали меня, пусть атакуют.  — Септимус глотнул вина прямо из кувшина. Бордовыми струйками вино стекло по подбородку, оставив мокрые пятна на пенуле (мужской плащ).
        Поставив кувшин на столик, Септимус стянул через голову накидку и покосился на доспехи. Проклятая женщина! Что она со мной делает? Я не хочу сражаться! Сплюнул на пол и закричал: «Первый манипул за ворота! Посмотрим, на что способны галлы. Командуй друг мой, я скоро буду».
        Солдаты первой манипулы, маршируя, вышли за ворота лагеря. Галлы, увидев движение в стане противника, подняли невероятный шум. Манипул промаршировав шагов двадцать, остановился перед рвом. Ворота в крепость закрылись. Мариус, окинув взглядом затаившихся на стенах велитов, поднялся на башню у ворот.
        Отряд галлов числом человек в пятьсот с гиканьем и воем бросился в атаку. Солдаты легиона, стоящего перед воротами прислушиваясь к воплям врагов, покрепче сжимали пилы.
        Первый ряд манипула метнув дротики в атакующих галлов, встал на колено и прикрылся щитами. После броска из второго ряда, центр галлов просел, а фланги предприняли попытку спуститься в ров, где и нашли быструю смерть. Велиты в одно мгновение забросали отважных галлов легкими пилами.
        Легионеры, не нарушая строя, атаковали оставшихся в живых галлов. Запела буцина, ворота открылись, и манипула за манипулой легион неспешно стал выходить из лагеря.
        Со стороны войска сенонов стали слышны звуки карниксов. Теперь уже все галлы бежали к лагерю в атаку.
        Первый легион Этрурии компактно выстроился справа от ворот и ожидал атаки галлов. Две манипулы второго стали слева. Галлы, увидев, что тусков там так мало, стали смещаться вправо, мешая друг другу.
        Манипулы выдержали первый удар. Галлы завязли в плотном строю легионеров, мешая друг другу орудовать длинными мечами. А между тем выходящие из лагеря тусков солдаты вгрызались в плотную массу сенонов, прежде выкашивая изрядные бреши в толпе врагов дротиками.
        Галльские вожди видя, что плотный строй тусков их отважным воинам сломать не удалось, призвали соплеменников атаковать стены. Мало помалу фронт галлов растягивался, сеноны под градом дротиков и стрел, летящих сверху, умирали во рву, но кое-где смогли развить успех и взойти на стены. Не встречая там сопротивления, они подавали знаки своим братьям по оружию и все больше галлов устремлялись туда, где как им казалось, ждет их добыча и слава.
        В тот день около тридцати тысяч сенонов нашли свою смерть, попав в железные тиски между легионами Этрурии.
        Десятки тысяч обессиленных мужчин, женщин и детей уже рабами шли в Арреций и дальше на юг Этрурии. Рим остро нуждался в новых рабах.
        Разбив основные силы сенонов, Септимус Помпа без особых усилий взял Фельсину и, оставив там небольшей гарнизон, отправил легионы грабить мелкие оппидумы и селения галлов. Сам он вернулся в Арреций и, проводя дни в пиршествах, принимал послов от своих легатов, извещавших о добыче состоящей не только из галльского золота, но и прекрасного урожая этого года — пшеницы и ячменя.
        За два месяца после разгрома галлов, сенонская галлия обезлюдела.
        Ранним солнечным утром консул Этрурии Септимус Помпа по воле народа и указу Сената именуемый нынче «Fides» (что-то вроде доблести и благочестия, дарованных Богами) вышел из дома, пребывая в абсолютном состоянии счастья.
        Толи морозная ночь или может, свет славы привели Спуринию на его ложе. Больше телом не овладевала странная апатия, кровь, разгоняемая ударами сердца, снова бурлила, даря ощущения силы.
        Земля вокруг дома и терракотовые плитки на дорожке намокали от разогретого солнцем инея. Септимус потянулся, ловя струящееся от Божества тепло. Звон амуниции неприятно отразился в теле, Септимус открыл глаза и увидел солдат, поддерживающих на плечах окровавленного офицера. Бедняга еле переставлял ноги. Непонятная тревога обручем сковала грудь, Септимус побежал навствречу идущим к нему.
        — Нумерий! Кто посмел?  — В раненном офицере Септимус узнал Нумерия — трибуна в легионе Руфуса.  — Что с Руфусом? Легион…
        — Разбит.  — Ответил Нумерий. Его лицо в корках засохшей крови производило ужасное впечатление, но сам Нумерий не был даже ранен. Он еле держался на ногах от усталости. А что до крови на его лице, скорее это была кровь павших в бою товарищей, а не врагов.  — В двадцати милях от Мутины мы выбрали место для лагеря. Вскоре, увидели конных галлов. Руфус скомандовал боевое построение, легион построился. Галлы ушли. Мы стояли до полудня. И как только запели наши буцины, сигналя отбой, тысячи всадников сверкая на солнце броней, обрушились на нас. Легион не устоял. Мне показалась, что нас смели быстрее, чем клепсидра потеряла хотя бы каплю. Те, кто пережил удар этих грозных всадников, побежали. Я был в их числе. Мы наткнулись на пеших воинов, чьи доспехи тоже сверкали на солнце, а длинные хасты и высокие щиты не оставили нам ни единого шанса пробиться.
        Я притворился мертвым. Эти грозные воины, пленив наших братьев, под звуки карниксов и барабанный бой ушли. А вечером пришли мародеры. Я, убив парочку, забрал их лошадь и скакал к тебе без отдыха.
        — Алексиус!  — Закричал Септимус, разрывая на себе палу.
        — Успокойся брат, мертвые нам не смогут помочь!  — Нумерий попытался остановить безумствующего друга, но, попав под взмах тяжелой руки консула, рухнул к его ногам.

        Глава 20

        — Мы снова собрались вместе спустя столько лет.  — Септимус Помпа окинул взглядом друзей по контубернию.  — Нас сплотила тогда не служба и не солдатская доля, а измена и как мы все считали, смерть нашего командира от руки негодяя и карьериста.
        — Все так, Септимус, но я не помню тебя столь красноречивым,  — отозвался Мариус Мастама,  — Не темни, говори по существу, зачем ты отозвал из Галлии легионы и призвал нас на «совет»? Что значит твой намек об Алексиусе? Он жив?
        — Он жив… Это его воины разгромили легион Руфуса.  — Только Мамерк и Нумерий не улыбнулись, услышав утверждение Помпы. Мариус Мастама поднялся с места и, опираясь о край стола, заговорил с нескрываемым раздражением:
        — Боги видят, ты видно выжил из ума от вина, что пьешь каждый день! Даже если Алексиус и выжил, то, как ему, всего лишь центуриону удалось собрать и вооружить армию с легкостью уничтожившую легион Этрурии?  — Столь обидную речь Септимус выслушал спокойно. Снисходительная улыбка лишь скользнула по его губам и спряталась за маской добродушия.
        — Да, я славлю Бахуса и пью лучшие кампанские вина, но если бы я выжил из ума, то не победил бы италиков и кампанцев и луканы не тряслись бы от страха, слыша мое имя. Вольски, сабины… а сеноны навеки изгнанные из Галлии только вчера!  — Голос Септимуса уже гремел, эхом отзываясь в стенах атриума,  — Спроси у отца, почему он доверил эту тайну мне, выжившему из ума, но скрыл ее от тебя?  — Септимус бросил на стол монетку и та, прокатившись по самому краю, упала, столкнувшись с рукой Мариуса.  — Смотри! Смотри внимательно! Он чеканит свой портрет на золоте!  — Мариус лишь мельком взглянул на монетку и опустился на стул.  — Молчишь? Когда то Этрурией правили цари, а наш Алексиус нынче у инсубров в царях! Богам ведомо как он смог провернуть это дело. Ведь Мариус Кезон не врал нам, когда говорил, что расправился с Алексиусом.
        — А если поговорить с ним? Ведь он не станет сражаться с нами! Мы не враги Алексиусу!  — Воскликнул Прокулус, нынче самый молодой трибун в Этрурии.
        — Поговорим. Но кто вернет нам Руфуса и его легион?
        — Руфус нарушил твой приказ и вторгся на землю бойев!  — Подал голос Мариус, смирившийся и с ошеломительной новостью об Алексиусе и с тем, что отец не поведал ему о том, что счел возможным рассказать Септимусу.
        — А что Алексиус там искал?  — Парировал Септимус, умолчав о родстве Алексиуса по линии жены с боями.  — Готовьтесь сражаться. Если Алексиус более нам не друг, то и бойев и инсубров постигнет участь сенонов. Клянусь Юпитером!  — Мастама не стал возражать, а Септимус между тем продолжил,  — Мы снова собрались вместе. И я бы хотел сейчас попросить вас дать мне, что издавна считается величайшей из всех человеческих клятв! Клятву верности…
        — Септимус! Мы и так верны тебе как другу и консулу Этрурии. Сегодня ты просишь, а завтра ты станешь поступать как древние цари Этрурии.  — «Просьба» Септимуса показалась Мариусу, по меньшей мере, преступной. «Слышали бы тебя сенаторы Этрурии»,  — хотел добавить он, но Септимус не задумываясь, ответил:
        — Алексиус — rex (царь) у инсубров. Он властен над судьбами своих людей. Восемьдесят тысяч бойев и инсубров со дня на день вторгнуться на нашу землю, и я хочу иметь возможность защитить Этрурию. Сегодня вы поклянетесь мне, завтра — легионы, и тогда никто не сможет помешать нам, выполнить свой долг. Я намерен выгнать всех галлов с земель, на которых жили и работали наши предки. И даже если Алексиус захочет мира, то ему придется вспомнить о том, что он центурион Этрурии, а не повелитель галлов. И напомнить ему об этом должен кто-нибудь, обладающий не меньшей, чем у него сейчас властью.  — Септимус подошел к Мариусу и, положив ему на плечи руки, спросил,  — Клянешься ли ты, Мариус Мастама в верности мне, своему командиру и другу?  — Не дожидаясь ответа, Септимус набрал горсть соли и высыпал ее у ног Мариуса.
        «Ах, отец, как ошибался ты, как я ошибся!»,  — сокрушался Мариус, но все же поднялся и переступил рассыпанную у ног соль. За остальными дело не стало, они с радостью поклялись в верности Септимусу. На двенадцатый день девятого месяца (по-vem — девять, месяц ноябрь) легионы Этрурии поклялись в верности консулу Септимусу Помпе, спустя два дня — жители Арреция.
        Мариус Мастама получил приказ с одной лишь турмой немедленно отправиться в Мутину, что бы встретиться с Алексиусом. «Напомни ему о том, что он из рода Спурина и центурион. Пусть галлы разойдутся по домам, а я приглашаю друга и брата встретиться с нами, что бы мог он увидеть сына и жену»,  — наставлял Мариуса Септимус. При этом, когда речь пошла о Спуринии, от холодных огней в глазах консула Мариус почувствовал, что отныне волоски удерживающие его жизнь и жизнь Алексиуса могут в любой момент оборваться.
        Септимус не дал Мариусу Мастаме взять в сопровождающие всадников из своих легионов. Командовал турмой сопровождения декурион Агрипа, о котором Мариус ранее ничего не слышал. Да и сама турма по большей мере была укомплектована всадниками — сабинами.
        Агрипа с самого начала дал понять Мариусу, что хоть тот и легат, но командовать турмой его, Агрипу назначил консул Септимус, а Мариус — посол и, стало быть, дело его — говорить, а не командовать.
        Поеживаясь, Мариус рукой придерживал на груди плащ, под порывами холодного ветра пронзительно дующего со стороны Альп, он, стоило только отпустить ткань, то и дело оказывался за спиной. Такой ранней зимы да еще с мокрым снегом Мариус не припоминал.
        Всадники шли волчьей тропой по двое. Мариус ехал в центре колоны и не видел ни головы, ни хвоста. Низкое небо с темными тучами и дрянная погода портили и без того упавшее настроение, Мариуса клонило в сон. Вскоре он задремал. Крики и шум впереди вырвали его из объятий Сомна (бог сна). Сонное состояние улетучилось в считанные удары сердца, разогнавшего кровь, наполненную адреналином: «Галлы! Если они не убьют меня, то встреча с Алексиусом неизбежна. Да простит меня Фидес (богиня верности клятве), лучше поведать ему о коварстве Септимуса. Или — нет?».
        В компании полутора десятков галлов подьехал Агрипа.
        — А ты везучий, легат. Галлы не стали атаковать сразу. Готовься посол, очень скоро ты сможешь явить галлам свое красноречие.  — Мариус приосанился и, глядя в слезящиеся глаза декуриона, ответил:
        — Я сделаю то, что должен, но клянусь декурион Агрипа мои Фурии (богини мести) отныне всегда будут рядом с тобой, и когда-нибудь ты пожалеешь, что родители не научили тебя почтению.  — Агрипа только рукой махнул и, развернув коня, поскакал вперед. Галлы остались. И до самой Мутины только галлы сопровождали Мариуса. Турма Агрипы шла в стороне.
        К Мутине дошли глубокой ночью. Мариус таращился, пытаясь разглядеть опидум галлов, но горящий факел в руке у сопровождающего его воина, освещал разве только, что землю под ногами.
        Его ввели в большой деревянный дом. Застоявшийся запах старых шкур и еды неприятно ударил в ноздри. Еще недавнее чувство голода тут же угасло. Как оказалось, и омыть тело с дороги галлы Мариусу не предложили. Воин, что подсвечивал дорогу факелом, указал на лавку у стены. Мариус прилег и тут же уснул.
        С первыми лучами солнца в доме захлопали двери, десятки людей сновали туда-сюда, кричали, судя по новым запахам чуть приятнее, чем вчера, ели. На Мариуса никто не обращал внимания. Он просыпался, что бы перевернуться на твердом ложе и снова засыпал, желая хоть таким образом восстановить силы. Его беспокоила ноющая боль в ноге. В какой то момент именно боль прогнала сон. Мариус сел на лавку и вытянув изувеченную ногу, стал массировать колено и бедро.
        — Как спалось, посол?  — Агрипа выглядел отдохнувшим и вполне довольным. Тонкие губы улыбающегося декуриона, заострились.
        — Я доложу консулу и сенату Этрурии, как провел эту ночь,  — Ответил Мариус. Круглые глаза Агрипы сверкнули желтым огнем, улыбка исчезла.
        — Бренн галлов, Алатал готов принять посла Этрурии.
        Мариус испытывал острый голод, запах собственного тела был ему противен, но просить Агрипу о чем либо он не стал бы ни при каких обстоятельствах. Поднявшись с лавки, Мариус встряхнул плащ и кивком дал понять декуриону, что готов следовать за ним.
        На дворе к ним присоединились пять кавалеристов из агриповой турмы и столько же галлов, одетых в яркие одежды с одними лишь мечами на поясах.
        Перейдя двор, они вошли в другой дом, где за длинными столами пировали галлы. Мариуса и сопровождающих его тусков усадили на краю, почти у самой двери. Разодетые галлы вернулись на свои места. Должно быть, они покинули пир, что бы привести посла.
        Поскольку на этрусского посла никто из галлов внимания не обращал, Мариус с удовольствием приступил к трапезе. Не отставали от него в этом занятии и другие туски.
        Утолив голод, Мариус стал рассматривать пирующих. Алексиуса он не узнал, хоть и догадался, что сидящий во главе стола галл, в рубахе с золотым шитьем и плащем с меховым воротником на плечах и есть rex Алатал. Глупая мысль о том, что Алатал может и не быть Алексиусом, вызвала улыбку и надежду.
        Крепкий старик в платье, скрывающем ступни и меховой куртке, сидящий по правую руку от Алатала поднялся, и галлы тут же успокоились. В трапезной воцарилась тишина.
        — Туски просят мира. Они дарят брену Алаталу знаки своей покорности,  — Он поднял над головой венец и торквес. «Вот это новость! Ай да Септимус! Что ждет меня, если Агрипа сам вручает дары?»,  — впрочем, эта мысль, едва появившись, тут же сменилась удивлением — галлы закричали, выражая, таким образом, радость и заговорили о том, что дома их заждались дети и женщины. Бренн Алатал покинул застолье.
        Мариус прислушиваясь к разговорам галлов, окончательно уверился в том, что они более не собираются воевать и вот-вот разбредутся по своим опидумам. Бросив взгляд на Агрипу, Мариус прочел на лице декуриона нескрываемое торжество. Сердце сжалось от тоски. Еще вчера он знал, чего хотел от него Септимус, сейчас неизвестность томила, и приступ страха вызвал в желудке спазм.
        Широкоплечий галл в длинной кольчуге с большим щитом на руке и копьем в другой подойдя к Мариусу, сообщил о том, что бренн Алатал готов принять посла тусков. Поскольку Агрипа и бровью не повел, Мариус поднялся с лавки, воин тут же направился мимо столов, и Мариусу ничего не осталось как, прихрамывая, пойти за ним.
        Они поднялись на второй этаж, и галл открыл перед Мариусом дверь. Маленькая комнатка с большим деревянным корытом, установленным посредине, никак не могла быть покоями предводителя галлов. Переступив порог, Мариус замер, пытаясь найти объяснение происходящему. Выпорхнувшая из-за тряпичного полога девушка, услужливо расстегнув булавку на его плече, теперь пыталась стянуть с него палу. Мариус понял, что вместо чего-то неприятного его ожидает столь желанное омовение.
        Насладившись купанием и обществом юной банщицы, Мариус надел предложенные девушкой штаны, рубаху и сапоги. Девушка позвала воина, и тот проводил посла в покои бренна.
        Теперь Мариус узнал Алексиуса. Он возмужал, раздался в плечах. Лицо его по обычаю тусков было выбритым, но одет он был так же ярко как одевались знатные галлы.
        Алексиус сидел в большем кресле у высокого стола. А на столе Мариус увидел подарки Септимуса — венец и торквес. Надпись на обоих предметах завладела вниманием Мариуса, лоб покрылся испариной, губы беззвучно шевелились, читая текст: " S P REX ROMA».

        Часть шестая
        Алексей

        Глава 21

        Царствовать над инсубрами оказалось не только хлопотно, но и приятно. Порой даже мысль в голову приходила: «Жизнь удалась!».
        Спустя год после покорения Генуи деревушка разрослась. В порт стали заходить финикийские и греческие корабли. Лигуры должно быть поняли, что жить по закону не так уж и плохо, их вожди теперь имеют дружины по подобию кельтских и признают над собой власть бренна.
        И пусть прогрессор из меня вышел «никакой», но кельты уже привыкли платить деньгами и налоги бренну и за товары.
        Деревни инсубров и лигуров обеспечивают боеспособность тримарцисиев, а оппидумы содержат тяжелую пехоту. Случись что, соберу дружину — пару тысяч тяжелой конницы и тысяч пять пехоты. Эта дружина — почти профессионалы. По крайней мере, тренируются регулярно, да и службу несут, кто за плату, а кто — за лен (лат. feudum). Ополчение в расчет не беру. По моим прикидкам боеспособное мужское население королевства составляет около двухсот тысяч человек. Свои дома станут защищать без принуждения, а завоевывать чьи то земли в мои планы не входит. Дочь родилась!
        Хундила, имея такого могущественного зятя, подмял бойев под себя. Рулит Советом, как заправский «серый кардинал». На мои намеки, что, мол, хорошо бы объединиться, «морозится» по полной программе. Но как только этруски прижали гордых сенонов, Хундила тут же попросил меня собрать дружину и защитить бойев. Проницательности ему не занимать: уже на второй день после прибытия в Мутину дружина отлично показала себя в бою, раздавив этрусский легион как букашку.
        Многие из знатных бойев в родстве с сенонами. Эта коалиция — за войну, хоть и зима на носу. Смотрю, шумят они громче всех, но тех, кто помалкивает — куда больше. Дружины у бойев маленькие, а ополченцы воевать не хотят.
        Этруски прислали посла. Странного посла. Замученный он какой-то. Сопровождающий его декурион, напротив — нагл и самоуверен, позволил себе от имени консула Этрурии вручить мне дары.
        Смотрю я на этого посла и понимаю, что лицо его мне знакомо. Стоит у дверей, чуть склонив голову, молчит.
        — Приветствую посла Этрурии, о чем говорить будем,  — Улыбаюсь.
        — Здравствуй командир,  — слышу в ответ и ушам не верю.
        — Командир?
        — Старший центурион Алексиус Спурина Луциус был моим командиром.  — Наверное, посол обиделся. Показалось мне, что вспомнил он об этом с болью в голосе.
        — Да, был я как-то центурионом. Теперь как видишь бренн у инсубров. Что случилось в Этрурии за время моего отсутствия, коль послами посылают солдат?  — Смотрит на меня с осуждением. Странный он какой-то,  — Как зовут тебя?
        — Я Мариус Мастама, легат, командую тремя легионами,  — опускает глаза, вздыхает,  — Командовал, бренн.  — Отец мой — консул соправитель Этркрии. Наверное, он не допустил бы, что бы я отправился к тебе послом. Меня послал консул Септимус Помпа, его-то ты помнить должен. Ведь сам сделал его центурионом.
        — Септимус — консул Этрурии?  — Я едва на месте усидел.
        — Это случилось утром, после твоего исчезновения. В казарму пришел Мариус Кезон и стал похваляться, что разделался с тобой. Септимус убил его. Не сам, мы помогали ему. Потом случилась война с сабинами и самнитами. Консул Прастина потерпел поражение, а Септимус спас второй легион от истребления. Ты просто исчез, а сенатор Спуриний отправился в последний путь. Жена твоя, Спуриния будто видела, что консул Прастина лично подсыпал сенатору яд в вино. Партия моего отца обвинила консула в убийстве, а Спуриния ворвавшись в зал совета, прирезала его как овцу. И никто ей не помешал сделать это. Тогда мой отец стал соправителем, а Септимус Помпа — консулом.
        Конечно, эти новости для меня стали полной неожиданностью. Я не стал скрывать радость. Все-таки мой протеже смог сделать головокружительную карьеру, к тому же ребята за меня с центурионом Кезоном посчитались. Смерть Спуриния и напоминание о Спуринии, да еще в таком контексте! Чувствую себя странно. Хочу спросить: Как она? Язык не поворачивается.
        — Присядь легат и расскажи, что хочет Септимус.  — Мариус не стал кочевряжиться, присел на табурет. Потер колено и заговорил:
        — Он просил, что бы я напомнил тебе, что ты центурион и Нобель Этрурии, приглашает тебя увидеть новый Рим, жену и сына.
        — Сына!?
        — Спуриния родила тебе наследника.
        Вот так дела! В какой-то момент ловлю себя на том, что готов прямо сейчас уехать с послом, но тут же приходит ясность — меня «разводят». И Спуриния и сын теперь заложники большой политики.
        Надеваю маску равнодушия, спрашиваю:
        — Не думаешь ли ты, Мариус Мастама, что я тут же отправлюсь с тобой к Септимусу?
        — Нет, командир, не думаю. Септимус метит в тираны Этрурии. Узнав, что ты жив и rex галлов, он теперь сам хочет стать царем тусков, как Тарквинии в старые времена. И не искренен он. Зовет тебя увидеть жену и сына, а сам обманом стал Спуринии мужем.  — Наверное, на моем лице отразились переживания от новости, что Септимус спит с женщиной, которая родила мне сына. Собственно, как человек двадцать первого века я должен был бы нормально воспринять такую новость. Признаюсь, что на самом деле, услышать это было неприятно. Мастама по-своему воспринял мои мимические метаморфозы.  — Спуриния до сих пор не ведает, что ты жив и здоров. Сам не знаю, как так вышло, но долгое время она тяготилась обществом Септимуса.
        — Почему ты рассказал мне то, что обычно послы держат при себе?  — Интересуюсь. Мастама, наверное, к такому вопросу был готов. Ответил сразу и без раздумий.
        — Я помню, каким ты был командиром и если чужой народ принял тебя, то ты лучше того Септимуса каким он стал.
        — Ты обижен на него?
        — Нет. Обида слишком мелочный повод для предательства. Я предаю Септимуса, потому, что хочу остаться верным своему народу, Этрурии.
        — И что ты можешь мне посоветовать?
        — Не ехать.  — Просто ответил Мариус.
        — Останешься со мной?
        — Если позволишь.
        — Что с ногой?  — Я заметил, что Мариус постоянно трет колено. Да и тему не мешало бы сменить. Односложные ответы не способствуют разговору.
        — На консуалиях, под квадригу попал.
        — Где?  — Само вырвалось, Мариус сказал что-то непонятное для меня. Слава Богам, он сразу ответил:
        — В Риме. Сейчас это город Септимуса. Он и на дарах тебе неспроста приказал набить «Септимус — царь Рима». А не давно, когда ты разбил легион Руфуса и Арреций присягнул ему.
        — Так чего же сейчас больше хочет Септимус, мира или войны?
        — Рано или поздно он нападет. Но не сейчас. Сейчас за его спиной Этрурия, в которой не всем понравятся его амбиции и луканы с Тарентом на юге.
        — Тарент?
        — Влиятельный город. Два года назад Тарент помог эпирскому Пирру захватить Керкиру и теперь вполне может рассчитывать на помощь Эпира. А Пирр хорошо укрепился в Македонии и сейчас располагает прекрасной армией, солдаты которой выиграли не одно сражение. Септимус разбив компанцев, расширил южные границы Этрурии до лукан. На том бы мог и остановиться. Ведь греки с луканами в давней вражде. Так нет же! Фурии попросили защиты то ли от лукан, то ли от Тарента, и Септимус оставил там две манипулы. Теперь луканы с севера прижаты Этрурией, с юга им угрожают Фурии, а с запада, усилившимся союзом Эпира с Тарентом. И в такой момент сеноны потребовали больше золота!
        — Помпа свернул южную компанию и разбил отважного Артогена. Гордец так и не решился обратиться ко мне за помощью.
        — Прости меня, но этому обстоятельству я искренне рад.
        — Бойи успокоятся и разойдутся по домам. Я уведу инсубров и перезимую в Мельпуме. Септимус поведет легионы на юг, может быть, покорит лукан и затеет войну с Тарентом. И тогда Этрурию можно будет взять «голыми» руками.  — Мариус Мастама нахмурился. Не по душе ему пришлись мои выводы.
        — Если ты хочешь золото, я готов отправиться в Этрурию и договориться с отцом. Что делать галлам в Этрурии?  — На лбу Мариуса капельками выступил пот, он ждал моего решения, будто от него зависела его жизнь. Что ответить ему? Рассказать о пирровой победе? Этрурия — не Рим. То, чего Рим достигал в истории моего мира десятилетиями, наращивая мускулы, Септимус добился за три года. Шансы победить Пирра у него ничтожны. Пирру помогут и луканы и самниты, возможно, вспыхнет восстание в кампании, ну и естественно Тарент в сторонке стоять не будет. Если царь Эпира разобъет Септимуса, то война рано или поздно дойдет и сюда.
        — Не ты ли мне напоминал о том, что я центурион и Нобель Этрурии?  — Искренне улыбаюсь в надежде, что Мариус расслабится.
        — Напоминал. Значит ли это, что ты не поведешь своих галлов в Этрурию?
        — Я не поведу. Но возможно ты сам когда-нибудь попросишь меня об этом.
        — Клянусь Юпитером, как могу я просить тебя об этом?
        «Пути господни неисповедимы»,  — думаю, а сам беру в руки венец и показываю Мариусу надпись.
        — Дождемся весны.

        Глава 22

        Когда декурион Агрипа узнал, что Мариус Мастама остается при бренне инсубров, а ему тут же велено покинуть Мутину и немедленно отправится в Арреций с посланием к Септимусу Помпе, как сверкали его глаза, как раздувались крылья большого носа. Вудель так ярко изобразил гнев декуриона, что мы с Мариусом хохотали до слез.
        В письме же я написал следующее:
        Приветствую консула Этурии Септимуса. Рад твоим успехам. Сожалею, что так поздно узнал о твоих победах. Инсубры и бойи не станут беспокоить Этрурию, хоть и не просто мне дался этот мир. Впрочем, цена у него есть. Я беру Фельсину и жду от тебя половину того, что отнял ты у сенонов. Невелика цена для того, кому дорог Рим и его южные рубежи. Берегись Тарента.
        Благодарен тебе за опеку над женой и сыном.
        Мариуса Мастаму оставляю при себе, дабы мог ты после, от него услышать обо всем, что он увидит на моих землях.
        Алексиус Спуринна Луциус, бренн инсубров Алатал.
        Не то, что бы мне нужны были разграбленные Септимусом Фельсина и Атрия, да и по правде сказать, города эти построены были предками тусков, взяв их под свое покровительство, я смог бы успокоить бойев. А вот заставить Септимуса поделиться награбленным — это вопрос принципиальный: с одной стороны будет на что верфь в Генуе заложить, с другой, если Септимус добровольно расстанется с золотом, значит, пока войны между нами не будет.
        С одной лишь своей дружиной я выступил на Фельсину, чем успокоил и Хундилу и его друидов.
        Мариус, увидев моих всадников, дар речи потерял. Я, скрывая улыбку, наблюдал за ним, прекрасно понимая какое впечатление производят со стороны рыцари, сидящие на рослых лошадях, лишь немногие из которых имели только налобники. По большей мере всадники, постигшие достоинства тяжелых доспехов в бою, проявили изобретательность для защиты своих скакунов. Внимательный глаз рассмотрел бы и попоны с нашитыми на них металлическими пластинами и подобие кольчуг, надетыми на лошадей через голову.
        Каждый тримарцисий имел свой знак, чаще лена, лишь немногие — родовой, но множество цветных полотнищ над колонной привносили в движение кавалерии торжественность.
        Пехота шла налегке, погрузив кольчуги, щиты и копья на телеги. Вскоре и всадники, накрасовавшись друг перед другом, встали, что бы разгрузить лошадей и себя. И уже бездоспешными, разъездами поскакали к Фельсине.
        К вечеру, армия стала на ночевку, окружив стан телегами. Мариус надулся, где, мол, укрепленный лагерь, как я учил когда-то? На самом деле моя пехота и есть лагерь. Готов поспорить, что по сигналу тревоги, не пройдет и десяти минут, как перед любым противником вырастет стена из щитов и копий. А сотни три всадников в постоянных разъездах не пропустят незамеченным никакого врага. Впрочем, откровенничать с Мариусом на эту тему я не собирался. Плотно поужинав поросенком, мы рано уснули.
        С утра разведчики привезли вести о том, что Фельсина по-прежнему охраняется солдатами Септимуса. Весть быстро разнеслась по лагерю, подняв волну негодования. До недавних времен Боннония (Фельсину первыми захватили бойи и так переименовали) по праву считалась столицей для всех племен кельтов. Ее последний хозяин Артоген, живший с девизом — «ни дня без войны», собрал под знаменами сенонов всех пассионарных кельтов. Заносчивость и амбициозность вождя оставили сенонов один на один с легионами Септимуса и если бы Помпа разбив и ограбив сенонов, оставил кельтские города и оппидумы, то такое решение было бы ему на руку. Бойи вернулись бы на свои земли и вряд ли, предприняли попытку обременить снова Этрурию данью.
        Мариус заметно нервничал. Это понятно, он не хотел новой войны. Не хотел ее и я. По крайней мере, с этрусками. Эта война кроме проблем в ближайшем будущем ничего не принесла бы. Более всего меня сейчас интересует вопрос: какие силы оставил Септимус в Галлии? И я был бы рад встретить тут не один легион. Безумная идея купить с помощью Мариуса легионы Этрурии, оставленные Септимусом, поглотила меня целиком.
        Еще одна ночь в походе на Фельсину прошла за беседой почти до утра.
        — Как думаешь, Мариус, чего хочет Септимус, посылая легионы в бой?
        — Он защищает Этрурию.
        — Тогда он делает это очень неумело. Если сейчас луканы и компанцы ударят с юга, а галлы — с севера, то Этрурия не выстоит.
        — Ты обещал!
        — Успокойся мой друг. Речь идет не о моих обещаниях. Я всего лишь пытаюсь поставить под сомнение твои выводы.  — Мариус очень быстро привел свои эмоции в порядок, но не спешил с ответом. Я заметил, как заблестели его глаза в сумраке палатки, освещаемой всего одним масляным светильником.
        — Мой отец упрекал как-то меня, что с моей помощью безродный центурион стал Нобелем Этрурии. Свет славы его определенно влечет.
        — А сенонов он разбил, руководствуясь исключительно чувством долга!  — Искренне смеюсь,  — Похоже, он не собирается делиться со мной добычей. Он думает, что жена и сын смогут гарантировать ему мир со мной. При этом он спит с матерью моего сына, скрывая, что я жив и посылает человека, кому многим обязан на заведомо провальную миссию, унижая его как посла. И все это он делает, исключительно заботясь о благе Этрурии?
        — Атаковать сенонов ему поручил сенат. А то, как он провернул эту компанию, свидетельствует о том, что Септимус научился извлекать выгоду из всего, за что берется.
        — Вот. Я услышал от тебя ответ! Септимус во всем, что делает, ищет выгоду. Причем лично для себя! И пока это ему удается неплохо.  — Мариус только кивнул в ответ, соглашаясь.  — А что если и мы, отбросив ханжество, рассудим о нашей выгоде?
        — Я устал,  — Мариус опустил голову на грудь, плечи его поднялись, казалось, он вот-вот заплачет.
        — Не раскисай! Неужели в тебе ничего не осталось. Ни любви, ни ненависти? Или тебе все равно, где провести остаток ночи?
        — Ты можешь меня прогнать, и я смиренно проведу остаток ночи у солдатского костра.  — От таких речей Мариуса замечаю волну раздражения, накатывающую на грудь. И тут же, вспоминаю тот день, когда я оказался на дороге у поместья Спурины. Ведь тогда только смирение помогло мне выжить.
        — То есть тебе теперь все равно, что с тобой будет?  — Спрашиваю без вызова, с мягкостью в голосе и сочувствием. Он смотрит, сомневаясь. В чем именно уже не важно. Похоже у парня кризис цели.
        — Мой отец привез в Рим Спуринию и твоего сына. Как я был счастлив тогда! Но отец объяснил мне, что на месте Септимуса он предпочел бы видеть меня. Именно тогда я задумался о том, что Септимус мне многим обязан. Тогда я упал с квадриги и покалечил ногу. То был знак. Боги указали мне свою волю.  — Не к месту он завел речь о божественных сущностях. В этом мире к Богам нужно относиться с искренним почтением. Это я уже на своем опыте уяснил. С другой стороны стоит убедить его, что знак тот он истолковал не верно.
        — Ты ошибаешься. Раз ты сейчас тут, со мной, значит, Боги не покинули тебя. Они дают тебе новый шанс наполнить свою жизнь смыслом цели. В день своего триумфа я был оглушен, связан и, валяясь в вонючем возке, направлялся на казнь к галлам. И что теперь? Я всего лишь не отвергал даров, что давали мне небеса.
        — Видеть, как твои галлы разобьют легионы, по глупости оставленные в Галлии Септимусом, какая в этом может быть радость? И какую цель я могу видеть для себя, если сейчас только и думаю о том, как убедить тебя воздержаться от войны?
        — То, что ты хоть чего-то желаешь, уже неплохо. Мы говорили о желаниях Септимуса, может, попробуешь подумать о том, чего я желаю?
        — Я думал об этом. Ты для меня загадка. Я не знаю, чего ты хочешь.
        — Я, прежде всего, хочу жить. И сражался я не в поисках славы и богатства, а потому, что от этих сражений зависела моя жизнь. Теперь моей жизни вроде бы ничто и никто не угрожает. Но в этом мире нет постоянства. И если судьба нас толкает к действию, то почему бы нам не потратить некоторое время на обдумывание этих действий?  — На философию Мариус клюнул. Его плечи расправились, в глазах снова появился интерес.  — Хотел бы я золота, то взял бы его в Этрурии и нажил бы там себе врагов. По этой же причине, я не хочу сражаться с солдатами Септимуса: Худой мир — лучше хорошей войны! Искать добычу в землях иллирийцев, Артоген пытался. Там нет цивилизации и благ, которые возникают в цивилизованном обществе. А идти в Македонию, оставив за спиной голодных иллирийцев по меньшей мере глупо.
        — Так помоги Этрурии в компании на юге!  — Воскликнул Мариус, будто нашел правильное решение для меня.
        — Ты сам предложил!
        — Да, конечно!
        — Значит, в своем предложении ты не видишь ничего обидного или неприемлемого для меня?  — Мариус задумался.
        — Союз с тобой Этрурии выгоден. Но и ты, таким образом, исполнишь долг перед бойями и инсубрами.
        — Ты снова заговорил о выгодах лично к тебе или по отношению ко мне далеких от целей, которые мы могли бы поставить для себя. Такое решение пришлось бы на руку только одному человеку — Септимусу Помпе. Я же предлагаю тебе как легату Этрурии возглавить легионы, оставленные Септимусом в Галлии и отправиться со мной в Испанию (Hispaniae — использовалось именно так, во множественном числе, обозначая весь Пиренейский полуостров). Там я найду золото и серебро, рассчитаюсь с твоими солдатами, а ты с триумфом вернешься в Этрурию или останешься в Испании, на что я очень рассчитываю.  — Мариусу моя идея понравилась, в нем по всей вероятности шла внутренняя борьба между интересами личными и государственными. Похоже, компромисс в этом вопросе был близок. И я не стал форсировать его решение.  — Сомн накинул на меня оковы, друиды говорят: «Утро вечера мудренее».  — Пофиг, что друиды так не говорят, делаю вид, что сон для меня сейчас самое главное в жизни. А Мариус пусть подумает. Ведь есть о чем.

        Глава 23

        О чем думал Септимус, когда решил оставить в Галлии три легиона, я догадываюсь. Он ждал, что я приду. Десять тысяч солдат заперлись в Фельсине (этрусское название, галлы называли город — Бонония). Как по мне — самоубийственно. Разграбленный край и наступающая зима не дадут никаких шансов выдержать осаду. Я смотрю на город, Мариус Мастама кутаясь в плащ, по всей вероятности до сих пор обдумывает мое предложение.
        — Солдаты не смогут сидеть в запертом городе всю зиму. Не уж то Септимус решил атаковать меня тут, подойдя к Фельсине с основными силами? Что скажешь, Мариус?
        — Если он сможет победить, то вся Галлия тогда ему покориться.
        — А победить он, пожалуй, сможет,  — отмечаю я, прикидывая, что мне не выиграть эту войну, сражаясь на два фронта со столь превосходящим числом противником.  — Пришло время Мариус и тебе принять решение. Септимус не оставил мне выбора. Либо я заберу Фельсину и легионы, что сейчас находятся там, либо иду на Арреций, что бы разбить основные силы Септимуса или выманить из Фельсины галльские легионы, что бы в начале уничтожить их.  — Выслушав меня, Мариус тяжело вздыхает, надевает шлем с красной гривой, свидетельствующий о его легатстве, забрасывает за спину плащ и расправляет плечи. Погоняя коня ликтой (символ власти легата), скачет к воротам Фельсины. Ни слова в ответ.
        После того, как Мариус беспрепятственно въехал в город, я отвел дружину за лесистую балку, и приказал стать лагерем. На всякий случай, удвоив дозоры, томлюсь ожиданием.
        Солнце село, сумерки опустились на землю, в тумане яркими пятнами света, запылали костры, а Мариус так и не появился и не прислал вестника. Подумываю о том, что бы вернуться в Мельпум и начать основательную подготовку к войне с Этрурией. Помню, что в моем мире римляне, изгнав сенонов, быстро покорили Галлию. Кто знает, к кому благоволят Боги? Вспомнив о богах, на всякий случай благодарю их за все, что имею сейчас. Делаю это, наверное, от страха за свою шкурку, но в какой-то момент сердце наполняется особым чувством. Приходит уверенность — Все будет хорошо!  — засыпаю почти сразу.
        Утро выдалось холодным и пасмурным. Проснулся окоченевшим. Выбрался из палатки и бегом к костру. С удовольствием завтракаю солдатской кашей. Пришел Вудель. Смотрит на меня, будто чудо какое-то увидел. Приглашаю его к огоньку. Садиться, не скрывая брезгливости. «Опа! Наигрался в феодализм и аристократов!»,  — от этой мысли становится грустно. Когда стал бренном, сколько сил потратил на внедрение не только принципов чести, верности бренну, как я это себе представлял, но и определенной куртуазности, обладая которой, мои рыцари должны были выделяться среди прочих кельтов.
        — Что говорят разведчики?
        — Бонония и ночью не спала. Сейчас город напоминает разворошенный муравейник. Туски определенно что-то задумали.  — Отвечает Вудель, все, не решаясь попробовать кашу, поданную ему в деревянной миске солдатом. Я даже знаю, как его зовут — Сатунг, кажется.
        — Ты видно успел уже перекусить, друг мой,  — смеюсь, наблюдая, как вытягивается лицо Вуделя. Это хорошо. Снимаем лагерь, идем к городу.  — Замечаю, как скалится Сатунг, поднося к губам карникс. Дудка издает сигнал тревоги. Теперь наш лагерь напоминает разворошенный муравейник.
        После недолгих сборов идем к городу, мой конь всхрапывает, рвется вперед, норовя перейти с шага в галоп. Делюсь с Вуделем выводами:
        — Чудо волнуется, обычно он так себя ведет перед битвой. Уж не решили ли туски дать нам бой?  — Говорю и ловлю себя на мысли, что не может этого быть. Никогда Мариус не решился бы на такое. А может, он сам в беде?
        — Мой тоже уши прижимает. Быть драке! Эй, Гартинг, скачи к Бононии, посмотри что там!  — Его компаньон тут же пускает коня в галоп и мчится к городу. Даю команду остановиться и строиться в боевой порядок.
        Кавалерия, растянувшись метров на пятьсот, медленно движется к Фельсине. Пехота все равно отстает. «Черт бы побрал эти бугры!».
        Наконец вернулся Гартинг. Осадив взмыленного коня, открывает рот, а сказать ничего не может. Смотрю в его ошалелые глаза, понимаю, что предчувствие меня не обмануло. Наконец, справившись с волнением, Гартинг хрипит:
        — Бононию атакуют!
        — Кто?  — в один голос спрашиваем с Вуделем.  — Разводит руками, мол, а кто его знает?
        Идем дальше. Наконец, взобравшись на вершину очередного холма, видим город и атакующих его воинов. Их много, очень много. Лезут на стены. С другой стороны, «много» — это относительно, ну тысяч двадцать, может. Не взять им город, тусков там тоже не мало. Показываю Гартингу на другой холм прямо напротив западных ворот:
        — Скачи к Хоэлю, передай, что пехота должна занять вот тот холм,  — сам направляю кавалерию на равнину, раскинувшуюся южнее города.
        Рыцари развернули коней, и поскакали в долину, издавая при этом очень много шума. Неизвестный противник настолько увлекся атакой на город, что похоже до сих пор не заметил нас. Нет, я ошибся! Не принимавший участия в атаке отряд стал строиться напротив нас в фалангу. «Греки? Может быть. Разберемся»,  — командую атаку и скачу навстречу врагу. Чувствую впрыск адреналина, покрепче сжимаю копье. Вудель машет мне рукой и со своими людьми уходит вперед. Решил позаботиться о моей безопасности. Конная лава вытягивается в клин. И снова я вижу ужас в стремительно приближающихся глазах солдат, что замерли в ожидании нашего удара.
        Мои современники, те, что остались на Земле не смогут себе представить, с какой скоростью удар бронированной конницы способен полностью уничтожить такой многотысячный отряд. Мне даже не пришлось вступить в бой.
        Разворачиваю Чудо. Затоптанные гоплиты поднимаются с земли, и будь у них хороший предводитель, может быть, они сумели бы уйти. Кельты, обнажив мечи, сгоняют выживших после атаки в толпу. Оказывающих сопротивление, рубят без пощады.
        Атакующие город воины, заметив нового противника, откатились от стен. Похоже, мы разбили их элитный отряд. Те, что бегут от стен, получая в спины пилы (дротики) выглядят дикарями. Эти воины, одетые в волчьи и медвежьи шкуры не брезгуют воевать с дубиной.
        Слышу вой буцин. Туски выходят из города. И Хоэль решил вступить в бой. Его солдаты медленно идут к Бононии, постукивая древками копий о щиты.
        Мелкие очаги сопротивления гасятся объединенными силами кельтов и тусков почти мгновенно.
        Этрусская ала (около 500 всадников), впрочем, они очень бы удивились, узнав, что я так назвал их конный отряд, вышла из города и рысью направилась в мою сторону. Заметив верховых тусков, многие из моих дружинников бросили убивать «греков» и присоединились к телохранителям бренна. Напрасно они волновались, во главе алы, я разглядел золоченые доспехи Мариуса Мастамы. Сам он закричал, едва увидел меня:
        — Аве Алексиус! Аве Бренн!
        Машу в ответ рукой. Еду навстречу.
        — Аве легат!
        В ответ слышу короткое:
        — Мы с тобой.  — Чуть позже, тихо,  — Спасибо за помощь.
        Уже вдвоем с легатом Мариусом едем к пленным «грекам». Глаза побежденных уже не горят огнем. В равнодушных взглядах — обреченность и пустота.
        Мариус спешился, подошел к пленным и быстро затараторил, как мне показалось на греческом. Ему ответили. То один, то другой пленник, бросали буквально пару фраз. Боги покинули меня, я ни слова не понимаю! Может это и к лучшему.
        Мариус выяснил, что на Фельсину напал царь иллирийцев-ардиенов Аерест, решивший поквитаться с Артогеном за поход в Иллирию трехлетней давности. А фаланга — это македонские наемники, ушедшие от Диметрия. Буд-то Эпирский Пирр разбил его и прогнал из Македонии. Сам Аерест погиб во время атаки моих всадников. Он тогда был вместе с наемниками. Прежде, чем напасть на Фельсину, ардиены захватили Атрию, легко уничтожив этрусский манипул, стоящий в городе.
        Вечером мы с Мариусом занялись написанием посланий одному и тому же человеку — отцу Мариуса, Консулу — соправителю Этрурии. Мариус корпел над личным посланием, а я его то и дело отвлекал, спрашивая по делу, пытаясь понять, каков он как человек Мастама старший.
        Прежде, чем приступить к бумаготворчеству мы условились о том, что напишем. Я полагаю, Мариуса человеком слова и всецело в этом вопросе ему доверяю.
        Прежде, чем опечатать написанный свиток, внимательно перечитываю.
        Аве Консул
        Пишет тебе Алексиус Спуринна Луциус по воле Богов ставший бренном инсубров и зятем предводителя бойев Хундилы. Возможно, разорением и Атрия и Фельсина обязаны тебе, но надеюсь, теперь, как союзники мы забудем об этом обстоятельстве. Я забираю отбитые у иллирийцев города по праву победителя. Полагаю, что об иллирийцах тебе подробно напишет сын. И по доброй воле, что бы скрепить наш союз отправляю тебе тысячу крепких рабов.
        Септимус Помпа вскоре начнет войну на юге и не стоит ему в этом препятствовать. Наши интересы золотыми и серебряными рудниками манят меня за Пиренеи. Новый Карфаген падет. Мариус возглавит легионы Этрурии и поможет мне в этом предприятии. Прошу тебя ради сына и блага отечества придать этой затее законность от имени Сената Этрурии.
        Финикийцы возможно в скором времени начнут искать союза с Этрурией. Прими этот союз, но не спеши, что либо предпринимать.
        Я не прошу тебя о личном. Знаю, что Спуриния и мой сын сейчас с Септимусом Помпой. Но позаботься о том, что бы во время новой компании границы бойев и инсубров оставались спокойными. Хундила в мое отсутствие не позволит бойям тревожить Этрурию.
        Шли гонцов с вестями в Мельпум к персу Афросибу. Он найдет способ передать мне послание.
        Ставлю на воск печать, показываю Мариусу свиток. Он кивает мне в ответ и что-то сосредоточенно выводит в своем письме.
        Знал бы он, что я чуть-чуть слукавил. Тускам и почти легиону пленников придется зимой строить дорогу из Мельпума в Геную. А это, по моим оценкам, около ста двадцати километров. Идти через Альпы, а потом и Пиренеи зимой я конечно не собираюсь. Поход начну со средины весны. Да и подготовиться нужно основательно. Всезнающий Афросиб рассказывал мне об иберах, живущих за Пиренеями. Воевать с ними не хочу, а союз с ними против береговой линии греческих и финикийских городов не помешал бы.
        Слава Богам! Мариус закончил. Он перечитал письмо, свернул свиток, нагрел над лампой восковой шарик и, приложив к свитку, надавил большим пальцем.
        Завтра рабы в сопровождении двух манипул и доверенный человек Мариуса с письмами от нас к его отцу уйдут в Этрурию. Выхожу посмотреть перед сном на чужие звезды. Зову Мариуса. Не отвечает. Наверное, уснул. Слава Богам! День выдался тяжелый, но как всякое хорошо сделанное дело, он дал мне силы. Наверное, трудно будет сегодня уснуть.

        Глава 24

        Я снова дома.
        — Папа! Папочка!  — Малышка дочь бесстрашно бросается в мои объятия и подхваченная в полете, тянется ручками обнять. Прижимается к груди, с интересом разглядывает Мариуса. Услышав крик дочки, в покои бренна вбегает встревоженная Гвенвил. Ее глаза вспыхнули радостью и тут же погасли. Задрав подбородок к небу, она степенно подошла и поклонилась в начале мне, потом Мариусу.
        — Моя жена, Гвенвил,  — представляю ее Мариусу. Легат понятное дело краснеет, бледнеет, не иначе как от вида неземной красоты. Его ноги топчут доски пола, но Мариусу все не удается стать в подобающую моменту позу. Приложив руку к сердцу, он просто называет свое имя:
        — Мариус Мастама.
        — Не скромничай. Позволь тебе представить нашего друга,  — обращаюсь к Гвеннвил,  — она беззастенчиво смотрит на этрусского офицера, смущая его,  — Легат Мариус Мастама, сын председателя Сената и Консула Этрурии.  — Гвенвил снова легким поклоном головы приветствует гостя и тут же с надеждой спрашивает:
        — Надолго?
        — На всю зиму! Давай отпразднуем мое возвращение.  — Гвенвил ни слова не говоря, отнимает от моей груди дочь и спустя минуту цитадель наполняется криками и суетой.
        — Вот такая она у меня, моя жена!  — Пытаюсь хлопком по плечу вывести Мариуса из «анабиоза».
        — Она прекрасна,  — отвечает Мариус и с интересом осматривается.
        Афросиб еще не закончил строительство замка, но в цитадели, куда я перебрался еще год назад, все было сделано если не по последней моде, то с учетом всех моих пожеланий. Тут было на что посмотреть: трехэтажная каменная башня, отделанная внутри теракотовыми плитами, и деревом с массивными балками перекрытий под потолком уж очень сильно отличалась от этрусских построек.
        В Мельпум мы вошли с рассветом, когда город еще спал. Дружину я распустил на зимовку, взяв с собой только ближников — компаньонов и сотню тяжелой пехоты для службы в городской страже на зиму.
        Легионы Мариуса остановились в оппидуме Илийя в полудневном переходе от Мельпума. Опидум для своего сына поставил Алаш, но земли вокруг пока не обрабатывались. Илий с отцом до сих пор не решились вырубить дубовые рощи вокруг. И все спорили: Алаш хотел сохранить рощи для прокорма свиней, а Илий, успевший блеснуть на турнирах, стремился укрепить свой авторитет в окружении бренна и опасался прослыть «свинопасом».
        Договориться с Мариусом о привлечении легионеров и пленников-иллирийцев к дорожным работам вопреки моим опасения удалось просто. Он понимал, что зимний переход через горы чреват потерями, равно как и то, что кормить бездельничающих этрусков и рабов я не стану. Спокойно выслушав мои доводы, он улыбнулся: «Хитер ты Алексиус! А я все думал, что ты предложишь?».
        Покинув оппидум, наш отряд попал под проливной дождь. Поэтому добрались в Мельпум только к утру, намесив изрядно в дороге грязь. Мариус не раз вспоминал Этрурию, где с дорогами так же, как и тут в Галлии дела обстояли не лучшим образом. Но натоптанные за века, дороги Этрурии не размокали так быстро, как земля, только с весны лишенная травяного покрова.
        Два месяца спустя после сражения с иллирийцами у стен Фельсины пришел ответ от сенатора Мастамы из Этрурии.
        Сам прочел несколько раз, и вдвоем с Мариусом читали. Признаюсь, послание Мастамы старшего несколько меня обескуражило. Свиток содержал эдикт (edictum — указ, предписание), по которому старшему центуриону второго легиона Этрурии Алексиусу Спуринна Луциусу надлежало»… используя все возможности, что дали ему Сенат и народ Этрурии обеспечить защиту северных границ государства». Не придя, к какому либо решению, мы расстались. Но не на долго. Я только собрался пойти к жене, как в палату влетел Мариус, потрясая над головой свитком.
        — Глупый гонец не догадался сразу мне вручить письмо от отца!  — Прокричал он с порога. Я оживился. Признаюсь на такое доверие со стороны Мариуса я не расчитывал: сам я наверняка бы вначале прочел письмо, а лишь потом, может быть, предавал бы его содержание гласности. У всякого терпения есть границы. Не в силах ограничить свое, почти кричу:
        — Давай! Читай быстрее!
        Мариус срывает печать и, став поближе к окну, разворачивает свиток. Молчит, всматриваясь в текст. Он читает письмо, забыв обо мне. Наверное, в нем недобрые вести.
        — Мариус!
        Он с трудом отрывается от чтения, бросает в мою сторону странный взгляд и начинает читать вслух.
        — «Дорогой сын, где бы ты не был, немедленно возвращайся в Этрурию. Ты и твои легионы нужны отчизне.
        Плебей Септимус возомнил себя тираном и принудил армию к клятве. Он явился в Сенат с оружием и солдатами. Кричал на Отцов города, как на детей малых, упрекая в предательстве и коварстве. Он спрашивал о легионах, оставленных им в Фельсине и потребовал от нас клятвы верности.
        Услышь его Юпитер и тот бы онемел от проявленных тираном наглости и непочтительности к патрициям.
        Мамерк Плиний не утратил мужества, и мы скорбим о потере столь достойного мужа. Он встал перед выскочкой и со словами: «Тебе, плебей не место среди мужей!»,  — указал ему на выход. Септимус, ослепленный гордыней, проткнул гладиусом мужа из славного рода. Умирая, Мамерк призвал нас низвергнуть тирана и избавить Этрурию от памяти о нем.
        Мы все и даже старик Сервиус бросились на убийцу. Слава Богам среди телохранителей плебея нашелся достойный сын своего отца — Квинтус из рода Тапсенна. Он, видя, что тиран не остановится и готов расправиться со всеми сенаторами так, как только что заколол Мамерка, совершил подвиг, отправив Септимуса Помпу к Гадесу.
        На том наши беды не закончились. Умбрийские велиты взбунтовались и грабят усадьбы по всей Этрурии. Шестой легион ушел в Рим и один из его трибунов угрожал сенату местью сабинов. Легион в Арреции сохраняет нейтралитет, но и не выступил по приказу Сената на умбрийцев. Прочие подчинились только поле того, как Сенат объявил о выборе Консулом тебя мой сын.
        Поторопись. Промедление может дорого обойтись государственным и личным интересам».
        Мариус читает, я как старый еврей из анекдота думаю: «Ой, сколько дел! Ему то, что? Бери винтовку, в смысле легионы, и на фронт, а мне… и дорогу достраивать нужно и о золото сенонов не упустить, и наверняка, друг Мастама помощи попросит».  — Как в воду глядел! Дочитал и смотрит на меня особенным взглядом, наполненным грустью, и в то же время решимостью.
        — Поможешь?  — Спрашивает.
        — Мне нужны корабли. Корабли — это золото. Не сочти меня алчным, помогу, конечно, но золото, что Септимус забрал у сенонов должно стать моим.
        — Получишь!
        — И еще. Я соберу дружину снова и дойду с тобой до Рима. Прошу тебя оставь два манипула и турму, что бы иллирийцы достроили дорогу.
        — Да будет так,  — отвечает Мастама и вижу я, что мысли его, летят быстрее, чем он может с ними справиться.
        Подхожу ближе. Мечущийся у окна как тигр в клетке Мастама останавливается, начинаю его «лечить»:
        — Успокойся друг мой и послушай, что в таких случаях говорят мудрые друиды.  — Хотел рассказать ему, что-нибудь из учения стоиков, но как-то ничего путнего на ум не пришло. Помню, что основателем, будто Зенон был. Марк Аврелий цитировал его. А что именно? Напрочь из головы вылетело. Мастама между тем — само внимание. Запинаясь, цитирую первое, что на ум пришло:
        — Прогрызла как-то мышь дыру в корзине и угодила в пасть к змее, которая лежала там кольцом свернувшись, голодная и без надежд на жизнь. Наевшись, ожила змея и выползла на волю через дыру проделанную мышью. Не беспокойтесь, видите, судьба сама хлопочет о том, чтоб нас сломит или возвысить!  — Декламирую, а у самого на языке: «Ничего не бойся! Кому суждено умереть от поноса не утонет!»,  — улыбаюсь, скорее своим мыслям.
        — Судьба наша в руках Богов, но и мы должны принимать решения и идти вперед, во что бы то ни стало! Ты прав, только боги знают, что ждет нас впереди, но прошу тебя! Нет сил, больше ждать. Отец написал письмо не вчера. От мыслей о том, что сейчас происходит в Этрурии, мне покоя нет!
        — Поспеши к своим солдатам, я не держу тебя. Мне же нужна неделя, что бы собрать дружину. Встретимся у Арреция. Я приду туда за своим золотом.  — Мариус только кивнул в ответ и быстрее ветра покинул мой кабинет.

        Глава 25

        Зима…
        «Чертова зима!»,  — кричу в гневе и, вспомнив о местных Богах, тут же умолкаю, прислушиваюсь и озираюсь по сторонам. С утра Гвенвилл закатила истерику. Я отмалчивался, сколько мог, но о прибывающих в Мельпум дружинниках узнали и слуги в цитадели. Кто-то из них взболтнули Гвенвилл.
        — Алатал, муж мой! Ты снова собрался на войну?  — Она спросила так ласково, что я посчитал этот момент вполне подходящим для признания.
        — Звезда моя! Завтра я ухожу к Аррецию,  — вспышка ярости в ее глазах, и объяснить, зачем я туда ухожу, уже не представляется возможным. Гвенвилл взлетела с ложа и, воздев руки к небу(к потолку на самом деле), стала спрашивать у Богов: «За что! За что вы наказываете меня Боги?»
        Ну, ее, конечно, понять можно. Гвенвилл снова ждет ребенка и надеется родить бренну наследника. Она боится, что со мной может что-нибудь случиться плохое. Понимаю и пытаюсь успокоить ее.
        — Не волнуйся! Опасность подстерегает того, кто безмятежно проводит дни с женой. Мне же предстоит защитить тебя и детей. И лучше я это сделаю вдали от нашего дома!  — Продолжает метаться по спальне, но меня не проведешь. Судя по тому, что молчит, значит — слушает. Этрурия оплатит нам создание флота, и мы сможем защитить себя с юга, сможем торговать. Сама Этрурия сейчас нуждается в помощи. Без нашей помощи тускам не выстоять! Уж слишком много у них врагов. И нынешние враги тусков, вполне могут угрожать и нам в будущем. Не уж то ты считаешь, что я смогу наслаждаться жизнью, зная о смертельной угрозе?
        — О какой угрозе ты говоришь муж мой? Туски уничтожили сенонов и если бы не ты, то та же участь постигла и бойев и твой народ!
        — Это тебе Хундила нашептал?  — Чувствую, завожусь. Хитрый тесть тут точно причастен.
        — Отец сделал тебя бренном!  — Стала напротив, руки в бока, но уже не та Валькирия, что при нашем знакомстве запросто могла и мечем проткнуть. Улыбаюсь, не вижу смысла, что-то доказывать ей. Поднимаюсь с ложа, опасаясь непредсказуемую женушку, обнимаю так, что ее руки оказываются под моими, нежно шепчу на ушко:
        — Твой отец нам не враг, конечно. Я признателен ему прежде всего за то, что он родил тебя, Звездочка!  — Гвенвил млеет, глаза ее закрылись.  — Но он не знает, что и греки и финикийцы сейчас не прочь побряцать оружием. И они могут создавать империи. Македонцы сделали это не так давно, а финикийцы осваивают Испанию. А ведь Испания не так уж и далека от нас. Понимаешь, милая?  — Прижалась ко мне, молчит. Значит понимает. Целую ее в губы и на пару часов время останавливается.
        Едва погасил разгорающийся семейный скандал, как явился Хоэль.
        — Бренн, дружина готова к походу,  — стоит, мнется. Чувствую, что-то он не договаривает.
        — Рассказывай, что еще…
        — Зима, бренн…
        — Знаю, что сейчас зима. Ты чем меня удивить хочешь?  — Осознаю, что общение с Гвенвил отложило и на моих эмоциях свой отпечаток. Очень хочется поскандалить.
        — Так мужчинам заняться нечем. Узнав о походе в Этрурию, уже тысяч двадцать охотников собралось.
        — Где! Когда?
        — У Пармы собирались. Сегодня к Мельпуму подойдут.
        — Завтра выступаем. Иди, мне нужно подумать.  — Держу в узде эмоции, провожая равнодушным взглядом Хоэля.
        «Чертова зима! А может само провидение обнаруживает себя таким образом? Если сабиняне не поддержат тусков, то поредевшие и настроенные против сената легионы не станут или не смогут сражаться на юге. В лучшем случае они будут защищать свои города. Если удастся быстро провести воинственных кельтов к Риму, все может измениться к лучшему. За Римом можно дать им волю и пусть трепещут италики, самниты, кампанцы и луканы»,  — мои мысли понеслись чуть дальше на юг, к греческим полисам и я с трудом отогнал от себя видения славных побед. Справедливо полагая, что их плоды, скорее всего, пожнут туски.
        Зову стражу, приказываю найти Афросиба. Управляющий, он же величина не меньше современного премьер-министра в моем королевстве, явился на удивление быстро. Сверкая перстнями на пальцах, Афросиб сложил руки на успевшем уже округлиться животике и со словами: «Мой господин»,  — склонился в поклоне. По началу меня смущала склонность перса к роскоши, но экономика королевства росла, да и греки отзывались об Афросибе очень хорошо, так, что я предпочел воздержаться от вопросов, связанных с ростом личного благосостояния перса.
        — Завтра я покину Мельпум,  — перс чуть-чуть выпрямился и закивал головой.  — Надолго. Ты отправишься со мной до Арреция.  — В глазах Афросиба все же появился вопрос. Тем не менее, он поспешил ответить:
        — Да, мой господин.
        — Впрочем, для тебя поездка окажется не лишенной удовольствия. В Арреции ты получишь много золота. Поэтому подбери людей, сколько сочтешь необходимым, что бы уберечь сокровища.
        — Да, мой господин.  — Отмечаю насколько все же приятно иметь дело с человеком с Востока и жестом руки приглашаю управляющего присесть к столу. Наблюдаю, как степенно движется перс, и вспоминаю плотника Сарда. Неужели это один и тот же человек!? Впрочем, чему тут удивляться? Из «грязи в князи» в нашем то времени примеров не счесть. И меняются люди, увы, не в лучшую сторону. Плотник Сард в какой-то мере мог бы послужить образцом поведения и в отношении к делам для моих кельтов. А может, имя изменило человека: Сард стал Афросибом и ведет себя соответственно, как Афросиб.
        — Я хочу, что бы ты, после того, как в Арреции все сложится, отправился в Геную и приступил к строительству крепости и верфи.
        — Да мой господин.
        — Сейчас и финикийцы и туски плавают на триремах, но слышал я, что это не самый лучший боевой корабль. Униремам и биремам не тягаться с триремой, а у афинян видели квадриремы. Финикийцы же уже строят и квинквиремы. Ты должен построить флот. А еще попробуй построить такой корабль, какого еще нет ни у греков, ни у финикийцев.
        — Какой, мой господин?
        — Гексеру (шестирядная галера). Ищи мастеров, плати, плати и плати. Такое дело не терпит экономии. Я слышал, туски строят квинквирему за сорок дней. Мы должны научиться строить корабли лучше и быстрее. Из иллирийцев, что копают дорогу к Генуе, набирай гребцов и подумай о том кого и как из кельтов научить мореходству. Если сможешь, пригласи ко мне на службу своих соплеменников. Думаю, что у нас есть год-два, не больше. Если сможем выйти на своих кораблях в море, выжить и победить будет проще.
        — Да, мой господин.
        — Если решишь набрать капитанов и офицеров из наемников, не нанимай финикийцев. Бери лучше греков. К стати поговори с нашими греками. Может, и они смогут кого-нибудь из соплеменников порекомендовать.
        — Могу я задать вопрос, мой господин?  — Киваю, разрешая.  — Слышал я, что лигуры стали твоими компаньонами и многие из них считают тебя своим бренном.
        — Да, это так,  — соглашаюсь.
        — Когда твои воины взяли Геную, они не увидели ни одного корабля. Лигуры тогда ушли на Корсику. Они и сейчас имеют немалый флот. Я плачу их капитанам время от времени. Позволь нанять их на службу от твоего имени.
        — Хорошая идея Афросиб!  — Хвалю перса.  — Делай, как считаешь нужным. Будь готов к утру в дорогу.  — Слышу в ответ привычное:
        — Да, мой господин.  — Афросиб гнет спину в глубоком поклоне, и пятясь, исчезает за дверью.
        «Слава Богам, что послали мне такого человека! Наверное, стоит в Этрурии поискать толковых людей. Чертова зима! С ордой кельтов за спиной никого я в Этрурии не найду».

        Часть седьмая
        Деметрий Полиоркет (осаждающий, получил прозвище за безуспешную осаду Родоса) и Эпирский Пирр

        Глава 26

        «Роста Деметрий был высокого, хотя и пониже Антигона, а лицом до того красив, что только дивились, и ни один из ваятелей и живописцев не мог достигнуть полного сходства, ибо черты его были разом и прелестны, и внушительны, и грозны, юношеская отвага сочеталась в них с какою-то неизобразимою героической силой и царским величием. И нравом он был примерно таков же, внушая людям и ужас, и, одновременно, горячую привязанность к себе. В дни и часы досуга, за вином, среди наслаждений и повседневных занятий он был приятнейшим из собеседников и самым изнеженным из царей, но в делах настойчив, неутомим и упорен, как никто».
        Плутарх
        Миеза (городок в южной Македонии) под проливными дождями, сопровождаемыми порывами холодного ветра словно вымер. Только дымы, стелящиеся над крышами, свидетельствовали о горящих очагах в домах жителей.
        Царь царей Деметрий Полиоркет грел руки над огнем, находясь в расстроенных чувствах. Его жена — Дендамия, уж ночь прошла, а все никак не может разродиться. И повитухи проходят мимо как тени, пряча глаза.
        Он не любил жену, но Эпирский царь Пирр, что когда-то нашел спасение от мятежников малоссов в Македонских Мегарах, любит свою сестру и обязательно станет на сторону Деметрия против объединившихся в борьбе за Македонию Лисимаха, Птолемея и Селевка. Низкородные диадохи, получившие сатрапии после смерти Александра (Македонского), развалившие Великую империю, теперь жаждут власти над метрополией.
        «Из них троих один Лисимах достоин уважения»,  — размышлял Деметрий,  — «Ему всучили Фракию, где он двадцать лет провел в войнах, подавляя бунты местных царьков, и ведь смог разбить и Севта и войско у Павсания отобрал, только женился неудачно на Арсеное, дочери никчемного Птолемея. Птолемей!».
        Деметрий сжал кулаки и прокричал: «Порази его Боги!»,  — напугав мальчика служку, подкидывающего в огонь поленья.
        Для гнева у Деметрия были причины. Птолимей, один из диадохов Великого Александра, укрыл тело царя от соратников. Именно он предложил разделить Империю на сатрапии и отхватил себе самый жирный кусок — Египет. И он начал войны диадохов. Назвался фараоном Египта, после чего и другие диадохи стали называть себя царями.
        Селевк — сатрап Вавилона. Сейчас он всем обязан Птолимею. После того, как отец Деметрия — Антигон изгнал Селевка из сатрапии, интриган Птолемей помог Селевку вернуться, тем самым, обязал диадоха верностью.
        Объединившись, старшие диадохи Александра в битве при Фригии убили старика (Антигон Одноглазый сражаясь всю жизнь, прожил 81 год.) и изгнали Деметрия с малым войском из Великой Фригии.
        Мысли о прошлом наполнили сердце Деметрия горечью. Он не смог отомстить за отца и в битве при Газе Селевк разбил его наголову. «Что осталось мне от анатолийской империи отца? Все, чего добился отец, проживая жизнь в битвах, утрачено. А владеющие несметными сокровищами диадохи по-прежнему алчут крови! Нет, я не покорюсь! Если Богами мне предначертано сражаться, то сделаю это снова с превеликой радостью!»,  — Деметрий грезил в воспоминаниях и не замечал старой повитухи, что стала рядом с выражением скорби на морщинистом лице. Она, совладав со страхом, звонким голосом, словно девица вымолвила:
        — Скоблю, царь царей!  — Деметрий отмахнулся, словно от назойливой мухи. Он все еще находился во власти воспоминаний.
        — Скорблю, царь царей!  — Не унималась повитуха.
        — Дендамия? Что с ребенком?!  — Деметрий поднялся и, возвышаясь над повитухой скалой, потребовал,  — Говори!  — Только эхо вторило ему. Повитуха стала слабой в ногах и рухнула на мозаичный пол без сознания.
        Деметрий неровной походкой направился в покои жены. «Все пропало! Пирр теперь ни за что не поддержит меня!»,  — изо всех сил он ударил в лицо стражника, охранявшего опочивальню царицы и, переступив через тело, вошел в маленькую комнату стены, которой недавно украсили голубыми тканями.
        Дендамия так и не разродилась. Деметрий видел только огромный живот под легким покрывалом… Он лишь мельком бросил взгляд на бледное лицо царицы. Присев у ложа, прижался ухом к ее животу. Ему показалось, что сердце не родившегося малыша еще бьется. Озираясь диким взглядом, он искал хоть кого-нибудь из многочисленной толпы повитух еще недавно заботившихся о царице. Тщетно. Опасаясь гнева царя, все они сбежали, едва Деметрий появился на пороге.
        Отчаяние красной пеленой застлало глаза, одержимый желанием спасти ребенка, Деметрий вынул меч и вспорол низ живота покойницы. Ему удалось извлечь из чрева плод, увы, не подававший признаков жизни.
        С окровавленным младенцем на руках он словно демон носился по дворцу, пугая прислугу. Даже верные воины старались не попадаться ему на глаза.
        Спустя месяц даже в самом отдаленном от Миезы селении люди шептались: «Деметрий безумен! Он убил жену и ребенка, что вот-вот должен был появиться на свет. А потом, бросая вызов Богам, похвалялся убитым младенцем, носил его на руках, устрашая всех вокруг!».
        Диметрию донесли об этих слухах и взбешенный вдовец, понимая, что Пирр не даст ему возможности оправдаться, спешно стал собираться в поход на Эпир.
        Не встречая на своем пути сопротивления, Деметрий, разоряя селения и города Эпира, дошел до Янины (столица Эпирского царства). И лишь там узнал, что Пирр выступил с войском в Македонию. От этой новости его настроение улучшилось: опасаясь поражения в Эпире, он оставил в Этолии верного лично ему Пантахва с многочисленной армией. «Пирр теперь снова остался без царства и скоро потеряет и армию»,  — радовался Деметрий.
        После недельных пиров и застолий, Деметрий неспешно двинулся назад, в Македонию. На границе с Эпиром он встретил изрядно потрепанную, но все же разбившую войско Пантахвы армию Пирра.
        Верные Деметрию солдаты из побежденного войска, малодушно примкнувшего к Пиру, после поражения Пантахвы, ночью переметнулись в стан Деметрия и поведали, как
        Пантахва, желая унизить Пирра, вызвал его на поединок и был в том бою дважды ранен и, в конце концов, сбит с ног. Эпироты, воодушевленные победой своего царя прорвали строй македонцев и одержали победу, взяв в плен около пяти тысяч македонских воинов.
        Настроение царя, еще вчера, рассчитывающего легко одолеть Пирра, испортилось. Диметрий недоумевал, почему Пирр медлит с атакой, он вспомнил совместные битвы и устыдился своих поступков по отношению к другу. Наверное, Боги приняли его стыд как достойную жертву: Пирр предложил Деметрию встретиться.
        Лицо у Пирра было царственное, но выражение его было скорее пугающее, нежели величавое. Зубы у него не отделялись друг от друга; вся верхняя челюсть состояла из одной сплошной кости, и промежутки между зубами были намечены лишь тоненькими бороздками. Однако Деметрию, гордо восседавшему на фесалийском жеребце, Пирр искренне улыбнулся:
        — Не верю я брат, что мог ты убить мою сестру и своего ребенка!
        — Я хотел спасти хотя бы наследника!  — Начал оправдываться Деметрий,  — Прости меня брат за трусость. В отчаянии я пришел в твой дом!
        — Наверное, боги устроили все так, что вначале ты успел раньше меня стать царем в Македонии, хоть я и владел Стимфеей и Правией, а также Амбракией, Акарнанией и Амфилохией (покоренные македонцами области). И к Птолимею я отправился по твоей воле и Эпир вернул себе без твоей помощи!
        — Прости брат! Владей всем, что я имею!  — Предложил Деметрий, поразившись правде высказанной Пирром, но не с упреком. Жгучий стыд овладел Деметрием: «Пусть Пирр заберет все! Не достоин я его дружбы!»,  — Владей брат и Эпиром и Македонией! Одной мыслью я теперь я буду жить — вернуть наследство отца! По весне уйду в Антиохию!
        Пирр в то время был женат на Ланассе, дочери Агафокла Сиракузского, которая принесла ему в приданное Керкиру (город в Малой Азии). Простив Деметрия, он предложил другу Керкиру в качестве базы для ведения компании в Антиохии.
        Сердечно распрощавшись, они расстались. И Деметрий по весне выступил в Малую Азию.
        Той же весной Пирр, уставший от ревности Ланассы, развелся с ней. И взбрело обиженной женщине в голову отправиться в Керкиру, где находился Деметрий. Их роман оказался столь бурным, что Деметрий забыл о своих планах, а Пирр очень быстро узнал об очередном предательстве друга.
        Поразмыслив, Пирр примкнул к союзу Лисимаха, Птолемея и Селевка, который те заключили против Деметрия.
        Добившись союза с Пирром, Лисимах тут же вторгся в Верхнюю Македонию. Деметрий покинул Керкиру, что бы защитить свое царство. Пирр убедившись, что Деметрий вот-вот сразится с Лисимахом, без труда овладел Нижней Македонией.
        Армии Деметрия и Лисмаха уже стояли напротив друг друга, когда Деметрий получил известие о Пирре. Тут же он забыл о своей вине перед другом, охваченный гневом, развернул армию на Пирра. Осторожный Лисимах дал Деметрию уйти без боя.
        Яркое палящее солнце играло на доспехах и щитах гоплитов. Пирр не спешил атаковать. И уж лучше бы Деметрий не выжидал: Его македонцы вспомнили о великодушии Пирра и о его победе в поединке с Пантахвой. И не забыли о том, как их предводитель вместо того, что бы в память об отце одерживать победы в Антиохии, наслаждался ласками жены Пирра.
        Битвы между царями так и не случилось. Войско Деметрия почти полностью перешло на сторону Пирра. А сам Деметрий с позором сбежал в Керкиру.

        Глава 27

        Одержав бескровную победу над Деметрием, Пирр задумался о будущем. Сидя у походного костра, он вспомнинал детство, когда Андроклид измазанный в крови врагов и мокрый от пота, прижимая его к груди, крался по Янине словно вор. И доброго Главкия — царя Иллирии, воспитавшего его вместе со своими детьми и к двенадцатилетию приемного сына вернувшего ему Эпирское царство.
        Пирр старался быть благодарным. Едва ему исполнилось семнадцать лет, как он покинул Эпир и отправился к Главкию, что бы взять в жены одну из его дочерей. И снова малосы восстали. И снова Пирр утратил все, что имел. Как мучался он тогда, терзаясь сомнениями: Снова искать приюта у благодетеля или испытать судьбу?
        Тогда он и вспомнил о Деметрии, сыне Антигона I, женатого на его сестре Деидамии. Он отправился к нему и с тех пор служил, как мог. В большой битве при Ипсе (в 301 г. до Р.Х. битва под Фригией), где сражались все цари, он принял участие на стороне Деметрия и отличился в этом бою, обратив противника в бегство. Когда же Деметрий потерпел поражение, Пирр не покинул его, но сперва по его поручению охранял города Эллады, а после заключения перемирия был отправлен заложником к Птолемею I Лагу в Египет.
        Там, на охоте и в гимнасии, он сумел показать Птолемею свою силу и выносливость, но особенно старался угодить Беренике, так как видел, что она пользуется у царя наибольшим влиянием. Пирр умел войти в доверие к самым знатным людям, которые могли быть ему полезны, а к низким относился с презрением, жизнь вел умеренную и целомудренную, и потому среди многих юношей царского рода ему оказали предпочтение и отдали ему в жены Антигону, дочь Береники.
        После женитьбы Пирр стяжал себе еще более громкое имя, да и Антигона была ему хорошей женой, и поэтому он добился, чтобы его, снабдив деньгами, отправили с войском в Эпир отвоевать себе царство. Тогда там правил Неоптолем.
        Эпироты ненавидели Неоптолема за его жестокое и беззаконное правление, поэтому встретили Пирра с радостью. Но даже тогда, наученный в Египте интригам, он, опасаясь, как бы Неоптолем не обратился за помощью к кому-нибудь из царей, прекратил военные действия и по-дружески договорился с ним о совместной власти.
        Пирр с тоскою посмотрел вдаль, туда, где сейчас находился Лисимах с войском. Сражаться с ним или договариваться о совместной власти над Македонией? Пирр очень хорошо помнил, как соправитель Неоптолем едва они договорились, стал искать случая, отравить его и вовлек в заговор его, Пирра, виночерпия. Но тот заговор открылся.
        Виночерпия Пирра звали Миртилом, как-то он попросил Пирра подарить ему упряжку быков, что в свою очередь были подарены Пирру Неоптолем на празднике в честь царей. Пирр отказал, поскольку уже пообещал этот подарок другому придворному. Миртил обиделся и всячески эту обиду демонстрировал прилюдно, что и подтолкнуло Гелона, близкого друга Неоптолема обратиться к виночерпию Пирра с предложением отравить царя. Он убеждал, что Миртил, как виночерпий, может легко, не навлекая на себя подозрений, отравить царя да еще получить от Неоптолема щедрое вознаграждение. Миртил вроде бы с готовностью пообещал примкнуть к заговору и сыграть предназначенную ему роль. Когда ужин подошел к концу, Миртил, покинув Гелона, направился прямиком к Пирру и доложил о заговоре.
        Пирр не стал спешить с ответом, ибо прекрасно понимал, что пока Гелона можно обвинить лишь в намерении совершить убийство и он будет все отрицать. Все сведется к слову Миртила против слова Гелона, и беспристрастный суд не сможет выяснить правду. Поэтому Пирр счел разумным, прежде чем перейти к решительным действиям, собрать дополнительные доказательства измены Гелона. Он приказал Миртилу и дальше делать вид, будто тот одобряет план заговорщиков, и предложить Гелону пригласить на ужин другого виночерпия по имени Алексикрат, дабы и его вовлечь в заговор. Алексикрату следовало с готовностью принять предложение присоединиться к заговору. В этом случае Пирр получил бы двух свидетелей измены Гелона.
        Однако случилось так, что необходимые улики против Гелона нашли и без хитрости. Когда Гелон доложил Неоптолему, что Миртил согласился отравить Пирра, Неоптолем так сильно обрадовался возможности вернуть власть своему семейству, что не смог сдержаться и поделился планом заговора с некоторыми родственниками, в том числе и со своей сестрой Кадмией. Рассказывая о заговоре во время ужина с Кадмией, Неоптолем полагал, что никто их не слышит, однако в углу комнаты на ложе, повернувшись лицом к стене, лежала, как казалось, спящая служанка. Только на самом деле женщина не спала. Она лежала не шевелясь, не издавая ни звука, но на следующий же день явилась к Антигоне, жене Пирра, и сообщила об услышанном. Пирр счел улики против Неоптолема неопровержимыми и вознамерился принять решительные меры против заговорщиков. Он пригласил Неоптолема на пир и зарезал ничего не подозревающего соправителя прямо за столом. С тех пор Пирр стал править в Эпире единолично. Он убивал не ради власти! Он защищался! Так же, как и с Диметрием. «Боги не смогут упрекнуть меня в бесчестии!»,  — думал Пирр,  — «Всю свою жизнь я вижу
вокруг предательство, я чувствую предательство и страдаю от предательства!».
        Лисимах появился через неделю. Пирр все это время размышлял и наблюдал за македонцами Деметрия. Прейдя к выводу, что доверять он может только своим эпиротам, к Лисимаху Пирр вышел с широкой улыбкой, как к старому другу.
        Старик Лисимах, не стал потакать Пирру. Взгляд его, метал молнии, и голос звучал, чуть громче, чем хотелось Пирру.
        — Не стоит улыбаться мне мальчик. Хоть ты и мнишь себя подобным Александру, сравнений быть не может никаких. И одноглазый всем назло сказал, что лучшим полководцем из молодых царей тебя считает!  — Не смотря на семьдесят лет прожитых в боях и походах, Лисимах двигался стремительно. Его энергичные движения свидетельствовали о силе. Он, не дожидаясь ответа, прошел мимо Пирра и скрылся в палатке. Пирр пошел за ним, думая, что разговоры о том, будто в молодости Лисимах голыми руками удавил льва, получив, таким образом, прощение от Александра — не вымысел.
        — Я встретил тебя как друга!  — Крикнул Пирр, и направился за Лисимахом. Тот по хозяйски устроился на стуле Пирра, развалившись на нем, как сам Пирр любил в минуты отдыха.
        — Ха! Друга! Мальчик, ты выгнал Деметрия из Македонии, только потому, что моя армия напугала его. И теперь ты возомнил, что присоединишь Македонию к Эпиру?
        Пирр ответил не сразу. Он размышлял о возрасте Лисимаха и о своем, вспомнил и о соправителе Неоптолеме, но более всего на его решение повлияло недоверие к македонцам Деметрия, предавших своего царя.
        — Что ты хочешь предложить мне?  — Спросил Лисимаха Пирр, придерживаясь спокойной манере речи и добродушия.
        — Хороший вопрос мой друг. Мы ведь почти родственники,  — Лисимах рассмеялся шутке. Арсиноя, жена Лисимаха была дочерью Береники как и любимая, но уже ушедшая из жизни Антигона — любимая из жен Пирра. Насмеявшись, Лисимах уже серьезно сказал,  — Македонию от Стимоны до Термы (реки в Македонии, территория, начинающаяся сразу за Фракией Лисимаха).
        — Бери,  — ответил Пирр, и собрался уйти.
        — Постой, не обижайся. Одноглазый сказал правду.
        Пирр верил в себя, знал, что может сражаться и командовать армией, одерживать победы. Но тонкая лесть Лисимаха достигла цели. Еще бы! Второй из старших диадохов Александра Великого признал его лучшим полководцем среди молодых царей! Пирр остался и пообещал Лисимаху по первому зову оказать военную помощь.
        Пока Деметрий в Анатолии собирал армию, отношения между Пирром и Лисимахом улучшились. Лисимах месяцами находился во Фракии, но когда приезжал в Македонию, Пирр находил время и с желанием встречался с Великим Воином. Лисимах помог Пирру восстановить отношения с Птолемеем, прервавшиеся после смерти Антигоны. И когда Пирр выслушал гонца от Лисимаха принесшего весть, что Диметрий разоряет Фракию, и однажды уже разбил Лисимаха, то, немедля собрав воинов, выступил на помощь.
        Под Амфиполем Деметрий настиг отступающую армию Лисимаха и тот едва не потерпел поражение. В решающую минуту боя подоспела конница Пирра и Деметрий, для которого имя Пирра стало устрашающим, предвещающим пришествие злого рока, отступил в Азию.
        Лисимах, удержавший за собой Фракию, в благодарность Пирру отказался от большей части владений в Македонии, оставив за собой власть над македонянами по Несту.
        Увы, этот мир продлился недолго. Пока Деметрий в Азии успешно воевал с Селевком, македонские правители видели в нем главного врага своим интересам и не имели повода к распре. Но стоило Селевку захватить Деметрия, как Лисимах выступил с армией в Азию сам. Там разбив сына Диметрия, Антигона и получив помощь от Селевка, повернул на Македонию.
        Пирр, в отличие от Деметрия, уважал солдат. Он умел привлекать к себе людей. После одной битвы воины дали ему прозвище «Орел». «Это благодаря вашей доблести я сделался орлом,  — ответил Пирр,  — Ваше оружие — вот крылья, которые вознесли меня!» Пирр легко завоевывал симпатии своих воинов, но и губил их тысячами во время сражений. В первой же битве с Лисимахом он открыл фланги македонской фаланги, решив заманить Лисимаха в ловушку. Македонцы не стали стоять и побежали, едва заметили, что теперь уязвимы. Пирру пришлось отказаться от власти над Македонией и уйти в Эпир.
        Долгих пять лет он ждал подходящего момента, что бы начать завоевание мира. И, наверное, был прав. Великий Лисимах вступил в сражение с Селевком, был разбит и погиб.
        Сам Селевк Никатор вознамерился покорить и Македонию и Фракию, но был предательски убит Птолемеем Керавном (одним из сыновей Птолемея первого). В пользу, которого отрекся от царствования в Египте последний из старших диадохов Александра.
        Словно пес Пирр чувствовал, что вот-вот засияет его звезда и боги дадут ему возможность реализовать свои честолюбивые планы. Он презирал македонцев и фракийцев, его не привлекали сирийские сатрапии Селевка. Пирр грезил Африкой.

        Глава 28

        За тарентийским акрополем у многолюдного форума еще можно было расслышать собеседника. На каменных лавках в окружении вечнозеленых кипарисов и туй отдыхали горожане, заезжие купцы и молодые матери, чьи дети резвились тут же, на широкой аллее.
        Мужчина в коричневом хитоне и выцветшем синем гиматии, уже с седеющей коротко остриженной шевелюрой, увидев важно шествующего по аллее государственного мужа, с которым и был уговор встретиться тут, поднялся с лавки и помахал ему рукой. Впрочем, тот не заметил приветствия, но его спутница — милая девушка, приехавшая в Тарент из Афин совсем недавно, обеими руками схватившись за предплечье своего спутника, закричала:
        — Метон! Смотри, Солон уже ждет нас.  — Тот, кого она назвала Метоном, наконец, увидел машущего рукой Солона и, улыбнувшись, ускорил шаг, так, что девушка едва не запуталась в складках своего пеплоса, пытаясь поспеть за ним.
        — Приветствую мудрого Солона,  — мужчины обнялись как старые друзья, и присели на лавку. Девушка, поцеловав Солона в щеку, побежала послушать артистов, поющих под арфу и флейту неподалеку.  — Я слышал, ты собираешься отплыть в Афины?  — Спросил Метон.
        — Да. Друг мой. Хоть я и не выношу моря, но дело требует от меня этого путешествия.  — Ответил Солон, всем своим видом давая понять, что готов к разговору, ради которого они тут встретились.
        — Ты, наверное, знаешь, что чернь сожгла пять римских кораблей, прибывших в порт Тарента около месяца назад из Остии.  — Солон кивнул, давая понять, что это ему известно.  — Шесть трирем смогли уйти. Неделю назад пришли вести, что огромная армия тусков у Капуи разбила самнитов. И италики и сабиняне и даже компанцы поддержали тусков в этой битве. Луканы готовяться к войне и хоть этот народ всегда считался врагом Тарента, сейчас они просят союза с нами против тусков. Войне быть мой друг!
        — Метон, не мне думать об этом. Ведь сегодня я отплываю в Афины.
        — Я знаю, друг мой. Прошу тебя, Возьми с собой Созию.
        — А как же ваш союз?  — Солон от удивления даже привстал.
        — Присядь друг мой. Знаю, она будет огорчена. Смотри, на форуме собирается народ. Сегодня они решат позвать Эпирского Пирра ибо считают его величайшим полководцем Эллады. Глупые, они верят, что эпирский царь одержит победу над тусками.
        — Он сможет!  — Ответил Солон, воодушевившийся от такой новости.
        — И ты не понимаешь!  — Щеки Метона раскраснелись, обычно сдерживающий себя, сейчас он заговорил быстро,  — Пирр может, и победит, но он придет не сам, он приведет сюда своих эпиротов и македонцы придут. Захочет ли он уйти после победы. Кто когда-нибудь уходил после победы!?
        — Твоя правда,  — Солон задумался, почесывая выбритую щеку.  — Я возьму с собой Созию. Но скажешь ей об этом ты сам.
        — Спасибо, друг мой!  — Метон не стал скрывать радости. Союз со знатным афинским родом хоть и мог упрочить его влияние в Таренте, но заключался по любви. Метон души не чаял в Созии. Девушки только исполнилось шестнадцать лет, но преимущества юности в ней сочетались с редким для женщины ее возраста здравомыслием.
        Между тем народу на форуме все прибывало, друзья, захватив по пути Созию, направились туда же. Всюду слышались одни и те же разговоры, сводящиеся к надеждам тарентийцев на военный гений Пирра.
        Когда на деревянный помост взошел Агафокл, представляющий на народном собрании интересы противостоящей Метону партии, толпа затихла. Хорошо поставленным голосом Агафокл заговорил: «Граждане Тарента, еще никогда мы не стояли на пороге такой катастрофы! Алчные туски приведут к стенам Тарента многочисленную армию из варварских народов. Мы торговцы, а не полководцы и хоть имеем армию, но сможем ли мы достойно встретить врага?». «Не-е-ет»,  — закричала в ответ толпа,  — «Пирр! Пирр!»,  — кричали люди. Агафокл поднял руку, призывая народ к молчанию. Едва крики стихли, он продолжил: «Кто лучший в Элладе из молодых царей? Разве не Пирр?»,  — и снова толпа взорвалась, выкрикивая имя эпирского царя. Щеки Метона покрылись большими бурыми пятнами. Оставив Созию на попечение Солона, он, расталкивая локтями чернь, направился к трибуне.
        Когда Агофокл увидел взбирающегося на трибуну Метона, он только улыбнулся и поспешил освободить конкуренту место. Пока Метон поправлял на себе гематий, толпа разглядела нового оратора и чуть притихла. Приосанившись, Метон закричал: «Опомнитесь люди! Разве позовет пастух для охраны отары волка?»,  — его вопрос утонул в свисте и гневных выкриках, лишь немноги схватились за бороды, задумавшись.  — «Разве доверит мать своего ребенка юноше из дома соседей?»,  — пытался перекричать толпу Метон. Тщетно, люди на форуме кричали имя эпирского царя и не желали его слушать. Метон покинул трибуну полон решимости еще вернуться на нее.
        Вернувшись к друзьям, он поманил за собой Созию, делая Солону знак оставаться тут, на форуме. Они вернулись на аллею, ведущую к акрополю и Метон щедро отсыпав артистам серебра, получил яркие одежды, парики для себя и Созии и флейту.
        Спустя некоторое время народ на форуме обратил внимание на подвыпившего юношу и его прекрасную спутницу восхитительно играющую на флейте. Юноша, заметив внимание людей, запел приятным баритоном. Люди вокруг начали танцевать, а артисты потихоньку, не прекращая игры, продвигались к трибуне. Взойдя на нее, они некоторое время развлекали людей. Казалось, что люди на площади забыли зачем, и по какому поводу они собрались тут, всем сердцем отдавшись прекрасной игре флейтистки и пению. Юноша взмахнул рукой, и девушка оторвала флейту от алых губ. Над форумом стало непривычно тихо. Метон запел песню о том, как правитель, не веря в своих сыновей, позвал из другого царства опекуна им. И как тот опекун, в конце концов, убив законного правителя и его детей, захватил власть и стал тираном. Закончив пение, он крикнул людям на площади: «Так и Пирр, откликнувшись на Ваш зов, останется тут навсегда!»,  — эта попытка Метону удалась, люди задумались. По крайней мере, никто не освистал артиста, сказавшего, о том, что думает таким оригинальным способом. Радуясь успеху, Метон рука об руку с Созией спустился с трибуны
под аплодисменты граждан Тарента. Увы, его усилия так и не смогли оказать на толпу достаточного, для отказа от мысли пригласить Пирра в Тарент влияния. Уже к вечеру в Эпир было отправлено тарентийское посольство с богатыми дарами.
        В Эпире послов встретили с интересом, а когда Демокрит витиевато и с пафосом огласил просьбу народного собрания Тарента, Пирру стоило больших усилий остаться невозмутимым. Кое-кто из придворных царя незаметно покинули дворец, и к вечеру вся Янина ликовала от радости.
        Послы пообещали Пирру огромную армию: двадцать тысяч всадников и несколько сот тысяч пехотинцев. Он сомневался: " Откуда такой армии взяться в таком маленьком государстве?»,  — и решил собрать армию из эпиротов.
        Пирр приказал разыскать своего лучшего военачальника — Кинея. Фессалиец по происхождению, Киней занимал высокое положение при дворе Пирра. Он был учеником знаменитого оратора Демосфена и, по мнению современников, не уступал своему учителю в ораторском искусстве. Время от времени Пирр посылал его вести переговоры и никогда не жалел о своем выборе. Киней прекрасно выполнял дипломатические поручения. Пирр, традиционно признававший заслуги своих подданных, высоко ценил его и не уставал повторять, что Киней красноречием покорил для него больше городов, чем он сам силой своего оружия.
        Киней явился на зов без промедления, и Пирру пришлось на себе испытать дар его красноречия.
        — Великий царь!  — Киней, поклонился Пирру и тут же в свойственной ему манере начал предостерегать Пирра против завоевания Италии,  — Твой дядя Александр имел талант не меньший, чем у Александра Македонского. Но боги направили второго воевать с женщинами, а твой дядя в Италии встретил мужчин. Злой рок снова направляет армию Эпира на войну в Италию. Царь, откажись! Этруски славятся прекрасной армией. Среди их союзников много воинственных народов. Даже если предположить, что мы добьемся успеха и покорим их, какую пользу принесет нам эта победа?
        — Ответ кроется в самом твоем вопросе,  — ответил царь.  — Этруски — господствующая сила Италии. Если мы покорим их, никто не сможет противостоять нам, и вся Италия окажется в нашей власти.
        После короткого раздумья Киней спросил:
        — И что же мы будем делать после того, как завоюем Италию?
        — Ну, по соседству с Италией лежит Сицилия, плодородный и густо населенный остров. Там не прекращаются волнения и беспорядки, его нетрудно будет захватить.
        — Это правда. А когда мы станем хозяевами Сицилии, что будет потом?
        — А потом мы пересечем Средиземное море и достигнем Ливии и Карфагена. Расстояние не очень велико. Мы высадимся на африканском побережье с большой армией и легко покорим всю страну. Мы станем столь могущественны, что никто не посмеет бросить нам вызов.
        — И это правда,  — согласился Киней.  — А еще ты сможешь легко подчинить своих старых врагов в Фессалии, Македонии и Греции. Ты станешь властелином всех этих народов. А когда выполнишь все эти планы, что тогда?
        — А тогда,  — сказал Пирр,  — мы заживем мирно и спокойно, будем пировать и веселиться.
        — У тебя уже есть все для того, чтобы жить в мире и спокойствии, пировать и веселиться. Так зачем пускаться в опасные походы, подвергать себя бесчисленным рискам, проливать море крови и в конце концов не получить ничего, кроме того, что ты уже имеешь?
        Пирр взъерошил пятерней густой ежик волос, усмехнулся и ответил Кинею, заканчивая спор:
        — Жизнь — это движение! Все живое движется. И в этом смысл. Мы молоды и должны сражаться, такая у нас судьба! Возьми лучших воинов и отправляйся в Тарент.
        — Пусть будет по-твоему, мой царь,  — ответил Киней.
        Утром Киней с небольшим отрядом на кораблях послов отплыл в Тарент. Пирр энергично приступил к формированию своей армии. Через две недели двадцать слонов, три тысячи всадников и около сорока тысяч пеших воинов погрузившись на корабли, отправились в плавание.
        Наверное, боги решили испытать молодого царя. Небо над морем затянуло тучами, и начался чудовищный шторм. Корабль Пирра в одиночестве сумел достичь берегов Италии, но потерпел крушение. Пирр бросился в море и попытался вплавь добраться до берега. За ним, в поисках спасения, последовали и воины. Эта попытка стоила многим жизни.
        К утру шторм утих и Пирр восславил богов, увидев на горизонте паруса кораблей. Увы, его радость оказалось преждевременной. От огромной армии у Пирра остались парочка слонов, пять сотен всадников и две тысячи пехотинцев. Рассчитывая на армию, обещанную тарентийцами, не унывая, он направился к Таренту.
        На пол дороги до Тарента его встретил Киней со своим отрядом. Увидев с царем столь малочисленное войско, он удивился:
        — Мой царь, где же армия, с которой мы покорим Италию, а потом и пол мира?  — Пирр улыбался.
        — Армию нам обещал Тарент.  — Услышав такой ответ, Киней нахмурился.
        — Тарент не даст того, что обещали нам его послы. Города к западу от Тарента напуганы победами тусков и не спешат отсылать своих воинов.  — Он хотел напомнить Пирру о злом роке, связывающем род Пирра и Италию, затем предложить оставить эту затею, но, видя, что даже эта новость не сломила решимость царя, промолчал.
        Пирр въезжал в Тарент, словно уже победил тусков. Тарентийцы встречали эпирского царя с воодушевлением и ликованием. Впрочем, радовались жители города недолго. Пирр железной рукой стал править городом, будто находился в родном Эпире. Всех мужчин способных носить оружие призвали в армию, и военачальники Пирра тренировали их с утра до ночи. Пирр закрыл все увеселительные заведения и приказал воинам всех праздно слоняющихся по городу, отправлять на ремонт городских стен.
        Тарентинцы возражали, но им пришлось подчиниться, правда, некоторые вообще покинули город. Разумеется, бежали безвольные и подавленные, в то время как более стойкие и решительные остались. Организуя войско, Пирр не забывал и о городском укреплении. Он привел в порядок стены и ворота, расставил часовых. Так или иначе, положение в Таренте вскоре радикально изменилось. Из беззащитного города, населенного любителями праздности и удовольствий, он превратился в хорошо укрепленную и обороняемую дисциплинированным, надежным гарнизоном крепость.
        Когда Пирру сообщили, что большая армия тусков под предводительством консула Мариуса Мастамы в трех днях пути от Тарента, он, не медля, выдвинулся навстречу.

        Глава 29

        Италийский полуостров по большей мере покрыт холмами, а Пирру для сражения с тусками была нужна равнина. Он рассчитывал на фалангу, способную свести на нет манипулярное построение этрусских легионов, эффективное, по его мнению, только в сражениях с варварскими народами, атакующими толпой.
        Свой лагерь он устроил на равнине между Пандосией и Гераклеей. Узнав, что этрусски остановились неподалеку за рекой Сирисом, Пирр верхом отправился к реке на разведку, осмотрел охрану, расположение и все устройство римского лагеря. Увидев царивший повсюду порядок, он с удивлением сказал своему приближенному Мегаклу, стоявшему рядом: «Порядок в войске у этих варваров совсем не варварский. А каковы они в деле — посмотрим».
        Мегакл, знающий мнение Кинея и то, что тот предостерегал Пирра от войны в Италии, счел лучшим для себя промолчать.
        — Оставь у реки охрану. Нам стоит дождаться союзных лукан. Если туски полезут в реку, атакуй.
        — Слушаюсь, господин — ответил Мегакл, и тут же послал одного из своих всадников за тарентийским ополчением.
        Сирис — мелкая речушка. Когда туски начали переходить реку сразу в нескольких местах, греки, боясь окружения, отступили. Узнав об этом, Пирр встревожился еще больше. Он приказал своим военачальникам построить пехоту и держать ее в боевой готовности, а сам во главе трех тысяч всадников напал на строящихся после переправы тусков.
        Заметный отовсюду красотой оружия и доспехов, Пирр делом доказывал, что его слава вполне соответствует его доблести, ибо, сражаясь с оружием в руках и храбро отражая натиск врагов, он не терял хладнокровия и командовал войском так, словно следил за битвой издалека, поспевая на помощь всем, кого одолевал противник.
        Тем временем подошла построенная фаланга, и Пирр сам повел ее на этрусские легионы, стоящие в ожидании атаки. Фаланга двигалась медленно, и казалось, что по равнине, поросшей чахлой травой, идут не люди, а несокрушимый, ощетинившийся сарисами железный каток.
        Мариус Мастама перестроил манипулы, расположенные в шахматном порядке в подобие фаланги, но устоять легионам такое построение не помогло. Удар греков смял оборону тусков и те побежали. Но только стоило фаланге Пирра распасться на преследующую тусков толпу, как бегство легионов прекратилось. Центурионы во всю орудовали палками и не без результата. Вскоре грекам пришлось отступить: уж слишком легко организованные и мобильные отряды тусков истребляли преследующих их греков. Пока легионерам Мариуса противостоял лес сарис, их гладиусы были бессильны, теперь мечи тусков почти всегда находили цель.
        Пирр снова выстроил гоплитов в фалангу и пошел в атаку. Мастама поставив всего два легиона напротив, отдал приказ шестому и первому обойти фалангу Пирра с флангов. И если бы туски успели, то Пирр мог бы и проиграть это сражение.
        Увидев маневр тусков, Пирр оставил командование фалангой и направился к фессалийским всадникам, стоящим в резерве. Фаланга греков, как и в первый раз, смяла ряды обороняющихся, и так же рассыпалась, начав преследование бегущих к реке тусков.
        Консул Мастама, присоединившийся к первому легиону, не только сумел прекратить бегство своих легионеров, но и, восстановив построение, повел тусков в бой на гоплитов Пирра, подключив к этой атаке и кавалерию.
        Пирр атаковал этрусских всадников, пустив слонов перед фессалийцами. Этрусские кони испугались этих чудовищ, да и всадники не рисковали сблизиться, не понимая, как и чем можно убить таких больших животных. Пирр, увидев, пришедших в замешательство противников тут же во главе фессалийской конницы обрушился на них.
        И фаланга, в третий раз, сломив оборону этрусских легионов, уже не преследовала противника. Это сделал Пирр со своими всадниками, выкашивая бегущих тусков, словно жнец злаки.
        Сумевшие перейти реку этрусские легионеры не стали задерживаться в лагере. Мариус Мастама потеряв в этом сражении два легиона, отступил в Рим.
        Пирр, захватив лагерь тусков, привлек этой победой на свою сторону множество луканов и самнитов. Опустошая по пути пятидесятитысячной армии округу, он пошел на Рим. Но когда Помпеи, Неаполь, Капуя и Анций не открыли Пирру свои ворота, он задумался над словами Кинея, вспомнив его вопрос о том, что он, Пирр хочет получить? Победа одержана, в его распоряжении огромная армия, да и Тарент получил обещанную защиту. Пирр захотел отправиться на завоевание Сицилии, что бы оттуда отплыть с войском в Африку и покорить Карфаген. Решив помириться с тусками, Пирр отправил в Рим посольство во главе с Кинеем.
        Алексей со своими галлами не принимал участие в битве. По просьбе Мастамы старшего он вел свою армию на юг по левому берегу Тибра, что бы города Этрурии и их окрестности не испытывали притеснения со стороны галлов. И ко времени, когда Пирр отправил Кинея на переговоры в Рим, завоевав самнитскую Луцерию, подошел к Каннам. Он не знал, что в историческом прошлом его мира Киней имел шанс заключить мир, поскольку обращался к сенату Рима. И почти добился успеха. Теперь же Кинея встретил Мариус Мастама, ожидающий поддержки от Алексиуса. Он не стал принимать щедрые дары от Пирра и внимать аргументам Кинея.
        Киней вернулся к Пирру и застал царя в состоянии крайней озабоченности.
        — Этрусски отказали в мире?  — Спросил Пирр, будто уже заранее знал ответ.
        — Да, господин. Их консул даже выслушать меня не захотел.  — Ответил Киней, едва сдерживая гнев.
        — Ты был прав,  — с горькой усмешкой Пирр посмотрел на соратника,  — Эта земля — обитель зла для эпиротов. Тут Арес собирает жертву из героев.  — Киней, оскорбленный поведением Мастамы, не позволившему ему проявить свой талант дипломата, настроенный на войну с тусками, понял, что произошло нечто, от чего Пирр, одержавший победу, теперь грустит. Он промолчал, сдерживая себя. Пирр не стал томить лучшего из своих полководцев ожиданием,  — Самниты вот-вот покинут нас. Они просят помощи против кельтов, разоряющих их города. Если мы не поспешим, то и Тарент вскоре будет атакован варварами. Наверное, туски договорились со своими извечными врагами. Поэтому ты, мой друг и не смог добиться мира.
        Военачальники Пирра совещались не долго. Они решили вернуться к Таренту и оказать помощь самнитам.

        Часть восьмая
        Новейшая история

        Глава 30

        Тридцатитысячное кельтское ополчение к моему удивлению походило на армию. И обоз имелся и вожди. Они пришли с дарами, и как мне показалось, рассчитывали на мою благосклонность. Если быть точнее, то каждый из них верил, что к концу похода бренн обязательно возвысит именно его за проявленные в боях отвагу и доблесть. Самому старшему из них было не больше двадцати пяти. Позже я обратил внимание, что и охотники — галлы по большей мере были молодыми.
        Когда Вудель доложил о том, что ополчение подошло к Мельпуму и вожди просят встречи, я находился не в самом лучшем расположении духа. Но стоило вошедшим проявить почтение своему бренну и богатое подношение, положенное к моим ногам, сверкающее желтым цветом приятно отразились на самоощущении: «Эти бездельники решили заняться делом! Да они готовы еще и оплатить организацию!»,  — ну как можно не порадоваться такому подарку! Ведь еще вчера мое воображение рисовало толпу оборванцев, «пушечное мясо» с которым не то, что победить, но и дойти к месту сражения представлялось не просто.
        В пути к Аррецию, молодые кельтские вожди старались во всем походить на моих дружинников, да и рядовые воины ведь не слепыми были.
        Отправив Афросиба с золотым обозом назад, в столицу, я, потирая руки, пребывал в предвкушении великих дел. Правда, не долго. Ровно до того момента, как, войдя в базилику Перузии, увидел там консула Мастаму Старшего и восседающую рядом Спуринию.
        И грустно и стыдно. Давно я не переживал столь неприятные ощущения. Да и обидно стало, что за мою помощь Этрурии Мастама выкатил такую подставу. Смотрю на первую жену и гадаю, чего ожидать от этой встречи? А консул — само радушие:
        — Аве Алексиус!  — Приветствует, резво соскакивая со стула и стремительно сокращая расстояние, раскрывает объятия. Обнялись как старые друзья.
        — Аве Консул,  — отвечаю. Замечаю, как вытянулись лица у сопровождающих меня воинов. Благо, что хоть они не станут требовать объяснений. Я все же их бренн. А шельмец Мастама, подводит меня к Спуринии и самодовольно, будто и правда приложил к тому титанические усилия, докладывает:
        — Богам угодно было испытать тебя, но твои друзья смогли защитить самое дорогое, что у тебя есть — жену и сына.  — Спуриния щелкает перстами и незамеченная мной рабыня, скромно стоящая у терракотовой колонны, подталкивает ко мне ребенка. Мальчугану не потребовалось какого либо ускорения с ее стороны. Он знал кто я. С криком: «Папа!»,  — малыш побежал, и мне ничего не оставалось, как обнять это маленькое чудо. Сердце дрогнуло. Этот парень, каким то образом тут же стал дорог мне не менее, чем оставленная в Мельпуме дочь.
        Держу на руках сына, сдерживаю наворачивающиеся на глаза слезы, а безжалостный ум напоминает, что все происходящее не к месту и может повредить моей репутации у кельтов. Оглядываюсь на Вуделя. Слава Богам, вижу совершенно идиотскую улыбку умиления происходящему на его простодушном лице. В той или иной мере придерживаются того же настроя и другие галлы. В общем, радуются за своего бренна. Беру себя в руки и отвечаю Мастаме:
        — Моя благодарность друзьям,  — делаю многозначительную паузу и лишь после того, как консул, смутившись, отвел взгляд, продолжаю,  — больше, чем я смогу сделать. Но, узнав об угрозе государству и народу, я не мог остаться равнодушным. У Перузии стоит лагерем тридцатипятитысячная армия, собранная мной, что бы остановить врагов Этрурии.
        — Об этом, славный Алексиус из рода Спурина мы поговорим завтра, а сейчас я оставлю тебя наедине с семьей,  — отвечает Мастама и, пожав мне предплечье, уходит, оставляя меня в некотором недоумении.  — «Старый интриган! Что ты приготовил для меня на завтра?»,  — даже если бы я и захотел спросить его об этом прямо, то не успел бы, настолько быстро консул покинул базилику. За ним из здания вышли солдаты и рабы.
        Спуриния подошла и забрала на руки сына. Спокойна и холодна как лед: «Пойдем, муж мой»,  — сказала, словно приказала и тут же направляется к выходу. Шепчу на ухо Вуделю: «Идите в лагерь»,  — его брови взлетают, в глазах вопрос,  — «Мне тут ничто не угрожает, идите». Сам иду за Спуринией, уже не обращая внимания на свою свиту. Еще волнуюсь о последствиях этого приема, но куда больше переживаю о том моменте, когда, неизбежно придется остаться со Спуринией наедине.
        Ужин начался в тягостном молчании. Собравшись с духом, рассказываю ей обо всем, что произошло со мной за эти годы. Рассказываю, все как было, не утаивая ничего, и о Гвенвил тоже. Спуриния слушает спокойно, и я не могу понять, что она переживает, да и переживает ли вообще? Едва окончил свое повествование, как Спуриния призналась, что приняла ухаживания Септимуса Помпы, думая о будущем нашего сына. Это признание стоило ей усилий, лицо и грудь покрылись красными пятнами, и как я понял позже, не от смущения. Септимус ей был не приятен и это откровение, почему-то обрадовало меня. Желая поддержать, беру ее руку в свою. Лучше бы я этого не делал! Из глаз Спуринии брызнули слезы, она вскочила с места и обняла меня. Пришлось подняться и мне. Спуриния тут же прижалась всем телом и стала осыпать мое лицо и шею поцелуями.
        В моей душе сражаются долг и чувства. Ну не могу я ответить Спуринии на нежность! Гвенвил люблю! И никого кроме этой женщины не желаю! Пытаюсь поцеловать Спуринию, губы словно онемели: мое тело противится любви. Спуриния ничего не замечает. Лишь только когда ее рука залезла мне в штаны, и я, естественно, как-то весь съежился, испытывая дискомфорт, она все поняла. Села, расправив плечи и гордо вскинув подбородок, говорит:
        — Я не виню тебя. Я, смертная, безропотно принимаю все, что боги уготовили для меня. Хочу одного и прошу тебя. Эту ночь проведи рядом со мной и начни искать мне мужа. Выдай меня замуж.  — Услышав такую просьбу, теряю дар речи. И лишь потом, к утру понимаю. Как ловко она меня провела: попросив подыскать мужа, она знала, что первое желание — провести ночь в одной постели, исполнится наверняка.
        — Хорошо, лю… Хорошо,  — отвечаю, а сам словно телок на поводке иду за ней в спальню.
        Лежим вместе. Время от времени Спуриния тяжело вздыхает. Искренне жаль ее. Вот на этой волне и погладил ее плечо. Наверное, она сильно хотела любить и быть любимой. Под напором неистовой страсти мое тело сдалось, а совесть совсем запуталась в попытках определить, кому я на самом деле изменил и что кому должен. Засыпая под утро, слышу: «Пока не выдашь меня замуж, буду теперь всегда рядом»,  — молчу, полагая, что утро вечера мудренее.
        Просыпаюсь от приятных для разомлевшего со сна тела объятий. Открываю глаза. Это Спуриния тискает меня, словно котенка.
        — Вставай, муж. Консул Мастама уже ждет тебя в базилике.  — Не знаю, что и ответить. Делаю вид, что способ, каким она меня разбудила в порядке вещей, по-деловому отвечаю:
        — Я готов.
        Позволяю себя обрядить в тогу, отправляюсь на встречу с Мастамой.
        Старик уже не лезет обниматься. Сухо здоровается, лишь кивнув мне головой, и сходу начинает говорить по делу:
        — Алексиус, надеюсь, что полученное тобой в Арреции золото, достаточная плата за помощь Этрурии?  — Признаюсь себе, что этот старик не обаял меня вчера, а сегодня он мне просто неприятен.
        — Я ничего не попрошу у сената за помощь,  — на мой взгляд, дипломатично отвечаю. Мастама морщится. Так хочется ему сказать что-нибудь обидное, но пока сдерживаюсь, надев маску безразличия.
        — Боги наказали всех тех, кто причинил тебе вред. Не думаю, что ты забыл кто ты и откуда,  — с трудом сдерживаю улыбку. Знал бы он правду!  — Этрурия действительно нуждается в помощи, но мой сын говорил о легионе, который ты блестяще обучил и вооружил, а я вижу у стен города не меньше восьми легионов диких галлов.  — Мастама так возбудился, что стал мерить шагами залу базилики,  — Сенат и народ Этрурии не может допустить, что бы такая большая армия находилась на территории государства, особенно тогда, когда собственная армия готовиться к войне на юге.
        — Я понимаю твою озабоченность и прежде, чем утешить тебя, хочу услышать, чего хочет сенат и народ?  — Спрашиваю с искренним интересом. Хоть сейчас готов вернуться в Мельпум, что бы воплотить намерение о походе в Испанию. Мастама же, услышав вопрос, успокаивается и в привычной для себя манере, тоном, не терпящим возражений, продолжает:
        — Ты не изгнан из страны. Ты по-прежнему патриций и Нобель,  — Гораздо позже я узнал, что изгнание из страны у тусков равносильно смертной казни. Тогда же я слушал его, скорее из вежливости.  — Ты немедленно уведешь галлов в Умбрию. Дойдешь до Перуджи, оттуда повернешь на юг. На землях самнитов делай, что хочешь и с луканами можешь поступить на свое усмотрение. Я дам тебе турму из умбрийцев, они будут проводниками.  — Если бы тогда я знал, что Умбрия — это горы и холмы, подобные горам, то не согласился так, сразу.
        Ели уговорил Спуринию остаться в Этрурии, поклявшись Богами, что обязательно выполню ее просьбу.
        До Перуджи мы добирались около двух недель. И еще несколько дней ждали отставшие отряды. Сама Перуджа оказалась не больше галльской деревни. Интенданты пополнили запасы мяса, но злаков катастрофически не хватало, благо в дороге молодой травы на пологих холмах росло достаточно, что бы выпасать лошадей, но эта необходимость существенно замедляла нас.
        У сабинян, только добравшись к Корфинию, мы смогли пополнить запасы хлеба и овса. Многие из мужчин — сабинян ушли на войну, присоединившись к Мариусу Мастаме, который по слухам разбил мятежных латинов и дал хорошей трепки луканам. В Коринфии, едва нас заметили, закрыли ворота и малочисленные защитники города, приготовились к худшему. Потом поверили, что галлы не причинят вреда. Слава богам, наделивших несчастных благоразумием. Я стоял перед воротами, рискуя получить стрелу со стен, и уговаривал сабинян поделиться фуражом и хлебом, аргументируя миролюбие галлов тем обстоятельством, что уж как пол страны армия пересекла, и коль в столице до сих пор ничего неизвестно о притеснениях и разбое, то значит, ничего подобного не было. Поверили и на радостях одарили еще и вином.
        У самнитов я вознамерился пойти на Беневент — их столицу, и там соединиться с армией Мариуса Мастамы. Но Сервий Секст — декурион умбрийцев, грабивший деревушки самниев с такой жестокостью и цинизмом, что мои галлы по сравнению с ним выглядели детьми, предложил не оставлять врага в тылу и захватить Луцерию — молодой, но богатый город, жители которого никогда не видели у городских стен вражеских армий.
        Этот город мы взяли бескровно. Жители сами отдали все, что смогли наскрести по сусекам. Они рыдали и проклинали нас, отдавая в обмен на жизнь и свободу свое добро. Сервий среди стона и проклятий должно быть расслышал что-то важное. Он приказал одному из всадников схватить старика, потрясающего над головой клюкой. Что было исполнено без промедления.
        Гневливый старик вытерпеть пытку на кресте не сумел и поведал Сервию о Великом Пирре и о том, что луканы, вступившие в его армию, отомстят нам за все страдания, на которые мы обрекли его лично и Луцерию. Декурион проявил милость, заколов старика и тут же доложил мне обо всем, что узнал.
        Я, ожидая вместо Пирра рано или поздно услышать о Деметрии, не на шутку встревожился. Римляне, на мой взгляд, воюя с Пирром, обладали большей военной мощью, чем сейчас располагал Мариус Мастама. Засев за карты, я обнаружил, что расстояния до Капуи и Тарента приблизительно одинаковые. И если Пирр разобьет Мастаму, то скорее тот отступит к Риму, а я окажусь перед врагом после изнурительного марша. Нет, уж лучше идти к побережью и разорять греческие полисы, лишая Пирра тыловой поддержки.
        Мы продвигались на юг с осторожностью, высылая, длинные конные разъезды. Желание узнать о противнике как можно раньше, привело к тому, что все поселения лукан по пути, оказывались брошенными. Я полагал, что люди уходят в города значит рано или поздно мы все равно их настигнем. Почти так все и вышло, только вместо процветающего полиса на нашем пути стала небольшая крепость — Канны, на укреплениях которой яблоку негде было упасть. Эх, если бы не угроза от Пирра, о котором ничего более того, что он с армией на полуострове не известно, я бы не стал тратить силы на штурм. В нынешней ситуации — захватить крепость стало необходимостью, и я, не раздумывая, отправил галлов на ее штурм, полагая, что многократный численный перевес обеспечит быструю победу.
        Об этой части Аппулии можно сказать «степь та степь кругом». Пришлось пожертвовать возками, что бы соорудить хоть какие то средства для штурма. Может и к лучшему: галлы, вкусившие легких побед, и обремененные добычей не горели желанием прославить себя взятием крепости. Теперь же, когда почти весь обоз был разобран, крепость стала привлекать вождей в качестве сейфа.
        Ранним мартовским утром, стены Канн, покрытые инеем, сверкали в лучах восходящего солнца. Протяжные гудки карниксов известили о начале штурма. Охотники — галлы по старому обычаю обнажили торсы, раскрасившись, как индейцы Гуроны, с воем пошли на штурм. Мне показалось, что битва длилась не больше пятнадцати минут. Правда, последствия штурма, заставили призадуматься, а после принять как данность — штурм крепостных стен для галлов хуже, чем морское сражение. Не знаю, почему именно такое сравнение пришло в голову, ведь моряки-галлы тоже допущение весьма абстрактное.
        Крепость защищали не больше тысячи воинов, а ранения в этом штурме получили почти три тысячи ополченцев и почти все их вожди-командиры. Обидно, что столь большие потери случились от жадности моих галлов. Ворвавшись в крепость, они увидели толпу женщин и детей. Желая захватить по больше рабов, забыли, что сражение еще не окончилось, и получали кто стрелу, а кто и нож в спину.
        Участь пленников — рабство. Полагаю, что в Этрурии надуться на них покупатели. К утру следующего дня больше десяти тысяч человек отправились назад, в Умбию. Я отослал из войска всех раненых и загрустивших о доме. Лишившись легиона, все же считаю, что принял правильное решение. Теперь нужно решить, что делать дальше. Нет ничего хуже неизвестности и сопутствующего ей страха. И хоть я отдаю себе отчет: величие Пирра — всего лишь история из моего мира, все одно от мысли, что встречусь с такой легендарной личностью на поле боя.

        Глава 31

        Я смотрю на чудовище и не могу поверить, что фаланга Пирра, столь отличается от той, иллирийской, что с легкостью смяли мои рыцари.
        Сариссофоры Пирра держат длинные копья (сариссы) обеими руками. Но и второй ряд, и третий, выставив копья вперед, создали смертельную стену острых жал перед собой.
        Фаланга медленно приближается к толпе моих галлов, лес сарисс мерно покачивается над ней в такт шагов. Первый залп лучников со стен Канн, казалось не причинил грекам никакого ущерба: тростинки — стрелы попадая в чащу сарисс, падают на головы воинов поврежденные или сломленные.
        Фаланга загудела, воины в ней закричали, подбадривая друг друга, и ускорили движение.
        — Бренн, нужно атаковать их,  — советует Вудель. Я молчу, переживая свою ошибку.  — Если мы не остановим греков, то все наши воины у стен крепости погибнут!  — Предостерегает Вудель оттого, что мне теперь и так ясно.
        — Еще время не пришло,  — отвечаю, мысленно уже смирившись с тем, что многие из кельтов, отправившиеся со мной в поход не вернуться домой.  — Смотри,  — указываю рукой на всадников, гарцующих в метрах восьмистах за фалангой,  — если мы нападем сейчас с фланга и уничтожим этого монстра, то станем такой же легкой добычей для кавалерии Пирра. Об одном я сейчас молю богов, что бы Онор додумался не встречать фалангу в лоб, а попытался растянуть своих воинов, прогнув оборону в центре, и атаковал фланги.
        Онор — один из родовых вождей, что отправились со мной на войну, возглавил кельтов в этой битве именно потому, что отличался от прочих пытливостью ума и рассудительностью. Я, предполагая, что Пирр начнет атаку фалангой, приказал ему, вступив в бой, тут же отступить под стены крепости, а сам, вместе с дружиной укрылся за холмом в метрах пятистах.
        Слава богам, я слышу звуки карникса, толпа кельтов пришла в движение, растягиваясь вдоль линии обороны, по рву, вырытому перед крепостью меньше, чем за неделю.
        — Смотри! Пирр купился!  — Кричу Вуделю, не в силах сдержать радость, от того, что кавалеристы Пирра, пустив коней рысью, вот-вот вступят в битву.  — Скажи Хоэлю, что как только мы нападем, что бы шел с пехотой за нами.
        — Да, бренн,  — отвечает Вудель и не хуже заправского коммандос, ползет к дружинникам, укрывшимся за холмом.
        Я не в силах вынести зрелище, когда фаланга, подобно раскаленной лаве, уничтожающей все на своем пути, медленно накрывает отважных, но беззащитных перед ее несокрушимостью галлов, закрываю глаза и ползу вслед за Вуделем. Спустившись чуть ниже, уже не опасаясь быть замеченным, бегу к своим всадникам.
        Сажусь на Чудо, беру у Вуделя шлем и копье. Гоню мысли о том, что бы остаться с пехотой, немею от бушующего в крови адреналина. Машу рукой, сигнализируя, что пора выдвигаться.
        От движения бронированной конницы, земля под копытами лошадей гудит, но врядли в ярости боя, враги почувствуют ее дрожь. Выезжаем из-за холма колонной, перестраиваясь на ходу. Сквозь прорези шлема вижу, что всадники Пирра уже вступили в бой.
        Секунды разделяют время на поток невыразимых эмоций и чувств. Прижимаю локоть, слегка наклоняю копье. Словно на картинке вижу перекошенное от ужаса лицо кавалериста-грека, что волею случая оказался на моем пути. Что бы попасть наверняка, бью в торс. Он пушинкой слетает с лошади и в следующий момент я, бросая поводья, рефлексивно хватаюсь за луку седла, что бы удержаться на спине Чуда, сбивающего грудью с ног его коня.
        Взгляд ловит сариссофора, обнажающего короткий меч. Отвожу локоть, целясь в голову, промахиваюсь и скачу дальше.
        Вижу полусотню галлов, словно волки они набрасываются на греков, стоящих плечо к плечу, прикрывшись небольшими круглыми щитами. Направляю на них Чудо. Копьем поражаю врага, но стоящий рядом с убитым грек, в отчаянии, обеими руками вцепился в древко. Он все-таки заставил меня бросить копье. Тянусь за мечом, притормаживая коня. Мимо проносятся дружинники, сминая островок сопротивления пирровых воинов.
        Осматриваюсь в поисках врагов, сражающихся, не обнаруживаю. Снимаю шлем и вижу слонов рысящих на моих пехотинцев, выстроившихся в две линии. Между слонами, небольшими отрядами бегут, размахивая дротиками велиты Пирра.
        Вокруг много тел на земле, по большей мере всадников и их коней. Ров у крепости заполнен телами кельтов, принявших на себя удар фаланги. Переживая разочарование, отмечаю, что многим сариссофорам удалось выйти из боя. Всадник в красном плаще и сверкающих на солнце доспехах, остановил бегущих и пытается их построить в боевой порядок.
        На месте битвы не больше двух тысяч кельтов мародерствуют, обирая поверженных воинов. Вокруг меня собираются всадники, многие еще с копьями. Поднимаю меч над головой, кричу: «Вперед!»,  — указывая взмахом на атакующих нашу пехоту. Надеваю шлем и уже без адреналиновой инъекции скачу к врагам.
        Легковооруженные застрельщики Пирра, словно мальки после броска щуки бегут. Слоны, получая ощутимые уколы копьями, ревут и топчутся на месте. Один, разглядев во всаднике обидчика, подняв хобот, ринулся в атаку. Мой воин не будь дурак, поскакал на строящуюся фалангу Пирра. Слон за ним. Погонщики второго животного, с трудом управляясь, погнали слона вообще подальше от места сражения. За ним поскакали с десяток моих дружинников.
        Обезумевший слон, не добежав к ощетинившейся сариссами фаланге, рухнул вместе с погонщиком метрах в десяти. Наверное, погонщик, предвидя последствия, предпочел, рискуя собственной жизнью убить животное, чем попасть в немилость к царю Пирру.
        Кто победил в этой битве, покажет время. Армия Пирра стремительно уходит на юго-запад к Таренту. Преследовать их на уставших лошадях без копий было бы безумным поступком.
        Проклиная Пиррову победу, доставшуюся ему и в этой реальности, я с ужасом размышляю о том, что не смогу предать погибших огню, даже если разберу деревянные пристройки крепостных стен в Каннах.
        Не дав Вуделю отдохнуть, посылаю с ним сотню всадников на побережье найти телеги, возы, арбы — все, что позволит побыстрее покинуть крепость и ров, что скоро станут для кельтов братской могилой.
        Два дня томительного ожидания и Вудель вернулся с небольшим караваном. Мрачные галлы, закопав погибших родичей и друзей во рву, равнодушны к его возвращению, что не относится ко мне. Я радуюсь возможности отправить выживших кельтов домой с богатой добычей.
        На следующий день, чуть больше пяти тысяч галлов с обозом, груженным трофеями, отправились на север.
        Я, не теряя времени, со своей дружиной выступил на Беневент, по слухам покоренный Мариусом, в надежде выяснить, чем закончилось его противостояние с Пирром и где армия тусков сейчас.

        Глава 32

        Мы бежали от Канн, словно от ночного кошмара, когда просыпаясь, еще не понимаешь, что это был всего лишь сон. Осознание бессмысленности спешки пришло на утро, после ночевки, с болью в спине и шее. Весь день в седле, не снимая доспехов, оказалось уж слишком суровым испытанием для моего тела.
        Не я один был готов пренебречь здоровьем. С утра Вудель при полном облачении, доложил о готовности дружины продолжить путь. «Железные люди»,  — с улыбкой подумал я и предложил Вуделю вариант:
        — Куда спешить? Может, поохотимся?
        — Нас слишком мало,  — ответил Вудель. От этого ответа, я согнулся в приступе смеха, представив себе, что бы могли подумать местные кабаны, если бы могли оценить численность охотников. И тут же попытался объяснить свой смех Вуделю, решившему, что с бренном что-то не так.
        — В этом лесу не хватит животных, что бы накормить досыта всех воинов, а ты говоришь — «Нас слишком мало».  — Вудель моей шутки не понял, нахмурившись, пробормотал:
        — Нас слишком мало, что бы сражаться с Пирром, луканами, да хоть с кем…
        — Ты, мой друг, не прав. Мы сможем потрепать любого, кто решит испытать судьбу в сражении. Только пойми, таких тут мы не найдем.  — Вудель изо всех сил внимал, но судя по выражению на его лице, безуспешно.  — Мы наемники. Нам нечего защищать, кроме своих жизней и пока мы никому не угрожаем. Если в Беневенте враги, то они скорее отдадут нам все, что не забрал у них Мариус, чем сражаться с нами. Понимаешь?  — Вудель понял, его лицо просветлело.
        — Значит охота, бренн?
        — Охота друг мой. Тем более, что припасов у нас не густо, а Беневент еще в нескольких днях пути.
        Дружинники восприняли мою идею с энтузиазмом. Меньше, чем за три часа небольшая дубовая роща подарила нам стадо свиней под сотню голов и десяток оленей. Эти трофеи только раззадорили галлов. Всадники, разделившись, отправились искать места, где можно было бы продолжить столь увлекательное времяпровождение.
        Я остался в лагере, позволив себе столь желанный отдых. Подставив лицо под лучи весеннего солнца, я с удовольствием вдыхал ароматы от костров, на которых готовилось мясо.
        — Центурион, разговор есть,  — хриплый голос декуриона, вырвал меня из состояния блаженства. «Вот шельма! Пока мои галлы сражались, отсиделся в Каннах, после старался на глаза не попадаться, а теперь у него разговор есть!». Усаживаюсь, оперевшись спиной о ствол могучего дуба, спрашиваю:
        — О чем? Говори.  — Сервий мнется, переступая с ноги на ногу, словно девица. Я никогда не видел его таким смущенным и нерешительным.
        — Бренн,  — О! Бренном назвал, едва он так обратился, как мое внимание заострилось до предела,  — Консул Мастама разбит и твоя армия тоже. Что ждет нас всех, Этрурию?  — Всего то? А я уже было подумал, что ты удивишь меня, сдерживаю улыбку, и все же поднимаюсь на ноги, что бы декурион получше уяснил то, что собираюсь ему сказать.
        — Мариус Мастама сохранил армию. Он отступил, что бы избежать поражения. А я потерял ополчение из пастухов и землепашцев. Потери же Пирра — невосполнимы. Где он возьмет теперь кавалерию? Да и обучение сариссофора требует времени. Ведь мы и его фалангу обратили в бегство. Победа над Пирром вопрос времени. Только меня волнует другой вопрос — нужна ли Этрурии эта победа?
        — Не понимаю, бренн! Ты больше не хочешь сражаться с Пирром?  — Разволновался декурион.
        — Я и не хотел с ним сражаться. Эпир далеко и победа над Пирром ничего никому не даст. В случае поражения, Пирр отплывет домой, греки не подчиняться Этрурии все равно и позовут еще, кого-нибудь сражаться за себя. Этрурия получит бесконечную войну, истощающую экономику, а своих интересов я таким путем не достигну.  — Декурион Сервий внимал, словно слышал откровение Оракула, но и соображал быстрее, чем, к примеру, Вудель.
        — Понимаю, что раз ты пошел на эту войну, то имел интерес. Но если твой интерес иссяк, словно источник в засуху, что станешь делать ты теперь?
        — То, что должен. Помогу Этрурии забыть об угрозе со стороны Пирра.
        — Прости бренн. Не мое конечно это дело… Нет! Я более ничего не спрошу о том, как ты собираешься помочь Этрурии,  — повысил голос Сервий, заметив, что я всего едва пошевелил бровями.  — Ну, я не служу в легионе Этрурии и мои солдаты тоже. Мы иногда нанимаемся на дело, вроде того, как сейчас. Мы могли уйти, едва твоя армия ступила на равнину.  — Понимая, к чему он клонит, машу рукой:
        — Не томи, говори уже, чего хочешь,  — улыбаюсь.
        — Возьми нас на службу.
        Пришло время удивиться и мне, теперь уже по-настоящему. Тут же зашевелился червячок сомнения: " А не засланный ли казачек декурион Сервий Секст?»,  — я полагал, что он захочет вернуться домой и напротив, попросит отпустить его. Решив придерживаться правила дипломатов, отвечаю:
        — Это возможно, Сервий. Я подумаю.  — Открытая улыбка декуриона, почти избавила меня от сомнений.
        — Ты не пожалеешь, бренн,  — Сервий ударил себя в грудь и, развернувшись кругом, побежал к своим солдатам, ожидающим окончания беседы. Я только заметил, что турма Сервия в полном составе расположилась неподалеку. И это обстоятельство позволило мне более не сомневаться в искренности желания декуриона сменить хозяина. Теперь бы еще придумать дело для него.
        На деревянных стенах Беневента следы от пожарищ я увидел издалека. Город казался брошенным, если бы не новые ворота, белым пятном свежетесанных бревен, диссонирующие с обгорелыми стенами. Не удивительно: я настолько успокоил своих дружинников, что остаток пути походил больше на увеселительную прогулку, и уж точно — не на военный поход. Рассчитывать на то, что нас не ждут, не приходилось.
        — Сервий, скачи к городу. Скажи тем, кто за стенами, что бренн Алатал хочет поговорить.  — Декурион, постаравшийся за время пути всегда быть рядом, услышав приказ, тут же поскакал к Беневенту. За ним отправились и всадники из личной декурии.
        Остановив лошадей у ворот, умбрийцы некоторое время о чем-то говорили с теми, кто заперся в городе. Наверное, все прошло не плохо: разговор занял не больше пяти минут и декурия без потерь уже скачет назад.
        — Бренн, они хотят поговорить с тобой,  — я слушаю доклад Сервия и вижу, что ворота в город открываются, и оттуда выезжает кавалькада. Всадников я насчитал два десятка. Ворота за ними тут же закрылись.
        Послов от самнитов к моему безмерному удивлению возглавлял совсем еще молодой человек, назвавшийся Понтием. Я слушаю его пространное приветствие и все гадаю, сколько же ему лет, если даже я нахожу его слишком юным, что бы воспринимать всерьез.
        — Мы слышали о тебе бренн галлов,  — Я замечаю, что мужчина средних лет с курчавой бородкой и густой копной таких же непослушных волос перевязанных лентой, что-то нашептывает на ухо мальчишке.  — Ты, должно быть, не встретил нашего покровителя царя Эпира?
        — Я встретился с ним у стен Канн, Понтий,  — отвечаю как бы, между прочим, и тут же перехватываю инициативу,  — Кто твой советник?  — Не боясь нарушить этикет указываю пальцем на курчавого.
        То ли от вести, что я встречался с Пирром, то ли от моей бестактности, мальчишка побагровел, а курчавый предпочел представиться сам:
        — Я Бритомарий, бренн. Нашел у самнитов еду и кров, после того как туски уничтожили мой род.
        — Так ты сенон?  — Он тут же кивнул в ответ. «Не хватало еще мне сражаться с кельтами!»,  — наверное, эта мысль как-то отразилась на моем лице, что придало юноше Понтию уверенности, он заговорил снова:
        — Бритомарий такой же галл, как и ты! Отомстить тускам за сенонов — твой долг крови!
        — Это так. Но не всем. Тот, кто повинен в гибели рода Бритомария, уже мертв. Фельсина и Атрия управляются сейчас Хундиллой, что из бойев.  — Бритомарию понравилось услышанное, глаза его заблестели. Мальчишка наморщил нос и по-детски засопел, оттопырив нижнюю губу.
        — Туски едва не сожгли Беневент!  — завизжал он.
        — А самниты обычно, когда чувствуют себя в безопасности, грабят Кампанию и предают огню время от времени Капую,  — парирую, и тут же, не давая возможности молокососу сморозить еще какую-нибудь глупость, спрашиваю,  — Как по твоему, Понтий, зачем мужчины воюют?
        — Ради славы и добычи, что подносят обычно к алтарям Богов!  — Не задумываясь, отвечает. Я же, услышав о богах, задумываюсь. Сам того, не зная, уел меня малец. Ведь теперь, когда речь заходит о богах, я становлюсь крайне осторожным и предусмотрительным: как бы ни сказать чего-нибудь, чем оскорблю их снова. Киваю мальцу, соглашаясь. И тут же выкручиваюсь:
        — Думая о дарах для Богов, люди обычно не думают о тех, у кого эти дары берут. А славы никогда не бывает много. Поэтому юный вождь не требуй от людей слишком много: месть — это труд богов, а люди обычно делают то, что им угодно. И если твой Беневент едва не сожгли туски, то, наверное, тогда им благоволили Боги.
        — Ты говоришь как жрец,  — на этот раз Понтий ответил с уважением.  — Не буду больше указывать тебе, что делать,  — проявляет парень благоразумие,  — Но ты и твои воины сейчас на земле самнитов и я хотел бы знать о твоих намерениях.
        — Я веду дружину в Рим, и был бы признателен тебе за хлеб и мясо, что бы у моих воинов не было нужды взять их силой. А что, до тусков, так пообещай мне свою дружбу и пока туски ценят мою, не станут они угрозой самнитам.
        — Мне нужно время. Пусть твои воины останутся тут, за стенами Беневента, а ты будь моим гостем,  — ответил молодой вождь, и в этом случае я не нашел повода для отказа.
        По моему сигналу тут же в крниксы отрубили привал. А я в сопровождении личной дружины, отправился погостить в Беневент.
        Мальчик Понтий проявил радушие, закатив пир. Наверное, Мариусу не повезло взять в городе трофеи. На столах я увидел и золото, и серебро, прекрасные кубки и блюда. Рассматривая быка на блюде перед собой, я слушал Понтия, похваляющегося победами над Септимусом Помпой. Тот, строя Рим, время от времени ходил в походы на юг, защищая компанцев, вторгался в земли самнитов, где иногда, если мальчик не врет, был бит. О том, что Септимус добился таки смирения самнитов, по крайней мере, на равнине, я счел благоразумным, умолчать.
        Среди пирующих за столом, добрая половина походила на сенонов. Они ловили мой взгляд и улыбались в ответ. Да и расселись они как можно ближе. Поэтому я не очень удивился просьбе Бритомария взять под свое покровительство его род. И удивился лишь тогда, когда вождь сенонов заговорил о десяти тысячах воинов, что находятся сейчас на службе у отца Понтия в Кавдии. Сеноны Бритомария по-видимому в настоящий момент были единственной военной силой, на которую мог рассчитывать Пирр от поддерживающих его самнитов. Я же мысленно восславил Богов, ибо воины Бретомария по большей мере воевали на лошадях, и не встреть я его в Беневенте, то вполне мог столкнуться на поле битвы позже. И тогда принесенная жертва у Канн оказалась бы напрасной: Пирр, потерявший фессалийскую конницу, мог бы воспользоваться услугами всадников — сенонов. В тайне от Понтия мы договорились, что Бритомарий с утра уедет из города, что бы через неделю присоединиться ко мне у Капуи.
        «Я буду ждать столько, сколько необходимо»,  — пообещал я Бритомарию, понимая, что его всадникам предстоит трудный для лошадей переход в горах Самния.

        Глава 33

        В полдень, на следующий день после пира, что закатил гостеприимный хозяин Беневента, меня разбудили крики и бряцание оружием.
        Спустя некоторое время, потребовавшееся, что бы натянуть штаны, сапоги и рубаху, у входа в покои, выделенные мне для отдыха, обнаруживаю кельтов с обнаженными мечами в руках и Понтия с самнитами, настроенными весьма недружелюбно.
        Мальчик едва только увидел меня, закричал:
        — Предатель!
        Чувствую, что если сейчас же не заговорю с ним, то его люди тут же бросятся в бой. Гася дрожь в коленях, улыбаюсь и громко, что бы услышали все вокруг, отвечаю ему:
        — Стал бы предатель спать так крепко, что проспал завтрак?  — Не давая возможности опомниться разгневанному юноше, жестом руки приглашаю его войти,  — Обсудим это?
        Понтий если и сомневался, то недолго. Он дал знак своим людям оставаться на месте и решительно двинулся ко мне, не обращая внимания на мечи Хоэля и Сколана.
        Оставшись наедине с ним, решаю, что лучше дать ему возможность выговориться, молчу, понятное дело. И правильно делаю. Малыш тут же разразился проклятиями, поминая всех известных ему демонов, но их имена и то, как Понтий жестикулирует, воспринимаю спокойно. В прошлой жизни трехэтажные лингвистические конструкции в импрессивном изложении вокруг меня звучали не редко. Только бы сдержать смех, ведь мальчик может и вправду обидеться.
        — Не стоит так ругаться, друг мой. Объясни лучше, что так взволновало тебя?  — Слава богам смышленый юноша тут же высказался по сути:
        — Ты подговорил Бритомария!  — С жаром обвинил меня Понтий. С невинным выражением, стараясь не переиграть, уточняю:
        — К чему? Что такого сделал Бритомарий, если вину за его действия ты возлагаешь на меня?  — Пытаюсь выглядеть обиженным и возмущенным. Сработало! Малыш сдался, сомнения тут же отразились и на его безусом лице и в поникших плечах.
        — Прости бренн. Я обещал царю Пирру Бритомария и его сенонов. Но утром я узнал, что после пира они сразу же покинули Беневент. Единственная мысль об этом происшествии связана с тобой. Ведь вы все время о чем-то говорили!
        — Как мог ты обещать то, что тебе не только не принадлежит, но и не может никогда стать тем, чем ты мог бы распорядиться?  — «Вот это загнул, закрутил… Стоит излагать по проще»,  — советует мне Альтер эго. Тем не менее, сохраняя скорбное выражение царственного лица, продолжаю,  — Я полагаю, что Бритомарий может и должен принимать собственные решения.  — Понтий не возразил мне, да и не собирался. Похоже, малыш пришел в отчаяние от правды:
        — Но я же обещал Пирру!
        — Не расстраивайся друг мой!  — И тут меня настигло ошеломительное озарение: «Какая удача! Как замечательно проведение! Слава богам!»,  — Известны ли тебе планы Великого Пирра?  — Мальчик, полагая, что от искренности его ответа, зависит честь рода и, веря, что я действительно могу помочь советом, не стал скрывать того, что Пирр искал с тусками мира, но, получив отказ, обратился к самнитам за помощью.
        — Когда туски отказали Пирру в мире, он, вернувший нам Беневент, просил о помощи и я пообещал ему всадников Бритомария. Я не знаю где сейчас Пирр. Должно быть, набирает армию из союзных ему лукан.  — «Ага! Значит, Пирр просил мира»,  — Это несколько меняет планы, но не существенно. И молодому вождю самнитов в их реализации, пожалуй, отведу главную роль. Доверительно сообщаю:
        — Я был женат на дочери сенатора Спурина. Сейчас я дал ей развод, но полагаю, что она с радостью согласиться взять в мужья Пирра. Женившись на ней, он станет Нобелем Этрурии, что позволит ему не только заключить с тусками мир, но и рассчитывать на помощь Этрурии, если, конечно, он будет нуждаться в помощи.
        — Этого нельзя допустить!  — Закричал Понтий.  — Туски наши враги! Ты хочешь, что бы я предложил Пирру сделку?
        — Хочу и считаю, что удача в этом предприятии принесет выгоду всем. Всем, кто называют землю полуострова своим домом.  — Внимательно наблюдая за Понтием, замечаю, что он по- прежнему настроен против посредничества в этом деле.  — Пирр пришел сюда и первое, что он сделал — это стал править тарентийцами как Эпиром. Завтра он станет заправлять и в Самнии, а если победит тусков, то и Этрурией. Тогда тебе только и останется, что угождать новому Императору. Вы сами и самниты и луканы и греки вместо того, что бы приложить дипломатические усилия к миру, навязываете Этрурии войну, забывая, о благословенных временах процветания торговли и мира. А между тем, Карфаген таит куда больше угрозы для процветания всех вас и тусков и самнитов и кампанцев и лукан и греков, что живут в полисах на юге. Пока вы воюете, они бескровно побеждают, становятся сильнее и в торговле и в искусствах. Ты понимаешь меня?
        — Да. Понимаю. Но мне тяжело будет сделать то, о чем ты просишь.
        — Никто не говорил, что будет легко!  — Тут же понимаю, что мой юмор ни к месту. Мальчик хмурится и из под густых бровей бросает взгляд полный сомнений, и быть может, подозрения, мол, о чем ты бренн?  — Улыбнись друг мой, если ты сможешь добиться успеха в этом предприятии, то я сравню тебя с легендарным Одиссеем — царем Итаки, чей ум и дарованная богами мудрость повергли непреступную Трою. Ведь рожденный вождем не прославляет свое имя в битвах, но становится великим, думая о благе народа и государства.
        — Я сделаю это бренн. Сегодня ты сможешь уйти, если захочешь. Только пообещай мне, что придешь и защитишь мой народ, если я тебя попрошу об этом.
        — Конечно, юный вождь. Но и ты помни, что с такой же просьбой завтра ко мне обратятся и кампанцы. Если надумаешь когда-нибудь ограбить Капую, прошу тебя прежде вспомнить этот день и то, о чем мы с тобой говорили.
        — Я запомню,  — ответил Понтий и ушел. Я же задумался над тем во что ввязался. Прейдя к выводу, что игра стоит свеч, решаю позаботиться и о нуждах желудка.
        — Хоэль!
        — Да бренн!  — прокричал Хоэль из-за дверей и лишь, потом появился на пороге.
        — Я приглашаю тебя разделить со мной трапезу.  — Моргнув пару раз, Хоэль забористо рассмеялся.
        — Конечно бренн. Позволь только мне приготовиться. Еще кукушка не прокукует в соседней роще, как мы успеем набить животы самнитской снедью.  — Киваю, соглашаясь. Хоэль громко о чем-то толкует со Сколаном, оба смеются, но минут через десять они притащили запеченного поросенка, хлеб и вино.
        Скромно отобедав, мы покинули дом гостеприимного Понтия. На большом подворье яблоку негде упасть от суетящихся между возами людей. Молодой вождь держал слово и готовил для моей дружины припасы.
        — Сколан, собери всех ближников. Мы покидаем Беневент.
        — Слушаюсь бренн.

        Глава 34

        Эта реальность, наверное, из-за разрушения Рима галлами все же отличалась от известной мне по истории отсутствием, например Апиевой дороги. Но Латинская дорога от Беневента до Капуи позволила нам пройти около сотни километров за два дня. И в который раз я с грустью о предстоящих расходах подумал, что продолжу строить дороги в Галлии.
        Капуя, в историческом прошлом моего мира была вторым по величине городом после Рима на Италийском полуострове. Едва я увидел город, как тут же вспомнил дачные поселки, выросшие у городов в 90-х, словно грибы после дождя. Одноэтажные домики, утопающие в зелени низкорослых деревьев и виноградников тянулись от реки Вольтурно к подножию гор без какой либо идеи градостроения. На узких улицах едва могли разминуться рабы, несущие паланкины.
        Богатые виллы, словно гнезда птиц яркими красками черепичных крыш обращали на себя внимание при взгляде на горы. Наверное, заботясь о непосильно нажитом местные толстосумы предпочитали строить свои жилища на скалах. Действительно, побывав в некоторых из них, я признал, что оборонять узкую дорогу по одну сторону которой — отвесный кряж, уходящий в небо, а по другую — обрыв в пропасть, возможно, и малыми силами. Виллы-крепости врагам Капуи редко удавалось захватить и разграбить.
        Что бы не сеять панику среди горожан, уставших от набегов самнитов, присутствия легионов Этрурии и Пирра, я выслал вперед декурию Сервия. Должно быть, он прекрасно справился со своей задачей, поскольку жители окраин Капуи увидев нас на дороге, спокойно продолжали работать на виноградниках и полях.
        Там, где у дороги начался парк из тополей, мирт, тутовых и каштановых деревьев навстречу нам вышла делегация богатых горожан с подарками. Среди них находился и декурион Сервий. Поймав мой удивленный взгляд, он самодовольно улыбнулся, подмигнув мне.
        Как выяснилось позже, этот пройдоха представил меня и дружинников, как армию наемников из Галлии. Сервий объяснил Совету Капуи, что от них зависит, стану ли я защищать их или примкну к Пирру. Он рассказал им, что в Беневенте не поскупились на дары и единственный шанс для жителей Капуи что бы ублажить меня — дикого и могущественного, одарить роскошными подарками, ну на худой конец золотом.
        Не замечал я раньше дара красноречия у Сервия. Наверное, плохо смотрел. Ибо дары действительно оказались богатыми. Одних изделий из золота под пол тонны по самым скромным прикидкам, а ткани и замечательное кампанское вино едва уместились на десяти больших телегах, в каждую из которых были впряжены по два бычка.
        Конечно же, я от всего сердца пообещал горожанам защиту и гарантировал, что ни один из моих солдат не причинит ни городу, ни его жителям ущерба. Дружинники располагали деньгами, и я позволил им разместиться на постоялых дворах и квартировать жилье у горожан, строго настрого приказав платить за услуги не скупясь, что бы у жителей Капуи сложились самые лучшие впечатления о бренне инсубров и его людях.
        Однако лукавство Сервия принесло не только богатство в мою казну. Если быть точнее, то только богатство и маленькие неприятности.
        Самого декуриона я наградил долей от подарков и отправил в Рим к Мариусу Мастаме с отчетом обо всем, чему свидетелем был он сам. В личном послании я сообщил, что намерен прибегнуть ко всем доступным способам, что бы заключить с Пирром мир и направить его агрессию на усиливающийся год от года Карфаген. Упомянул и о своем намерении женить Пирра на Спуринии.
        «Мой друг, я знаю, что Сенат Этрурии однажды отверг предложение Пирра к примирению. Поверь, не страх войны с Пирром, ибо под Каннами я уже сражался с ним, а здравый смысл и государственная выгода побуждают меня к такому решению. Жду тебя в Капуе, куда вскоре прибудет подкрепление от сенонов. Мне удалось увести из Беневента славного Бретомария и его людей. И не случись так по воле богов, десятитысячная конница сенонов значительно усилила бы Пирра, сведя на нет мой успех у Канн, где мои галлы полностью уничтожили фессалийских всадников.
        Я полагаю, что брачные узы между Пирром и Спуринией свяжут не только мою бывшую жену и царя Эпира, но и наши государства в союзе против могущества Карфагена»,  — я не пытался приказывать или настаивать на чем либо, сочиняя послание Мариусу. Написал, так, как сам понимал целесообразность своих решений. Отмечу, что порой я, чувствую себя альтруистом. Этрурия сейчас уязвима и если бы я захотел, то с помощью Пирра без труда смог бы овладеть ее городами, присоединив Этрурию к землям инсубров. И в какой то мере, наверное, правильно бы поступил. Поскольку в истории моего мира именно Рим покорил галлов и история с уничтожением сенонов Септимусом Помпой тому яркое подтверждение. С другой стороны я и так за очень короткий по историческим меркам срок, да по любым меркам как не суди, смог построить государство способное противостоять Этрурии, но до сих пор не имел флота и морских баз, что бы воевать с Карфагеном. А как я понимаю, такая война неизбежна, и воевать придется тому государству, что сейчас станет доминировать на полуострове. Если я окажусь прав, то политика предоставления военной помощи Этрурии для
меня предпочтительнее. Я получу время и ресурсы для созидательных целей, а позже, возможно и кусок своего пирога от поверженного Карфагена, в Испании, например.
        Для Этрурии я видел выгоду в окончательном присоединении земель латинов, кампанцев, сабинов и лукан, а Пирр мне был нужен в качестве союзника для сохранения независимости греческих полисов на юге полуострова и что бы Карфаген получил он, а не Этрурия. Если выйдет все, по-моему, то в этом мире появятся три пассионарных игрока и Этрурия, зажатая между мной и Пирром быстро утратит это качество, в обмен на спокойную и сытую жизнь. И это лучший вариант для меня — превратить амбициозное и сильное государство, в определенной степени сейчас представляющее угрозу для народов, избравших меня своим правителем, в спокойного соседа. В случае, если Пирру станет мало Африки, Греции и Малой Азии, тогда снова можно будет помочь Этрурии. Но в этом случае Этрурия окажется надежным щитом для моего королевства.
        Итак, Сервий ускакал в Рим, а я стал пожинать плоды его лукавых речей жителям Капуи. Знатные горожане зазывали меня в гости, и мне приходилось по нескольку раз на день, что бы никого не обидеть пировать с ними. Особое рвение и я бы сказал, даже навязчивость, демонстрировал, влиятельный Луций Варен. Он действительно был очень богат, но это обстоятельство, увы, оказалось единственным, возвышавшим его. Варен не пользовался уважением граждан, но стремился править ими. Я уже два раза побывал на его роскошной вилле построенной высоко в горах, и он умудрялся всегда, когда я оказывался в других домах, расположиться рядом со мной. Он чувствовал себя так, словно стал мне другом и советником. Варен пользуясь моим расположением к себе, как к гиду по городу и окрестностям, все больше и с большим энтузиазмом сокращал дистанцию в отношениях, порой становясь невыносимым. Я же, понимая, что скоро покину Капую, решил терпеть, что бы не оставить после себя ничего, за что жители этого славного города могли бы меня осудить.
        На пятый день моего пребывания в Капуе Варен позволил от моего имени отказать почтенному Агриппе, пригласившему бренна в свой дом, а когда я спросил его, не много ли он на себя берет, Варен заговорчески стал нашептывать на ухо, что сегодня он покажет мне нечто, о чем я не пожалею. Я послал Хоэля с извинениями к Агриппе и вестью о том, что непременно завтра навещу его, а сам с Вуделем, Сколанном и десятком ближников снова отправился в горную резиденцию Варена.
        На этот раз у виллы и в ее помещениях я обнаружил около сотни вооруженных до зубов личностей пиратской наружности.
        — Варен, не вознамерился ли ты на этот раз отправить меня к предкам?  — Спросил я его, будто бы в шутку.
        — Нет, бренн. Ты слишком важен для того, что бы поступить так с тобой,  — от таких речей я чуть было язык не проглотил. А возомнивший бог невесть, что о себе Варен продолжал как ни вчем не бывало,  — Сегодня великий день! Я открою тебе свою тайну и надеюсь, с этой минуты ниточки нашей судьбы свяжутся.  — Я хотел его припугнуть, но решил, что осторожность с таким типом не станет помехой.
        — Сгораю от нетерпения узнать твою тайну.
        — Следуй за мной Алатал.
        Мы прошли по амфиладе в южном крыле, и в последней комнате я увидел, что глухая стена с искусной резьбой на кедровой доске, сейчас разобрана, а за ней открылся большой проход в пещеру. Освещая путь факелом, Варен вошел в чрево горы и помахал нам рукой, приглашая следовать за ним. Оказавшись внутри, по высеченным в камне ступенькам, мы спустились метров на пятнадцать и оказались в просторной сухой пещере заваленной золотыми и серебряными изделиями, оружием и мебелью. Многое из того, что попалось мне на глаза, дышало стариной. И мне сразу же пришло в голову, что добыты они из древних некрополей. Кое-что, вроде мебели, по всей вероятности было украдено из домов жителей Капуи во время бедствий и вынужденного бегства жителей из города, а может, и правда — вооруженные головорезы, только за нами в пещеру спустились не меньше двадцати человек, пиратствовали в море.
        " Алатал, посмотри вокруг. Видел ли ты когда-нибудь столько золота?»,  — Спросил Варен. Я был готов подыграть Варену хотя бы для того, что бы узнать его планы, хоть и догадался, что он намерен купить меня и армию галлов для каких то своих целей, но недалекий Сколан, а может, напротив, поняв, что его бренна хотят купить, возмутившись до глубины души, ловко выхватил меч и раскроил Варену голову. Тут же мечи извлекли и ближники. Смерть Варена случилась так внезапно, что ожидавшие совсем другого развития событий разбойники стояли, вытаращив глаза, ничего не предпринимая. Я, полагая, что нельзя дать им осмыслить произошедшее, закричал: «Бей их!»,  — и сам бросился на одного их них, замахнувшись для удара, мечем.
        Нам удалось убить всех только потому, что действовали мы внезапно. Да и то последнего разбойника Вудель настиг уже в комнате с деревянными стенами. Мы все не носили в Капуе доспехов, а разбойников на вилле оставалось еще не мало. Спрятав трупы в пещере, мы заложили стену. Вернув на место доски, мы сталисовещаться — как быть? Вудель вызвался привести бандитов к нам. Скучившись у входа по обе стороны, я и дружинники притаились там, что бы застать их врасплох.
        Не знаю, как Вуделю это удалось, но вскоре мы услышали топот сапог и увидели вбегающего в комнату Вуделя. А за ним еще с десяток разбойников. Они умерли быстро, и не сильно шумя. Вуделю еще два раза удалось заманить врагов в ловушку. На четвертый, ему не поверили, и он бежал к нам уже раненный, едва отбиваясь от преследователей. Мы не только смогли перебить их, но и отделались легкими ранениями. Пожалуй, один я получив рубленую рану в спину, не мог передвигаться самостоятельно. Кровь хлестала из меня ручьем, и к концу заварушки я обессилел настолько, что присев к стене, подняться самостоятельно уже не смог.
        Вот теперь сижу и пытаюсь придумать, как быть дальше. Шепчу из последних сил:
        — Проследите, что бы никто живым не ушел.  — Ребята тут же бросились выполнять мой приказ, со мной остался только Вудель.  — Как только появиться возможность, пошли кого-нибудь в Капую, пусть приведет сюда сотню щитоносцев.
        — Да бренн,  — отвечает Вудель, а я, услышав его, уплываю куда-то, где хорошо и уютно.
        Открываю глаза оттого, что очень чешется спина, и тут же вспоминаю, что во сне разговаривал с кем-то из богов этого мира. Жаль только не помню о чем. Но, по-моему, Бог не гневался. За окном забрезжил рассвет, а я, лежа на мягком ложе, чувствую себя отдохнувшим и полным энергии.
        — Есть кто тут!  — Кричу, и понимаю, что переоценил свое состояние. Получилось у меня только прохрипеть. Сразу же пришли жажда и чувство голода.
        — Да, господин,  — к ложу подошел один из щитоносцев Хоэля,  — Братья зовут меня Оли.
        — Принеси поесть,  — по прежнему слова даются мне с трудом.
        Оли ушел, а минут через пять вернулся с Вуделем, Сколаном и не меньше чем с двумя десятками дружинников, решивших поинтересоваться здоровьем своего бренна. Сквозь шум, создавшийся от бурно выражающих радость дружинников, мне едва удалось снова попросить еду и вино.
        Смешная, наверное, картина: Вудель кормит меня словно ребенка, а двадцать усатых мужиков, радуются каждому глотку бренна, улыбаясь и мутузя друг друга по плечам в эмоциональном порыве. Вот это «болеют» ребята! По настоящему.
        Поев, пробую подняться. В общем, силы хватает, да и спина особо не беспокоит. Все же не отказываюсь от помощи.
        — Вудель, Сколан, сотня пусть остается тут. Нужно разобрать стену, убрать трупы, вынести на двор мебель и кое-что из посуды, но похожую на ту, что стоит обычно на столах у богатых горожан. Найдите на чем все это и трупы разбойников можно отвести в город. Наверняка кто-нибудь из горожан сможет опознать вещи.
        — Сделаем бренн,  — отвечают в один голос ребята, а я, желая поразмыслить о произошедшем, потихоньку иду на двор.
        Несомненно, доставшееся мне сокровище — одного золота тонн пять, не меньше — трофей достойный этой войны. Теперь, как никогда хочу мира. Что бы незаметно перевезти сокровища в Мельпум нужен мир и нужно виллу Варена забрать себе как военный трофей или дар горожан Капуи избавителю от злых людей, которые грабили их многие годы подряд по указанию Луция Варена. О том, что банда грабила еще и мертвых, никому лучше не знать.

        Глава 35

        Форум Капуи и прилегающие к нему улицы заполонили горожане. Многие из них даже не догадывались о причине, по которой уважаемые граждане и даже рабы стремились попасть на площадь. Для многих такой причиной стали слухи — на Форуме что-то происходит.
        Я сам не ожидал, что решение показать Капуе трупы Варена и его подельников вызовет такой ажиотаж. А когда одна из женщин, опознав, что-то из барахла захваченного из сокровищницы, вдруг закричала об этом, люди словно с ума сошли: хоть и трудно себе представить, что каждый горожанин Капуи хоть однажды стал жертвой банды, но все они хотели посмотреть, нет ли чего из украденного у них Вареном среди вещей, что мои воины сгрузили с телег на мостовую Форума.
        На трупы разбойников никто внимания не обращал, горожане, уже не боясь не своих старейшин, ни меня, ни богов, растаскивали мебель и посуду. И даже если бы нашлась возможность остановить толпу, над которой воцарилась алчность, полагаю, что любой из них уличенный в присвоении того, что ему никогда не принадлежало, сейчас дал бы клятву, что этот бронзовый поднос или деревянный стул с искусной резьбой был похищен из его дома, усадьбы и даже не моргнув глазом, сказал бы когда это произошло.
        Счастливчики — те, кому удалось сцапать трофей, пытались покинуть Форум, проталкиваясь сквозь толпу, в которой люди понятия не имели о происходящем на площади. Так или иначе, новость о том, что бренн инсубров разоблачил и уничтожил банду разбойников, возглавляемую уважаемым Луцием Вареном, и теперь возвращает народу Капуи украденное имущество, распространялась быстрее, чем желающие покинуть Форум могли это сделать.
        Еще до разрушения Рима галлами Капуя была полностью этрусским городом и даже за последнюю сотню лет во главе города, управлявшегося то аристократами, то выборными старейшинами стояли этруски. Нынешнего лидера звали Спурий Кассий. Я удостоился приема у него в первый же день и именно там познакомился с Луцием Вареном. Сейчас он равнодушно взирал на беснующуюся толпу, время от времени приглаживая седые волосы, что все же свидетельствовало о внутреннем волнении происходящим с ним.
        — Мне кажется, что нам стоит попытаться покинуть Форум. Быть может люди, узнав об этом, наконец, разойдутся по домам.  — Слава богам, что Спурий стоял рядом. Услышав меня, он кивнул. Спустя мгновение закричал в ответ:
        — Это хорошая мысль! Но как ты, уважаемый Алатал представляешь себе это сделать?
        Полусотня щитоносцев не давала толпе приблизится к своему бренну и старейшинам города. Я шепчу на ухо Вуделю:
        — Пора покинуть Форум. Пойдем на юг. Труби «к бою» и передай десятникам, что если понадобится, особо ретивых можно усмирять, но без увечий.  — Вудель улыбнулся и вразвалочку пошел к трубачу.
        Пронзительный вой карникса проносясь над Форумом, насторожил людей. Толпа стихла, движение прекратилось. А когда рослые галлы начали перестраиваться в каре, сопровождая движение ударами оружия о щиты, люди и вовсе застыли, словно почувствовав беду.
        Мы медленно, но без особых помех двинулись на юг к усадьбе уважаемого Спурия.
        Я не знаю, как долго жители Капуи оставались на Форуме и прилегающих к нему улицах, но ближе к вечеру, когда я направлялся на виллу Варена, к этому моменту с согласия Совета ставшей моей резиденцией, площадь опустела, тела разбойников убрали.
        До прихода сенонов моя жизнь в Капуе вернулась в привычное русло — пиры, беседы о политике и торговле. И только однажды тот самый Агрипа, что получил отказ от Варена, на этот раз, пригласив меня в свой дом, намереваясь получить особое расположение от вождя галлов, устроил гладиаторские бои.
        Пока на полуострове только в Капуе люди развлекались, наблюдая за боем до смерти. Сами жители вместо того, чтобы гордиться лучшими в мире винами, пытались вызвать восхищение чужаков обилием притонов и гладиаторскими боями.
        Наблюдая за поединками, меня, прежде всего, поразило то обстоятельство, что между собой сражались кампанцы и латины. При этом рабами были латины, а компанцы — добровольцами из свободных граждан, решившие таким образом добыть славу и деньги.
        Гладиаторские бои пока не являлись массовым зрелищем, поэтому каждый в Капуе мечтал увидеть хоть одним глазком, то, что могли позволить себе только богачи.
        Перед первым боем я из приличия, скрывая равнодушие и скуку, сделал ставку, а во время второго уже кричал и хлопал ладонями по ногам с таким же энтузиазмом как и почтенные старцы, вмиг сбросившие с себя пару десятков лет.
        Когда Бритомарий привел к городу десятитысячный отряд сенонов, в Капуе вспыхнула паника. Мне пришлось выехать навстречу ему и помочь обустроить военный лагерь на противоположном берегу реки.
        Прибытие сенонов пошло мне только на пользу. И жители города и Совет, как только узнали, что бренн инсубров командует еще и всадниками-сенонами, казалось, вот-вот попросят меня присоединить Капую к королевству.
        Поэтому, когда Мариус Мастама во главе четырех Этрусских легионов подошел к Капуе, жители и старейшины проснулись как обычно, а вечером, как обычно легли спать, словно ничего и не произошло.
        Мариус поставил лагерь неподалеку от сенонов и отпустил в увольнение какую-то часть легионеров. Жители Капуи тут же сравнили щедрость галлов и скупость этрусских солдат и по городу пошли разговоры о том, что с таким покровителем, как бренн Алатал, тускам тут делать нечего. Содержание разговоров быстро донесли к ушам Мариуса, что побудило его первым инициировать официальную встречу между нами.
        Встретились мы в бывшей резиденции Луция Варена. Мариусу пришлось отсвечивать своими пурпурными одеждами на всю Капую, а поскольку его кортеж передвигался по городу неспешно, вездесущие горожане тут же стали смаковать и это событие.
        В прочем Мариус воспринял мою популярность философски и, приветствуя друг друга, мы обнялись как старые друзья.
        Мариус поведал о событиях за время своего консульства и о сражении с Пирром и я, в свою очередь, ничего не утаивая, рассказал о том, что произошло за последние месяцы. Мы говорили до полуночи и, сойдясь во мнениях о планах на ближайшее будущее, отпустили свои души в царство Морфея.
        Поутру я отдал приказ вождям собирать дружину у лагерей тусков и сенонов, а ближе к вечеру союзные армии выдвинулись к Беневенту.

        Глава 36

        Сорокатысячная армия инсубров, сенонов и этрусков неспешно шла по Латинской дороге к Беневенту. Мариус Мастама, вспоминая наставления отца, разрывался между чувствами долга крови и долга чести. Перед отъездом в Капую на встречу с Алексиусом, Мариус внимательно выслушал доводы отца против всего, о чем Алексиус честно написал.
        «Вспомни Септимуса Помпу! Этого безродного выскочку, ставшего Консулом Этрурии. Но и этого ему показалось мало! Он захотел стать царем и даже тебя принудил поклясться на крови. И кто в этом повинен? Ты Мариус! Ты наставлял его, оставаясь в тени. И чем он тебя вознаградил?
        Сейчас, когда мы оба консулы Этрурии и сама судьба благоволит нам, ты настаиваешь на заключении мира с Пирром только потому, что еще один выскочка — центурион Алексиус Спурина Луциус того желает! Молчи! Я знаю, что ты мне можешь сказать. Он не такой как все… Великий человек… Ему благоволят Боги! Нет! Он гражданин Этрурии и если бы он оставался верным долгу, то, став у инсубров бренном, имея влияние у бойев и сенонов, не стал бы угрозой государству и народу. Вместо того, что бы усмирить галлов, он собирает из них дружину, вооружает и теперь требует, чтобы консулы Этрурии принимали угодные ему решения!
        Алексиус напугал тебя новым врагом. Да, Карфаген силен. А знаешь ли ты, что благородный Сихей от имени совета старейшин уже предложил нам союз. Карфаген готов оказать Этрурии любую помощь в войне с греками. Этрурия уже направила посольство к новому союзнику. И как мы сохраним лицо, если теперь замиримся с Пирром, чей взор уже направлен на Сицилию?».
        Если бы отец выслушал его. Если бы. Но он не стал прислушиваться только потому, что доводы Мариуса по большей мере происходили от позиции Алексиуса. Мариус с почтением выслушав отца, задал всего лишь один вопрос: «Как мне поступить?»,  — ответ Мастамы старшего лишь только удобрил почву для душевной муки. «Поступай так, как велит тебе долг и честь»,  — ответил отец.
        Вчера Мариус завел разговор с Алексиусом с вопроса:
        — Как думаешь, бренн, если Пирр не примет твои условия, что ждет нас?
        — Мы разобьем армию царя Эпира, но при этом потеряем свою. Сколько легионов ты сможешь собрать месяца за три?  — Спросил Алексиус, странно улыбаясь.
        — Почему ты спрашиваешь именно о трех месяцах?
        — Именно столько времени пройдет с того момента как в Карфагене узнают, что Пирр побежден, а у Этрурии больше нет боеспособных легионов. Совет примет решение, выберет полководца, наймет армию и высадит ее, например, вблизи Тарента.
        — Зачем?  — Мариус не понимал, почему Алексиус заговорил именно о Таренте, ведь он не мог знать о тайном посольстве Сихея и об обещанной Карфагеном помощи?
        — На месте стратегов Карфагена я сам так бы и поступил. Воевать с греческими полисами выгодно. К тому же всегда можно сказать, что эта война на благо Этрурии с ее давнишним врагом и даже за это обязать сенат долгами. А вскоре и истребовать. Когда отцы народа начнут роптать, у Карфагена появиться повод силой заполучить то, на что сами обязывали.  — Почему-то Мариус сразу признал, что такое развитие событий вполне возможно и поначалу готов был рассказать Алексиусу о замыслах отца. Но Алексиус продолжил размышлять и Мариус снова засомневался.  — А может все произойти и подругому. Карфаген будет, как и раньше торговать, основывать новые колонии, но поверь, рано или поздно Этрурии придется либо стать зависимой во всех отношениях от финикийцев, либо победить в тяжелой войне.
        — Рано или поздно все мы умрем. Но это не значит, что завтра нужно написать завещание и уйти из жизни с помощью гладиуса!  — Алексиус не понял или не захотел понять. Он осушил до дна кубок и закивал головой, бормоча:
        — Рано или поздно все мы умрем. Это так.
        Мариус посмотрел на широкую спину Алексиуса, непринужденно болтающего на галльском со своим ближником и решил, что если Пирр примет условия мира, то расстроить сделку все одно будет невозможным. У отца не будет повода для упреков. Но уж точно, если боги предоставят шанс каким-нибудь образом повлиять на события, тогда он — консул Этрурии сделает все возможное, что бы примирение не состоялось.
        Подойдя к Беневенту, союзные армии стали лагерем и отправили разведчиков к Таренту. Вестей от них долго ждать не пришлось. Они обнаружили армию Пирра в двух днях от Беневента. «Завтра или послезавтра все решиться само по себе»,  — подумал Мариус, и что бы его солдаты не бездельничали, приказал выкопать вокруг лагеря ров. Союзники же, вообще не позаботились об укреплении своего лагеря, ограничившись тем, что распрягли повозки и поставили их в круг.
        Когда я узнал, что завтра снова увижу Пирра и его армию, то, прежде всего, решил, что лучше приготовиться к сражению, чем рассчитывать на успех миссии молодого правителя Беневента. Разведчики сообщили, что у Пирра около пятидесяти тысяч солдат, несколько больше, чем у меня, но это обстоятельство тревоги не вызвало. Любуясь крепостью Мариуса, я решил, что сражение, если и состоится, то у укрепленного лагеря тусков.
        Пеших дружинников я отправил в лагерь к Мариусу, а тяжелую кавалерию и сенонов решил использовать по обстоятельствам.
        Пирр появился к обеду. А еще раньше я увидел столб пыли, известивший о приближении его армии.
        Мы стояли на холмах и отсюда Беневент видели как на ладони. Пирр подошел к городу и какая-то часть его армии вошла в гостеприимно распахнутые ворота. Оставшиеся снаружи солдаты разместились у стен. Я счел это хорошим знаком.
        Ближе к вечеру, когда Люцетий почти скрылся за горизонт, в Беневенте заиграли флейтисты, ворота города открылись и мы увидели всадников в праздничных одеждах.
        Я закричал: «Пирр идет с миром!»,  — мое волнение тут же передалось сподвижникам. Мы бросились в палатки облачиться в одежды соответствующие моменту.
        Встреча состоялась вблизи лагеря этрусков. Какое то неприятное чувство опустилось на грудь, и я понял от чего — Мариуса Мастамы и его командиров не было с нами.
        — Вудель!  — Кричу, предчувствуя беду.
        — Бренн?!  — Слава Богам, мой верный Вудель как и всегда рядом. Молюсь, как умею прежде, чем отдаю приказ:
        — Выведи дружину из лагеря тусков и поставь стеной между нами. Стой! Возьми с собой кого-нибудь, будь осторожен.  — Вудель ускакал, взяв, в сопровождающие не больше десятка воинов. Молоточками в висках стучит одна единственная мысль: «Если Мариус предаст меня, камня на камне от Этрурии не оставлю». Спешить уже не вижу смысла. Подъезжаю к Бритомарию.
        — Прости друг, что прошу тебя об этом сейчас,  — улыбающийся Бритомарий, услышав меня, становиться серьезным.
        — Что случилось, бренн Алатал?
        — Скачи к своим воинам. Лучше я ошибусь, но уберегу всех нас от позора.  — Теперь Бритомарий хмурится.  — Если туски попытаются выйти из лагеря, атакуй их без сомнений.  — Лицо вождя сенонов проясняется. Не пойму, что так обрадовало его, но с диким свистом он сорвался с места и поскакал к своим воинам. Снова сомнения одолевают меня. Решив, что я и так достаточно сделал, вручаю свою судьбу Богам и, умиротворившись таким решением, еду на встречу с Пирром.
        Пирр с мальчиком Понтием выехал мне навстречу. Он произнес что-то с пафосом, Понтий переводит:
        — Приветствую мудрого царя галлов,  — склоняю голову в приветствии. Пирр заговорил снова,  — Боги услышали меня, и мир предложенный этрускам теперь стал возможен,  — переводит Понтий.
        — Это так,  — отвечаю,  — Согласен ли ты, взять в жены Спуринию из рода Спуринна?
        — Я размышлял об этом и решил, что тому нет препятствий.  — После того, как Понтий перевел, в разговоре возникла напряженная пауза. По правде сказать, я растерялся, мое вдохновение исчерпалось, не знаю, что предпринять дальше. Выручил Понтий.
        — Я почту за честь пригласить тебя — царь Эпира и тебя — царь галлов в свой дом, что бы отпраздновать примирение и обсудить ваши дела,  — мальчик повторил это на двух языках, и напряжение тут же улетучилось. Мы с Пирром одновременно закивали, соглашаясь.
        Вместе едем к распахнутым воротам Беневента, я с тревогой оглядываюсь на лагерь тусков.

        Глава 37

        Человек предполагает, а Бог располагает, так говорят и говорят верно. Еще не прозвучали застольные здравницы, да и гости еще не расселись за столами, как к Пирру подбежал посыльный и что-то прошептал на ухо. Полученная весть обрадовала царя Эпира. Он тут же обратился ко мне и Понтий, не скрывая удивления, перевел:
        — Теперь я верю бренн, что твое стремление к миру не уловка. Но как же теперь я обрету супругу?  — Не то, что бы я вопрос не понял, скорее я не понял логики Пирра. Ибо связи между моим стремлением к миру и вопросом грека я сразу не уловил. Напротив, его женитьба и есть залог мира. Так я, по крайней мере, считал.
        — Великий царь, эта война никому не принесла бы ни славы, ни богатства, а твоя женитьба и есть залог мира,  — отвечаю и снова не понимаю, почему лицо Пирра вытягивается в удивлении.
        — Мне сообщили, что твоя кавалерия атаковала тусков, едва те вышли из своей крепости.  — Эта новость для меня стала сродни удару молнией: вначале онемели ноги, потом за секунду пришло понимание, что с этого момента мои отношения с Этрурией безнадежно испорчены. Бритомарий не задумываясь или напротив, хорошо все взвесив, что по большому счету не важно, выполнил мой приказ. Больше всего на свете я хочу сейчас знать, поддержали ли атаку сенонов мои дружинники или нет.
        — Я думаю, что именно мое стремление к миру по воле богов, таким образом, и проявилось. Полагаю, что ты и сам знаешь — туски никогда не стремились к миру с тобой.  — Пирр склонил голову, соглашаясь и жестом руки пригласил к пиршественному столу. Сгорая от любопытства и наполненный тревогой, я все же принимаю приглашение. Довольный всем Пирр больше вопроса о женитьбе не поднимает.
        Испытываю невероятное облегчение, услышав Вуделя.
        — Бренн, я все сделал, как ты приказывал. Щитоносцы беспрепятственно покинули лагерь тусков и построились в две линии в низине. Греки всполошились, но, увидев наши спины, успокоились, хоть и не положили оружия, но остались у стен города. Я повел наших всадников на дальний холм, и едва мы взобрались туда, как увидели, что туски колонной выходят из лагеря. Они уходили на север. Только я подумал, что пришло время присоединиться к тебе, как услышал шум битвы. Мы поскакали на шум и встретили раздосадованного Бритомария. Он обрушился на колонну тусков, но те, оказалось, ожидали его атаки. Навстречу его всадникам полетели пилы и манипула за манипулой вступали в бой, прикрываясь щитами. Растратив легкое оружие, туски пустили в ход пилумы. Они не жалели лошадей, протыкая им животы.
        Я не знаю, сколько бойцов потерял Мариус, но Бритомарий в бешенстве. Туски здорово потрепали сенонов, и ему пришлось уносить ноги.  — Пока Вудель шептал мне на ухо о том, что на самом деле произошло, я позабыл о необходимости скрывать эмоции. Улыбаюсь, веря, что ничего непоправимого не случилось.
        — Ты все верно сделал. Зови к столу Бритомария. Я не стану его корить и найду способ утешить его. Еще найди декуриона Сервия и пригласи его присоединиться к нам.  — Наверное, Вуделю самому не терпелось поскорее сесть за стол, ломившийся от еды и вина. Стараясь выглядеть величественно, Вудель степенно отправился к выходу, но по мере приближения к распахнутым настежь дубовым дверям, ноги его двигались все быстрее и быстрее. Впрочем, внимания на него уже никто не обращал. Пирр поднял кубок и заговорил.
        Понтий не успел перевести его речь. Взгляды присутствующих обратились на меня, и когда Пирр закончил, поднялся невероятный шум: «Сэ эфхаристо!»,  — кричали люди, поднимая кубки. То же самое произнес и Пирр, приветствуя меня. Наконец, Понтий снизошел объяснить, что все они благодарят меня. Я поднялся, слегка поклонился и с удовольствием осушил свою чашу.
        Вскоре к нам присоединились Вудель, Бритомарий, Сервий и еще два десятка воинов достойных такого общества, которых в свою очередь они пригласили по своей инициативе. Нахмуренный Бритомарий не долго оставался таким. После парочки выпитых кубков он веселился, как и все. А я подсев поближе к Понтию, решил не упускать время и учить язык Пирра.
        И надо заметить, что язык греков мне не показался сложным: Господин — кирие, пить — пино, хлеб — псоми, еда — фагито, резать — ково, соль — алати. Понтий называл греческие названия всего, что обращало на себя мое внимание.
        Пирр в очередной раз поднялся и крикнул: «Сига!». Понтий шепнул мне: «Тихо! Царь требует тишины». «Ксипнистэ мэ!» — Потребовал царь Эпира и сел, ожидая чего-то от присутствующих (Пирр сказал: «Разбудите меня!»). Я ожидал от Понтия перевода, но требование Пирра, похоже, его самого заинтриговало. В глазах Понтия засветился интерес и я понял, что юноше сейчас не до меня.
        Наблюдая за Пирром и Понтием, я не сразу заметил прекрасную девушку, чье появление вызвало бурю аплодисментов. Босая, одетая только в короткую тунику, юная нимфа подобрала ее края, чтобы взобраться на стол, обнажив при этом самое сокровенное. Поднеся флейту к губам, покачивая бедрами в такт незатейливой мелодии, она направилась к нам, сопровождаемая жадными взглядами подвыпивших сотрапезников.
        Остановившись напротив Пирра, она прогнулась, позволив нам увидеть розовые лепестки, выступающие за короткие кудряшки черным треугольником обозначившие ее лоно. Пирр резко выплеснул содержимое из своей чаши, облив влагалище гетеры. От неожиданности, я вздрогнул, и слава Богам, что публика, увлеченно наблюдающая за процессом, не обратила на меня внимания. Девушка повернулась к гостям и показала края туники, оставшиеся чистыми. Гости рукоплескали самодовольно скалящемуся Пирру.
        Девушка снова заиграла, выгибаясь в дугу теперь напротив меня. Конечно же, я не смог выплеснуть содержимое своей чаши так точно, как это сделал Пирр. Хоть и очень старался. Мое движение не получилось столь стремительным и по большей мере вино пролилось на внутреннюю сторону бедра девушки. Тем не менее, туника осталась незапятнанной, и гости наградили аплодисментами и меня.
        Позже я узнал, что мы играли в коттаб. А сейчас, не скрою, прелестные формы гетеры, ее непосредственность и выставленные на показ гениталии, смоченные сладким вином, пробудили мое воображение и вызвали неукротимое желание.
        Пирр схватил гетеру за руку и повалил на стол. Нисколько не смущаясь присутствия других мужчин, он с гордостью продемонстрировал вздыбившийся член и под дружное гиканье и одобрительные крики, раздвинув девушке ноги, набросился на нее.
        Я вижу слезы в ее глазах и закушенную нижнюю губу, чувствую, наверное, жалость к ней и отвращение к здешним нравам, уже не помышляя о женщине, ищу взглядом Сервия.
        Декурион похотливым взглядом следит за другими девушками, вбегающими в зал. Едва успеваю схватить его за предплечье. Горячий умбриец уже наметил жертву и подобно горному орлу вот-вот начнет преследовать одну из бегущих гетер.
        — Постой Сервий. Сейчас не время для утех. Пока до нас никому нет дела, выслушай меня.  — Он глубоко вздохнул, но все же нашел в себе силы подчиниться.
        — Я весь во внимании, бренн,  — отвечает, все еще поглядывая на загорающуюся огнями страсти вакханалию.
        — Пойдем на воздух. Нам не мешает отвлечься. Ведь ты знаешь, что мстительный Бритомарий напал на легионы Мариуса Мастамы.
        — Да бренн, и сделал он это по твоему приказу,  — говорит с укором, смотрит снисходительно. Выходим на улицу, но и тут праздник в разгаре. Став за телегу, чудом свободную от совокупляющихся греков или лукан, я отвечаю, не скрывая раздражения:
        — Я приказал ему атаковать тусков, если они предпримут атаку на Пирра или его воинов!
        — Не злись, бренн, я понимаю это, а поймут ли так твой приказ другие, известно только Богам. Ведь ты приказал Бритомарию атаковать, если туски выйдут из лагеря. Он так и сделал.
        — Если ты понимаешь, то догони Мариуса и объясни, как все было. Я не хочу стать врагом Этрурии!
        — Мне отправляться прямо сейчас?  — Бросает полный тоски взгляд то на одну, то на другую совокупляющуюся парочку,  — Прямо сейчас?
        — Да Сервий. И если ты сможешь уладить это дело, то обещаю тебе столько женщин, что после того, как ты справишься с ними, по крайней мере, на некоторое время к этому занятию потеряешь интерес наверняка.
        — Я научился терпеть. И не сомневайся, все сделаю. Думаю, Мастама итак все понял. Ведь вы с ним друзья?
        — Мы были друзьями. Это так. Надеюсь, останемся ими.  — Не знаю, что еще можно сказать Сервию на дорожку, но сам я, почему-то себе не верю.

        Глава 38

        Почти неделю я провел в обществе Пирра и, к сожалению, впечатления о нем изменились не в лучшую сторону. Эпирский царь не утруждал себя размышлениями, но искренне мнил себя великим. Напившись вина, он снова и снова заводил разговор об Александре Великом только для того, что бы кто-нибудь из его придворных начал с подобострастием вещать, что сам Эпирский Пирр из всех царей и диадохов, единственный похож на Александра!
        Потеряв в столкновении с тяжелой кавалерией галлов фессалийскую конницу, он за все время нашего знакомства так и не поинтересовался, каким образом одержана победа, за счет какого преимущества? На мои вопросы, тем не менее, он отвечал с удовольствием, вспоминая славные победы, смакуя воспоминания с огромным удовольствием.
        Однажды он мне сказал: «Вы галлы воюете либо за свои жизни, либо за золото. Но ни то ни другое еще никого не сделало известным среди всех народов. И через сто лет никто не вспомнит имен живших когда то и пировавших на золоте».
        С другой стороны мне без труда удалось склонить его к действиям, которые я, в свою очередь тщательно планировал. Пирр счел разумным подождать вестей из Этрурии, а что бы ожидание не было праздным, он согласился укрепить греческие полисы так, как он это сделал в Таренте. Понтий по нашему плану согласился играть роль угрозы для несговорчивых греков. И надо заметить, что луканы всегда воспринимались греками, жившими на юге Италии именно так.
        Я согласился поддержать Пирра, когда тот отправится на Сицилию. С началом лета, я пообещал ему отплыть из порта в Анции и высадиться на севере острова. Сам Пирр намеревался погрузить армию в Таренте и высадиться у Сиракуз.
        Пирр попросил моего разрешения на усиление его армии сенонами Бритомария, и я с удовольствием согласился. Кормить сенонов до начала компании в Сицилии было бы накладно, да и перевозка всадников на остров влетела бы мне в копеечку.
        В вопросе собственной женитьбы Пирр проявил настойчивость и упрямство. Он заявил, что если туски станут препятствовать его свадьбе, то он не станет дорожить миром с Этрурией.
        Мне пришлось пообещать ему, что улажу этот вопрос.
        Распрощавшись с Пирром, мы вернулись в гостеприимную Капую. Среди моих дружинников нашлись весьма предприимчивые люди. Мне удалось с их помощью нанять в Неаполе грузовое судно, а в Капуе я познакомился с корсиканскими капитанами, которые на двух триремах согласились конвоировать груз к Генуе.
        Около пятисот килограмм золота тайно, малыми частями я разместил с заказами в ювелирные мастерские Капуи. Торквесы и браслеты из этого золота позже станут наградой для дружины за эту военную компанию. Остальные трофеи от Варена личная сотня Вуделя перевозила на себе в Неаполь около недели, а Хоэль с сотней щитоносцев охранял корабль.
        Корабль, на котором я рассчитывал доставить золото в Геную, полностью соответствовал этой цели. Небольшое одномачтовое судно грузоподъемностью до 30 тонн, вряд ли обратит на себя внимание. Корсиканские триремы по договору должны принять на борт по сотне моих воинов и сопровождать грузовое судно в некотором отдалении.
        К началу мая эта миссия успешно завершилась. Я без происшествий приплыл в Геную, уставший невероятно от бытовых неудобств и качки. Но когда увидел, что мои планы заполучить свой флот уже осуществились, усталость как рукой сняло. Афросиб заслужил похвалу. Генуя за последний год прилично расстроилась. На причалах у верфи я насчитал тридцать две триремы и шесть квинквирем. Нечто огромное еще стояло на стапелях, и Афросиб гордо назвал это — гексерой.
        Корабли уже имели капитанов из лигуров, а в гребцов в любой момент можно набрать из илирийцев занятых на строительных работах. Я от удовольствия потирал руки, понимая, что эти корабли уже очень скоро станут моей козырной картой.
        «Как тебе это удалось?», спросил я Афросиба, показывая рукой на корабли. Он рассказал, что торговые пути из Карфагена в Новый Карфаген теперь абсолютно безопасны для торговых судов, поскольку караваны идут под большим конвоем. В силу этого обстоятельства корсиканские пираты с удовольствием продали свои триремы на условиях сохранения за ними капитанских полномочий и жалования от бренна. Многие капитаны добились условий найма и для своих абордажных команд. «Если хочешь бренн, то можешь испытать их в морском сражении прямо сейчас»,  — похвастался Афросиб.
        Хотел бы я съездить в Мельпум, навестить семью, но срок военной компании, установленный Пирром, неумолимо приближался. К тому же, если в этом мире присутствует бес, то ему удалось меня «попутать». Я решил на обратном пути заплыть в Остию, и инкогнито проникнув в Рим, чтобы освободить из заложников Мастамы старшего Спуринию и сына. Конечно, если повезет и они окажутся там. По крайней мере, я на это рассчитывал: стараниями Септимуса Помпы Рим стал второй столицей Этрурии. Нобилитет еще со времен его консульства уже имел там земли и дома.
        Пять квинквирем и тридцать трирем, покинув порт в Генуе ранним утром, к вечеру бросили якоря в бухтах Корсики.
        Я одолжил у торговца одежду попроще, пересел на его корабль и отплыл к Остии, оставив приказ флоту прибыть туда к утру через день.
        «Я пойду в Рим сам. Никто не узнает меня. Я легко сойду за туска. Так мне проще будет найти Спуринию и сына. Они наверняка имеют свободу передвигаться по городу, и мы просто уедем оттуда»,  — говорю Вуделю, наотрез отказывающемуся отпускать меня в Рим одного.
        Просыпаюсь от стона корабельной обшивки. Слышу крики швартовщиков и напрягаюсь от ощутимого удара судна о причал. Слава богам, пославшим мне крепкий сон! Наконец, я смогу сойти на землю. Признаюсь себе, что не создан для мореплавания и выхожу из каюты, чуть больше собачей будки, пошатываясь.
        Пока матросы сводили по шатким сходням пегую кобылу, набрасываю попону на Чудо и с сожалением смотрю на седло и стремена. Понимаю, что оседланный конь да еще с непонятными приспособлениями для ног могут вызвать ненужное любопытство.
        Даю последние наставления капитану, за время моего отсутствия он должен полностью загрузить корабль фуражом, прощаюсь.
        Город производит приятное впечатление. Кипарисы и пинии дают тень, а свежий ветер с моря и солнце наполняют пространство вокруг удивительным ароматом. Повсюду вижу кипучую деятельность строителей: в Остии строятся целые кварталы, театр и храмы из камня. Уже сейчас видно, что по сравнению с этими строениями «новостройки» в северной Этрурии выглядят простыми и унылыми. Еще нигде в этом мире я не видел добротно построенных многоэтажных зданий.
        Что бы не искушать себя, смотрю прямо, погоняю Чудо. Пегая трусит сзади, всхрапывая, когда я слишком натягиваю повод. На старой дороге к Риму многолюдно. В основном люди путешествуют пешком. Возы и арбы двигаются параллельно дороге. Ловя на себе удивленные взгляды путников, съезжаю с мостовой и некоторое время скачу, что бы быстрее скрыться от любопытных взглядов.
        По внутреннему ощущению на дорогу из Остии в Рим мне понадобилось около трех часов. Оставив лошадей на одном из постоялых дворов Авентина, пешком направляюсь на Капитолийский холм. Если у меня и были мысли, что зря я рискую, отправившись в столь опасное путешествие, то сейчас уже не жалею об этом: Мельпум теперь мне кажется неказистым и провинциальным. Обещаю себе, что если начну строить города в Галлии, то стану это делать с не меньшим, чем тут, размахом.
        Слышу за спиной всадников, надвигаю на глаза капюшон, нарочито сутулюсь, поглядываю на дорогу. С десяток всадников рысят мимо. Глазам не верю, наверное, повезло: Мариус Мастама проехал мимо, и конечно, ему нет никакого дело до одинокого плебея.
        Спешу за кавалькадой, останавливаясь то и дело, что бы поправить накидку. Всадники спешились, и Мариус направляется к особняку. Славлю богов, потому, что вижу, как навстречу ему вышел папаша — Мастама старший. Что бы не спугнуть удачу, ухожу.
        Возвращаюсь в квартал бедняков, перекусываю на постоялом, размышляя о вариантах проникновения в дом сенатора. Ничего гениального в голову не приходит. Решаю действовать по обстоятельствам.
        Около часа шныряю туда-сюда по улице, время, от времени заглядывая в сад у дома Мастамы. Потихоньку подступает безнадега, не могу ничего придумать. Остается одно — зайти и спросить: «А не проживает ли тут гражданка Спуриния с сыном?»,  — посмеиваюсь над своими мыслями, вспоминая из прошлой жизни об «эффекте дивана». Это когда лежа на диване, мечтаешь о том, как куда-то поедешь, и как все замечательно будет. В итоге никто, никуда так и не едет, но даже если и удавалось отправиться в соответствии с замыслами, то все происходило совсем не так, как думалось, лежа на диване.
        Вижу служанку с корзиной в руках. Женщина вышла через калитку массивных арочных ворот и, наверное, направляется за покупками. Иду за ней. И куда мы приходим? На рынок Авентина!
        Терпеливо следую за ней, по мере наполнения корзины, воодушевляюсь планом. Наполнив корзину кольраби, редькой и свеклой, служанка поболтала с кем-то из приятельниц и направилась домой.
        Бегу за ней, будто спешу, догнав, спотыкаюсь, пытаясь сохранить равновесие, цепляюсь за корзину. От неожиданности, она выпускает из рук корзину и ее содержимое рассыпается. На поток проклятий не обращаю внимания. Достаю серебряную монетку и с улыбкой вручаю девушке.
        — Прости мою неосторожность. Может это усмирит твой справедливый гнев,  — извиняюсь. Действительно, серебрушка ее успокаивает.
        — Ничего лоботряс. Ничего страшного. Сейчас соберу.  — Не обращая на меня внимания, она собирает овощи, я помогаю, от чего тут же вознаграждаюсь улыбкой.  — Ты милый.  — О! Она уже строит глазки.
        — Как тебя зовут, красавица?
        — Гая,  — отвечает девушка, тут же опуская глаза. «Все-таки рабыня»,  — делаю вывод и достаю еще монетку.
        — Скажи мне Гая, госпожа Спуриния по прежнему живет в доме сенатора Мастамы?
        — Жила,  — отвечает Гая, пряча монетку в матерчатый поясок.  — Наверное, на моем лице отразилось переживаемое разочарование, и девушка решила утешить столь щедрого и учтивого человека.  — Два дня назад она уехала в свое поместье, прежде разругавшись с господином. Это произошло после возвращения молодого господина. Теперь они все постоянно ругаются.
        То, что в семье Мастамы нет согласия, обрадовало меня, как и то, что Спуриния, наконец, проявила волю и надеюсь, избавилась от опеки старого интригана. Решение приходит быстро, и я тут же воплощаю, задуманное:
        — Гая прошу тебя, передай сенатору, что на рынке ты повстречалась с Алексиусом Спурина Луциусом и, что он просил тебя передать — завтра в Ости он будет ждать встречи с почтенным Мастамой и его сыном.  — Вижу в ее глазах неверие. Достаю золотой статер, отчеканенный в Мельпуме, показываю на портрет,  — Похож?  — Ее глаза лезут на лоб, но девушка спешит тут же ответить
        — Я передам, господин.
        — Только сделай это, пожалуйста, вечером,  — беру ее за руку и кладу на маленькую ладошку монетку.
        — Да, господин.  — Она кланяется и торопливо уходит. Убедившись, что она уже не оглянется, бегу к лошадям.

        Глава 39

        Гая не подвела. В смысле, смогла дотерпеть до вечера. По крайней мере, примчавшись в Остию, я напрасно поспешил на корабль, и весь остаток дня продержал капитана и команду в состоянии готовности к отплытию в любую минуту.
        Мы покинули порт с первыми лучами солнца и держа в пределах видимости берег, измеряли глубину, пока не нашли место для якорной стоянки. Слава богам море оставалось спокойным. И ожидание флота оказалось недолгим. Армада шла на веслах, и я невольно залюбовался кораблями, вспенивающими таранами голубую воду.
        С флагмана нас заметили и тут же протяжным сигналом карникса оповестили другие корабли сбавить ход и остановиться. Гребцы, погрузив весла в воду, тормозили и только флагманская квинквирема шла на сближение с торговцем.
        Капитана на флагман подбирал лично Афросиб. Хоть и поступил он на службу вместе с корсиканскими пиратами, но вырос в Афинах, и команда флагмана в основном набрана из греков, чьи предки около двухсот лет назад одержали победу над флотом персов, по большей мере состоявшим из финикийских кораблей.
        Квинквирема шла прямо на нас, и я рефлексивно вцепился в борт, переживая приступ иррационального страха. По сигналу рога гребцы опустили весла в воду, затем втянули их во внутрь корабля. Скорость движения квинквиремы заметно упала. Рулевой раскачивал нос корабля то вправо, то влево, что тоже по всей вероятности тормозило его движение.
        Когда высокие борта квинквиремы нависли над торговцем, с нее полетели швартовочные канаты, а вслед за ними на палубу торговца прыгнули около тридцати человек из абордажной команды. Они присоединились к малочисленной команде парусника и стали подтягивать корабли друг к другу, используя мачту в качестве стопора. Квинквирема за счет инерции прошла чуть вперед и слегка развернула парусник, после чего стала с ним борт в борт.
        «За лошадей головой отвечаешь»,  — бросаю капитану торговца и карабкаюсь по канату на квинквирему.
        Отшвартовавшись, флагман медленно пошел к Остии. Армада, построившись в полукруг на финикийский манер, следовала за ним.
        Стою на корме, вглядываясь в очертания города, и задаю себе вопрос — чего я жду от сената Этрурии? Наверное, стоило об этом подумать вчера. Улыбаюсь, представив какой эффект произведет мой флот на предводителей тусков. Тут же неприятное чувство сдавливает грудь. Правда в том, что я и так, по мнению Мастамы старшего — угроза государству. И вряд ли, увидев еще и флот, о котором не скажут — это корабли Алексиуса, а скажут — это корабли галлов, сердце Мастамы раскроется и он протянет мне руку дружбы.
        Пусть так. Заверить сенат в дружбе, соблюдая формальности, выразить намерение стремления к миру? А может, позволить себе выдвинуть какие-нибудь условия для сохранения уже существующего между тусками и галлами мира?
        — Господин, смотрите!  — Клеон, капитан флагмана указывает рукой на мысок, слева от бухты Остии. Двенадцать либурн (маневренное судно с одним рядом весел) выскочили оттуда как чертик из табакерки и, набирая ход, идут параллельно берегу, явно намериваясь закрыть вход в порт. На палубе каждого судна вижу легионеров. Не меньше сотни солдат.
        — Клеон, надеюсь, они не собираются сражаться с нами?  — Спрашиваю капитана, и тут же понимаю, что, скорее всего — нет. Наверняка в Остии сейчас не меньше легиона тусков. В общем, похоже, Мастама решил во чтобы то ни стало не просто встретиться со мной, но и пленить. И вряд ли либурны снаряжались для морского боя. Скорее всего, быстрые корабли с морпехами на борту по задумке Мастамы должны не позволить мне уйти из Остии по морю. «Ну что же! Мне будет приятно разочаровать старого интригана. Теперь точно церемониться с ним не буду!»,  — не без злорадства принимаю решение и слышу ответ Клеона:
        — Не думаю, господин. Смотрите, они нас только сейчас заметили.  — Действительно, минуту назад движение либурн по акватории порта выглядело содержательным. Теперь восемь кораблей развернулись к пирсам, один устремился назад, к мысу, а три совершали какие то маневры, оставаясь практически на месте.
        — Клеон, командуй «стоп»,  — капитан, услышав меня, показал трубачу ладонь, опущенную вниз. Затрубил рог, и весла глубоко погрузились в воду. Рог протрубил еще раз и на кораблях армады зазвучали сигналы к остановке.
        Между тем оставшиеся либурны закончили маневрировать и, выстроившись в клин, медленно приближались к нам.
        — Господин, они не станут атаковать. Так не встречают врагов. Туски будто ждали нас.  — Делиться своими соображениями Клеон и я соглашаюсь с ним.
        — Они ждали, только не нас. Слушай меня внимательно.
        — Слушаюсь, господин.
        — Через пару минут мы узнаем, кого они ожидают. И я не хотел бы до поры их разочаровывать. Говори с ними и делай вид, что ты именно тот, кто может говорить и кого они ждут.
        — Слава богам Клеон не стал задавать больше вопросов. Потому что одна из либурн начала маневр торможения, разворачиваясь у носа квинквиремы, а другие, подняв весла, проходили, теряя ход, мимо в метрах тридцати.
        На либурнах бросили якоря. Клеон, увидев это, распорядился стать на якорь. Шестиметровые гиганты из свинца и дерева тут же полетели вводу. А с либурны покачивающейся на волнах в метрах десяти от носа флагманской квинквиремы закричали:
        — Центурион Авл приветствует адмирала флота Карфагена. Консул Мастама сейчас в Остии. Я прошу немного подождать.  — Подталкиваю Клеона к носу. Тот важно шествует по палубе, остановившись у акростоля (резное носовое и кормовое украшение в виде рога), подбоченясь, лениво машет рукой в ответ.
        Ожидаем около часа. Солнышко припекает, туман над Остией испарился, и стало хорошо видно, что в порту сейчас нет привычной суеты. Зато, куда не кинь взгляд, видно этрусских солдат. Размышляя об услышанном от Авла, понимаю, что оба консула и отец и сын ведут за моей спиной собственную игру. То, что в Остии ждут из Карфагена эскадру и сейчас по всей вероятности эта эскадра еще и приказ от Мастамы получит, не позволяет мне сомневаться в сделанных на кануне выводах.
        На берегу затрубили буцины, и на одном из причалов началась суета. Через какое-то время от него отчалила либурна, взяв курс на нас. Не доплыв метров двухсот, на корабле убрали весла. Когда либурна поравнялась с квинквиремой, с ее палубы один из матросов бросил тубус. Кто-то из абордажной команды ловко его подхватил и побежал с ним к Клеону. Я поспешил укрыться в кормовой каюте, с нетерпением ожидая капитана флагмана.
        Клеон не заставил меня долго ждать. Вручив тубус, он тут же вышел на палубу. Открываю, достаю свиток.
        «Консул Этрурии Тит Мастама Маний приветствует адмирала эскадры Карфагена Магона. Долгих лет жизни благородному Сихею и тебе доблестный Магон. Нам стало известно, что Эпирский царь Пирр намерен отплыть из Тарента с армией к Сиракузам. Было бы беспечно не воспользоваться таким шансом, что дают нам боги. Пирра трудно победить на суше, но легко можно истребить всю его армию в морском сражении. Победы тебе и попутного ветра».
        Похоже, что у меня появился шанс спасти Пирра, а заодно проверить чего стоят мои корабли в сражении.

        Глава 40

        Около двух недель армаде, нет, скорее мой флот еще не дорос, чтобы так его именовать, конечно же — эскадре понадобилось для прибытия в порт Неаполя. Боги послали нам встречный ветер, а на веслах мы шли даже медленнее, чем человек по суше. Однажды я долго наблюдал за путником, медленно идущим по песчаному берегу. Он смог опередить идущую на веслах эскадру и скрылся в прибрежных скалах.
        Примерно столько же времени ушло на сбор пеших дружинников расквартированных в Капуе.
        Торговцы, заходящие в порт Неаполя, рассказывали, что между Регием и Месанной видели большой Карфагенский флот, ожидающий Пирра, и что будто бы у Сиракуз есть еще один карфагенский флот, держащий город в морской осаде.
        Как бы ни хотелось мне попробовать эскадру в деле, я все же решил не искушать судьбу и выполнить свою часть договора с Пирром. Обойдя Мессану, мы остались незамеченными для карфагенских кораблей и высадились у Гимера. Тамошний тиран не на шутку всполошился, но узнав, что прибывшая на кораблях армия союзная Пирру принял меня радушно.
        От него я узнал, что Пирр успешно начал компанию на острове. Он высадил армию у Тавромения, перехитрив Магона. И местный правитель радушно встретил его, согласившись в будущем присоединить город к новому сицилийскому государству. Там Пирр получил не только материальную помощь, но и увеличил численность армии и флота. Погрузившись на корабли он отплыл с армией в Катану.
        Пирру везло. Греческие города, настроенные против Карфагена, встречали Пирра как защитника с цветами и почестями, достойными царя. И Катана и Леонтины открыли перед ним ворота, а Героклид Леонтинский по решению граждан передал город в распоряжение царя и поступил к нему на службу во главе четырех с половиной тысяч своих наемников.
        Бескровные успехи Пирра на Сицилии вынудили карфагенян снять морскую блокаду с Сиракуз и отвести пешую армию вглубь острова к Энна, а флот отошел к Лилибею. Когда я принял решение двигаться по суше, через весь остров к Сиракузам, то еще не знал об этом. Но именно у Энна я снова встретился с Пирром. И снова карфагенские войска ушли без боя на запад острова в старинные владения пунов.
        — Рад снова видеть тебя — приветствует меня Пирр, покровительственно похлопывая по плечу.  — Как видишь, враг бежит даже от моего имени,  — смеется.
        — Великий царь я выполнил свое обещание…
        — Не стал бы я с тобой говорить. Если бы было иначе,  — перебивает меня Пирр.  — Выступаем на Сиракузы,  — командует и теряет ко мне интерес.
        Мне такое поведение союзника естественно не по душе, но решаю пока стерпеть.
        Фоиноном и Сосистрат — тираны Сиракуз поступили, так же как и другие правители городов острова — отдали все Пирру. Только тут он получил еще приличную армию около десяти тысяч пехотинцев и флот, состоящий из ста кораблей.
        В Сиракузах Пирр избегал встречи со мной. Когда мои дружинники получили от интендантов Пирра тухлое мясо, я решил встретиться с Бритомарием. Но даже встреча с вождем сенонов признавшим меня своим бренном оказалась не таким уж простым делом.
        Сеноны как и мои кельты стояли у Сиракуз, но их предводитель обласканный Пирром всегда находился при нем. Мне пришлось поехать в город. Там у дворца правителей стражники не захотели нас пропустить и, видя ярость Вуделя, потянувшего меч из ножен, я счел благоразумным отступить и ждать пока Бритомарий сам не выйдет ко мне. За золотой статер один из стражников согласился передать Бритомарию, что бренн Алатал ожидает его у дворца. Мы прождали до полуночи, Бритомарий так и не появился.
        Утром я построил дружину и сказал воинам, как ценю их. Каждый получил в награду браслет или торквес, что отлили к этому случаю, ювелиры Капуи, а в заключении, когда глаза моих кельтов сияли от радости, я сообщил им, что для нас война окончена и мы возвращаемся к кораблям.
        Мы отошли от Сиракуз миль на пять, когда Пирр, взбешенный таким «своеволием» догнал нас в сопровождении Бритомария и его сенонов.
        Увидев клубы пыли, поднятой преследующими нас всадниками, пехота на всякий случай построилась в боевой порядок, а всадники стали на флангах.
        Пирр выехал вперед сенонов и закричал:
        — Значит такова твоя верность! Уж не к пунам ты собрался?
        — Домой!  — Отвечаю.
        — Вернись и докажи, что я могу тебе верить!  — Честно говоря, на какой-то миг чувствую, что просто должен склонить голову перед Великим Пирром и сделать все, о чем он попросит. Наглости ему не занимать. Окрыленный всеобщим поклонением, Пирр, похоже, и сам верит во все, что приходит в его вздорную голову. Уже не обращая внимания на Пирра сам кричу Бритомарию в той же манере, что и Великий Царь:
        — Бритомарий, по-прежнему я для сенонов бренн?  — Очень рассчитываю, что и его люди задумаются над моим вопросом.
        — Ты бренн инсубров!  — Не задумываясь, отвечает Бритомарий.
        Пирр видно смекнул, что я, возможно, продолжу разговор с сенонами. Поскольку потерять еще и отличных всадников — галлов в его планы не входило, он не прощаясь, развернул коня и поскакал к Сиракузам.
        Проводив сенонов взглядом, вздыхаю, чувствуя опустошение, но тут же мысли о том, что в союзе с Пирром все одно ничего хорошего не достиг бы, воодушевляюсь, уже представив, как обрадуются туски.
        Пока мы шли к кораблям, мое настроение и планы менялись по нескольку раз. И только в море я наконец осмыслил все произошедшее за последние пол года и определился с планами на ближайшее будущее.
        Во-первых, я понял, что нельзя изменить ход исторических событий, если рассчитывать повлиять только ключевых участников события, например Пирра. Видно его судьба непреодолимой силой ведет его по жизни именно так, как начертана. Да и как вообще можно изменить Пирра? Такой сам кого хочешь, изменит.
        Во-вторых, у меня есть отложенные планы в Испании. И приступить к их осуществлению сейчас, когда у меня есть флот, а Карфаген занят Пирром, лучше, чем полгода назад.
        В-третьих, небольшие разногласия с консулами Этрурии не стоит принимать во внимание. Поскольку очень скоро интересы Этрурии и Карфагена столкнутся, и я еще подумаю, а стоит ли вмешиваться в их конфликт. Хотя, наверное, придется, поскольку я чуть раньше стану врагом Карфагена.
        И, наконец, я неплохо смог заработать, отправившись весной на войну с Пирром. Подведя такой итог, улыбаюсь. Ведь действительно все произошедшее, теперь не позволит питать иллюзий, выбирая между «дружбой народов» и личными интересами.
        Без приключений, доплыв до Генуи, прежде, чем отправиться в Мельпум, я собрал капитанов и благословил их на военные действия в акватории Нового Карфагена, щедро предложив половину добычи при условии, что капитаны возьмут на себя текущий ремонт и содержание экипажей кораблей.
        Потом я встретился с Афросибом. Уверив его в том, что по прежнему заинтересован в новых кораблях, официально передал персу в управление Геную и все морские дела. Мы обсудили и пришли к соглашению по всем вопросам от возведения городских укреплений, до доли города в доходах от флота.
        Напоследок я вызвал декуриона Сервия Секста. Он вошел, не скрывая плохого расположения духа. Я не стал выяснять, чем он расстроен и сразу перешел к делу.
        — Аве Сервий,  — декурион подтянулся,  — Я прошу тебя об очень деликатном деле,  — Сервий сразу же, как-то оживился, демонстрируя всем своим видом полную заинтересованность,  — Мои жена и сын сейчас по всей вероятности живут в поместье сенатора Спурина. Консулы Этрурии однажды воспользовались ими для того, что бы склонить меня к угодному им решению, и я бы не хотел, что бы это повторилось когда-нибудь. Ты понимаешь?
        — Да, бренн. Это плохо, когда близкие люди,  — он замолчал, подбирая слова. Я же решаю облегчить ему эту задачу.
        — Ты правильно все понимаешь. Возьми у Афросиба все необходимое для того, что бы привези Спуринию и сына в Геную. Когда передашь их на попечение Афросиба, скачи в Мельпум. Я буду ожидать тебя в столице.  — Его лицо уже не было хмурым. Сервий выглядит счастливым.
        — Я все сделаю бренн. Скоро мы увидимся снова,  — Секст убегает, и я, остаюсь довольным, что решил поручить это дело именно ему. Хотя, если не его с умбрийцами, то и отправить с такой миссией в Этрурию мне больше некого.
        Оставшись один, предаюсь грезам. Чувствую, как сильно соскучился по Гвенвил и детям. Завтра уеду в Мельпум, и пусть мир подождет. До конца года я буду принадлежать только себе.

        КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к