Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Белое на белом Константин Константинович Костин

        Белое на белом #1
        Страны — как люди. Жертвой преступника может стать любой человек, неважно, хорош ли он или плох. Жертвой агрессии может стать любая страна. Не потому, что ею управляет тиран, не потому, что в ней живут плохие люди. Просто потому, что кто-то богатый решил стать еще богаче. Можно сдаться, можно сказать, что враг силен и сопротивляться ему бесполезно. А можно решить дать отпор. И победить.

        Константин Костин
        БЕЛОЕ НА БЕЛОМ

        Белый медведь не виден на белом снегу.

        ПРОЛОГ

        Государства — как люди.
        Они точно так же рождаются, живут и умирают, совершают чудеса героизма или невероятные преступления, или же просто тихо-мирно проживают свой век, умирая незаметно для других. Кто сейчас вспомнит Псковскую республику? А ведь она прожила в десять раз дольше Третьего рейха.
        Государства, как и люди имеют свой характер. Казалось бы, что общего у Речи Посполитой 18 века и Польши 21-ого? Ан нет, один и тот же характер, та же безудержная храбрость и бескрайняя вера в собственные силы, в собственную избранность, в то, что Бог хранит ее.
        Государства, как и люди, имеют свою биографию. Только у государств она называется история.
        Государства, как и люди, часто становятся героями книг.
        Разве не является одним из героев книг о Великой отечественной Советский Союз? Разве Россия — не героиня «Войны и мира» Толстого? Разве не о Британской империи писал Киплинг?
        А уж сколько государств родилось на страницах фантастических произведений…
        И вот что интересно: из всех возможных разновидностей государства чаще всего встречается одна.
        Империя.
        Неважно, будет ли это империя Темного Властелина или Светлого Паладина, будет ли она полноправным героем книги или существовать где-то в отдалении, глухо упоминаясь в разговорах других героев. Даже давно умершая империя все равно в книге встретится, именно ее наследие будет попадаться главным героям на каждом шагу. Именно империя представляется самым лучшим устройством государства. Вспомните: галактическая империя. Космос, далекое будущее, космические корабли и лучевые бластеры… Какие еще императоры?! Но нет, в космосе обязательно будет существовать хотя бы одна империя, с императором в широком плаще и короне, с графами, герцогами, виконтами и баронетами в шитых золотом мундирах с эполетами. Про фэнтези я уж и не говорю: если в фентезийной книжке нет империи, значит, скорее всего, там вообще нет государств. Всегда есть императорский дворец, императорская гвардия, блистающая золотыми кирасами, сановники и патриции, плетущие интриги и погрязшие в разврате, как и подавляющее большинство придворных дам и фрейлин (причем кто такие фрейлины и чем они занимаются, автор обычно представляет слабо), самые
сильные волшебники, естественно, императорские, ну а казна ломится от денег.
        Впрочем, не будем зря ломать голову, причина такого засилия империй проста.
        Что такое империя? Какой образ возникает при этом слове? Нечто огромное, могучее, с сильной армией, уважаемым и красивым — это важно — правителем, государство, где все довольны и счастливы, пшеница на полях гнется от тяжести спелого зерна — причем в любое время года — крестьяне поголовно едят мясо и не поют хвалу императору только потому, что петь во время жатвы — опять-таки в любое время года — не очень удобно, а нищие если и присутствуют, то, как правило, они пошли с протянутой рукой вовсе не потому, что у них нет денег, а просто потому, что они, на самом деле, гнусные преступники, воры и грабители и нищими просто притворяются.
        Думаете, в какой-нибудь Черной империи Черного Властелина все иначе? Нет, все то же самое, огромное, могучее, с сильной армией — ну, состоят в ней, не живые солдаты, а скелеты-воины, всего-то разница — крестьян, конечно угнетают, постоянно отбирают у них еду и детей на органы… в смысле, на жертвоприношения, но это если автор не задумывался над тем, как, собственно, крестьяне в таких условиях выживали до появления главгероя и чем собираются питаться солдаты страшного, но непредусмотрительного Властелина в том случае, если его подданные разбегутся или перемрут с голодухи. Если же задумывается, то и Черный властелин оказывается для своих подданных не так уж и плох и живут они под сенью его черного плаща мирно и счастливо и не поют ему хвалу… Ну как-то не полагает хвалить злодея, даже если он на самом деле хороший и добрый.
        Самое интересное — в книге обычно не упоминается, даже парой фраз, как империя, собственно, стала империей. Молчаливо предполагается, что она, как и остальные государства, как, в принципе, и все местные жители, возникла из ниоткуда в момент начала произведения в том виде, в котором существует.
        Хотя, нет. Тут я несправедлив. Иногда все ж таки рассказывается о том, как империя стала империей. Чаще всего есть два пути.
        Либо в уже имеющемся сильном и могучем государстве происходит переворот и некто подлый объявляет себя императором. Так обычно создаются Темные империи, «Звездные войны» — живой пример.
        Либо же процесс становления империи выглядит так «Собрал король Ахтыж Первый войска, завоевал соседей и объявил себя императором». Вот так, просто. Взял и завоевал. Не напрягаясь. Махнула фея-крестная волшебной палочкой — и встали сильные, обученные воины, вооруженные по последнему слову маготехники… Ну, короче, сказки все читали, что я буду рассказывать.
        Подводя итог краткому рассмотрению имперской темы можно сказать следующее: империя в фэнтези — нечто крайне сильное и могучее, пик могущества, силы и влияния, предел, который может достигнуть любое государство, получившее эту силу и мощь неким неназываемым или крайне простым способом.
        Вспоминая то, что мы начали с утверждения «государства — как люди», можно сделать окончательный вывод.
        Империя в фэнтези — Мэри-Сью среди государств.
        Никто из пишущих об империи не задумывается над довольно простой вещью: то, что привлекает авторов в империи, все эти раззолоченные мундиры, растленные сановники, роскошные пиры, утонченный разврат, тонкие интриги… Все это — признаки ЗАКАТА. Старости, если речь идет о человеке.
        Остается только один вопрос.
        Где?
        Где те титаны, стальные люди, которые железом и кровью построили государство, правитель которого с полным правом звал себя императором? Где они?
        Где отважные солдаты, расширявшие свою страну за горизонт, которых ни один варвар не назвал бы «изнеженными слабаками»? Где они?
        Где битвы за право стать империей, где отчаянные схватки рыцарей плаща и кинжала, где тонкие умы, великие ученые и гениальные поэты, вносящие свой вклад в дело построения великого государства?
        Где все это?!
        Я не хочу закат! Я хочу рассвет!
        Мне неинтересно читать о Наполеоне на Святой Елене, о распутстве Екатерины Второй в последние годы жизни, о боевом генерале в маразме, о проржавевшем железном канцлере.
        Дайте мне рассвет! Дайте мне молодость империи!
        И вот тут я задумался…
        А что мне мешает самому написать такую книгу?
        Нет, правда?
        Написать книгу о становлении империи самому, чтобы уве боллы не кричали мне «Сам попробуй, потом критикуй!». Хотя… Крикуны всегда найдут повод, чтобы предаться своему любимому занятию. Зачем, вы думаете, они требуют предъявления книги, которую нужно написать прежде, чем начать критиковать? Да только для того, чтобы тут же раскритиковать ее самому, благополучно забыв о собственных заявлениях. Здесь, мол, у тебя неправильно описаны эполеты старшего помощника младшего мичмана средних броненосцев, у тебя они золотые, а должны быть серебряными. Зачем читать книгу, в которой допущен такой грубейший ляп? И волки у вас слишком быстрые (вариант: слишком медленные), и зомби какие-то неестественные, на самом деле они совсем другие, и вампиры неправильные, они должны быть красивыми и гламурными, а у вас они кровь пьют и тухлятиной пахнут…
        В общем, при желании, раскритиковать можно все.
        Но, господа критики, давайте вспомним о том, что вселенная бесконечна (а метавселенная — еще более бесконечна), а, значит, где-нибудь, в каком-нибудь уголке отдаленной вселенной вполне может происходить то, что написано в любой книге. В том числе и в моей.
        Давайте посмотрим.
        Итак, было это в далекой-далекой вселенной…

* * *

        Вот она, посмотрите. Видите? Как не видите? Ах, да, мы ведь находимся за пределами этой вселенной и смотрим не в ту сторону. Поворот… Красиво, правда? С такого расстояния все вселенные похожи на туманный шарик прозрачного света. И наша и вот эта. Но давайте же приблизимся и найдем тот мир, в котором происходят события нашей книги.
        Так, так, так… Не то, не то, не то… Галактика, похожая на кривую свастику — совсем не то… А, вот она. Наша галактика. Что значит «непохожа»? На ту, где мы живем, разумеется, непохожа. Так это и не она. Эта та галактика, в которой живут герои нашей истории. Вон тот, лихо закрученный влево рукав, вон-вон-вон, видите, тускло мерцает маленькая желтая звездочка, вокруг которой в бесконечном вальсе вращаются планеты. Одна, две… Четыре. Как вы думаете, какая из них нам нужна? Правильно, не вон тот раскаленный солнцем желтый шарик, не тот тусклый серебристый, и не тот тусклый серебристый шарик номер два. Нам нужна вторая планета. Вон та, голубенькая, вокруг которой как раз вращается одинокий спутник-луна. Давайте же… Пардон, а это что такое пролетает? Ах да… Кхм… Начнем еще раз. Нам нужна вторая планета, вон та, голубая, вокруг которой вращаются два спутника-луны: большая и маленькая, с первого взгляда, зар-раза, незаметная.
        Итак, планета. Голубое поле океанов, две белые полярные шапки, зеленые пятна больших, небольших и совсем крохотных островов. Хм. Как-то негде империи разгуляться… Может, с другой стороны? Посмотрим… О, точно!
        Огромный материк, разделенный примерно так на четыре части: южная от северной отделяется длинным морским заливом и не менее длинным морем, восточная от западной — цепью гор, протянувшейся от южной оконечности континента до его заметенных снегом северных островов.
        Место действия мы нашли. А где же наши герои? Посмотрим, посмотрим…
        …Заснеженный лес. Еле слышный скрип: по припорошенному насту идет на лыжах охотник. Весь в мехах, за спиной — лук и колчан со стрелами, у ног крутится небольшая собачка-пушистый комок. Нет, это не он.
        …Рассветное солнце красит в нежно-розовый цвет снежные шапки на крышах деревенских домов. Крестьянин вышел на крыльцо… Нет, точно не он.
        …Старик-рыбак тянет сеть, посматривая на чернеющий край неба…
        …Офицер целится из ружья в тигра, подкрадывающегося к привязанному козленку…
        …Чернокожий воин с копьем и кинжалом в руках бесшумно крадется по ночным джунглям…
        …Волна выбрасывает на берег матроса. Он кашляет, выплевывая воду…
        …Девушка, стуча каблуками по булыжнику, бежит по узкому темному переулку…
        …Молодой дворянин со шпагой на бедре тоскливо смотрит в окно…
        О! Вот он! Вот — наш герой! Он молод, горяч и целеустремлен, он, благословленный стариком-отцом, едет в столицу, чтобы попасть на службу к королю, он едет, полный мечтаний, надежд и планов, он едет…
        На поезде?!
        Да нет, какой поезд… Ну какой может быть поезд? В карете он едет, в карете, большой почтовой карете, которая покачивается на поворотах. Колеса стучат по рельсам, раздается паровозный гудок…
        Черт, он и вправду едет на поезде!
        А где магия?
        Так-так-так… Знаете, а магии в этом мире нет. Совсем.
        Здесь земля содрогается от тяжелой поступи Прогресса, закованного в сталь и дышащего паром машин, поля перекрещены сетью железных дорог, а воздух — паутиной телеграфных проводов, по морям и рекам плавают, шлепая плицами медлительные пароходы, а города затянуты плотной пеленой смога от дымящих фабричных труб.
        Мир не магии, но пара и стали.
        Пойдемте-ка лучше поищем другой… Или нет?
        А, в принципе, зачем нам магия? Разве без нее люди станут хуже? Воины без файерболов и магических мечей будут трусливо бежать с поля боя? Врачи без заклинаний исцеления опустят руки и перестанут лечит? Крестьяне не станут обрабатывать бесплодную землю, потому что без магии друидов не смогут собирать с нее урожаи?
        Да вроде бы нет.
        Тогда чего мы ждем? Давайте начнем историю!

* * *

        По заснеженной равнине сквозь ночную темноту ползет, стуча колесами, гусеница поезда. Смотрит вперед огненный глаз прожектора, мотается на ветру серебристый хвост дыма из трубы, бегут по откосам прямоугольники света, падающего из окон вагонов.
        В одном из окон вагона второго класса виден черный силуэт. В купе, на диване, обтянутом плотной блестящей тканью темно-желтого цвета, сидит, облокотившись на раздвижной столик сидит молодой человек в черном — и если присмотреться, скажем так, недорогом — костюме. Ясные серые глаза, короткая щетка светлых волос, пальцы нервно барабанят по столешнице.
        Восемнадцатилетний дворянин Карл айн Тотенбург едет в Бранд, столицу небольшого королевства Шнееланд.
        История начинается…



        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «МАСКИ НАДЕТЫ»

        Бывает так, что на тебя ополчится само мироздание. Не потому, что ты виновен или плох, и не потому, что ненавидят лично тебя. Просто мир устроен так, что тебе не жить, как ты того хочешь. Это плохо, страшно, несправедливо, но это не повод не жить вообще
    Первый маршал Талига Рокэ Алва

        ГЛАВА 1
        БРАНД
        БЕЛОЗЕМЕЛЬСКИЙ ПОЕЗД
        12 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        Снег…
        Снег…
        Снег…
        — Холера!
        Карл айн Тотенбург в раздражении пристукнул кулаком по столику. На дворе ночь, но ему совершенно не спалось.
        Дело даже не в том, что он едет в вагоне по железной дороге: несмотря на то, что это первое такое путешествие в жизни Карла, за ту неделю, что цепочка поезда тянулась через Белые земли, останавливаясь у каждого столба, как какой-нибудь пожилой пес, можно было привыкнуть. Привыкнуть и к непрестанному покачиванию пола и к неумолчному стуку колес — они же круглые, как они стучат?  — и к мягкому, но непривычному раздвижному дивану, и к постоянно заглядывающим в вагонную комнатку — купе, да — служащим пограничных канцелярий.
        За время путешествия, от южного побережья, где родился и вырос Карл, до севера Белых земель, к Шнееланду, поезд пересек двенадцать границ. И это несмотря на то, что служащие Объединенной железнодорожной компании старались проложить путь так, чтобы границ на пути строящейся дороги было как можно меньше. Такие уж они, Белые земли…
        На обширной территории от Зеленого моря до Янтарного, прижатые к Чернолесским горам, раскинулись они, Белые земли, по площади превышающие и Лесс и Ренч, не говоря уж о Брумосе. Будь они единым государство, Белые земли по праву вошли бы четвертыми в большую тройку империй. Да. Будь они едиными…
        На этой территории находились четыре королевства, пять великих герцогств и семь обычных, три епископства и два вольных города, девять графств, пять баронств и два рыцарства. Тридцать семь государств, говорящих на одном языке, но наотрез отказывающихся объединиться, даже если размер этого государства не позволял как следует пострелять из пистолета — пуля вечно залетала на территорию соседа.
        Скрипнули тормоза, вагон качнулся, поезд остановился. Карл отодвинул темно-красные бархатные шторки, силясь рассмотреть что-нибудь сквозь стекло и пелену снега. Нет, всего лишь станция небольшого городка. Он рассмотрел неширокий перрон, освещенный призрачно-голубым мерцающим светом фонарей, покатую крышу здания вокзала и залепленную снегом так, что прочитать можно было только часть названия города «…бург». Мимо окна носильщик протащил тележку, оставляя колею в свежевыпавшем снегу.
        Карл вздохнул и откинулся на спинку дивана. Можно, конечно, спросить у служащего вагона, когда они прибудут в Бранд, но он уже спрашивал. Три раза. В Бранд они прибудут в семь часов утра.
        Юноша прижался лицом к стеклу, в надежде рассмотреть часы, которые должны были быть на любом вокзале. Часы были, но фонарь над ними не горел и рассмотреть стрелки было невозможно.
        Хорошо иметь собственные карманные часы, к примеру, от Шарпа или хотя бы лесских мастеров, кои, по слухам, клепают эти часы разве что не в деревенских кузницах… Хорошо, но, к сожалению, денег у Карла хватило только на дешевый костюм, билет на поезд и пропитание по дороге. Сейчас в кармане юноши звенело пятнадцать серебряных талеров и горсть медных монет девяти разных государств, которая наверняка привела бы в восторг какого-нибудь нумизмата. К сожалению большей суммы младший сын своего отца не накопил.
        Карл вздохнул и опустил голову на руки. Отец…
        Да, вот она причина тоски. Не долгая дорога, не отдаленность от дома, не будущая служба. Отец.
        В душе юноши мешались любовь к отцу и жгучий стыд за него. Отец всегда был несколько эксцентричен, и остепеняться, несмотря на то, что ему уже почти сорок, не собирался. Дуэли, в которых старый Иоганн айн Тотенбург неизменно выходил победителем, интрижки с молоденькими девицами — а иногда даже замужними женщинами — азартные игры, из-за которых в прошлом году приходилось закладывать замок… Ладно бы все это, дворянской чести урона бы не было, но то, что отец выкинул в этот раз!
        Карл заскрипел зубами и стиснул рукоять шпаги, полученной в подарок от отца на шестнадцатилетие. Если кто-нибудь узнает… Говорят, что дуэли в Бранде запрещены, а то и вовсе не в моде, но других способов защитить свою честь и честь беспутного отца юноша не знал. Придется драться… или стреляться… Лучше бы никто не узнал. Одно дело: дуэль, когда тебя оскорбили и совсем другое — когда тебя оскорбили ПРАВДОЙ.
        «Отец,  — мысленно произнес Карл,  — я всегда любил тебя. После смерти матери ты стал для нас троих обеими родителями сразу. Видит Бог, я бы никогда не сбежал из Тотенбурга, если бы ты вел себя как подобает дворянину. Прости меня за это своевольство. Я обещаю тебе,  — юноша поднял глаза к потолку, усеянному медными шляпками гвоздей — перед Богом клянусь, что не опорочу нашу фамилию на службе у короля Шнееланда».
        Черная Сотня создана королем Леопольдом, значит тот, кто служит в ней — служит у короля. А служба у короля — это всегда королевская служба…
        Карл сам не заметил, как закрыл глаза. Во внутреннем кармане сюртука, прижатая к краю столика грудью спящего юноши, зашуршала бумага. В конверте плотной желтой бумаги лежало письмо.
        На листе с водяными знаками королевской фамилии тянулись строчки «…рассмотрев ваше письмо… удовлетворить вашу просьбу о зачислении в штат офицеров Черной Сотни короля Леопольда Седьмого…».

2

        Снег…
        Снег…
        Снег…
        «Меланхолия» — подумал молодой человек, лежавший в изящном кожаном кресле купе первого класса. Он задумчиво крутил в руках бокал, наполненный темно-красной жидкостью.
        «Меланхолия. Отличное название для вина,  — юноша вытянул руку и посмотрел на свет настенной газовой лампы сквозь бокал,  — Насыщенный темно-рубиновый цвет с легкой зеленью, пряный аромат с ноткой лесных ягод и еле заметной — виноградных стеблей и еловой смолы. Закрываешь глаза — сразу представляешь поросшие темными пиками елей горы родного графства. Солнце уже садится, верхушки деревьев светятся изумрудами, пахнет росой, чувствуется нежный аромат земляники и…»
        Юноша вздохнул, поставил бокал на стол, поднялся и прошагал в ванную. Повернул фигурный кран, вода лениво зазвенела о блестящую латунную раковину. Он плеснул пригоршню холодной воды в лицо и посмотрел в зеркало.
        Послушное стекло отразило чистое бледное лицо восемнадцатилетнего юноши, обрамленное длинными прядями черных волос, свисавших промокшими сосульками. Светло-карие глаза можно было бы назвать красивыми, если бы они не были такими красными от лопнувших сосудов и распухших век.
        Все, чего хотел юноша — спать.
        Бешеная скачка на хрипящих конях вымотала бы кого угодно, даже не будь она ночной. Ночью скакать опасно: любая рытвина, любой сук, упавший во время последней грозы — и конь сломает ногу, а всаднику очень повезет, если он отделается только ушибами и царапинами. Опасно. Но выбирал не он.
        — Ваш бифштекс готов, господин,  — Якоб, старый слуга, деликатно постучался в дверь.
        — Да, я уже выхожу.
        Бифштекс был великолепен, как и всегда. Его любимая прожарка. С кровью.
        Юноша отрезал аккуратный кусочек серебряным ножом. Мельхиором или же простым железом пусть пользуются те, кто не может себе это позволить: купцы, нищие рыцари из обветшалых замков, слуги, рабочие, крестьяне. Потомки древних аристократических родов должны окружать себя вещами соответственно статусу. Должны.
        Юноша покрутил в руках вилку. Серебряная, вместо герба — клеймо фабриканта, который ее изготовил. Конечно, золото лучше, гораздо лучше… Но оно, к сожалению, позволено только королям. Да, королям… Либо независимым владетелям.
        «Коим я никаким образом не являюсь…»
        — Якоб, напомни, как меня зовут?  — улыбка скользнула по губам юноши.
        — Оливер айн Вимпер, господин,  — поклонился старик.
        «Хорошая фамилия. Подходящая. Хорошо хоть имя прежнее, иначе сколько пришлось бы изображать задумчивого и рассеянного… мм… скажем поэта. Стихи, которые я писал в юности, были совсем неплохи…».
        — Спасибо, Якоб. Можешь идти.
        Роликовая дверь с шорохом закрылась за вышедшим слугой. Оливер продолжал свой или очень-очень поздний ужин или очень-очень ранний завтрак. Названия для трапезы, проводимой в час ночи, кажется, так и не придумали.
        Бифштекс бесшумно исчезал, разрезаемый на куски, рядом с фарфоровым блюдом колыхалась в такт стуку вагонных колес рубиновая жидкость в бокале. Под тонкой стеклянной ножкой лежал конверт, плотной желтой бумаги. Внутри находилось письмо.
        «…рассмотрев письмо… удовлетворить просьбу о зачислении… Черной Сотни…».

3

        Снег…
        Снег…
        Снег…
        Флегматичный юноша сидел на деревянной лавке в вагоне третьего класса. Любой, кто дал бы себе труд задуматься над этим, с легкостью определил бы, что юноша — из небогатых горожан. Сын купца средней руки, приказчик, слуга в особняке… Для рабочего он слишком хорошо одет — черный сюртук, пусть и не из самой дорогой ткани, но хорошо сшит, брюки, вместо привычных рабочим штанов, аккуратно вычищенные ботинки. Будь же он дворянином, пусть даже самым захудалым — никогда бы не сел в вагон третьего класса.
        В вагоне было шумно: пассажиры не стеснялись громко переговариваться друг с другом и даже кричать приятелю, которого толпа оттеснила к противоположной стене «Хэй, Вилли, а помнишь тот вечер, когда ты налился пивом в кабаке у старого Зеппа?». Рабочие, горожане, их жены и дети, служанки и кухарки, обеспеченные крестьяне — ибо богатые крестьяне встречаются только в сказках — моряки и солдаты. Простые люди, не отягощенные условностями и воспитанием. В одном углу убервальдские шахтеры пустили по кругу «монашку» — толстую бутыль темно-зеленого стекла с дрянным вином. В другом два старика-солдата, возвращавшиеся после многолетней службы в родные края, громко вспоминали битвы, в которых они вместе участвовали. В третьем — два горожанина спорили о том, кто на самом деле правит Шнееландом и под чью дудку пляшет король Леопольд. Первый ставил на кардинала Траума, второй — на канцлера Айзеншона. Каждый из спорщиков был готов схватить второго за грудки, чтобы отстоять точку зрения на предмет, никаким образом их не касавшийся. Вокруг продолжала кипеть вагонная жизнь.
        Женщина кормила округлой белой грудью отчаянно чмокающего ребенка, замотанного в одеяло, пожилой мужчина набивал узловатым пальцем глиняную трубку, которую тут же и прикурил от газового светильника, болтали без умолку две тетушки-соседки, запел заунывную песню без слов вдрызг пьяный мужик, кто-то решил подкрепиться и достал судок с тушеной капустой — запах поплыл по вагону…
        Юноша пошевелился, невольно потеснив заснувшего было соседа-крестьянина — широкие плечи имеют свои неудобства — и полез в свою дорожную сумку. Капуста напомнила, что он давно уже не ел — а в вагон-ресторан пассажиров третьего класса не пускали — и он решил подкрепиться. Отломил кусок от копченой колбасы, так отчаянно пахнувшей чесноком, что драккенские вампиры — существуй они в реальности — умирали бы взводами от одного только запаха, полез за хлебом…
        — Вилли, приятель, что ты мучаешься? Возьми!
        Вилли поднял взгляд и увидел протягиваемый нож.
        Нож.
        Потертая и засаленная деревянная рукоять…
        Железный клинок, потемневший от пролитой и не вытертой крови…
        Сверкающая полоска острейшего лезвия… Сразу видно, что достаточно легко прикосновения и то, что ты хочешь разрезать разойдется пополам… Такой нож легко войдет в мягкое трепещущееся тело… Обнаженное бьющееся тело… Женский крик… Крик… Крик… Кровь…
        Юноша вздрогнул, секундное видение исчезло.
        — Спасибо, мастер Теодор,  — спокойно поблагодарил он и принялся отрезать хлеб от ковриги, купленной еще в соседнем государстве. Нож был тупой.
        Парень выпрямился и принялся жевать колбасу с хлебом, с завистью присматриваясь к мелькавшей в руках шахтеров бутылке. Он не отказался бы смочить горло, тем более, что пить хотелось ужасно.
        Горло пересохло.
        Глубоко под подкладкой сюртука лежали две бумаги, для надежности заколотые булавкой. Паспорт королевства Орстон, согласно которому парня звали Вильгельм Питерсон, был он сыном уважаемого булочника Вольфганга Питерсона, от роду ему было восемнадцать лет, и ехал он повидать родную тетку. Все, кроме возраста — неправда.
        Рядом с паспортом лежал конверт, плотной желтой бумаги.
        «…рассмотрев письмо… зачислении… Черной Сотни…»

4

        Снег…
        Снег…
        Снег…
        «Sanguis est bene… мм… sanguis est bene quando… мм… краска… краска… a pingere…»
        Поезд медленно втягивался в город, а человек, прижавшийся к крыше почтового вагона, вспоминал изречения на эстском языке, медленно покрываясь коркой снега. Мысль вылезти из отсека на крышу уже не казалась идеальной, несмотря на то, что здесь охрана его никогда не заметит. О, а вот и удобный случай!
        Крестьянин, привезший в Бранд воз сена, хмуро провожал взглядом проползавшие мимо вагоны. Телега стояла рядом с рельсами и стенки вагонов иногда задевали торчащие особенно далеко стебли. Он поежился, закутываясь в войлочную куртку, достал из-за пазухи плоскую кожаную флягу и сделал солидный глоток. В воздухе запахло дешевым деревенским шнапсом.
        «Машины…  — недовольно подумал он,  — Везде одни машины… По дорогам ездят они, по улицам — они, по рекам плывут они, по морям — они… Заполонили все. Разве что по небу еще не летают…»
        Тут крестьянин вспомнил рассказ своего шурина, который клялся, что сам лично разговаривал с человеком, который бывал в Брумосе и видел там машины, которые прямо на самом деле летают по небу. Только крыльями не машут…
        «Если так, то честную лошадку скоро можно будет увидеть только в зверинце. Говорят, уже машины вместо рабочих работают… Как бы вместо крестьян землю пахать не стали…»
        Он усмехнулся последней шутке и опять потянулся к фляге. Мимо ползли последние вагоны, с узкими зарешеченными окошками под самой крышей.
        Сильный толчок качнул телегу и шнапс выплеснулся на грудь.
        — Кто там шуткует?  — обернулся недовольный мужик.
        Из-за телеги вывернулся худенький остроносый парнишка со свертком на плече.
        — Спасиба, браток,  — широко улыбнулся он и скрылся в щели переулка прежде, чем крестьянин дотянулся до кнута.
        В ночной темноте следить за спрыгнувшим с поезда юношей было некому, поэтому никто и не удивлялся тому, что парень проделал после того, как сбежал от крестьянина с так удачно стоящей телегой.
        Он быстрым, как будто танцующим шагом прошел по переулку, обернулся и свернул в темный даже для ночного времени закуток. Фонарей в этом переулке не было отродясь, не то, что новомодных газовых, но даже старых добрых масляных, поэтому что там делал парень — осталось неизвестным.
        Да и был ли парень-то? Никаких парней из переулка не появлялось. Спустя короткое время оттуда вышел молодой монашек в длинной черной рясе, с которой мимолетным движением руки были смахнуты несколько приставших сухих травинок. На голове у монашка лихо сидел меховой берет, который на первый взгляд был беличьим. И на второй, и на третьим тоже, но на самом деле белки в родословной этого головного убора отсутствовали. Сзади из-под берета свисал хвост светлых волос того самого золотистого оттенка, который встречается только в сказках у всяких там Златовласок и которого будут безуспешно пытаться добиться девушки тех времен, когда блондинки войдут в моду. А спереди из-под берета весело смотрели на мир ярко-изумрудные глаза, такие яркие, что даже зрачок казался зеленоватого оттенка.
        Пальцы юноши независимо от воли хозяина поглаживали висевшую на поясе медную кружку для пожертвований. Кружка была закрыта крышкой и опечатана, но внутри отвинчивающегося дна лежал сложенный пополам конверт, плотной желтой бумаги.
        «…рассмотрев… Черной Сотни…»

5

        Снег прекратил идти и теперь лежал повсюду белым покрывалом. В большей части города его быстро истоптали ноги прохожих и лошадей, перемешали колеса телег, карет и повозок, смели метлы, соскребли лопаты. Улицы вновь приобрели свой обычный мрачно-темный вид. Но возле королевского дворца снег никто не тронул, и он продолжал спокойно искриться под лучами газового пламени окружавших дворец фонарей.
        Королевский дворец, особенно если это достаточно старый королевский дворец, всегда пронизан тайными ходами как сыр — порами. Никто уже не помнит, что если повернуть вон ту декоративную завитушку в виде мрачного дельфина, одновременно прижимая ногой третью слева пластину в полу — то в стене откроется проход, с помощью которого можно попасть прямиком в одну из спален, чем часто пользовались ухажеры принцессы Августы в те времена, когда она еще была юной, неутомимой в страсти девушкой, а не выжившей из ума девяностолетней старухой, которую возят в кресле на колесиках вокруг загородного королевского дома, когда позволяет погода. Но сами проходы, потайные комнаты и секретные хранилища никуда не исчезают.
        Возле окна одной из таких тайных комнат — хрустально-чистого снаружи и пыльного внутри — стояли и смотрели на снег два человека.
        Люди, которые по ночам смотрят на снег, редко бывают обычными. Эти двое были ОЧЕНЬ необычными.
        Имя первого было известно всем, даже далеко за пределами Шнееланда. Но никто, даже достаточно близкие люди, не знал, что именно это человек управляет королевством.
        Имя второго не было известно никому, но о нем слышали все. Начальник тайной полиции короля, настолько тайной, что у нее не было даже названия. Никто не знал, кем является та смутная тень, которая стоит за ордами шпионов, наводнивших королевство и встречавшихся чуть ли не по сотне на каждую милю.
        У окна стояли Известный Неизвестный и Неизвестный Известный.
        — О чем ты думаешь?  — тихо спросил Неизвестный.
        Известный помолчал.
        — Ты знаешь, как называется человек, точно знающий дату своей смерти?  — наконец спросил он.
        — Ясновидящий?
        — Приговоренный к казни,  — не принял шутку Известный,  — Теперь я понимаю, что чувствуют эти люди.
        — Нас никто не приговаривал. Мы всегда можем сбежать, набив карманы золотом из казны.
        — Приговорили не нас, приговорили нашу страну. А ее в карман не положишь.
        Ладонь Известного хлопнула по бумагам, лежавшим на подоконнике. Поднялась пыль.
        — Брумос, Лесс и Ренч… Им надоело делить колонии. Они решили поделить Белые земли. Два года. Ровно два года понадобится им для того, чтобы окончательно обо всем договориться и собрать войска. Ровно через два года наша страна станет колонией.
        От мертвого голоса Известного по спине Неизвестного пробежал холодок.
        — Мы можем сопротивляться.
        — Можем.
        — Мы можем собрать армию.
        — Можем.
        — Мы можем многое. Но все это не имеет смысла. Войны мы не перенесем. И выиграть ее мы не сможем.
        Неизвестный промолчал. Человек на его должности как никто другой должен знать состояние дел в стране. Армия Шнееланда не справилась бы даже с одной из Великих стран, не говоря уж о коалиции троих.
        — Сдаваться?  — тихо спросил он.
        Известный молчал. Он смотрел в окно.
        — Видишь?  — указал он на ослепительную белизну.
        — Снег,  — произнес очевидное Неизвестный.
        — Что он тебе напоминает?
        — Он напоминает мне снег.
        Известный улыбался, как человек, который во время пожара увидел табличку с надписью «Пожарный кран».
        — Видишь?  — он снова указал в окно.
        — Снег.
        — Нет-нет. Вон там.
        Неизвестный присмотрелся:
        — Там нет ничего, кроме снега. Хотя…
        По снегу перемещалась легкая тень. Светлая еле заметная.
        Неизвестный улыбнулся. По белому снегу, сливаясь с ним, вышагивал белый кот. Пушистый и наверняка жутко недовольный тем, что его шубка намокает и сваливается.
        — Ты когда-нибудь был на Стеклянных островах?  — размеренно заговорил Известный, как будто общаясь с самим собой,  — Что я говорю, разумеется не был… Там живут белые медведи, огромные твари, раза в два больше наших бурых лесных Михелей. Белые медведи, самые страшные хищники на свете. И вот что забавно: их тоже не видно на снегу. Они так охотятся на тюленей: медведь ложится в снег у полыньи и ждет, пока глупый тюлень высунет нос. Тюлень выглядывает, не видит медведя и вылезает на лед. Тут-то медведь его и ловит…
        — Очень интересный экскурс в естествознание. И какое отношение к Шнееланду имеют медведи? Хоть белые, хоть розовые?
        Известный присел на заскрипевший подоконник:
        — Человек, который смотрит на снег, не видит того, кто находится на снегу, если это — такого же белого цвета. Белое на белом становится невидимым. И неизвестно, КТО там — белый кот или белый медведь.
        — И?
        — Представь человека, который пошел ловить кота, а наткнулся на медведя.
        Неизвестный подумал. Секунду, а то и две.
        — Ты хочешь за два года вырастить из шнееландского кота медведя, причем так, чтобы этого никто не заметил?
        — Мы все носим маски…
        Оба собеседника на мгновенье замолчали, одновременно улыбнувшись только им двоим понятной шутке.
        — Теперь мы наденем маску на целую страну.



        ГЛАВА 2
        БРАНД
        СТОЛИЧНЫЙ ВОКЗАЛ. УЛИЦА НОВОЙ ГОЛУБЯТНИ
        13 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        …Вверх… Сквозь петлю вправо… Сквозь петлю наверх влево… Вокруг слева направо… В петлю… Направо… Вокруг слева направо… Сквозь петлю сзади… В ушко… затянуть и расправить.
        Оливер айн Вимпер — назовем же его так, как он хочет называться — расправил уголки воротничка и взглянул в зеркало. Белый шелковый галстук был повязан идеально. Надо признать, модный в этом году узел «фоксхаунд» вызывал некоторые затруднения. Хотя, и это тоже придется признать, меньшие, чем «драккенский узел»… Юноша улыбнулся и застегнул пуговицы жилета.
        — Ваш сюртук, господин,  — услужливый Якоб протянул одежду хозяину.
        Надев следом за сюртуком пальто с широким меховым воротником в столичном стиле, Оливер натянул тонкие черные перчатки, надел цилиндр, взял трость, черного дерева с серебряным набалдашником в виде головы старика. Щелкнула крышка часов, дорогих, отменного брумосского качества, не какие-то там лесские кузницы.
        Как говорили «Брумос — если вам нужно качество, Ренч — если вы гонитесь за красотой и Лесс — если хотите купить задешево».
        — Семь часов с четвертью. Якоб, ты уже заказал мне карету?
        — Господин, я осмелился заказать паровой самоход.
        Оливер молча повернулся к старому слуге. Приподнял бровь.
        — Наемные кучера, господин,  — спокойно пояснил свой выбор Якоб,  — болтливы, пьющи и вечно нуждаются в деньгах. Любой, кто заплатит талер, сможет узнать, куда они отвезли молодого господина. Механики же самоходов — серьезные люди, в деньгах не нуждающиеся. К тому же кареты останавливаются у входа, и любой может увидеть вас, для самоходов же построен особый ангар, куда можно пройти…
        — Спасибо, Якоб, я понял.
        Не то, чтобы Оливер, или его слуга на самом деле подозревали, что кто-то будет следить за ними. Но привычки, привычки никуда не денешь. В графстве Драккен неосторожные и невнимательные к мелочам жили очень недолго.
        Оливер подхватил небольшой чемоданчик. Брумос, разумеется: дорогая кожа, отполированные заклепки, надежные стальные замки.
        — Господин, возможно…
        Голос слуги дрожал. Чуть-чуть. Еле заметно.
        — Нет, Якоб, ты же знаешь. Дальше я один.
        — Хорошо, господин. Самоход номер три.
        Оливер прикоснулся к полям цилиндра, открыл вагонную дверь и вышел на малолюдный перрон.
        — Храни вас Королева, господин,  — прошептал Якоб.
        Морщинистые пальцы старого слуги, помнящего младенцем еще отца молодого господина, сжимали амулет. Крепко, до боли.

2

        Полицейских Бранда называют «валунами». Невысокий, коренастый, серая форма, круглая серая же каска, полированные стальные пуговицы мундира… Как есть валун. А еще брандских полицейских также было трудно сдвинуть с места.
        — Ты хочешь сказать, что я не могу выйти в город со шпагой??!
        Карл айн Тотенбург был вне себя. Мало того, что в вагонах второго класса ехало неожиданно много народа и когда они все вышли на перрон и двинулись к вокзалу, непривычный к такому людскому скоплению юноша чуть было не растерялся. Одинокий, посреди безликой массы, сжатой между двумя каменными заборами, отделявшими зону второго класса от первого и третьего… Он постоянно спотыкался, уворачивался от мужчин, женщин, чемоданов, сумок, мешков, тележек, собак… На собаке Карл задержался, ибо такой любопытной породы еще не встречал и тут же натыкаться начали на него. Окончательно взбеленило его слово «деревенщина», брошенное вполголоса кем-то достаточно осторожным, чтобы произнести оскорбление тихо и достаточно внимательным, чтобы увидеть шпагу.
        Наконец Карл добрался до здания вокзала, нырнул под навес, проскочил здание насквозь. Он непременно прогулялся бы по зданию, разглядывая мраморные полы, лепнину на стенах и роспись потолков — на потолке мчались в неизвестность сквозь тьму, туман и пыль паровозы всех мастей — заглянул бы в маленькие окошечки, к которым стояли хвосты очередей… Но сейчас юноша был слишком разъярен и мечтал только об одном: поскорее покинуть эту обитель прогресса и выйти в город. И тут этот полицейский!
        В графстве Айнштайн, откуда прибыл Карл, полицейских не водилось отроду, да и в столице Шнееланда они появились года два назад. Поэтому для юноши было в диковинку зрелище одетого в серое человека с деревянной дубинкой на боку. Особенно когда сие диво загородило ему дорогу.
        — Прошу прощения, господин, но в Бранде не дозволяется открытое ношение оружия.
        В первый момент Карл даже не понял, что ему сказали. Оружие? Какое оружие?
        — Ваша шпага, господин,  — полицейский смотрел как будто сквозь юноши.
        Вот тут Карл и вспыхнул:
        — Впервые слышу, чтобы ДВОРЯНАМ запрещали носить шпагу!
        Полицейский вздохнул:
        — Пункт сто семьдесят три главы четырнадцать городского устава города Бранд: «Не дозволяется открытое ношение любого оружия, будь то холодное либо огнестрельное, любым лицом независимо от подданства и сословия, за исключением тех случаев, когда таковое ношение обусловлено особенностями службы лица, носящего оружие, либо когда лицо, носящее оружие, получило на то личное королевское дозволение…»
        Фраза прозвучала как давным-давно затверженная наизусть. Неудивительно: Карл был далеко не первым дворянчиком из захудалого баронства или герцогства, который кроме шпаги и гонора за душой не имел ничего. Полицейский Генрих Клаб повидал таких горячих юнцов прибывших в столицу с таким видом, как будто они получили приглашение от короля. Он с трудом сдержал зевок.
        — Ты хочешь сказать, что в этом городишке запрещено носить оружие?!!
        — Нет, господин…  — Генрих с удовольствием сказал бы «Прекрати орать, щенок!», но руководство приказало быть вежливым. Забери чума этот вокзал, лучше уж патрулировать рабочие кварталы, чем улыбаться каждому дворянчику…
        — …не запрещено, а «не дозволяется».
        Забери чума заодно и того крючкотвора, который написал этот пункт. Если «запрещено» — значит, хватать, тащить и не пускать. А если «не дозволяется»? Что делать? Может, пальцем погрозить? Тем более, что суд всегда на стороне дворянства. Ну или того, кто больше платит. Что в таком случае делать бедному — в буквальном смысле слова — полицейскому, к тому же не обремененном гербом?
        Только быть вежливым.
        — Подпункт два пункта сто семьдесят три главы четырнадцать городского устава города Бранд гласит, что ношение шпаги в столице стоит пять серебряных талеров.
        Вообще-то подпункт два звучал несколько иначе: тот, кто будет пойман носящим оружие, будет оштрафован на пять талеров. Но смысл-то один и тот же.
        Карл, уже набравший воздуха для очередной гневной речи, медленно выдохнул. Если он продолжит спор, то будет выглядеть так, как будто у него просто нет таких денег. Лишних денег у него действительно нет, но Карл ни за что на свете в этом бы не признался.
        Они с полицейским стояли у выхода с вокзала, из которого выливался поток приезжающих и растекался по мощеной булыжником площади. К черепичным навесам, поддерживаемых каменными столбами, подъезжали и отъезжали кареты и повозки.
        — Кто подписал этот ваш устав?  — вздернул подбородок Карл.
        — Его величество король Вольфганг Третий, отец нашего благословенного короля Леопольда Седьмого.
        — Что ж ты молчал, болван?! Сказал бы сразу, что это — приказ короля.
        Юноша снял с пояса шпагу, выдернул из дорожной сумки плащ и мгновенно привычным движением увязал оружие в длинный сверток. Низко опущенное лицо покраснело.
        Дворяне, конечно, ДОЛЖНЫ исполнять приказы короля, но на самом деле считают, что приказы короля — да и любые приказы кого бы то ни было — это так, благие пожелания, которым можно следовать, если у тебя благодушное настроение.
        Карл просто пытался сохранить лицо, при этом осознавая, что полицейский все прекрасно понимает.
        Он выпрямился и, гордо выпрямив спину, зашагал к навесам.
        Вот на каменном столбе укреплена жестяная табличка «Все, кто желает добраться до улиц…  — дальше шел длинный список, среди которых встречались даже такие своеобразные названия, как улица Могильная и улица Королевского Волка — могут воспользоваться омнибусом номер шесть».
        Взгляд Карла пробежал по списку и остановился на строчке «Улица Новой Голубятни».
        Место, где располагалась штаб-квартира Черной Сотни.
        «Омнибус номер шесть…».
        Юноша вздохнул и потер ладонями замерзающие уши. Зима в Шнееланде гораздо холоднее айнштайнской.
        Стоявшие шевельнулись, за спиной Карла запыхтело. Он обернулся. Ух ты.
        По улице мимо стоявших на платформе людей катил паровой самоход: то же паровоз, только ездит не по рельсам, а по обычным дорогам и улицам.
        Большие колеса с потемневшими латунными спицами катились по мостовой, тусклый глаз погасшего прожектора, длинный черный цилиндр котла, прямоугольное лобовое стекло, залепленное снегом, за которым стоял, дергая рычаги управления, механик в черной форменной фуражке. Мимо Карла, близко, рукой подать, проползла под гулкое чуханье паровой машины, узкая застекленная дверца отсека управления. Казалось, протяни руку и можно дотронуться до изогнутой металлической ручки, но дверь уже скрылась за ближайшим столбом, поползли квадратные окошки пассажирского салона, закрытые изнутри темно-синими шторками.
        Паровик прополз и на любопытных опустилось облако едкого черного дыма из высокой трубы. Карл закашлялся, но продолжал с интересом смотреть вслед машине. На крыше, за низкими перильцами багажного отдела, лежал одинокий чемодан.
        Юноша не обращал внимания на стоявшего чуть в отдалении одинокого парня, по виду — горожанина, которого обрабатывал шустрый фаран.

3

        Как известно, нет плохих народов, есть плохие люди. У преступников нет национальности, и ни один человек не может быть признан преступником только потому, что он относится к национальности, традиционно представляемой преступной.
        Это — строгое правило.
        Но, как и из любого правила, из него есть исключение.
        Это исключение — фараны.
        Говорят, что там, где поселились эти черноволосые загорелые люди, с глазами как чернослив, спастись от воровства будет невозможно. Но это неправда. Фараны не воры. Их честнейшие глаза и ослепительно-белозубая улыбка с легкостью это доказывает. Так улыбаться могут только те, кто живет плутовством и обманом.
        Фараны не воры. Они мошенники.
        И один из них сейчас хотел продать что-нибудь Вильгельму.
        — Вот посмотри, какие замечательные украшения. Серебро, лучшие камни Черных гор. Сами черногорские гномы не сделали бы украшения лучше, даже существуй они на самом деле.
        На лотке, который молодой фаран разложил возле купеческого сына, блестели и переливались радужным разноцветьем колечки, перстеньки, серьги, браслеты, кулоны. Голубые камни, синие, красные, зеленые всех оттенков от травяного до темно-изумрудного.
        — Благодарю,  — спокойно произнес Вильгельм, когда фаран замолчал на мгновенье,  — но ваше предложение меня не интересует.
        Нужно быть сумасшедшим, чтобы купить что-то у фарана. Нет, их девиз «Каждый покупатель получает то, за что заплатил». Вот только, что он получит именно то, что ХОТЕЛ, фараны не обещают.
        Черноглазые брюнеты известны всему миру, как самые большие специалисты по подделкам. Кажется, нет ни одного предмета, который они не смогли бы подделать. Фальшивые монеты, фальшивые золотые слитки, поддельные карты сокровищ, мед, в котором от настоящего только цвет и запах, кофе, сделанное из смеси шелухи и дорожной пыли… Что уж тут говорить о «самых настоящих» камушках, которые если и видели Черные горы, то исключительно проездом.
        — Да вы только посмотрите,  — фаран схватил Вильгельма за руку,  — какая красота, какой цвет, какой блеск. Вот эти голубые, вот посмотрите, посмотрите,  — он замахал перед лицом Вильгельма сережками,  — прозрачные как горная роса, а цвет, посмотрите, посмотрите — как будто они только что вынырнули из ручья, сбегающего по склону. Или вот этот кулон, посмотрите, посмотрите. Да это же настоящие гранаты! Алые, как губы девственницы, ваша невеста будет в восторге!
        — Благодарю,  — Вильгельм продолжал смотреть куда-то вдаль, сквозь все серьги и кольца,  — но ваше предложение меня не интересует.
        Можно, конечно, заинтересоваться: кто же покупает у фаранов их поделки, если точно известно, что они — мошенники? Все дело в искренней вере.
        Люди, которые искренне верят в то, что они самые умные и могут купить талер за два гроша, были, есть и будут всегда.
        Фаран помолчал, разглядывая спокойное лицо Вильгельма.
        — А еще,  — затараторил он с теми же интонациями,  — я могу предложить вам самый настоящий кирпичный джем, аллигаторов бутерброд и молоко куропаток.
        Голова парня медленно повернулась, взгляд светло-голубых глаз, такой непробиваемо спокойный, что фаран даже занервничал, остановился на лице уличного торговца:
        — Кирпичный джем?  — невозмутимо переспросил Вильгельм.
        — Простите, мне показалось, что вы меня не слушаете…
        Голова вернулась в прежнее положение, взгляд опять устремился в известную только Вильгельму даль.
        — Благодарю,  — произнес он,  — но ваше предложение меня не интересует.
        Фаран мысленно сплюнул, продолжая широко улыбаться. Ты не сможешь продать стекляшки за камушки никому, если твое лицо будет хмурым, как у дневной совы.
        «Нет, с этим парнем каши не сваришь…».
        Парень-некашевар наклонился, подхватил свою сумку и двинулся к краю платформы. Под стук копыт шестерки лошадей к ожидающим подъезжал омнибус.
        Вильгельм посторонился, пропуская внутрь какого-то шустрого молодого дворянчика, и вошел внутрь, доставая припасенную заранее монету для сборщика оплаты за проезд.

4

        В окошко, отделявшее пассажира паровика от механика, постучали снаружи. Оливер айн Вимпер раздвинул занавески и отодвинул стеклянную пластину.
        — Прошу прощения, господин,  — в окошке показалась кожаная фуражка механика, с начищенной серебряной бляхой,  — но дальше не проехать — затор. Сломалась ось у фуры и вся улица засыпана кусками угля. Подождем, пока расчистят?
        — Улица Новой Голубятни далеко?
        — Не сказал бы, господин. Фактически, она прямо за углом. Вам ведь в штаб-картиру Черной сотни?
        — Угадал.
        — До нее пара десятков шагов.
        Оливер поднялся и накинул на плечи пальто:
        — Пожалуй, я пройдусь.
        Он надел цилиндр, вышел наружу. Да, затор был на самом деле серьезным: на боку лежала огромная деревянная телега, из которой высыпался уголь, большой черной кучей перегородивший улицу. Возможно, небольшая повозка и смогла бы протиснуться, но не неуклюжий паровик. Кучер с отрешенным лицом сидел на колесе и курил.
        Механик спрыгнул с лестницы, укрепленной на задней стенке паровика, и подал Оливеру его чемодан.
        — Благодарю,  — в черную кожаную перчатку механика перекочевала монета, блеснувшая на мгновенье золотом,  — Напомните мне, как я выглядел?
        Механик поклонился:
        — Пожилой мужчина с незапоминающейся внешностью, на вид — крупный землевладелец. В пути не разговаривал, вышел возле Собора.
        — Еще раз благодарю,  — Оливер зашагал по улице мимо угольной фуры. Один из пары впряженных в упавшую телегу коней — здоровенных гнедых тяжеловесов браунгафской породы — махнул хвостом, на мостовую зашлепали конские яблоки, курящиеся паром на морозе.
        По улице Новой Голубятни, вдоль идущего по левую руку высокого каменного забора, окружавшего бывший женский монастырь сестер-магдаленок, а ныне занятого Черной Сотней, шагал высокий — еще более высокий из-за цилиндра на голове — юноша, с небольшим чемоданом в одной руке и черной тростью — в другой. До кованых железных ворот, у которых отирался молоденький монашек с кружкой для пожертвований, оставалось совсем недалеко.
        Черная Сотня…
        Общеизвестно, что в армию можно попасть двумя путями: либо попасть в рекруты либо попасться на глаза вербовщикам. Теоретически, существовала еще возможность стать добровольцем, но на практике доброволец среди солдат встречался реже чем черный бриллиант. У тех же солдат.
        Король Леопольд — а, вернее, стоявший за его спиной кардинал Траум, старый черный лис — нашел третий путь пополнения своей армии. Указом короля три года назад была создана Черная Сотня, армейское подразделение, куда набирали смертников. Смертников, в буквальном смысле этого слова: треть из солдат состояла из приговоренных к смертной казни. Оставшиеся две трети дополняли воры, убийцы, разбойники и грабители, вытащенные с каторги. Всем им, в случае добросовестной службы, было обещано помилование, тем же из преступников, кто запишется в Черную Сотню добровольно, обещали простить все преступления, совершенные до этого и не отдавать суду в случае, если некий купец опознает в солдате того самого мерзавца, который пару лет назад ограбил его на лесной дороге.
        Если быть совсем уж честным, то в плане укрывательства преступников Черная Сотня немногим отличалась от обычной армии: точно также никто не отдал бы хорошего солдата примерять пеньковый шарф только потому, что кому-то там чего-то показалось, точно также солдата записывали под тем именем, которое ему взбрело в голову назвать, разве что в обычной армии это было неписаным законом, а в черной Сотне стало писаным уставом.
        В чем был смысл создания Черной Сотни, никто не мог точно сказать, возможно, в короле Леопольде Седьмом взыграла кровь его двоюродного дедушки, тоже Леопольда, только Шестого, правившего Шнееландом сто лет назад. Тот тоже любил всякие новшества и внедрял их в жизнь тех, кто не мог увернуться, пока дело не закончилось тем, что король собрал своих министров и сказал, что, по его глубокому убеждению, для процветания страны необходимо замостить поверхность Янтарного моря. Полностью. И начал требовать исполнения своей воли. Пару месяцев королю говорили о том, что все идет по плану, показывали чертежи и картинки будущего мощеного моря, рассказывали о ходе мощения… Потом ему захотелось лично посмотреть, как исполняется его приказ. Все напряглись, но короля удачно хватил удар. По слухам, в музее до сих пор можно увидеть, чем именно был нанесен удар.
        Так или иначе, но Черная Сотня была создана и, что особенно хорошо для понимающих людей, правило о присвоении нового имени действовало и на офицеров тоже.

5

        Омнибус остановился.
        — Мы остановились на улице короля Адольфа. Рядом с нами — улицы королевы Бригиты, герцога Каверлендского, Мясников и Новой Голубятни. Те, кому нужно, могут выйти.
        Карл айн Тотенбург подскочил на сиденье и начал протискиваться к лестнице, чтобы спуститься с верхнего этажа омнибуса. Окна, как и в любом помещении, где находятся много людей, отделенных от морозного воздуха тонким слоем стекла, были покрыты узорами, красивыми, но совершенно не позволявшими увидеть столицу королевства.
        «Ничего,  — думал юноша, спускаясь по узкой винтовой лестнице,  — я еще увижу столицу. Я увижу множество столиц».
        В этот момент его мысли, как это иногда случается с молодыми людьми, перескочили на воспоминание о том как он, узнав о существовании в омнибусах второго этажа, удивился тому, что в омнибус пускают и женщин. Ведь если женщина начнет подниматься на второй этаж по этой крутой лестнице, то мужчина идущий следом может поднять голову и заглянуть… и увидеть… Впрочем, такая мысль, очевидно, приходила в голову не ему одному, поэтому проблема была разрешена просто: женщин на второй этаж не пускали.
        Оказавшись на улице, Карл потянулся, и размахивая дорожной сумкой с надежно прикрепленным свертком со шпагой, двинулся вперед. Потом остановился, уточнил у прохожего подмастерья, где находится улица Новой Голубятни, и подкорректировал путь следования.
        Улочка была небольшой: слева нависали дома из темно-бурого кирпича, с узкими окнами в белых рамах и острыми черепичными крышами, справа тянулся высоченный каменный забор, посреди которого находились запертые ворота. У ворот стоял молодой монашек в потертом беличьем берете и широкоплечий паренек в купеческой одежде, который как раз опускал монету в кружку для пожертвований.
        — Да благословит тебя бог, добрый человек, sancta simplicissimus,  — добавил монах что-то на своем церковном языке и повернулся к Карлу,  — Пожертвуйте, добрый человек,  — монах тряхнул зазвеневшей кружкой,  — пожертвуйте на постройку колокольни в Шильдбурге.
        Название показалось знакомым. Карл полез за пазуху, чтобы достать кошелек.
        Отец всегда говорил: «Запомни, сынок, если у тебя вдруг оказалась пара лишних монет и поблизости случился какой-нибудь монах — не пожалей, закинь ему монетки. Никто не знает, что нас ждет на том свете, вдруг да на эти деньги потом можно будет прикупить пару ведер воды, или подкупить того черта, что будет мешать котел, чтобы не слишком усердствовал».
        Монах улыбался, звеня кружкой.
        — А что, старую колокольню уже снесли?  — раздался любопытствующий голос за спиной.
        Карл обернулся. К ним, то есть к Карлу, монаху и купчику, подходил высокий молодой аристократ, из той породы, которую Карл терпеть не мог. Удивительно еще, что он сам несет свой чемодан, обычно за такими сынками сзади волочется толпа слуг, от подносильщика чемоданов до вытирателя носа.
        — Ну, ту самую, треугольную?  — и голос и выражение лица аристократа были спокойными, но улыбка, казалось, витала в воздухе.
        Треугольная колокольня? Каким дураком надо быть, чтобы строить тре…? И тут Карл вспомнил, каким.
        Тем дураком, который живет в Шильбурге. Городе, который существует исключительно в анекдотах о глупости его жителей. Тех самых, которые тащили осла на крышу дома, потому что на ней выросла трава. Тех самых, которые сделали самую длинную колбасу на свете, но не смогли ее сварить, потому что она не влезала в горшок, а сложить ее они не догадались. Тех самых, которые собирались кучу земли из ямы сложить в другую яму, которую нужно было выкопать в два раза больше, чтобы в нее влезла и земля из первой ямы и земля из второй.
        Он только что чуть не пожертвовал деньги на постройку колокольни в городе дураков.
        От немедленной смерти жулика-монаха спасли две вещи: то, что Карл денег все-таки не пожертвовал и то, что их пожертвовал купец, оказавшийся самым большим дураком. Впрочем, судя по лицу купца, до которого начало доходить, от побоев монаха теперь спасет только чудо. Или ангел с белыми крыльями, спустившийся с небес.

6

        Монах медленно отступал, пока не прижался спиной к стене.
        — А я думал,  — не очень-то виноватым голосом произнес он,  — что на севере эти истории не слышали.
        — А я с юга,  — спокойно произнес Вильгельм, неторопливо подходя ближе.
        У него был трудный день, тяжелая неделя, отвратительный месяц и ужасный год. В таком состоянии нет ничего лучше, чем набить физиономию кому-нибудь, заслуживающему это.
        Дворянчик, с которым они ехали в одном омнибусе — только он сверху, а Вильгельм снизу — поставил на землю свой чемодан и натянул получше перчатки, видимо, собираясь присоединиться. Только холеный хлыщ в цилиндре наблюдал за происходящим с легкой незаметной улыбкой.
        — Перестать.
        Голос был спокойным, но Вильгельм тут же остановился. Приказ, отданный спокойным голосом гораздо весомее, чем громко выкрикнутый. Дворянчик отстранил Вильгельма и шагнул к монаху.
        — Перестать.
        Теперь проняло даже задиру в широкополой шляпе. Все четверо юношей повернулись к воротам. В открытой калитке стояли два офицера. Черные шинели, черные сапоги, высокие черные кепи. Судя по цвету — из Черной Сотни.
        — Если у вас нет письма…  — начал один из «черных» офицеров.
        — У меня!  — неожиданно выкрикнул монашек,  — У меня есть письмо!
        Он проскочил мимо опешивших Вильгельма и дворянчика и быстро отвинтил дно у кружки. Протянул измятый конверт офицеру и присел, собирая с мостовой рассыпавшиеся монеты.
        Офицер спокойно раскрыл конверт, достал лист бумаги. Прочитал.
        — Проходи,  — кивнул он на калитку и повернулся к оставшейся тройке,  — Тех, у кого нет письма, в штаб-квартиру не пропустят.
        — Эй, эй, постойте,  — чуть не подпрыгнул дворянчик,  — У меня тоже есть письмо!
        — И у меня,  — добавил Вильгельм.
        Хорошая компания подбирается для службы. Мошенник-монах, сопляк-дворянин и он, купеческий сын…
        Аристократ поправил цилиндр:
        — У меня тоже есть письмо.

7

        В помещении было жарко. Карл, не долго думая, скинул тяжелую шерстяную куртку, уселся в кресло, низкое и мягкое, белого цвета и принялся распаковывать шпагу. Какие бы тут правила в Бранде ни будь — к своему будущему командиру он войдет при оружии.
        Аристократ прошагал туда-сюда — когда он снял свой плащ, Карл не уследил — задумчиво постучал кончиком трости по креслу, но садиться не стал.
        Монах забился в противоположный от Карла угол и попытался притвориться незаметным, что, в черной одежде на фоне светло-зеленых стенных панелей было непросто. Парень в купеческой одежде подошел к нему и молча протянул ладонь. Опасность получить по лицу резко увеличивает сообразительность: монашек опять развинтил свою жульническую кружку и высыпал монеты в протянутую руку. Купчик подбросил их на ладони и спокойно вернул часть обратно. После чего уселся в стоящее рядом кресло и, такое чувство, уснул с открытыми глазами, настолько безмятежным было его лицо.
        Карл прислонил шпагу к низкому столику, который стоял рядом с его креслом и взял газету, которая на столике лежала.
        «Ротеворт». Не слышал… Что удивительно: сегодняшняя. Он посмотрел на первую полосу.
        Да уж… Тот, кто эту газету печатал, серьезными, солидными новостями не увлекался. Он придумывал заголовки, которые легче будут кричать мальчишкам-газетчикам.
        «Новое убийство, совершенное Душителем».
        «Мясник из Нибельвассер еще не пойман».
        «Знаменитый сыщик раскрыл очередное преступление».
        «Международные новости: в столице Лесса ограблен еще один банк».
        — Вы позволите?
        Карл подпрыгнул: перед ним стоял, протягивая руку к газете черномундирный офицер. Первоначально Карлу показалось, что из украшений на мундире только серебряные погоны, а вышивка, которой обычно покрывают грудь мундира, отсутствует. Но присмотревшись, он понял, вышивка есть. Просто он тоже черная.
        — Наш командир привык читать газеты за кофе,  — сообщил офицер,  — За еще горячим кофе.
        Карл покраснел, попытался вскочить, еще глубже увяз в мягкой ловушке кресла. Шпага упала, прогрохотав по ребрам отопительной батареи. Юноша стал уже даже не красным, а бурым, замахал руками, пытаясь встать…
        — Спасибо,  — офицер ловко выхватил из его рук газету.
        — Когда наш командир примет нас?  — поинтересовался аристократ. В отличие от пошедшего пятнами Карла и раскрасневшегося от жары купца он был бледен той бледностью, которая бывает у людей, редко бывающих на солнце.
        — Как только выпьет кофе,  — офицер шагнул к дверям.
        — Скажите,  — отлип от стены монашек,  — а какой он у вас человек? Ну, чтобы знать, к чему готовиться?
        Офицер взглянул на монаха,  — перевел взгляд на аристократа, на купчика, на Карла.
        — Наш командир,  — заявил он,  — настоящая душа Черной Сотни. Поверьте мне, юноши, вы будете гордиться тем, что служили под началом этого человека. Сотня — это он, а он — это Сотня.
        В голосе офицера звучало искреннее уважение и гордость за своего командира. И где-то глубоко-глубоко пряталась улыбка.
        — Он что,  — ляпнул монах,  — черный?
        Офицер промолчал, его спина, которая была видна Карлу, никаких чувств не выражала. Так и не сказав ни слова, он вошел в дверь, за которой скрывался кабинет командира Черной Сотни.
        Монах охнул: купчик, все с тем же невозмутимым лицом, ударил его в бок. Аристократ прошагал помещение по диагонали, от одного пустого кресла к другому, наконец выбрал и, поддернув штанины, опустился в то, что стояло напротив Карла. Побарабанил пальцами по столику.
        Все молчали.
        Карл, наконец, выбрался из объятий кресла и поднял шпагу с пола. Прицепил ее к поясу.
        — Командир примет вас.
        Дверь открылась настолько бесшумно, что все вздрогнули. Кроме аристократа. И купца. И монаха.
        Карл стиснул рукоять шпаги и шагнул вперед.
        В кабинет к командиру он вошел последним. Первые три, не считая офицера, почему-то остановились сразу на входе.
        — Холера,  — произнес монах.
        Да что там такое?
        Карл привстал на цыпочки и глянул поверх голов.
        Широкое окно, почти во всю стену. Перед ним — стол, дубовый, темный, почти черный, обтянутый черным сукном. На столе — бумаги россыпью и блестящий бронзовый чернильный набор в виде рыцарского замка. За столом — человек.
        Черный мундир. Черные волосы. Черные глаза.
        Черная кожа.
        Командир Черной Сотни — черный.



        ГЛАВА 3
        БРАНД
        КОРОЛЕВСКИЙ ВОКЗАЛ. УЛИЦА НОВОЙ ГОЛУБЯТНИ
        13 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        В самое секретное, самое тайное место, где собираются исключительно самые доверенные и самые высокопоставленные люди для обсуждения своих планов, которые возможно повлияют на судьбы всей планеты, всегда имеет доступ человек, который находится внизу социальной лестницы. Человек, который не является ни доверенным ни высокопоставленным, он никогда не бывает дворянином, чаще всего даже образованием не обременен, и, тем не менее, он может входит туда, куда закрыт доступ иным герцогам и министрам. Кто это?
        Уборщик.
        Вы же не думаете, что вершители судеб планеты сами вытирают пыль и убирают разлитый кофе?
        Такой человек присутствовал и на заседании шнееландского Тайного Совета. Не уборщик, правда, и даже дворянин, но, тем не менее, человек, которому по статусу гораздо ниже всех присутствующих. Он скромно сидит в углу, за столиком, на котором лежат бумаги и остро отточенные карандаши.
        Курт айн Бремен.
        Писарь.
        Кто-то может сказать «Пфе, простой писарь!». И ошибется. Не простой. А Писарь Тайного Совета Короля Леопольда Седьмого! Что дает ему право свысока посматривать на разных-прочих камергеров и иногда намекать на высшие тайны, к которым он причастен. Также Курт айн Бремен, как и многие люди, причастные к государственным секретам лишь самым краешком, относится к королю и другим членам совета с этаким глубинным — и никогда непоказываемым — чувством легкого покровительства. Ведь он может с легкостью понять, кто стоит за выдвинутым вопросом, куда приведет вот этот указ и что нужно сделать, чтобы разрешить проблему.
        Вот и сейчас…
        Король Леопольд выглядел орлом: широкий разворот плеч, гордый подбородок, орлиный взгляд, россыпь орденов на могучей груди… Художник, который написал ту картину на самом деле был гением: изобразить истинного властителя из… хм, из того, что правило страной последние десять лет. А еще говорили, что честь и совесть маэстро Бальтазаро Фернандо не позволяет ему писать на заказ, он рисует душу. Видимо, деньги успешно заменили художнику и честь и совесть.
        Настоящий король, сидевший в огромном кресле под собственным портретом, орлом не выглядел. Тому, кто общается с королем каждый день, тому, кто, образно говоря, видит его в халате и с чашкой кофе — «кстати, неплохой образ, нужно запомнить» — сразу становилось видно, что ширина королевского торса вызвана не могучей силой, а не менее могучей страстью к кухне. Круглое рыхлое лицо напоминало блин, посреди которого воткнули картошку носа, а обтягивающий телеса короля розовый мундир придавал его величеству удивительное сходство с отъевшимся к зиме боровом. Созвездие орденов на самом деле имеет место быть, но впечатляет оно только тех, кто не знаком с обычаем Белых земель под названием «братское награждение». Проще говоря, король при восшествии на престол получает по высшему ордену от каждого государства, поддерживающего такой обычай. Так и закачались на могучей королевской груди три десятка орденов. При том, что его величество в войнах не участвовал ни разу, да и страну покидал только в юности…
        Курт встряхнул головой и обратился в слух. Его величество заканчивал свою речь.
        — …вторгшись на нашу землю, Союз трех империй намеревается свергнуть законных властителей — в том числе меня — и обратить наши земли в подобие Трансморании.
        Говорил король медленно и до чешущихся зубов монотонно. Как человек, который не умеет читать длинные речи. Или как человек, повторяющий заученные слова, кем-то для него подготовленные.
        — Наши подданные, защищать которых мы клялись перед богом,  — продолжал король,  — станут для войск империй дикарями, изгнать которых с земли — необходимо, а убить — не преступление.
        «Ох, ваше величество,  — подумал Курт, быстро покрывая бумажный лист скорописью собственного изобретения — передергиваете вы, как карточный шулер. Где это видано, чтобы захватчики относились к простым людям, как к каким-то дикарям? Самое страшное, что нам грозит в случае начала войны: вы, ваше величество, лишитесь короны. А простые крестьяне и горожане будут продолжать тачать сапоги — или точить?  — продавать сосиски, пахать землю, и смены власти даже и не заметят…»
        Острый грифель карандаша записал последние слова короля и остановился.
        — Что скажете, господа?  — обвел король собравшихся несколько беспомощным взглядом.
        — Воевать,  — лениво ответил Первый маршал. Пожалуй, единственный человек, который раздражал Курта буквально всем. Своей гривой золотистых волос, так отличающихся от редеющей шевелюры писаря, зелеными кошачьими глазами, при виде которых томно вздыхали девушки от служанки до фрейлины, тем, что человек, еле достигший тридцати и безвылазно сидевший в своем поместье в Черных горах стал Первым маршалом, даже тем, что он был левшой. Но больше всего Первый маршал раздражал Курта — и всех мужчин, имевших несчастье быть отцами, мужьями, братьями — своей чрезмерной любвеобильностью.
        Три человека сражались за звание величайшего любовника, образно выражаясь, конечно, ибо к тому моменту, как застрелили на дуэли Бернардо Морано, Карл Гарлоу еще только присматривался к своей юной кузине, а к тому моменту, как сам Гарлоу был отравлен неизвестным, Диего Альмаро еще даже не родился. Сражение шло в умах поклонников — и поклонниц — этих трех любовников, но, происходи оно на самом деле и в настоящее время, Первый Маршал, Рихард айн Штурмберг по праву принял бы участие четвертым претендентом. В его присутствии любая женщина от тринадцати лет до ста тринадцати начинала испытывать ощущение того, что на ней слишком много одежды. Флюиды маршала просто обволакивали и лишали несчастную жертву способности сопротивляться.
        Курт опустил взгляд. Он вспомнил передаваемые тихим шепотом рассказы о том, что любвеобильности у Первого Маршала столько, что иногда ему не хватает женщин… А также возникающие иногда мысли о том, КАКИМ образом айн Штурмберг стал Первым Маршалом… Говорили же, что иногда он с королем запирается на пару часов в некой секретной комнатке, откуда они выходят усталые, но довольные… Боже, какая мерзость.
        — Мы не можем воевать,  — быстро ответил канцлер Айзеншен. Еще бы он ответил не быстро: наверняка именно он подготовил для короля речь о гнусных захватчиках. Всем известно, что говорит король, но слова он произносит канцлерские.
        Канцлер нравился Курту гораздо больше, чем король и уж тем более — чем Первый Маршал. Уже в возрасте, но в волосах и в окладистой бороде нити седины еще еле заметны, кряжистый торс, тут, в отличие от короля, сразу видна сила и мощь и нет этой неприятно-липкой смазливости Первого маршала. Канцлер Айзеншен больше походил на короля, чем сам король. Фактически, именно он управлял государством. За исключением тех случаев, когда в короле просыпался двоюродный дедушка…
        — Мы не можем воевать,  — повторил канцлер.
        — Позвольте мне судить, что может наша армия и чего не может,  — улыбнулся маршал.
        — Сколько человек мы можем собрать?
        — Тридцать тысяч,  — маршал все улыбался, как кот, играющий с мышью.
        — А сколько сможет собрать объединенное войско Трех империй?
        — Шестьсот тысяч.
        — Вам не кажется, что ни один полководец не сможет выиграть войну с двадцатикратным перевесом в пользу противника?
        — Сможет, если он — гений.
        — Гений — да. Вопрос только в том, есть ли у нас такой гений?
        Канцлер и маршал несколько секунд смотрели друг на друга через стол. Маршал, в ослепительно-белом мундире и канцлер, в гораздо более скромном темно-синем. Наглая молодость и мудрая старость.
        — Как мне кажется,  — продолжил канцлер,  — среди наших военачальников отсутствуют подобные… гении,  — последнее слово прозвучало, как оскорбление.
        Маршал откинулся на спинку кресла:
        — Возможно,  — спокойно кивнул он,  — но, если вы не обратили внимания, его величество упомянул о том, что завоевывать собираются не только нас.
        — Объединение?  — прищурился канцлер, на лету схвативший мысль маршала, как коршун мышь.
        — Совершенно верно.
        — И какова же будет армия, если объединить все Белые земли?
        — Триста тысяч.
        Два оппонента перебрасывались фразами через стол, как будто играли в мяч. Король только успевал ворочать головой туда-сюда, как филин.
        — В два раза меньше. К тому же вы посчитали Грюнвальд, который никогда не станет нашим союзником…
        Южное королевство Грюнвальд, раскинувшееся вдоль берега Зеленого моря, испокон веков считало, что именно оно достойно стать тем камушком, вокруг которого вырастет жемчужина объединенных Белых земель. Об Объединении грезили уже давно…
        — …и молчаливо предположили, что с вашим предложением согласятся все остальные страны, которые, хочу вам напомнить, уже тысячу лет не могут договориться даже о размере гроша.
        Единая страна… Страна, в которой не нужно платить пограничную пошлину семь раз за восемь миль, огромная, сильная и могучая страна… Которую до сих пор не удавалось создать никому.
        Против Объединения были даже не только правители стран, все эти короли, герцоги и епископы, против объединения были многие жители, дворяне, горожане, даже крестьяне. Для обычного человека его родина, это не та огромная страна, которую он может увидеть только на карте. Родина для него — это дом, в котором он живет, улица, по которой он ходит, речка, в которой купаются его дети, и все это не станет больше, если увеличится страна.
        — Весь этот сброд,  — продолжал канцлер,  — можно объединить только железом и сталью, уж никак не просьбами и увещеваниями. А у нас армия из тридцати тысяч.
        Кто-то тихо кашлянул.
        — Разрешите мне вставить пару слов,  — произнес тихий голос.
        По правую руку от короля, сразу за первым маршалом и министром земель сидел человек, которого Курт, признаться по чести, опасался. И не он один.
        Мэр Бранда.
        Непонятно чем, но Ханс айн Грайфогель вызывал некоторую оторопь даже у человека, с ним совершенно незнакомого. Худощавый, коротко, против дворянских правил, стриженый, с аккуратной бородкой, всегда в черной одежде, имевшей такой вид, как будто он постоянно весь в пыли, мэр столицы был человеком, к которому прислушивались все. Не в последнюю очередь потому, что говорил всегда негромко. Это первое, на что обращали внимание при встрече с ним. А вторым были его глаза: холодные, спокойные, они казались двумя серыми камушками, по ошибке вставленные в глазницы.
        — Вы забыли, господа,  — продолжил мэр,  — в какое время мы живем. Наша страна существовала сотни лет, не меняясь. Нам стало казаться, что это хорошо, что не нужно менять то, что и так работает…
        Голос шелестел, казалось, помещение наполняли сотни высохших листьев.
        — Мы не менялись, но изменился мир вокруг нас. Мир уже не тот, что прежде, даже не тот, что был каких-то несколько десятков лет назад. Паровые машины работают на заводах, заменяя десятки рабочих, паровые машины везут грузы, заменяя десятки лошадей, паровые машины плывут по рекам и морям…
        В это был весь айн Грайфогель. Казалось бы, невелика должность: мэр, пусть даже столицы, но маленькие государства неизбежно живут вокруг столицы, она является центром всего: и финансов и культуры и науки. И промышленности. Первые заводы новой формации, с паровыми машинами, купленными в Брумосе, возникли именно в столице, в городе, поводья которого крепко держал в узких руках Ханс айн Грайфогель. Вся промышленность, вся наука столицы, а значит и всей страны контролировалась им.
        Ханс айн Грайфогель не любил перемен, но всегда был к ним готов.
        — Одна паровая машина заменяет целую толпу. Не пора ли выпустить ее на поле боя?
        Все помолчали минуту, осмысляя услышанное. Маршал медленно заулыбался.
        — Но постойте,  — заговорил наконец кардинал Траум,  — ведь ни в одной другой стране ничего подобного нет?
        — Нет,  — спокойно кивнул мэр,  — Но нельзя победить, пользуясь только тем, что есть у противника. Если на тебя идут с кулаками — бери дубинку. Если с дубинкой — выхватывай шпагу. Если против тебя шпага — доставай пистолет.
        Кардинал пощипал узкую седую бородку, посмотрел направо, на мрачного канцлера, налево, на казначея.
        — А если против тебя пистолет?  — наконец спросил он.
        — Пушка!  — рассмеялся Первый Маршал,  — Против пушки ничто не устоит!
        — Но,  — мягко заметил кардинал,  — пушки будут и у наших противников. Что вы противопоставите им?
        — Не знаю,  — мэр был по прежнему спокоен,  — Но у нас еще есть время подумать.
        — А деньги?  — подскочил казначей,  — Где деньги?
        — Да!  — неожиданно ожил король,  — Где деньги? Где деньги из нашей казны, я вас спрашиваю, айн Лаутер?
        Его величество нахмурил брови, но толстякам сложно выглядеть грозными.
        Казначей подпрыгнул в кресле, как мячик:
        — Ваше величество, казна наполнена почти на треть. Но ведь еще только середина года, налоги не собирались, да и много трат было в последнее время…
        Король замолчал, видимо вспомнил все свои прожекты, которыми он увлекался. Тут и Черная Сотня и королевский завод в Оберланде и колония в Трансморании и многое, многое другое. А денег не приносит ни один!
        — Итак,  — он внезапно решил завершить заседания совета,  — Ваше мнение по поводу планов Трех Империй? Маршал!
        — Война,  — айн Штурмберг не улыбался.
        — Канцлер!
        Айн Айзеншен пожевал губами.
        — Я не могу согласиться на войну,  — наконец сказал он,  — но и отдавать землю захватчику не готов тем более. Как прикажет ваше величество.
        — Министр земель?
        Высокий как палка Карл айн Шеленберг наклонил головой:
        — Любой приказ его величества будет исполнен в точности.
        — Кардинал?
        — Я бы советовал его величеству не горячится. Возможно, некоторые территориальные уступки…
        — Мэр?
        — Мы примем бой.
        — Казначей?
        — Денег на войну у нас нет,  — проворчал тот.
        — К сожалению,  — тряхнул золотистым хвостом волос маршал,  — наш враг не станет ждать, пока мы их накопим.
        — Денег нет.
        — Итак,  — король встал,  — решено…
        Курт дописал «…казначеем было указано на некоторую недостаточность денежных средств в государственной казне». Провел длинную черту и написал «Решение».
        Дверь в помещение Совета распахнулась так, как будто ее пнули изо всех сил.
        — Леопольд, ты все просиживаешь штаны? Выходи!
        Сидевшие за столом дружно вздохнули. В кабинет вошел ужас дворца и всего города, заноза в заднице, гвоздь в сапоге, яма на дороге…
        Королевский шут.
        Нет, наверное все-таки его величество пошел в двоюродного дедушку. Шуты были популярны в Дикие века, вошли в моду в начале прошлого века, но кто, кто из цивилизованных правителей заведет себе шута в наше просвещенное время?!
        Ник Фасбиндер. Неизвестно, где король подобрал этого человека, был ли он дворянином или простолюдином, каково его настоящее имя. Невзрачность своего лица Фасбиндер с успехом возмещал кричащей одеждой. Сейчас он был одет в цыплячье-желтый костюм, с красным галстуком. На голове красовался изумрудно-зеленый цилиндр.
        — Лео!  — не обращая внимание ни на что, шут прошел к королю и хлопнул того по плечу,  — Пока ты сидишь здесь, на кухне стынет окорок с зеленью! Кстати, я нашел рецепт запеченной в сахаре дичины. Знаешь, что они туда кладут? Утку!
        — Утку?  — король почесал голову,  — Господа, наше собрание закончено, мы с Ником немедленно отправляемся пробовать окорок. Кто с нами?
        Желающих не нашлось и король, вместе со своим шутом, удалились.
        Да, если король Леопольд Седьмой что-то и любил, так это изобретать новые блюда. Готовка была его страстью, его, как говорят брумосцы, хобби. Ну и естественно, последующее употребление приготовленного. Если ЭТО, конечно, можно было съесть. Утка в сахаре… Бррр!
        Оставшийся в одиночестве Курт айн Бремен посмотрел на исписанный лист бумаги, на котором было записано «Решение».
        Что решили-то?!



        ГЛАВА 4
        БРАНД
        УЛИЦА НОВОЙ ГОЛУБЯТНИ
        13 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        Командир Черной Сотни был шварцем.
        Шварцы, чернокожие жители джунглей Трансморании, были дикарями. По слухам — и людоедами. К их образу больше подходили набедренные повязки, чем мундиры, ожерелья из клыков — больше чем орден святого Франциска и копье с каменным наконечником — больше, чем пистолет.
        Нет, в Брумосе шварцев было довольно-таки много, и вероятность встретить одного из них — гораздо больше, чем в Шнееланде, но там они были в основном слугами, либо прикрепленными работниками на заводах, фабриках и фермах. Карл айн Тотенбург не слышал ни разу, чтобы брумосские шварцы становились военными. Тем более — офицерами.
        Шварц — офицер. Командир Черной Сотни.
        Это было… Неожиданно.
        Черные прямые волосы командира были стянуты в хвост на затылке, узкий прямой нос чуть нависал над тонкими сжатыми губами, а кожа…
        Кожа приморских шварцев походила по цвету на шоколад. Или на пиво. То есть имела различные оттенки коричневого, и «черной» называлась скорее в сравнении со светлой кожей северян: брумосцев, ренчийцев, белоземельцев…
        Кожа командира была черна как уголь лучшего сорта «вайс», названного по горе, где его добывали.
        Карл вздрогнул: чернокожий командир резко встал, на плечах блеснули узкие серебряные погоны с тремя звездочками.
        — Меня зовут,  — заговорил командир,  — Симон. Я — старший сотник Черной Сотни.
        — А есть еще и младшие сотники?  — влез лжемонах, раньше, чем кто-либо еще успел сформулировать вопрос.
        — Есть. Есть еще и средние. В Черной Сотне один старший сотник, четыре средних и сорок пять младших.
        «По одному офицеру на два солдата» — быстро подсчитал Карл. Странное, очень странное подразделение.
        — А…  — попытался что-то еще спросить монах.
        — Твое право на вопрос ты истратил,  — отрезал Симон. Его взгляд полоснул остальную троицу. Те промолчали.
        — Как вам известно,  — сотник вышел из-за стола и заходил туда-сюда вдоль огромного окна,  — в Черную Сотню набирают тех людей, кто хотел бы забыть о своем прошлом. Приходя к нам, они лишаются всего. Имени. Фамилии. Родных. Друзей. Семьи. Прошлого…
        Карл заметил, что сбоку к столу сотника приделана кобура, из которого торчала изогнутая рукоять какого-то пистолета. Похоже, служба здесь будет не такой уж и простой…
        — Придя к нам,  — продолжал сотник,  — эти люди получают новые имена. И новую жизнь. Черная сотня становится для них всем. Сотня — их фамилия. Сотня — их семья. Сотня — их родные. Сотня — их друзья. Сотня — их будущее. Все это…
        Сотник Симон остановился и посмотрел на четверых юношей, стоявших перед ним.
        — Все это касается и офицеров. Готовы ли вы расстаться со всем, что было вашей жизнью?
        Карл почувствовал, что его щеки загорелись. Аристократ выпрямил спину еще ровнее, хотя, казалось бы, куда еще. С лица «монаха» наконец-то пропала улыбочка. Только купчик стоял спокойно, глядя куда-то вдаль сквозь окно.
        — Не слышу ответов.

2

        — Да,  — сказал Карл, который не хотел, чтобы узнали, кем стал его отец.
        — Да,  — ответил Оливер, который не хотел, чтобы узнали, кем был его отец.
        — Да,  — сказал Вильгельм, который не хотел, чтобы узнали, кем стал он сам.
        — Да,  — сказал лжемонах, который не хотел, чтобы узнали, кем он родился.

3

        Симон улыбнулся, блеснули белые зубы:
        — Добро пожаловать в Сотню. Добро пожаловать в семью.
        Он развернулся и зашагал опять. Оливер айн Вимпер проследил за ним глазами.
        Сотник невысок, впрочем, по сравнению с достаточно длинным Оливером. На руках… впрочем, нет, это не перчатки, это кожа. Тонкие пальцы, толстые, тренированные запястья — хороший фехтовальщик. И…
        На боковине стола — кобура с пистолетом. Изогнутая рукоять характерна для многозарядных капсюльных пистолетов брумосской фирмы «Лам», но клеймо, выжженное на рукояти незнакомо. Сотник — хороший стрелок…
        — Вы все,  — говорил Симон, не прекращая своей ходьбы,  — будущие младшие сотники. Сегодня вы поступите на обучение в школу Сотни, получите необходимые документы и пособие… Небольшое. После обучения вы пройдете экзамен и станете младшими сотниками…
        Точные, плавные движения… Широкие плечи, крепкие мускулы… Сотник — хороший боец и опасные противник.
        Тем временем сотник остановился. На фоне окна он казался не человеком, а черной тенью, этакой жутковатой прорехой в ткани мироздания.
        — Запомните сразу и навсегда одну вещь: для офицеров Черной Сотни нет ничего превыше приказа командира. Если вам прикажут убить — вы убьете. Если прикажут умереть — умрете.
        Дворянчик заерзал, видимо, собираясь что-то уточнить или возразить, но Оливер не дал ему:
        — Господин старший сотник,  — обратился он,  — я не истратил своего права на один вопрос. Разрешите?
        — Да.
        — Кто командует Сотней?
        Симон шагнул вперед и посмотрел на Оливера:
        — Сотней командую я,  — тихо сказал он,  — Но ты ведь не это хотел узнать, не так ли?
        — Совершенно верно, господин старший сотник. Я хотел узнать: а кто же командует вами?
        Симон помолчал. Потом неожиданно улыбнулся:
        — Мною командует его величество Леопольд Седьмой. Большего вам знать не положено. Пока не положено. Да?
        Он резко шагнул в сторону, к разрывавшемуся от желания задать вопрос дворянчику.
        — Господин э… старший сотник, а если приказ окажется несовместим с дворянской честью?
        Оливер на секунду прикрыл глаза. Вот болван…
        — В Сотне нет дворян. Есть только офицеры Черной Сотни. Без фамилий, без прошлого, без дворянского гонора. В Сотне все равны.
        — А…
        — Ответ получен.
        Симон подошел к монаху, взглянул тому в глаза:
        — Зеленые?  — спросил он непонятно.
        — Я думал,  — снова заулыбался мошенник,  — вы оцените хорошую шутку…
        — Я оценил. Не забывайте, что хотя прошлого вы лишены, но я знаю о вас все.
        Улыбка монаха не пропала, но поблекла:
        — Шутка и вполовину не так смешна,  — пробормотал он,  — если ее смысл понятен еще кому-то кроме тебя.
        — А у тебя?  — сотник подошел к купчику,  — есть вопросы?
        Тот спокойно взглянул на чернокожего офицера в черном мундире. Так спокойно, как будто ежедневно встречался с чем-то похожим.
        — Есть. Имена нам оставят?
        Сотник шагнул назад и взглянул на всех четверых:
        — Нет.

4

        Вот так новость. Купеческий сын, которого по документам звали Вильгельм — и которому очень не понравилось заявление командира о том, что он знает о них ВСЕ — не стал задавать логичного вопроса «И как же нас теперь зовут?». Во-первых, и коню понятно, что вопрос здесь разрешают задать только один. Во-вторых, зачем спрашивать, если все и так объяснят?
        — Вы получите новые имена. Имена, которые выберу вам я. Карл, записывай.
        Дворянский сынок со шпагой вздрогнул — Карл?  — но сотник обращался к неприметно сидевшему за конторкой в углу офицеру. Одна звездочка на погоне — младший сотник.
        Имена, произносимые негромким голосом шварца, звучали в наступившей тишине, как удары молота.
        — Вольф,  — дворянчик открыл рот.
        — Ксавье,  — аристократ поднял бровь.
        — Йохан,  — ничуть не хуже Вильгельма.
        — Цайт,  — монах улыбнулся, как будто услышал отменную шутку.
        Наступила тишина, нарушаемая только быстрым скрипом пера.
        — Именно так,  — заговорил сотник наконец,  — вас отныне будут звать. Именно так вы должны представляться. И запомните: у вас нет фамилий. Черная Сотня — ваша фамилия.
        Сотник сел за стол:
        — Можете идти. Все остальные вопросы — к Карлу.
        Он взял в руки лист бумаги. Прием в Сотню был окончен.

5

        — Все вопросы,  — резко взмахнул рукой Карл, как только они вышли, и дверь в кабинет сотника закрылась,  — только по очереди.
        — Нам дадут мундиры?  — влез шустрый монах.
        — Форму — сразу. Звания и погоны — только по окончании обучения.
        — Сколько длится обучение?
        — От трех месяцев до полугода. Зависит от вас.
        — Что нужно будет делать на экзамене?
        — Зависит от вас.
        — Правда ли, что в Бранде нельзя носит шпагу?
        — Правда.
        — Где мы будем жить?
        — В школе.
        — Где находится школа?
        Карл заулыбался.

6

        — Улица Серых Крыс, здание бывшей тюрьмы?! Они что, издеваются?!
        Карл, а, вернее, отныне и надолго — Вольф, был вне себя.
        Они, все четверо, стояли на крыльце штаб-квартиры Черной Сотни и рассматривали свои новые бумаги. Свидетельства о зачислении в школу Черной Сотни, с новыми именами.
        — Что будем делать сейчас?  — монах Цайт, который бесил Карла-Вольфа одной своей улыбочкой и неуемной жизнерадостностью, обратился сразу ко всем.
        — Предлагаю…  — аристократ Ксавье снял с головы цилиндр,  — …пойти…  — щелчок и цилиндр сложился в лепешку,  — …в школу.
        А, ну да, это новомодный складной цилиндр-шапокляк, с пружиной внутри. В 1853 году изобретен одним ренчийцем.
        Ксавье убрал цилиндр в чемодан и достал оттуда другой, точно такой же складной — хлопок и новый цилиндр развернулся — но более скромный.
        — Можно, конечно и в школу,  — нет, этот Цайт дождется хорошего пинка,  — но, раз уж мы теперь, в некотором роде, семья, почему бы не отметить это дело за кружкой пива? Я слышал, столичный «брандиш» очень хорош.

7

        Пиво. Кто останется равнодушным к этому золотому напитку? И пусть чопорные брумосцы или надменные ренчийцы называют его грубым напитком простолюдинов, но в Белых Землях знали, что пиво по своему благородству, тонкости вкуса и многочисленности сортов не уступит ни винам Ренча, ни виски Брумоса.
        Темный, бархатный дункель…
        Легкий освежающий лагер…
        Пахнуший легким дымком раухбир…
        Крепкий бокбир…
        Ледяной и ядреный айсбир…
        Варящийся только ранней весной в месяце Мастера майстербир…
        И, как вершина искусства пивоварения — брандиш.
        Золото освежающего вкуса под снежной шапкой пены. Кто откажется от такого?

8

        — Я не буду,  — отрезал Вольф,  — Мне отец заповедал: не курить то, что не пахнет табаком, не пить то, что пенится и не есть мясо, если не знаешь, какие звуки оно издавало при жизни.
        — Вы, простите…  — возможно, Цайт искренне пытался подружиться, но выглядело это все равно издевкой. Или так казалось Вольфу?
        — Ты,  — спокойно поправил непробиваемый Йохан,  — Карл сказал, что в Сотне все обращаются друг к другу на «ты».
        Вольф представил, как ему будет тыкать солдат, бывший каторжник и убийца, и еле-еле сдержался.
        — Откуда ты будешь, Вольф?
        Вольф заскрипел зубами, но еще держался:
        — Из Айнштайна.
        — С юга? Тогда твой отец прав: у вас там, на вкус, что пиво, что моча…
        Все!

9

        Прижавшийся к двери Цайт сглотнул и покосился на шпагу, кончик которой царапал его горло.
        Лихо. Оливер-Ксавье не ожидал такого от внешне недотепистого Вольфа. Только что он стоял в полуобороте к Цайту, шпага висела на бедре и вот уже бывший монах чуть не приколот к двери, как огромная бабочка из коллекции безумного натуралиста. Даже он, Ксавье, при всем своем опыте, не успел вмешаться.
        Оливер загнал обратно наполовину извлеченный из ножен-трости клинок шпаги. Вольф бросил мгновенный взгляд на резкий звук и медленно опустил свое оружие.
        — Не зли меня. Убью.
        Цайт поднял ладони:
        — Да ладно. Если хочешь, могу признать ваше пиво лучшим севернее южного полюса…
        — Цайт, молчи.
        — Молчу. Я все понял, ты пиво не пьешь. Ксавье?

10

        — Я не пью,  — резко ответил аристократ Ксавье,  — пива. И вина не пью. И шнапса. И ничего крепче воды. И я разозлюсь не меньше Вольфа, если услышу вопрос «почему».
        В глазах Цайта ярко горел именно этот вопрос, но он промолчал.
        Йохан поочередно посмотрел на своих будущих товарищей. М-да. Вольф смотрит на всех, как тот самый волк, оказавшийся среди собак, Ксавье тоже как натянутая струна, от казалось бы безобидного вопроса, а Цайт прижался к двери, как загнанный зверь, того и гляди вцепится в горло…
        — Цайт,  — вдруг спросил Вольф,  — ты вообще монах или нет? В рясе, а ведешь себя как…
        — Я,  — напряженным голосом произнес «монах» — Цайт. И моего прошлого больше нет.
        Он оглядел себя и хихикнул:
        — Cuculus non facit monacum,  — произнес он,  — что в переводе с эстского означает «Монах — он и голышом монах, а рясу и купить можно».
        Шутка была немудрящая, но все рассмеялись. Напряжение спало.
        — Ребята,  — Цайт положительно не мог оставаться спокойным,  — предлагаю все-таки пойти в пивную. Не знаю, как вы, я а ничего не ел со вчерашнего вечера…
        Живот Вольфа громко заурчал.
        — …не пива выпьем, так хоть посидим вместе. Ксавье выпьет своей воды, Вольф — шнапса, или что там завещал ему покойный отец…
        — Почему покойный? Он еще жив.
        — …и по крайней мере поедим. Кто знает поблизости что-нибудь? Я в столице Шнееланда никогда не был.
        — Я тоже,  — ответил Вольф.
        — Я был,  — задумчиво сказал Ксавье,  — но не в этой части.
        Ох уж эти дворяне…
        — Пивная «Танненбаумбир». За углом.
        Все повернулись к молчавшему до этой минуты Йохану.
        — Ты бывал в столице?  — прыткий Цайт, конечно.
        — Нет.
        — Откуда…
        — Глаза имею. Пока ехал в обнимусе… омнибусе — увидел. Вывеска с названием и бронзовая пивная кружка. На кружке — медвежья голова, герб города. Значит, пивная имеет право варить «брандищ». Я бы попробовал.
        Все посмотрели на Йохана с уважением. Особенно Вольф, который ехал с ним в одном омнибусе, но, похоже, всю дорогу считал ворон.
        — Пойдем?  — посмотрел на своих будущих товарищей Цайт.
        — Пойдем,  — выразил общее мнение Ксавье.
        — Тушеная капуста и жареные колбаски,  — потер ладони Цайт,  — Ждите, детки мои, я иду к вам!
        Юноши спустились с крыльца, прошли ворота и вышли на улицу Новой Голубятни. Впереди всех зашагал Йохан, позади — Цайт, который вертел головой, рассматривая все, что его интересовало. То есть попросту все.
        Вольф и Ксавье шли рядом.
        — Вольф.
        — Что?
        — Как тебе наш командир?
        — Симон? Судя по всему — командир он толковый. Шварцы, они, говорят, чем чернее, тем отчаяннее в бою. Погибнуть со славой под его началом — не самая плохая смерть.
        — Ну да…  — судя по голосу, Ксавье не ставил своей целью славную гибель,  — Чернокожий, да еще в черном мундире.
        — Было бы хуже,  — хмыкнул Вольф,  — если бы он был в белом.
        Четверка будущих сотников завернула за угол и зашагала к пивной.

11

        В фольклоре Белых Земель Смерть выглядела как мужчина с лицом, которое никто никогда не мог запомнить, и именно в белой одежде. Так как Смерть забирает и королей, а, значит, никак не может быть выглядеть как простолюдин, в девятнадцатом веке его изображали, как аристократа в белом костюме и белом цилиндре, с пустым, гладким лицом, без глаз, носа, рта. В руках он держал трость с полированным стальным крюком вместо рукояти.
        Как ни странно, но человек, почти в точности соответствовавший этому описанию — за исключением, понятно, лица — тринадцатого числа месяца Рыцаря въехал в почтовой карете в город Бранд. Человек был одет в белый костюм, имел на голове белый цилиндр, а в руках — трость. Правда, вместо крюка набалдашником служил небольшой стальной шарик, отполированный до зеркального блеска.
        В карете человек ехал один, не считая кучера.
        — Приехали, господин,  — открыл тот двери кареты.
        Нога господина опустилась на мостовую. Явление ослепительно-белого пальто из темноты кареты было таким неожиданным, что кучер даже чуть прищурился.
        — Экий вы яркий, господин. Кем же таким будете?
        Господин в белом улыбнулся из-под полей цилиндра.
        — Я, мой друг, дирижер.
        «Понятно,  — подумал кучер,  — дери, значит, жер. Это же этот… ну как его… ну все знают…»
        — А что же вы дирижируете, господин?  — спросил кучер, поклонившись, и принимая монету.
        — Музыку, мой друг, музыку,  — пассажир взмахнул тростью, блеснул на солнце стальной шарик,  — Скоро в этом городе будет звучать замечательная музыка.
        «Ишь ты, музыку…» — кучер посмотрел в спину удалявшегося господина в белом.
        Странно, но лицо пассажира кучер совершенно не запомнил.

12

        Можно было бы сказать, что все герои нашей истории уже собрались в столице, но нет. Вечером того же дня к речной пристани столицы подошел, шлепая плицами по воде пароходик «Принц Иоганн». С его палуб на пристань сходили пассажиры, и одним из них стал доктор биологии Виктор Рамм.
        Высокий мужчина, с круглой как бильярдный шар и лысой как бильярдный шар, головой, покрытой высоким цилиндром, одетый в черное, доктор прошел пристань и остановился. Вставил в глаз монокль:
        — Что скажешь, Адольф?
        Слуга, тащивший чемоданы, опустил их на доски и выпрямился. Насколько может выпрямиться невысокий, но чудовищно широкоплечий мужчина. Он снял кепку — костром вспыхнули огненно-рыжие волосы — и прищурил и без того маленькие глазки.
        — Это большой город, господин.
        Доктор обвел взглядом Бранд — вернее, крыши складов, которые находились возле вокзала:
        — Большой,  — согласился он,  — неужели мы не сможем найти здесь двух сбежавших покойников? Один из них точно здесь, а где один, там и второй.



        ГЛАВА 5
        БРАНД
        КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. УЛИЦА СЕРЫХ КРЫС
        20 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        — С ума сойти!  — Вольф ворвался в комнату и с размаха запустил книгой «История Заргаада» в стену над кроватью.
        Комната? Ха! Камера!
        Все ученики Крысиной школы — как называли ее те, кто начал учиться здесь до них — размешались в бывших камерах бывшей тюрьмы. Четыре койки, четыре табурета, стол. Ладно хоть туалет представлен не дыркой в полу, а вполне даже современным унитазом, стоявшим за кирпичной перегородкой, отгораживающей угол за дверью. Двери тоже сохранились тюремные: толстые, обитые железом, с глазком из толстого зеленоватого стекла, через который можно смотреть внутрь. Внутрь, не наружу: снаружи глазки закрывались круглой железной задвижкой, так что всегда оставались слепыми. Никогда не знаешь, наблюдают за тобой или нет.
        На ночь двери в комнаты учеников закрывались снаружи смотрителями.
        — Чего ругаешься?  — лениво поднял голову Ксавье.
        Йохан по своему обыкновению не отреагировал на шум, продолжая листать свою книгу, а Цайта и вовсе не было в комнате: этот блондинчик вечно пропадал в учебных комнатах. Мало ему того, что их с утра и до обеда пичкают этой белибердой!
        — Преподаватель сказал мне прочитать и пересказать ему историю Заргаада!
        — И что в этом такого страшного?  — недоуменно поднял бровь Ксавье.
        — Да я даже не знаю, где этот чумной Заргаад находится!
        — Уже нигде. Королевство Заргаад существовало около двух веков примерно с пятого по седьмой, на том месте, где сейчас находятся земли Джафа. В Инспектании.
        Вольф сел на кровать, доски под тонким матрасом еле слышно скрипнули:
        — И зачем?  — жалобно спросил юноша,  — Зачем мне знать его историю?
        Он взял книгу и раскрыл ее на первой странице. «История Заргаада полна тайн и неясностей. Мы можем только догадываться, кто правил этим королевством в течение всей его истории. И было ли оно вообще королевством…»
        Книга перелетела через комнату и упала на кровать Цайта.

2

        Как все просто казалось неделю назад. Их, всех четверых, приняли в ученики школы Черной сотни, каковой успех они не замедлили отметить в пивной «Танненбаумбир». Там на самом деле подавали «брандиш», великолепное пиво, которым соблазнился даже Вольф, несмотря на заветы любимого отца. Только Ксавье продолжал держать свой непонятный пост. Пиво было настолько волшебным, что даже подавалось не в обычных кружках, а небольших глиняных стаканах. А для сугубых гурманов, желавших не столько напиться, сколько ощутить вкус пенного напитка — в совсем маленьких стаканчиках, из которых даже шнапс пить несерьезно.
        Впрочем, напиваться юноши не стали, выпили ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы стать если не друзьями, то хорошими знакомыми, а не просто случайным образом объединенными вместе людей, закусили ароматными вареными панцерфишами, утолили голод тушеной картошкой…
        По дороге к улице Серых Крыс они успели даже немного поговорить. Немного, потому что очень сложно разговаривать людям, которые не хотят упоминать о своем прошлом. Вольф, к примеру, так и не смог понять, кем были его сотоварищи до того, как влиться в безликие и безымянные ряды черносотенцев.
        Ксавье выглядел как типичный сынок богатого аристократа, изнеженный, капризный и избалованный. Вот только скорость, с которой он выхватил шпагу из своей трости с секретом — да и сама трость — говорила, что первое впечатление — ошибочно. Ксавье походил на тех людей, кто точно знает, что делать по обе стороны от клинка. Кстати, он пообещал, что покажет Вольфу магазин, где можно купить такую же трость.
        Кажущийся сонным и медлительным Йохан все замечал и очень быстро соображал, когда это было нужно. Вот только решения, иногда даже в самом простом, принимать не любил, оставляя это на волю своих новых приятелей.
        Цайт и вовсе был сплошной загадкой. Не монах, не дворянин, не горожанин… Его манеры не говорили Вольфу ничего. Он казался игристой смесью обаятельного мошенника, циркового шута и рыночного карманника.
        Первым впечатлением о школе было… Ошеломление. Высокий, в два, а то и в три человеческих роста, с острыми, чуть заржавевшими шипами поверху, забор, толстая, обитая сталью, с торчащими шипами, дверь, пустой, вымощенный двор, на который смотрели маленькие зарешеченные окошки тюрьмы.
        Тюрьма. Школа даже не пыталась казаться чем-то иным. Тюрьма.
        — Никогда не думал,  — прошептал Цайт,  — что приду в тюрьму по собственной воле…

3

        Внутри оказалось все то же самое, что и снаружи. Узкие коридоры с высокими сводчатыми потолками. Им подошли бы коптящие факелы, но вместо них мерцали тусклые огоньки газовых светильников, чей мертвенный свет пугал еще больше. Ряды железных дверей с номерами, из-за которых не было слышно ни звука.
        Тут за одной из дверей, мимо которых вел их молчаливый сопровождающий в черной форме Сотни без погон, раздался громкий хлопок и снизу из-под двери пополз дым.
        Дверь распахнулась, наружу спиной вперед выскочил человек, который моментально испортил все гнетущее впечатление о школе. Невысокий, субтильный, в такой же черной форме, распахнутой на груди — белая когда-то рубашка выглядела серой и была покрыта разноцветными пятнами — с торчащими во все стороны седыми волосами. Человек удивительно походил на еле затухшую головешку, тем более что после раскрытия двери в коридор вывалили клубы остро пахнущего дыма.
        — Прошу прощения,  — человек наткнулся спиной на Йохана и повернулся. Половину лица скрывали огромная кожаная маска, со стеклами окуляров, выступавшими вперед как глаза жабы,  — Кажется, мазь от простуды из этого не получится…
        Провожатый неожиданно хрюкнул. Попытался сохранить серьезность и затрясся, как в конвульсиях. Из дверей коридора выглядывали лица, впрочем, не слишком удивленные, видимо, мазь от простуды не получалась уже давно.
        — Это средство,  — задумчиво посмотрел в глубь дымящегося кабинета человек в «жабьих глазах»,  — скорее уничтожит больного, чем болезнь. Возможно, стоило добавить чуть меньше нитрокислоты… Или заменить пайяит на шеелит…
        — Не стоит!  — гаркнул кто-то.
        По коридору пронесся треск закрывающихся дверей. Провожатый подавился смешком и вытянулся в струнку, химик снял очки и потер красные глаза.
        Заложив руки за спину, в коридоре стоял высокий человек с квадратной челюстью штайрхунда и стеклянным взглядом акулы.
        — Пополнение,  — без выражения произнес он.
        Это был глава школы. Сержант Зепп. Его боялись все.
        Через день его начали бояться и четверо приятелей.

4

        Если бы не стиль управления школой сержанта Зеппа, объединявшего в себе черты капитана пиратов, командира наемников и надсмотрщика, ученики бы бунтовали через каждые два дня.
        Программа обучения — по крайней мере, первый месяц точно — выглядела так. Из тюрь… простите, из школы выходить нельзя. Никуда. Ни под каким предлогом. Первая половина дня — занятия. Изучение истории всех стран от сотворения мира до наших дней, изучение животных мира от вполне обычных зайцев до непонятных харз, оказавшихся, впрочем, похожими на крупных куниц, изучение растений от ряски, до гигантских баобабов (неужели такие деревья и вправду растут где-то в Трансморании?), изучение механики, оптики, химии…
        Все это давалось вперемешку, очень плотно, с небольшими перерывами между занятиями, но только до обеда. После обеда — свободное время. Но в город — нельзя. Развлечений в школе — никаких. Карты, кости, ганс — под запретом. От скуки ученики начали бы драться между собой — нельзя. В любой момент в любом месте мог оказаться смотритель и провинившийся попадал в карцер или под дубинки смотрителей. Агрессия не приветствовалась. Впрочем, к услугам тех, кто лез на стену от скуки, была обширная библиотека, преподаватели, всегда готовые ответить на любой вопрос и тренировочный зал. Наверное, предполагалось, что ученики от безысходности начнут все-таки читать книги или получать знания иным способом. С Йоханом это сработало, но другие предпочитали вывернуться наизнанку, но выбраться за пределы тюремной стены. Цайт, так уже со второго дня начал обследовать все углы и закоулки школы-тюрьмы, чтобы разведать путь наружу. С одной стороны, наверняка ученики, попавшие в школу раньше, нашли такие лазейки, ибо нет ничего более настойчивого и упорного, чем школяр, нарушающий запреты. С другой стороны, это все же была
тюрьма…

5

        Ксавье потянулся и щелкнул крышкой карманных часов. Три часа пополудни. От лежания на кровати уже болят бока. Сходить, что ли, в тренировочный зал? В оружейной для учеников он видел очень интересный клинок…
        Дверь в комнату распахнулась, Цайт резко запрыгнул внутрь и быстро закрыл ее. Йохан, уже несколько часов методично изучавший книгу, посмотрел на суматошного товарища и продолжил чтение. А вот Вольф уронил учебник, который вполголоса обзывал, «чумным», «холерным» и «гниющим» и вскочил на ноги.
        — Что случилось?  — резко спросил он — Напали? Кто?
        Ксавье мысленно отметил, что Вольф прожил свою жизнь вовсе не в монастыре и не у мамы под юбкой.
        Цайт недоуменно взглянул на напряженного товарища, готового бежать и бросаться в драку и заулыбался:
        — Никто не напал. Я узнал кое-что.
        Вольф сплюнул в сердцах, пробормотав «холера»:
        — Где ты пропадал?
        — В лаборатории доктора Лепса.
        — Того, что постоянно изобретает мазь от насморка?
        Хобби преподавателя химии было известно всем и каждому. Не каждый его опыт заканчивался взрывами, но результаты были всегда непредсказуемы. Вернее, одно можно было предсказать практически со стопроцентной вероятностью: средство, избавляющее человечество от сопливых носов, опять не будет создано.
        — Дураки!  — Цайт сел на стол и заболтал ногами,  — у него столько всего интересного. Вы слышали про гремучую ртуть?
        — Слышали,  — не отрываясь от книги сказал Йохан.
        — А про гремучее масло?
        Йохан промолчал, а Ксавье не выдержал:
        — То, на котором жарят гремучие котлеты?
        — Дураки,  — на Цайта приятели уже перестали обижаться,  — Это замечательная штука: одна капля — и взрыв, как от бочки с порохом!
        — Так уж и от бочки?
        — Ну, может не от бочки, но от гранаты — точно. Только в гранаты его наливать нельзя — чуть тряхнешь посильнее и гремучие котлеты можно будет делать из тебя… Да я вообще не об этом! Что вы мне голову морочите своим маслом!
        Цайт заговорщицки обвел своих приятелей взглядом и поманил пальцем к себе. Даже Йохан поднялся от книги и наклонился ближе.
        — Я узнал,  — зашептал Цайт,  — как выбраться в город. Пойдем?

6

        Серый, слегка замызганный голубь присел на протянувшуюся вдоль карниза кирпичного здания медную трубу, потемневшую и покрытую зелеными пятнами окиси и белыми пятнами, оставшимися после других голубей. Однако отдохнуть птица не успела: труба задрожала, затряслась, стряхивая снег и всяких там птиц, спутавших трубу пневмопочты с насестом. Голубь упал вниз пернатым комком, расправил крылья и полетел дальше, к своей цели.
        Капсула пневмопочты пронеслась по городу внутри трубы, взлетая под крыши и ныряя в темноту подвалов, рухнула отвесно вниз и с тихим выдохом скользнула по плавному изгибу в приемник.
        Тихо-тихо звякнул крошечный колокольчик. Старик, сидевший за полукруглым столом к которому сходились десятки почтовых труб, как паук в центре огромной паутины, протянул руку и вынул капсулу. Отвинтил крышку и вынул скрученное письмо. Тщательно разровнял лист бумаги, чувствительные пальцы пробежали по сургучной печати, по небольшим вытисненным буквам. Письмо легло в лоток входящей документации. Старик продолжил прерванное занятие: гравировку медной пластины. Работа еще не закончена, но уже можно было рассмотреть лицо молодого офицера. Можно было БЫ рассмотреть: в комнате царила полнейшая темнота. Впрочем, слепому было все равно.
        А голубь продолжал лететь. На его лапке поблескивал маленький цилиндр послания.

7

        Уставшая птица нашла нужный ей дом и опустилась на привычный насест у окна. Насест качнулся, внутри дома зазвенели колокольчики.
        — Принц,  — окно раскрылось, выпуская клубы спертого воздуха,  — опять тебя гоняют. Ну входи, входи…
        Полная женщина в одежде горожанки — длинные темные юбки, рубашка с широкими рукавами, корсаж — осторожно взяла голубя и перенесла в клетку, где уже ворковали несколько его товарищей. Сняла письмо и, тяжело вздохнув, присела за стол.
        Женщина развернула рулончик тонкой полупрозрачной бумаги, прижала его с одного края бронзовой статуэткой, с другой — бронзовой же чернильницей. Взяла большую лупу, обмакнула перо в чернильницу и начала переносить микроскопические буквы на расчерченный в аккуратную квадратную решетку лист бумаги.
        После окончания работы письмо было свернуто в рулон, запечатано и вложено в капсулу пневмопочты. Глухой звук и письмо отправилось в путешествие по трубам, чтобы в конечном итоге упасть в приемник темной комнаты.
        Старик отложил инструменты, пробежал пальцами по печати и дернул шнур звонка.
        Это письмо было срочным.

8

        — Господин министр, бумаги из Темной комнаты.
        Министр земель Карл айн Шеленберг принял от курьера плоский кожаный футляр, закрытый на замок. Подождал, пока закроется дверь в кабинет, и открыл футляр маленьким ключиком. Замок служил не столько на случай похищения бумаг — его было легко сломать — сколько для того, чтобы курьеры не совали нос в то, что предназначалось не для них.
        Что тут у нас? Письмо из Озерного замка, отчет из колонии, справка о настроениях в столице… Срочное письмо из Штальштадта.
        Министр положил лист письма на серое сукно стола. Бесшумно раскрылась дверца сейфа, из которого была извлечена папка. Айн Шеленберг перебрал несколько листов плотного картона с хаотичным на первый взгляд расположением круглых отверстий, достал один из них и аккуратно поместил на письмо. Бессмысленный набор букв превратился в послание. Министр прочитал то, что открыли ему отверстия шифрорешетки, повернул ее на четверть оборота, прочитал продолжение, повернул еще раз, еще… Убрал решетку в папку, папку — в сейф и задумался.
        Штальштадт был корзиной, в которой лежали целых три золотых яйца. И сейчас эта корзина опасно накренилась.
        Придется ехать и решать все самолично.
        Айн Шеленберг привычно проклял тот день, когда согласился стать министром земель и придвинул к себе поднос с обедом. Любые проблемы могут подождать пять минут, пока министр доедает свою капусту с колбасками.

9

        — Ты придумал, как выбраться из школы?  — скептически спросил Ксавье.
        — Да!  — Цайт был счастлив.
        — А тебе не кажется, что из тюрьмы выбраться обычно несколько сложновато? Или ты за неделю прокопал подземный ход ложкой для салатов?
        — В этом-то и есть ошибка,  — Цайт глубокомысленно поднял палец,  — Мы не в тюрьме, мы — в школе.
        — Да ну? Мы говорим про одну и ту же школу? В которой комнаты запираются снаружи на ночь, на окнах — решетки, а вокруг — забор с шипами?
        — Не был ты, Ксавье, в настоящей тюрьме… Поверь, я все рассчитал, отсюда можно выбраться и, самое главное, вернуться утром.
        — Ладно, не томи. Как?
        — Смотрите,  — Цайт просто наслаждался всеобщим вниманием,  — вечером смотрители запирают камеры, правильно. Но! Они не проверяют, находятся ли ученики внутри на самом деле. Заглядывают и закрывают. Если мы сделаем чучела из одежды и положим под одеяла, якобы спим…
        — Поймут.
        — Поверь, я такие чучела сделаю, они только что храпеть, как Йохан, не будут.
        — Я не храплю.
        — Это ты так думаешь. Так вот, за час до закрытия комнат мы идем в библиотеку…
        — Зачем?
        — Вольф, какой ты нетерпеливый. Мы идем в библиотеку, потому что рядом с ней находится кладовая. В ней лежат старые тряпки, сломанные столы, всякий хлам, но, самое главное — она никогда не запирается. Прячемся в ней…
        — А потом?
        — Вольф!  — рявкнули сразу трое.
        — Молчу, давай дальше.
        — Дальше. Библиотека, вообще учебное крыло, пристроены к тюрьме позднее, я узнавал, поэтому в библиотеке на окнах нет решеток.
        — И куда эти окна выходят?
        — Во двор.
        — Спасибо тебе, добрый Цайт. Ты приглашает нас ночью погулять во дворе школы? А ходить кругами, заложив руки за спину, обязательно?
        — Ксавье, дослушаешь ты или нет? Вообще, вы будете слушать до конца или я уйду один?
        — Слушаем, слушаем. Вещай.
        — Окна библиотеки выходят во двор школы, но под окном проходит карниз. Широкий, удобный. По нему можно пройти и завернуть за угол, а там уже улица…
        — А карниз — на высоте второго этажа. Спрыгнуть еще можно, если повезет, даже ноги не переломаешь, а вот как мы утром будем обратно запрыгивать?
        — Спрыгивать мы не будем. Проходим по карнизу до следующего угла, а там стоит дом и с карниза можно сойти на крышу. В крыше — чердачные окна и можно влезть на чердак. С чердака — спуститься по лестнице и выйти на улицу. Точно также вернуться утром обратно. Ну что?
        Юноши посмотрели друг на друга. Прогулка — вещь заманчивая…
        — А если поймают?
        — А если НЕ поймают?
        Цайт положил руку на стол:
        — Кто за?
        Сверху опустилась ладонь Вольфа:
        — Я — за. Мы не соглашались на тюремное заключение.
        — За,  — положил свою руку Ксавье.
        Йохан промолчал, но его рука присоединилась к друзьям.
        — Отлично, ребята, я рад, что познакомился с вами.
        Черные глаза Цайта блеснули в полумраке и Вольф на секунду задумался. Ему почему-то казалось, что в первый день знакомства глаза Цайта были зелеными.

10

        Каждый предмет одежды кардинала символизирует добродетель, которой его высокопреосвященство обладает. Или должен обладать.
        Плоская черная шапочка с вышитыми тонкой золотой нитью семью Поучениями символизирует мудрость ее носителя. Темно-малиновая ряса, запахнутая и подпоясанная, означает, что ее носитель всегда готов поделиться одеждой с каждым нуждающимся, если конечно отменят закон о наказании за ношение несоответствующей сану одежде. Черный вязаный жилет с высоким воротом — символ бедности, или, по крайней мере, он был таким во времена первосвященников. Сейчас шерсть научились делать такой мягкой… На шее кардинала висит тяжелая цепь, символ смирения, который был бы более символичным, если бы цепь была не золотой, а хотя бы серебряной. На левой руке висят четки из ароматного красного дерева, означающие пост и молитву, на пальце правой руки надет стальной перстень, позволяющий исполнять древнюю клятву о том, что священники не будут выпускать из рук железное орудие. Подразумевались, конечно, инструменты и орудия труда, вроде мотыг и топоров, но эти древние поучения, они позволяют такие широкие толкования… Пояс, скрученный из белых шелковых нитей, означал чистоту помыслов и смирение похотливых желаний.
        За кисточку именно этого пояса сейчас держалась стоявшая на коленях перед кардиналом молодая девушка. Золотистые непокрытые волосы рассыпались по плечам, светлые прозрачные глаза наполнены слезами.
        — Ваше высокопреосвященство, я все сделала, что вы просили… Вы обещали… Вы обещали… Один только раз… Разрешите… Один только раз…
        Кардинал вздохнул и погладил девушку по ангельски прекрасным волосам. Еще один грех на душу…
        — Хорошо. Разрешаю. Но только один раз.
        Слезы высохли, улыбка осветила юное лицо:
        — Спасибо, спасибо!
        Тонкие девичьи пальчики потянули за пояс…
        Ох, кардинал, кардинал…

11

        Вечером королевский дворец продолжает жить своей жизнью. Слишком много народа в нем живет, чтобы он затих с наступлением темноты. Но есть закоулки, в который даже днем стоит вечный полумрак, еле разгоняемый редкими газовыми лампами, там очень редко ходят люди, за исключением тех, кто хочет спрятаться от людских глаз.
        В одном из таких темных коридоров есть дверь. Дверь эта всегда закрыта на ключ, и даже уборщики не могут туда попасть и не знают, что там за ней находится. Дверь эта очень толстая и почти не пропускает звуков, но если сейчас приложить к ней ухо — чего никто никогда не делает — то можно расслышать некие неразборчивые звуки, изредка прерываемые глухими вскриками.
        Его величество король Леопольд Седьмой изволит развлекаться со своим Первым маршалом.



        ГЛАВА 6
        БРАНД
        УЛИЦА СЕРЫХ КРЫС. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПИВНАЯ «ТАННЕНБАУМБИР»
        20 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        Есть мнение, что детство заканчивается по достижению определенного возраста. Это мнение прямолинейно и логично и, как каждое прямолинейное и логичное мнение, оно ошибочно. Вообще, мнений о времени окончания детства существует разве что чуть менее чем вообще людей на свете. Кто-то полагает, что детство заканчивается после первой ночи любви, кто-то — после рождения собственного ребенка, есть кровожадные господа, полагающие, что детство заканчивается с первой смертью и особо кровожадные, считающие, что для перехода в ранг взрослого непременно нужно кого-то убить самому… И всегда найдутся те, кто оспорит любой из этих пунктов примером из жизни.
        Скорее всего, человек становится взрослым в тот момент, когда перестает нарушать запреты. Вернее, нарушать их можно, а иногда даже и нужно. Но делать что-то только потому, что тебе это запретили, позволительно только ребенку. Ну, разве что еще Снусмумрику.
        Четыре живых доказательства этого тезиса в настоящий момент стояли на высоте второго этажа, на карнизе, который в темноте, на холодном колючем ветру, бросающемся снежинками, уже не кажется таким широким.
        «Когда они уже пройдут мимо, холера?» — мысленно ругался распластавшийся по стене Вольф. Перед ним что-то бормотал под нос Цайт, позади молчали Ксавье и Йохан.
        Внизу по улице шла развеселая компания, не нашедшая лучшего времени для возвращения с какого-то праздника, как глубокая ночь. Шла медленно, потому что то один то другой останавливался, чтобы приложиться к бутылке, громко захихикать или шикнуть на всех остальных, призывая соблюдать тишину. То ли большая семья, с отцом, сыновьями, дочерьми, женами и мужьями, то ли несколько семей. Впереди скакали две маленькие девочки, не смущаясь ни темноты, ни тишины, звонко распевавших детскую песенку.
        — Четыре, четыре, четыре поросенка,
        Четыре, четыре, четыре поросенка,
        Первый поросенок ругался и кричал
        А второй смеялся и весело визжал
        Третий поросенок плакал и рыдал
        А четвертый тихо и мирно спал!
        Четыре, четыре, четыре поросенка,
        Четыре, четыре, четыре поросенка…

        Компания гуляк скрылась за углом. Можно было продолжать двигаться к крыше соседнего дома. Но Цайт почему-то не трогался с места. Больше того: его начало нешуточно трясти.
        — Цайт,  — шепнул Вольф,  — что с тобой?
        — Что случилось?  — тихо спросил Ксавье.
        — Не знаю. Что-то с Цайтом… Холера чумная!
        Оказывается, их «проводник» трясся от сдерживаемого смеха:
        — Я… я тут… подумал… если четыре поросенка — это мы, то кто из нас плачущий?
        — Ты будешь,  — Вольф еле сдержался от того, чтобы не огреть не к месту смешливого товарища,  — если немедленно не двинешься вперед. Мы тут окоченели, а он хохочет. Двигай давай!

2

        Чердачное окно оказалось открытым, люк с чердака на лестницу — тоже. Дверь на улицу открылась бесшумно — Цайт полил засов запасенным растительным маслом — и четверка искателей приключений благополучна вышла на заснеженную улицу, освещаемую редкими пятнами света от газовых фонарей и тусклым лунным светом. Неудача постигла их в самом конце пути.
        Пивная «Гольденшмидтбир» оказалась закрыта. Вольф уже собрался было постучать в дверь чем придется — сапогами, например — но его отговорили. Самовольная отлучка — не то время, чтобы шуметь.
        — Я вспомнил,  — вдруг сказал Ксавье, когда они все вчетвером задумались над тем, что делать дальше — Распоряжением мэра столицы пивные, которые хотят работать всю ночь, должны платить налог в казну.
        Вольф со злостью пнул имевший несчастье оказаться поблизости фонарный столб, ушиб ногу, пнул столб второй ногой и окончательно рассвирипел.
        — Нет,  — зашипел он,  — я сегодня выпью пива. Я что, зря торчал на этом чумном карнизе?!
        Он двинулся к запертой двери с твердым намереньем ее выломать. Ну или по крайней мере, сорвать злость.
        — Танненбаумбир,  — вдруг произнес Йохан.
        Все повернулись к нему:
        — И?
        — Она работает ночью.
        — Откуда ты знаешь?  — начал успокаиваться Вольф.
        — Когда мы там были, я слышал, как хозяин жаловался на то, что трудно найти подавальщиц на ночное время.
        Цайт потер ладони — тонкие кожаные перчатки от холода не очень помогали — и развернулся в сторону «Танненбаумбира» как стрелка компаса — в сторону магнита.
        — Чего мы ждем?
        Облака наконец рассеялись, Старшая луна освещала целеустремленную четверку, идущую по улице. Черные мундиры, черные плащи с алой подкладкой, черные кепи офицеров… Сосредоточенные лица, случайный прохожий, взглянув на них, мог бы подумать, что молодые офицеры отправились на чрезвычайно важное и ответственное задание. А вовсе не сбежали по-мальчишески из школы, чтобы выпить пива.
        «Четыре, четыре, четыре поросенка…»

3

        Канцлер Айзеншен тоже не спал. Он сидел в Шахматной комнате дворца, хотя играть в шахматы не любил. Просто именно здесь, за шахматным столиком «Нахрихтендист», ему почему-то думалось особенно легко.
        «Шахматы…  — думал канцлер, поглаживая бородку — Все просто: здесь твои фигуры, из белого мрамора, там — вражеские, красного гранита. Все просто и понятно, каждый знает свою роль и свои возможности… К сожалению, жизнь — не шахматы».
        В жизни тот, кто стоит рядом с тобой в едином строю — не всегда друг.
        «Вот солдаты,  — кардинал провел пальцем по круглым каскам фигурок и по одной двинул их вперед. В игре они послушны и отважны до геройства, если тебе необходимо пожертвовать одной или двумя — солдат всегда отдаст свою жизнь. В жизни этих мерзавцев нужно кормить, им нужно платить и далеко не истина, что количество солдат у тебя и у противника совпадет… Общее только одно: от солдат ничего не зависит».
        Канцлер думал о грядущей войне. Постоянно. Не мог не думать.
        «Ради чего ведутся войны? Ради мира? Ради счастья? Ради свободы? Чушь. Войны всегда ведутся только из-за одного. Из-за денег. Даже не из-за земель, как думают глупцы. Сама по себе территория ничего не дает, ценна она только одним: возможностью получения прибыли. Если бы были нужны, вон, Стеклянные острова на севере, забирай, не хочу. Ан почему-то никто не хочет. Не видит никто прибыли во владении промерзшими, обледеневшими скалами.
        Война — всего лишь бизнес.
        Какой отсюда следует вывод? Очень простой. Никто не начинает бизнес, если с самого начала видно, что он будет убыточным. Никто не начнет войну, если в результате ее получит меньше, чем затратит.
        Нужно собрать такую армию, чтобы любой взглянувший на нее, сразу же понял: ЗДЕСЬ ты прибыли не получишь. Ты можешь победить, но за победу заплатишь слишком дорого.
        Идеи насчет объединения земель и тем более насчет боевых паровых машин — это красиво, но испокон веков сила армии зависела исключительно от количества солдат, от того, у кого первого кончатся солдаты. Людей в Шнееланде не хватит, даже если сгрести всех мальчишек, стариков и калек, значит, людей, любых, в армию нужно будет покупать у соседей, пусть противник, если он посмеет напасть, увязнет в каше бывших крестьян, одетых в отрепья и вооруженных дедовскими фузеями. Вот только нужно решить две трудности.
        Легкая: где взять деньги?
        И тяжелая: как убедить короля?
        Насколько было бы легче, сиди на троне его старший брат…»
        Канцлер вздохнул. Принц Никлас тоже не блистал особым умом, его хватало разве что на балы, охоту и юбки фрейлин, но, по крайней мере, он был послушным. Сиди на троне он — и никакие кардиналы, маршалы и мэры не смогли бы оспорить решения его, канцлера Айзеншена. Принц Никлас с детства жил во дворце и ежедневно общался с канцлером, тогда еще министром двора. Он с детства привык к мысли, что дядюшка Генрих всегда прав. Это Леопольд в юности отправился странствовать по заграничью, не вылезая из ресторанов и кухонь, поэтому не привык к послушанию. Ему бы быть поваром, а не королем. Ах, если бы не тот глупый несчастный случай на охоте…
        Канцлер опять взглянул на доску.
        «Король. Самая важная фигура. И самая слабая. Сам по себе он ничего не значит. Короля играет окружение».
        В центр доски встала фигурка короля. Рядом поместилась вторая.
        «Канцлер. Самая сильная фигура. Единственная, в которой я уверен. Тот, кто на самом деле управляет этой страной. Может делать все, что хочет, но сильно зависит от короля».
        Пальцы передвигали фигурки по доске.
        «Епископ и офицер. Ловкие и пронырливые. Один всегда ходит по черным полям, другой — по белым. Внешне они союзники, но на самом деле… На самом деле… Один,  — офицер скользнул вперед и оказался рядом с линией темных солдат,  — вовсе не союзник, второй же — фигура, чей цвет неясен, то ли друг, то ли не друг…»
        Епископ встал рядом с канцлером, но в некотором отдалении.
        «Рыцари. Их два. Непредсказуемые, никогда не знаешь, где окажутся и что сделают. Мэр и казначей. Первый — неизвестно с кем, но точно не на стороне канцлера. Зато второй — союзник, пусть и вынужденный…»
        Рыцарь-мэр присоединился к офицеру в стане врагов, рыцарь-казначей — к канцлеру.
        «Остаются два латника. Прямолинейные, но мощные. Министр земель, который зависит от канцлера, так как подчиняется ему, а также потому что именно канцлер рекомендовал его королю. И командир Черной сотни, до глупости преданный королю».
        Одна фигурка перешла в разряд союзников, вторая — встала рядом с королем.
        «Значит, необходимо перетянуть на свою сторону кардинала и убрать маршала со столичным мэром. Только бы удалось убедить короля взять на их места нужных людей. Проклятый Леопольд, чума ему под корону, как же тяжело с тобой. Как я устал от этих интриг… Или…»
        Канцлер замер, обдумывая пришедшую в голову мысль. Если вспомнить, как переводится название шахмат с древнеунгарского…

4

        «Танненбаумбир» нисколько не изменился за неделю. Да и в принципе, за последние триста лет он не сильно менялся. Все те же сводчатые потолки из грубого камня, черные, закопченные дымом из трубок тысяч посетителей, все те же огромные столы, из темного вечного дуба, те же огромные пивные кружки в руках шустрых подавальщиц… Даже подавальщицы, казалось, не менялись с течением времени, все такие же шустрые румяные девахи, с крепкими ягодицами и крепкими подзатыльниками для тех, кто хотел убедиться в первом.
        Разве что сегодня в пивной чуть тише чем обычно. Не слышны развеселые песни о королях и королевах, не гремят споры о том, кто же на самом деле управляет королевством, а также о том, от кого же королева Амалия родила двух сыновей и дочку. Разве что изредка неожиданно громко провозглашается здравица его величеству Леопольду Седьмому, да живет он сто лет.
        В столице Шнееланда все слышали о страшной тайной полиции, которая наводнила страну шпионами и наушниками. Каждый может назвать фамилии людей, пропавших после того, как опрометчиво упомянули о любовниках королевы, или, тем паче, о любовниках короля. Не смолкают разговоры о том, что столица парализована страхом перед ночным стуком в дверь — карой за неосторожные слова. Но, что самое страшное — никто не знает, кто же служит в тайной полиции. Ходили упорные слухи, что на самом деле таинственный Немо, всемогущий глава тайной полиции — это чернокожий старший сотник, жуткий, уже из-за своей нездешности, рассылающий для ареста неосторожных своих черных офицеров.
        Таких, как те, что сидели за одним из столов.
        Ребята не обращали внимания на атмосферу напряженности и неловкости в пивной. Особенно после третьей кружки. Рассказывал анекдоты и пытался ущипнуть увертливых подавальщиц Цайт, вспыхивал и тут же успокаивался Вольф, которому казалось, что смеются над ним, вставлял пару слов Ксавье, молча хрустел претцелями Йохан. Острой приправой, придающей особый вкус пиву, было ощущение того, что они нарушают запрет.
        Цайт резко повернулся, собираясь ухватить за попку проходившую мимо девушку. В этот раз получилось бы, если б его руку не перехватил Ксавье.
        — Ты чего?
        — Цайт, это не подавальщица.
        Девушка действительно не походила на девах: тихая, скромно опустившая глаза, в серой накидке. Она молча прошла к стойке.
        — Ух ты…  — проводил девушку взглядом Цайт,  — Что если это — дворянка, скрывающаяся от строгих родителей? Или сбежавшая от постылого мужа принцесса?
        — Или дочка хозяина,  — скептически заметил Ксавье.
        — Это еще почему?  — вспыхнул Вольф, который, видимо, тоже успел предположить нечто подобное, только не озвучил свои мысли.
        — Ну, например, потому, что она зовет его папой, а также целует в щеку,  — хмыкнул Ксавье, откидывая прядь черных волос со лба. Кто вообще придумал эту дворянскую моду с длинными волосами? Вон Вольф носит короткую стрижку и не мучается…
        Девушка в самом деле чмокнула старика-хозяина, помахала рукой громиле, который лениво дремал на стуле, присматривая за порядком и скрылась в двери, которая вела во внутренние помещения. Да, на самом деле дочка…
        — Может, это молодая жена,  — не унимался Цайт,  — которой скучно в холодной постели с холодным мужем… Йохан, ты куда?
        — Я вдруг вспомнил об одном деле,  — Йохан целеустремленно выбирался из-за стола,  — Мне срочно нужно… попасть… в одно место.
        — Это туда,  — Цайт указал в сторону низкой неприметной двери.
        — Мне не это нужно,  — обычно флегматичный Йохан почему-то торопился,  — Я потом расскажу. Встретимся утром. Я сам приду, меня не ждите…
        Он схватил кепи со стола, сдернул плащ с вешалки и выскочил из пивной на улицу.
        — Куда это он?  — посмотрели друг на друга Вольф и Цайт. Потом перевели взгляд на Ксавье.
        — А я что,  — развел руками тот — гадалка? Утром придет — расскажет.
        — А если не придет?
        — Тогда его прибьем сначала мы, потом Зепп, а потом — старший сотник.
        Парни дружно вскочили с места.
        — Эй, эй, а деньги?  — бросился к ним хозяин.
        Пока они расплачивались, пока выбежали на улицу…
        Йохан исчез.
        — Может, вон в том переулке?
        Переулок, не переулок — узкая щель между домами. Ксавье стиснул рукоять трости, с которой не расставался никогда.
        — Идем, посмотрим.
        Они втроем шагнули в темноту.
        — Ищете кого, ребя?
        Прислонившись плечами к стене, в переулке стоял человек. Высокий, широкоплечий, лица в темноте не видно.
        — Может и ищем.
        — Уж не меня ли, невзначай?  — блеснула улыбка.
        — Мы ищем своего товарища,  — Ксавье прижал попытавшегося вырваться вперед Вольфа,  — Невысокий, крепкий, светлые волосы, в форме Черной сотни. Видел такого?
        — Как не видать, видал. Ваши товарищи частенько по городу бродят, видал я и такого…
        — Сейчас ты такого человека видел?
        — Неа, сейчас не видал. Видать, куда-то еще ваш приятель укатился.
        — А ты не врешь?  — вылез-таки Вольф.
        — А чего мне врать?
        Незнакомец шагнул вперед, не переставая улыбаться. Светлые взъерошенные волосы, чуть припорошенные снегом, лохматые бакенбарды, круглое плоское лицо, перечеркнутое черной повязкой, единственный глаз горит яростной желтизной.
        — Запомните, ребя,  — прошипел он,  — Северин Пильц никогда не врет. Коли сказал, что не видал, значитца — не видал. Ищите своего дружка где-то еще, а меня не колыхайте.
        В пальцах незнакомца блеснул нож.
        Ксавье выхватил шпагу.
        — Ах, боюсь,  — одноглазый наигранно прижал руки в груди, отступил назад в темноту и как будто растворился в ней.
        Ребята бросились вперед, с одной шпагой на троих, но переулок, заканчивающийся высокой глухой стеной, был пуст, как барабан.

5

        — Какая интересная комбинация.
        Канцлер вздрогнул. Задумавшись, он не заметил появления в Шахматной комнате еще одного человека. Хотя королевского шута обычно замечали сразу.
        Сегодня Ник Фасбиндер был одет в простойный черный костюм, с черным цилиндром. Вот только размеры цилиндра позволяли предположить, что шут снял его с какого-то великана-щеголя. Создавалось впечатление, что на голове Ника — огромное черное ведро.
        — Я смотрю,  — указал он на лежавшую на боку фигурку короля,  — черные выиграли.
        — Да нет,  — канцлер сгреб фигурки с доски,  — это я размышлял. О разном.
        — Ах это вы размышляли… А я как раз было начал прикидывать, как можно выиграть при таком построении фигур.
        Несмотря на вечное паясничанье и кривляние, шут отлично играл в шахматы, на почве чего сдружился с кардиналом.
        «Да, вот этой фигуры в моем раскладе нет…».
        В одном канцлер был на сто процентов прав: жизнь — не шахматы.

6

        Мэр Бранда Ханс айн Грайфогель тоже не спал. Он вообще спал мало, не считая необходимым тратить драгоценное время на то, чтобы лежать без движения с закрытыми глазами, ни о чем не думая. Мэр столицы думал постоянно. Сейчас — о грядущей войне.
        Лучшая война, по мнению айн Грайфогеля — та, которая не начиналась. По глубокому убеждению мэра, в любой войне один из участников — всегда дурак. Либо тот, кто напал, либо тот, кто позволил на себя напасть.
        Сейчас мэр — хотя он был всего лишь мэром столицы — думал за всю страну. Ибо проигрыш в войне начинается тогда, когда люди начинают делить свои обязанности на «отсюда» и «досюда».
        Айн Грайфогель побарабанил кончиками пальцев сложенных перед лицом рук. Три империи он видел в виде трех собак, собирающихся наброситься на беззащитный — будем честными — Шнееланд. Пусть есть два года, за которые можно подготовиться, но не нужно полагать противника идиотом. Начнешь подготавливаться ты — начнет подготавливаться и он.
        Нужно или хранить свою подготовку в глубокой тайне или отвлечь врага на что-то другое. Что-то более заманчивое…
        Нужно бросить трем псам большой кусок мяса.
        Мэр не улыбнулся — он делал это только в случае необходимости — но движение нервных импульсов его лицевых мышц можно было бы признать за улыбку.
        Гольденберг.
        Да, пожалуй, сработает.

7

        Голубые глаза Катрин, дочки хозяина «Танненбаумбира» были широко распахнуты и наполнены слезами. Ротик жадно раскрывался, грудь судорожно вздымалась, пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха.
        Бесполезно.
        Горло девушки перехватывал черный шнурок, сплетенный из кожи. Сильные руки затягивали его все туже и туже. Еще несколько рывков обреченного тела — и мертвая девушка опустилась на затоптанный снег, возле задней двери пивной.
        Убийца смотал шнурок отработанным движением и, не оглядываясь, зашагал прочь. От него падала двойная тень: Младшая луна уже взошла.
        Душитель прибыл в столицу.



        ГЛАВА 7
        БРАНД
        КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПИВНАЯ «ТАННЕНБАУМБИР». УЛИЦА КОРОЛЕВЫ БРИГИТЫ 21 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        Искусство отравления известно давно. Со времен Диких веков оно достигло небывалых высот тончайшего мастерства. Существовали умельцы — и некоторое из них были известны канцлеру — которые одним пузырьком бесцветной жидкости могли отравить целый город. Существовали мастера, которые могли сделать яд, действующий только на рыжих или только на мужчин. Самые же искусные считали, что убивать человека для достижения своих целей — слишком грубо. Вот отравить стыдливость и сделать из застенчивой девушки разнузданную шлюху, отравить страх и сделать воина из труса…
        Отравление было искусством, а искусство канцлер не любил.
        Секреты ядов, бережно хранимые и преумножаемые, были хорошо известны, к примеру, кардиналу Трауму, с которым канцлер поостерегся бы не только обедать, но даже стоять рядом. И что? Как минимум один случай, когда яды кардинала не сработали, был канцлеру совершенно точно известен.
        Канцлер Айзеншен всегда считал, что лучший яд — это тот, что носят на поясе, а противоядия от пары футов стали в животе еще не придумали. Поэтому в своих мыслях о, скажем так, смене короля, он рассчитывал на надежных людей, а не на ненадежные капли и порошки.
        Впрочем, надежные люди — понятие расплывчатое. Никакая личная преданность — и уж тем более услужливость — не заменит профессионализма. Возьмем, к примеру, ресских брави…

2

        История ресских наемных убийц до Диких веков не дотягивала, но вплотную к ним примыкала. Люди, которые могли убить того, кто мешает тебе жить и наслаждаться каждым прожитым днем, появились тогда, когда личное прекращение чужой жизни стало считаться дурным тоном. Первоначально брави были шайками бывших солдат-наемников, в начале одиннадцатого века, в краткий промежуток без войн, получивший название Тихой дюжины, бродивших по городу и задиравших всех тех, кто казался им недостаточно мужественным и достаточно слабым. Бесконечными драками с горожанами, городской стражей, небогатыми дворянами, опять городской стражей, солдаты пытались восполнить то ощущение кипящей крови, которого так не хватало им после окончания войны. Кем был тот, кто заплатил одной из шаек за то, чтобы следующим убитым оказался нужный — а вернее, совершенно ему не нужный — человек, так и осталось неизвестным. Нанимающие убийц крайне редко заботятся о том, чтобы их имена остались в анналах истории.
        Когда Тихая дюжина закончилась большая часть брави вернулась к битвам и сражениям, а меньшая… А меньшая решила, что убивать и воевать — разные вещи. Убивать проще. И безопаснее.
        В настоящее время брави уже не были теми отчаянными задирами. Различные команды — хотя они предпочитали, чтобы их называли «школами» — специализировались на различных способах «приобщения к большинству». «Капуччи бьянко» предпочитали дистанционный способ: луки, стрелы, арбалеты… Огнестрельное оружие они считали слишком громким и потому почти не пользовались им, хотя, говорят, они заплатят огромные деньги тому, кто создаст бесшумное ружье. «Квартеросетте» были мастерами несчастных случаев: падение с лошади с переломом шеи, утопление во время катания на лодке… «Гли оччи верде» сменили шпагу и звон клинков на острый стилет и тишину скрытного проникновения, из-за чего всегда ссорились с по большей части состоящими из фаранов членами «Лионе неро», которые обожали взрывы и пожары. Фараны в Рессе были вне закона, поэтому заниматься своим обычным ремеслом — подделкой и мошенничеством — им было крайне трудно.
        Пока канцлер не выбрал, от какой именно хвори умрет король, но точно знал, что жить его величеству осталось недолго. Канцлер желал своему государству исключительно блага, король, возможно — тоже, но их мнение о благе несколько расходились.

3

        Узкий пустой переулок. Несколько снежинок плавно слетает вниз на припорошенную землю. Три курсанта школы черносотнецев. И никого больше. Особенно одноглазого, которому некуда было деться и который просто исчез.
        Цайт посмотрел вверх, хотя шансов на то, что незнакомец улетел, было мало. Птицы таких размеров обычно не летают. Страусы там, дрофы…
        Вольф тоже посмотрел наверх. Оттуда на них глядела Младшая луна, как бы говоря…
        — Мы идиоты.
        Ксавье, в отличие от своих товарищей, не выпил ни капли, соблюдая свое воздержание, поэтому он взгляд опустил. На земле переулка лежал тонкий слой свежевыпавшего снега. На котором четко чернели отпечатки сапог одноглазого. Они шли по переулку, доходили до стены и… И все.
        — По стене поднялся?  — Цайт недоверчиво прищурился. В возможность обычного человека в несколько секунд вскарабкаться по стене, самое низкое окно которой — на уровне второго этажа — верилось слабо. Но в призраков проходящих сквозь стены Цайт не верил совсем.
        — Идиоты мы не поэтому. Почему мы сразу же не посмотрели на следы Йохана?  — Ксавье со щелчком вогнал шпагу обратно в трость.
        Вольф бросился обратно, к выходу из пивной, первым.
        Снег у крыльца уже был основательно истоптан, с десяток черных цепочек следов тянулись вдоль по улице.
        — Это не то,  — Ксавье, низко склонившись, рассматривал следы,  — эти идут в пивную. И эти… И эти… А эти из пивной, но это не след Йохана… И этот… А это опять в пивную… Вот! Вот его след!
        Кончик трости указал на следы, пересекавшие улицу наискосок.
        — Откуда ты знаешь?  — скептически спросил Цайт. Вольф, уже рванувшийся было по следу, приостановился.
        — Это сапог Черной сотни, по рисунку подошву видно, и размер ноги Йохана. Разве что где-то здесь еще есть курсанты.
        Троица отправилась по следу пропавшего товарища. След шел прямо, как будто человек точно знал, куда направляется. Или как будто ему было все равно куда идти.
        — Не ожидал такого мастерства следопыта от аристократа,  — Цайт поравнялся с Ксавье.
        — С чего ты взял, что я — из аристократов?
        — Ты бы видел себя в первый день. Выражение лица человека, который привык, чтобы ему и чай подавали не меньше трех слуг и в туалет он ходит исключительно в сопровождение фанфар…
        — У нас был такой большой замок, что пока найдешь герольда — до туалета добежать уже не успеваешь. Вот и пришлось учиться искать слуг по следу…
        — А ты откуда?
        Ксавье быстро глянул на Цайта: не мог тот забыть о том, что их прошлого больше не существует.
        — Из Драккена,  — коротко ответил он.
        — Ух ты. А у вас там правда живут вампиры?
        — Нет.
        Ходили слухи, что герцоги Драккен — вампиры все, поголовно.
        — А…
        — Нет.
        — Что «нет»?
        — Все слухи о драккенцах — нет. Неправда.
        След пересек широкую улицу, освещенную газовыми фонарями. Здесь его затоптали с десяток ног, но он шел прямо и продолжился на примыкавшей улице особняков. Здесь фонарей было меньше, но рассмотреть происходящее они позволяли, да и свет двух лун делал возможным рассмотреть детали. Например, сейчас на улице не происходило абсолютно ничего.
        — Все-все?  — не отставал от Ксавье досужий Цайт.
        — Все-все.
        — И…
        — Этот тоже.
        — А…
        — И этот тоже.
        — Ксавье, ты шутишь?
        — Тихо!  — шикнул резко остановившийся Вольф.
        Сейчас он и впрямь напоминал почуявшего добычу волка: напряженный, устремившийся вперед, в сторону узкого прохода между двумя особняками. След Йохана, внезапно закружившийся по улице, сворачивал именно туда. И именно оттуда два человека вытаскивали безжизненное тело в черной одежде. Носки сапог тела волочились по земле, чертя две полосы поперек цепочки следов, в светлых волосах белел снег…
        Йохан!
        — Прошу прощения, господа…  — трое курсантов подошли к двум «грузчикам». Шпаг не было ни у кого, кроме Ксавье, поэтому перевес был на стороне Черной сотни.
        «Грузчики» опустили тело на землю и выпрямились.
        — Сегодня прекрасная двулунная ночь, юноши. Почему бы вам не насладиться ею в другом месте?  — произнес один из них.
        — Мы бы с удовольствием,  — вышел чуть вперед Ксавье,  — но, к сожалению, нам нужен наш товарищ, которого вы так неаккуратно транспортируете…
        Незнакомцы не стали спорить или доказывать, что парни обознались. Они просто мгновенно поменяли расклад сил.
        Правый выхватил нож, в руке левого появился пистолет.
        Капсюльный пистолет «Лам». Шесть зарядов. Ровно в два раза больше, чем нужно.
        На мгновенье ситуация замерла. А потом взорвалась.

4

        Пистолет не предназначен для того, чтобы им пугать. Если человек не испугался подойти ночью на улице к незнакомому человеку, то и пистолета он, скорее всего, не испугается.
        Пистолет должен стрелять. Или лежать в шкафу.
        Незнакомец об этом прекрасно знал, поэтому стрелять начал почти тут же. А вот сноровки в обращении с этим оружием у него явно не было. Потому что первым же выстрелом он промахнулся.
        Ксавье, в которого, собственно, и промахнулись, бросил свою трость Вольфу и прыгнул сквозь облако порохового дыма на стрелявшего и выхватил у того пистолет. Попытался выхватить. Получил удар под ребра, и вдвоем со стрелявшим покатился по земле. Пистолет отлетел далеко в сторону.
        Вольф выхватил шпагу и человек с ножом лишился последнего шанса. Два быстрых выпада — и он мешком опустился на землю, роняя нож и кашляя кровью.
        На родине Вольфа, в Айнштайне, полицейских не было, каждый при встрече с грабителем выкручивался, как мог. Грабителей, кстати, тоже почти не было. Разве что разбойничьи шайки.
        Противник Ксавье попытался что-то крикнуть, но тут же захрипел, схватившись за разбитое ударом горло.
        Все произошло за какой-то десяток секунд.
        Цайт наклонился и поднял нож:
        — А мне никого не досталось,  — без особого сожаления отметил он.
        Он подошел к лежащему телу Йохана и перевернул его.
        Это был не Йохан.

5

        Парни столпились над телом. Нет, некоторое сходство — которое их и обмануло — было. Тоже высокий, широкоплечий, светловолосый. Но не в форме сотника, а в обычной гражданской одежде, разве что тоже черной, да и возраст убитого приближался к сорока.
        Да, убитого. Рубашка под расстегнутым сюртуком была даже не красной: черной от запекшейся крови. Судя по всему, человека зарезали тем самым ножом, который держал в руках Цайт.
        — Кто это? И где Йохан?
        — Они приняли нас за товарищей убитого,  — проговорил Ксавье,  — Поэтому и напали.
        — Это не отвечает на мои вопросы,  — буркнул Вольф.
        Ксавье опустился на колено и сноровисто обыскал зарезанного:
        — Ничего,  — выпрямился он,  — совершенно пусто.
        — Кто ходит без вещей?  — Цайта начинало потихоньку трясти, в отличие от двух товарищей, ему не удалось выплеснуть напряжение в схватке и теперь оно медленно перегорало в страх.
        — Тот,  — Ксавье перешел к телам двух нападавших,  — кому недавно вывернули карманы.
        После обыска этих двоих улов оказался богаче. На пальто, снятом с заколотого Вольфом, легли несколько кошельков, двое часов, складной нож, моток черной веревки, трубка и кисет, коробок спичек, черная шелковая маска, полностью скрывавшая лицо, а сейчас скомканная и лежащая в кармане.
        — А это что такое?  — Ксавье повертел в руках странный предмет.
        Плоская серебряная пластинка в виде геральдического щита. С одной стороны — ряд выгравированных цифр, с другой — окруженной серебряной рамкой черное эмалевое поле.
        Цайт внезапно начал бледнеть. Обычно загорелый, он побелел так, что чуть не начал светиться в свете двух лун.
        — Я знаю, что это такое,  — прошептал он,  — Это знак тайной полиции Шнееланда. И маска тоже их. Тайная полиция никогда не появляется перед людьми без маски.

6

        Освещенная лунами улица, три мертвеца, один из которых — член тайной полиции, которая тебя под землей найдет и даже не станет утруждаться выкапыванием… И три курсанта, которые хотели всего лишь выпить пива.
        Вольф уже начал подумывать о том, чтобы сбежать из города. Из-под земли — пустяк, ты из отцовского замка попробуй достань…
        — Ерунда,  — сказал Ксавье,  — это не полицейские.
        — Ты уверен?  — мгновенно успокоился Цайт,  — Думаешь, подделка?
        — Может и настоящий,  — Ксавье подкинул значок на ладони,  — да вот только он один на двоих. Я так полагаю, из тайной полиции — тот, которого мы приняли за Йохана.
        Все трое посмотрели на покойника.
        — Зачем они его убили?  — поинтересовался не в меру любопытный Цайт.
        — Возьми да спроси. Ксавье, что теперь с трупами делать будем?
        Вопрос. Дома Ксавье и не задумался бы: закопали где-нибудь в горах или… Или, если бы мертвецы оказались незнакомыми, оттащили бы отцу, чтобы вместе понять, кто это такие, откуда взялись и что теперь делать.
        Дома жизнь была опасной. Да и здесь, как оказалось, неспокойной…
        Скрип шагов по снегу. Ксавье поднял руку вверх:
        — Тихо. Сюда идут.
        Из того самого узкого переулочка, откуда тащили убитого полицейского, слышались шаги, неуверенные, как будто шагавший был серьезно ранен.
        Или смертельно пьян.
        — Четыре, четыре, четыре поросенка…  — затянул хриплую песню качающийся от стены к стене человек.
        Голос был знакомый. Очень знакомый.
        — Йохан?  — первым сообразил Цайт.
        Человек тут же сбросил притворное опьянение и поднял голову:
        — Ребята? Что вы тут делаете? И зачем вы убили этих троих?
        — Тебе бы в полиции служить. Прямо как на допросе…  — начал было Цайт, но договорить ему не дали.
        — Йохан! Медведь ты дикий! Куда ты пропал?! Что за холера?!  — наперебой завопили Вольф и обычно спокойный Ксавье, обнимая приятеля.
        Йохан отстранился, опустил голову, набычась, как будто собрался бодать товарищей:
        — Мне было нужно выйти. Я захотел выйти. Мне просто понадобилось выйти,  — бубнил он монотонно.
        Ксавье и Вольф замолчали.
        — Йохан, ты в порядке?
        — Мне просто надо было выйти…
        — Йохан?
        — Я просто захотел выйти…
        — Йохан!
        Бормотание прекратилось. Йохан поднял голову, взгляд его прояснился:
        — Ребята,  — в голосе прозвучали умоляющие нотки,  — Не спрашивайте меня. Просто не спрашивайте. Я вышел, немного прогулялся, потом…  — он запнулся,  — потом… Потом просто сидел и смотрел на реку.
        — А сюда ты зачем пришел?
        — Стреляли.
        — Холера, а пьяным-то зачем притворился?
        Йохан пожал плечами:
        — Стреляли.
        Вольф огляделся. Дома смотрели на них черными окнами, нигде не мелькал огонек свечи, нигде не горел свет. Но кто знает, сколько человек сейчас смотрят на них из-за штор.
        — Нужно уходить,  — высказал общее мнение Ксавье.
        — А с трупами что делать? Бросать просто так — неправильно. Не по-человечески это.
        — Вольф, мы даже вчетвером не стащим их.
        — А на карете?  — вдруг спросил Цайт, все это время стоявший поодаль и озиравшийся, как волк.
        — На ка…  — Ксавье замолчал и быстро огляделся.
        В самом деле, по улице в их сторону медленно катилась карета. Четверка черных лошадей, на облучке — кучер.
        — Герба нет,  — чуть прищурился Вольф, когда карета проехала мимо одного из фонарных столбов,  — Остановить. Погрузить. Отвезти.
        — Отвезти куда?  — Цайт опять начал бледнеть.
        — Ну… А кто-нибудь знает, где штаб-квартира тайной полиции?
        — Конечно, знает,  — не выдержал Цайт,  — Это же тайная полиция! Любой мальчишка на улицах покажет, где их тайная штаб-квартира! И маски они носят совсем не для того, чтобы никто не видел их лица, а просто так, мода сейчас такая… Вольф, никто даже не знает, кто ее глава! Говорят, даже король этого не знает.
        — Захотят ли они,  — Йохан смотрел на приближающуюся карету,  — возить неизвестно куда три трупа?
        Ксавье нагнулся и поднял лежавший на земле пистолет:
        — Захотят.

7

        Карета подъехала. Вольф шагнул было к ней, чтобы подхватить лошадей под уздцы, но тут кучер дернул поводья.
        Из тут же распахнувшейся двери выскочил мужчина в черном пальто, с цилиндром на голове. Лет сорока, или чуть старше, грубое загорелое лицо, черные волосы, по-дворянски стянутые в хвост на затылке.
        — Тайная полиция!  — рявкнул он, взмахнув значком,  — Что здесь происходит?!
        Никто не успел ничего сказать, даже подумать ничего не успел. Грохнул выстрел и человек, роняя пистолет, осел на истоптанный снег с дырой во лбу.
        Бах-Бах-Бах-Бах! Ксавье разрядил пистолет в карету, молниеносно подскочив к ней и распахнув дверцу. Мгновение ничего не происходило, потом наружу выпало человеческое тело, цилиндр прокатился полукругом.
        — Нам конец…  — хватаясь за голову, сел на снег Цайт.
        — Во-первых,  — Ксавье вместе с подскочившим Вольфом перевернули тела и обыскали их,  — записная книжка,  — он поднял вверх упомянутый предмет, с черной кожаной обложкой, с серебряной окантовкой,  — не является значком тайной полиции. Значит, сей мертвый господин нам соврал. Во-вторых, тайная полиция всегда ходит в масках. В-третьих, тайные полицейские с фюнмаркским акцентом в Шнееланде не могут существовать. И в-четвертых, раз уж он ехал именно сюда, значит, скорее всего, он один из сообщников первых двух…
        — Зачем ты начал стрелять?  — Цайт держался за голову, раскачиваясь из стороны в сторону,  — Зачем? Зачем?
        Спокойный как валун Йохан подошел к нервно переступающим лошадям и погладил их морды.
        — На моей родине тот, кто задумывается над вопросом, стрелять или нет, долго не живет.
        — Но здесь, чума тебе на голову, не твоя родина! Здесь тот, кто стреляет не задумываясь, оказывается на виселице!
        — Дворян,  — Вольф не обернулся, рассматривая шпагу убитого в карете,  — не вешают.
        — А меня — повесят!
        — Может,  — Йохан продолжал успокаивать лошадей,  — узнаем, зачем они сюда ехали?
        — У кого?! Этот мастер пистолетной стрельбы убил всех!
        — Не всех.
        Взгляды четверых обратились на сжавшегося в комочек кучера.

8

        — Я не знаю!  — вопил прижатый к земле кучер,  — Я ничего не знаю!
        На улице, где несколько минут назад застрелили несколько человек, было тихо и пустынно. Ни людей, ни карет, ни мертвых тел.
        Тела были погружены в карету, которую Йохан завел в переулок неподалеку. Не ближайший, туда карета не влезала.
        Тот факт, что полицейские предпочли охранять здание Брандской оперы или Мост четырех королей, не означал, что на выстрелы не появится еще кто-нибудь.
        Ксавье взял в руки нож и наклонился над распростертым человеком.
        — А знаешь ли ты, любезный,  — вежливо поинтересовался он,  — что такое «драккенский галстук»?
        — Нет,  — насторожился кучер.
        — А я тебе расскажу. Чтобы надеть на человека драккенский галстук,  — Ксавье аккуратно развязал клетчатый засаленный шарф на шее кучера,  — ему разрезают горло и в получившееся отверстие вытаскивают язык, который аккуратно укладывают на рубашку.
        Несколько секунд понадобилось кучеру, чтобы осознать то, что ему рассказали светским тоном, потом прибавить к рассказу нож в руках Ксавье и получить очень неприятный ответ.
        — А знаешь ли ты, любезный друг,  — обратился драккенский аристократ к бьющемуся в истерике кучеру, которого держали вместе уже Цайт и Вольф,  — кто в Драккене носит такие галстуки?
        — Ммм!!!  — выпученные глаза, горевшие над зажавшей рот перчаткой Вольфа, говорили о том, что он таких подробностей драккенской моды не знает, знать не хочет, и очень боится, что его желание в расчет не примут.
        — Их носят те, кто молчит, когда их спрашивают уважаемые люди. Поэтому даю тебе последний шанс рассказать все.
        По знаку Ксавье Вольф отпустил рот кучера.
        — Я ничего не знаю,  — прохныкал тот.
        — Не знаешь, так не знаешь,  — дернул плечом Ксавье,  — Слева направо или справа налево?
        — Меня наняли!  — возопил кучер, зажмурив глаза,  — Наняли! Они сказали, что я должен буду забрать двух человек и одно тело, и отвезти куда скажут!
        — Отлично. Молодец. А куда именно, они сказали?
        Взгляд кучера не отрывался от нависшего над ним кончика ножа:
        — Сказали. Улица Горлицы, особняк посольства Фюнмарк.
        Связанного кучера закинули в карету, в компанию пяти мертвецов.
        — У меня есть новость,  — сказал Ксавье,  — Две новости.
        — Хорошую,  — затребовал Цайт.
        — Что «хорошую»?
        — Давай сначала хорошую новость.
        — А хороших среди них нет.
        — О.
        — Если верить бумагам мертвеца, то он служил именно в посольстве Фюнмарка.
        Наступило молчание. Убийство посольского — практически повод для объявления войны. Не каждый человек может похвастаться тем, что именно из-за него началась война.
        — И вторая,  — вбил последний гвоздь в крышку гроба на четверых Ксавье,  — Нам осталось всего два часа на то, чтобы решить, собираемся ли мы возвращаться в школу сотни.
        Два часа. Слишком малый срок для того, чтобы осознать, что ты превратился в преступника и изгоя.



        ГЛАВА 8
        БРАНД
        УЛИЦА КОРОЛЕВЫ БРИГИТЫ. УЛИЦА НОВОЙ ГОЛУБЯТНИ. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. УЛИЦА ГОРЛИЦЫ
        21 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        Сложнее всего договориться почему-то с ближайшим родственником. Самым злобным ненавистником твоего народа часто является тот, кто почти не отличается от тебя.
        Королевство Фюнмарк никогда не относили к Белым землям. Несмотря на то, что говорили в нем на том же языке, разве что с пришепетывающим выговором. Шипящих в фюнмаркском языке хватило бы на целый клубок змей. Белоземельцев фюнмаркцы недолюбливали, почитая их дикарями и варварами, не владеющими благородным искусством мореходства. Да и откуда бы белоземельцам сим искусством овладеть, если с юга доступ к Зеленому морю перекрывает Грюнвальд, с севера же Шнееланд имеет, конечно, выход к Янтарному морю, да вот только выйти из мелкого и небольшого по размерам моря на просторы океанов шнееландцы не могли: выход перекрывал длинный полуостров, так, что для выхода оставался неширокий пролив, в самом узком месте не превышавший и полмили. Принадлежал полуостров Фюнмарку и через пролив корабли пропускались только за плату, размер которой зависел исключительно от доброй воли фюнмаркского короля. Подобную практику фюнмаркцы не считали чем-то неправильным: ведь если бы бог не хотел, чтобы добрые фюнмаркцы собирали плату с проплывающих кораблей, он бы не дал им во владения полуостров Штир. Бог в представлении
фюнмаркцев был довольно непоследовательным существом: дав им Штир, он почему-то отдал плодородные долины вдоль реки Миррей шнееландцам. Со стороны бога такой поступок был явно ошибочным, со стороны же шнееландцев владение землями, позарез необходимыми Фюнмарку — просто подлым. Поэтому с завидной регулярностью войска Фюнмарка под красно-белыми знаменами пересекали Миррей, с целью исправить несправедливость. Шнееландцы же, в свою очередь, противились такому толкованию воли бога, что привело к тому, что два народа, близких друг другу, как могут быть близки двоюродные братья, считались смертельными врагами.
        Последние годы — может быть даже лет десять — напряжение между двумя странами спало, и если что и было нужно для продолжения мирных отношений, то вовсе не убийство служащих посольства четырьмя курсантами.

2

        — Что будем делать?
        Никто из четырех не произносил этого вопроса, но он витал в воздухе.
        — Нас никто не видел…  — медленно проговорил Цайт.
        — И?  — Вольф оглянулся. Темные окна темных домов…
        — Бросить карету здесь и бежать обратно в школу. Нас никто не видел, а если кто-то и видел, то лиц не рассмотрел. А если и рассмотрел, то мы всегда можем сказать, что не покидали школы. Мы спали всю ночь!
        Идея была заманчивой, чего скрывать. На некоторое время все замолчали.
        — Я за то, чтобы признаться,  — отрезал, наконец, Вольф,  — Не к лицу дворянину и мужчине прятаться от опасности. Я не хочу остаток жизни бояться, что правда всплывет наружу. Мой отец всегда говорил «Сделал ошибку — имей мужество признать это». Из-за нас может начаться война.
        — А мой отец,  — взмахнул рукой Цайт,  — говорил «Виноват всегда тот, кто попался». Можем изобразить все так, как будто они сами поубивали друг друга. Правда, вот кучер…
        Все опять замолчали. Кучер был нежелательным свидетелем, но никому не хотелось убивать невиновного.
        — Можем,  — предложил Ксавье,  — спустить их под лед. Нет тел — нет причин обвинять Шнееланд в убийстве. А кучер… С кучером что-нибудь придумаем.
        — Как будто Фюнмарку непременно нужно тело, чтобы в чем-то обвинить. Да если б этот мерзавец на глазах их же собственного посла спрыгнул с крыши собора с криком «Я хочу летать!» и то они сказали бы, что во всем виноваты шнееландцы. Мол, это они затуманили несчастному глаза и специально замостили площадь камнем, чтобы тот точно убился…
        — Я предлагаю сознаться,  — гнул свое Вольф.
        — Сознаться кому?  — взвился Цайт.
        — Симону,  — вдруг сказал Йохан, доселе молчавший.
        Снова наступило молчание. Мысль была неожиданной.
        — Почему Симону?  — любопытство Цайта не знало меры. Он и на эшафоте поинтересовался бы у палача, кто ковал меч и правда ли, что отрубленная голова еще может произнести пару слов.
        — Он — наш командир. Он должен знать, что произошло. Он может решить, что нам делать.
        — Мой отец,  — судя по голосу, Вольф уже почти согласился с Йоханом,  — говорил «Признал ошибку — исправь ошибку».
        Ксавье, отец которого ничего такого не говорил, а если и говорил, то такие вещи, которые за мудрость не сошли бы, промолчал. Пару секунд.
        — Не думал, что здесь все будет еще сложнее, чем на родине… Я — за признание Симону.
        — Какие все честные…  — проворчал Цайт,  — Поехали. Кто вместе с покойниками?

3

        Вместе с покойниками ехали Цайт, Вольф и Ксавье. Йохан, которого кони признали за хозяина, управлял каретой. Кучер лежал в глубоком обмороке, Ксавье, сидевший на трупе того, кто пытался выдать себя за сотрудника тайной полиции, крутил в руках жетон, пытаясь его рассмотреть в редких вспышках света от фонарей.
        — Что ты там выглядываешь?  — не выдержал Цайт.
        — Здесь надпись. Судя по всему — девиз. Только он на эстском, а я его не знаю. Цайт, ты при первой встрече что-то говорил по-эстски. Посмотришь?
        — Мы же учили в школе этот язык, нет?
        — За неделю я только научился опознавать, что это именно эстский. Ну, посмотри.
        Цайт взял серебряно-черную пластину и поднес к глазам:
        — Мелко написано… Да и я, собственно… В общем, то ли «Лечи больного пока не выздоровеет» то ли «Лечи здорового, пока не заболел»… Как-то так.
        — Отдай. Знаток древнего наречия…

4

        Возле штаб-квартиры Черной сотни в эту ночь происходило неслыханное: из остановившейся у ворот кареты выскочили несколько юношей и забарабанили в створки:
        — Открывайте! Открывайте!
        Стража не заставила себя ждать.
        — Кто такие?  — поинтересовался сержант в черной форме. Дула ружей солдат, пришедших с ним, смотрели на непрошенных гостей.
        — Курсанты школы. Цайт, Ксавье и Вольф. И Йохан. Нам срочно нужен старший сотник.
        — Какие наглые ученики пошли в последнее время. Подавай им среди ночи старшего сотника… Что-то я вас не помню. Вы сколько учитесь?
        — Неделю. Ты будешь звать сотника?
        — Неделю…  — и не подумал шевельнуться сержант,  — А ведь вам не положено выходить в город. Самовольно сбежали?
        — Да! Самовольно! Сгораем от стыда, раскаиваемся и желаем, чтобы сотник наказал нас лично.
        — Знаете что, любезный,  — отстранил кипевшего Цайта Ксавье,  — но поверьте, вопрос ОЧЕНЬ важен.
        Перед глазами ошеломленного сержанта появился жетон тайной полиции.
        — Еще вопросы есть?
        — Н-нет.
        — БЕГОМ ЗА СОТНИКОМ!!!
        Сержант пошел красными пятнами, забулькал, как закипевший чайник, но сдержался. За сотником, жившем в здании штаб-квартиры, был послан солдат. Ребятам пришлось ждать результатов своей эскапады, стоя у ворот, под прицелами ружей.
        Пошел снег.
        — Еще пару минут,  — Вольф яростно растирал уши,  — и я соглашусь даже на сожжение на костре. Хоть погреюсь перед смертью…
        Бесшумно открылась дверь караульной, от чернеющего проема отделилась часть темноты и превратилась в старшего сотника. Чернокожий, в черной форме, он выглядел мрачным призраком. А может и не призраком, но мрачным — это точно.
        — Что привело моих юных курсантов к своему ВОЗМОЖНО будущему командиру?  — лениво поинтересовался он и широко зевнул, блеснув сахарно-белыми зубами.
        Ксавье приоткрыл дверь кареты. Симон, зевнув еще раз, заглянул внутрь и встретился взглядом со стеклянными глазами одного из покойников, которыми была завалена карета.
        Сон с лица сотника исчез мгновенно.
        — Открыть ворота.  — Скомандовал он,  — Карету — в седьмой сарай, двери закрыть, поставить охрану, никого не впускать. Вы,  — махнул он рукой курсантам,  — за мной.
        В кабинете командира в этот раз было темно и мрачно. Симон покрутил вентиль газового светильника, щелчок, и помещение озарилось тусклым голубоватым светом. От предметов упали глубокие черные тени, черный же силуэт сотника за столом напоминал адского демона, снимающего показания с только что поступивших грешников.
        — Рассказывайте,  — бросил он.
        Он выслушал всех по очереди, сбивчивый рассказ Вольфа, путаный и многословный — Цайта, спокойный — Ксавье и краткий — Йохана. Помолчал. С силой потер ладонями лицо.
        — Да… Как вы вышли из школы?  — резко спросил он Цайта.
        — Знаете, там в библиотеке… Окно…
        — Я понял, достаточно. Мм… Таких результатов я не ожидал.
        Он опять замолчал, о чем-то думая.
        — Господин старший сотник,  — не выдержал Вольф,  — что нам делать?
        — А спросить, что с вами теперь будет, никто не хочет?
        — А я говорил, надо было изобразить, как будто они перебили друг друга…  — пробормотал Цайт.
        — Наше наказание,  — Вольф был бледен, но прям, как копье,  — не исправит то, что мы совершили. Но, возможно, мы сможем как-то помочь…
        — Спасибо. Помогли.
        Симон встал и вышел из кабинета. Щелкнул замок в двери. Скоро в приемной послышались шаги и стукнул опустившийся на пол приклад.
        — Мы арестованы?  — тускло спросил Цайт.
        — Арестованным,  — Ксавье подошел к столу,  — не оставляют оружие.
        Он положил на стол пистолет, который забрал у напавшего. Потом оглянулся и вынул из висящей сбоку стола кобуры пистолет сотника. Положил на стол рядом с трофейным…
        — Ух ты!  — Ксавье схватил пистолет и принялся рассматривать,  — Надо же, какая интересная конструкция…
        Лучше занять свой мозг хоть чем-нибудь, чем думать о том, что их ждет.
        Бледный Цайт грыз ногти, Вольф ходил туда-сюда, тихо ругаясь себе под нос.
        Йохан заснул.
        Пока курсанты-самовольщики терзали себя мыслями, из ворот штаб-квартиры вылетел и поскакал по ночным улицам черный всадник на черном коне.
        Убийство посольских сотрудников — слишком серьезный вопрос не только для курсантов, но и для их командира. Но, в отличие от юношей, Симон знал, кто является главой тайной полиции.

5

        Глава тайной полиции, которого мы знаем как Неизвестного Известного, вся страна — как Немо, настоящее имя которого знали от силы десять человек, пил чай. Пил чай и слушал рассказ Симона, краткий и четкий.
        — Ну, что скажешь?
        — Твои курсанты совершили огромную глупость, которая обернется войной,  — Неизвестный-Немо сделал паузу,  — так бы я сказал, если бы не труп моего человека.
        Немо посмотрел на жетон.
        — Зебен. Не повезло парню…
        Неожиданно Немо расхохотался. Глаза Симона расширились.
        — Отличная шутка,  — вытер слезы в уголках глаз Немо,  — Отличная шутка!
        — Я,  — медленно проговорил чернокожий сотник,  — не шутил.
        — Ты — не шутил. А вот судьба… Эта затейница любит пошутить, но такого я не ожидал даже от нее. Мне буквально за четверть часа до твоего появления принесли доклад о том, что произошло этой ночью в посольском особняке на улице Горлицы…

6

        Кованая решетка забора, окружавшего небольшой двухэтажный особнячок с бледно-розовыми стенами. В нем живут представители посольства королевства Фюнмарк. О, нет, не сам посол, даже не его помощники. Третьеразрядные советники, письмоводители, канцеляристы… И тем не менее, они служат в посольстве Фюнмарка и пользуются такой же неприкосновенностью, как и сам посол, земля, на которой стоит особняк, принадлежит Фюнмарку и вторжение на нее рассматривается, как нападения на страну.
        Окна особняка темны, в них нет света, нет движения. У каменной собачьей будки, с двускатной черепичной крышей, лежит пес. Спящая собака практически не отличается от мертвой. Но спящая собака, в отличие от мертвой, дышит. Падающий снег мерно укрывает неподвижного пса, прячет от взглядов растекшуюся лужу крови.
        В караульной будке находятся два солдата в пограничной форме Фюнмарка. Форма продырявлена на груди несколькими выстрелами, а на лицах застыло изумление, мол, как же так. На ресницах искрится иней. Солдаты мертвы.
        Мертвы, как и все в здании. Двадцать два человека безжалостно убиты.
        Убит старший советник, пожилой, если не сказать, престарелый, отправленный сюда, чтобы дожить свой век до пенсии. Не дожил.
        Убит младший советник, юноша молодой, правда, к сожалению, бесперспективный, его верхний этаж, фигурально выражаясь, плохо меблирован. Был.
        Убит секретарь советника, старательный, но туповатый, убита горничная советника, кровь залила белый фартук, убиты письмоводители, убиты канцеляристы, убиты служанки и старая повариха. Убиты все жившие в особняке.
        Застрелены.
        Казалось, что розовый оттенок стенам придает пропитавшая их насквозь кровь.

7

        — …в этой КАРТИНЕ не хватало только одной детали. Мазка, завершающего шедевр. Догадываешься, какого?
        Симон молча кивнул.
        — Не хватало,  — продолжил Немо,  — трупа одного из нападавших, одного из тех, кто совершил это кровавое злодеяние. Того, кого один из убитых из последних сил смог поразить в спину, того, чье тело нападавшие бросили, забыв об одной маленькой детали…
        На столе зазвенел брошенный жетон тайной полиции.
        — Не хватало трупа моего человека. Чтобы обвинить в бойне нас. Шнееланд.
        Немо опять расхохотался:
        — Но тут вмешались трое мальчишек, которые хотели спасти четвертого. Они думают, что чуть не начали войну. На самом деле они ее почти предотвратили.
        — Почти?
        — Почти. Обвинить нас теперь будет сложнее. Но фюнмаркцы никогда не пасовали перед трудностями. Нам нужно добавить в почти законченную картину СВОЙ штрих, который перевернет все с ног на голову, укажет на убийцу и не даст обвинить нас. Один маленький штрих.

8

        История, та самая госпожа История с большой буквы, очень часто складывается из маленьких штришков. Пустячков, круто поворачивающих ее колесницу. Маленьких птичек, ворующих провода от бомбы и предотвращающих взрыв. Тумана, не давшего различить знамена и столкнувшего две дружественные армии в смертельной схватке. Четырех курсантов, просто хотевших попить пива.
        Если бы не…
        Если бы дочка хозяина не зашла в трактир… Если бы Йохан не выбежал на улицу… Если бы убитый агент не походил на него… Если бы Ксавье стрелял чуть похуже… Если бы кучер промолчал…

9

        Замок в дверях щелкнул оглушительно громко. Ксавье вздернул голову, отрывая ее от стола. Надо же, заснул…
        Дернулся и вскочил на ноги Вольф, открыл глаза Йохан, Зашевелился, что-то бурча, Цайт.
        У стола стоял старший сотник.
        — Так-так-так…  — протянул он,  — Вот значит как… Стоило ненадолго оставить вас в своем кабинете, как вы уже разломали мой любимый пистолет.
        Ксавье опустил взгляд на разложенные по столу железяки и выстроенные в ряд цилиндрики зарядов.
        Собственно, именно эти заряды его и заинтересовали. Пистолет, на первый взгляд выглядевший как обычный капсюльный, снаряжался очень хитрым образом: в барабан вставлялись толстые цилиндры, сделанные, судя по всему, из прессованной бумаги. С одного торца в цилиндр была вставлена вытянутая яйцом свинцовая пуля, с другого — вклеен капсюль. Такая конструкция позволяла быстро разряжать и заряжать пистолет. Интересно…
        Ксавье, чтобы не сходить с ума от неизвестности, крутил в руках пистолет всю ночь. Вольф, в процессе своих метаний туда-сюда, тоже полюбопытствовал, но сразу сказал, что огнестрельным оружием владеет гораздо хуже, чем шпагой. Даже Цайт в конце концов подошел взглянуть на хитрое оружие. По конструкции он ничего не сказал, зато опознал выжженное клеймо — двух единорогов — как принадлежащее малоизвестной оружейной брумосской мастерской «Вирджин Хант». После чего отметил, что, по ряду признаков, клеймо — несомненная подделка.
        — Прошу прощения, господин сотник,  — Ксавье поднялся на ноги и вытянулся в подобии уставной стойки,  — Но пистолет не разломан, а разобран.
        — Может, курсант, ты его и обратно соберешь?
        — Да, господин сотник.
        Руки Ксавье замелькали и через минуту собранный и заряженный пистолет лег на сукно стола.
        — Однако,  — покачал головой сотник.
        Ксавье скромно развел руками. Под утро, прежде, чем его сморил сон он несколько часов подряд только тем и занимался, что собирал и разбирал пистолет.
        — Значит так, господа курсанты…
        Симон обвел их взглядом — сонных, помятых, небритых — поморщился и рявкнул:
        — В строй!
        Удовлетворенно окинув взглядом короткую шеренгу, он кивнул и зашагал туда-сюда:
        — Значит, господа курсанты, вы этой ночью выбрались в город. Нарушили приказ…
        — Никак нет, господин сотник,  — заметил Йохан, отчаянно боровшийся с зевотой,  — Приказа мы не нарушали.
        — Да?!  — посмотрел на товарища Цайт, который был твердо уверен, что они именно что нарушили приказ.
        — Да?  — согласился с недоумением Цайта сотник,  — Можете обосновать свое нахальное заявление?
        — Разумеется, господин сотник. Прямого приказа, запрещающего выходить в город когда бы то ни было, мы не получали. Более того, нам не был озвучен либо доведен иным образом запрет о выход в город. Единственное, что было сказано о выходе в город: «Если в течение первого месяца вы попытаетесь выйти в город, вас остановят охранники не входе и не пропустят». Из этого не следует, что мы не можем выходить в город. Таким образом, приказ нами нарушен не был.
        Внимательно выслушавший Йохана сотник кивнул. Насколько можно было понять по чернокожему лицу, он был доволен. Правда, непонятно чем.
        — Что ж, вопрос о нарушении приказа можно снять. Тем не менее, ваше поведение недопустимо для курсантов школы Черной сотни. Вы тайком выбрались из школы, вы пили в кабаках, название которых даже не можете вспомнить, будучи пьяными, вы вломились в штаб-квартиру сотни, разбудили своего командира, то есть меня…
        Ребята перестали даже дышать.
        — Всего перечисленного достаточно для наказания, каковым и займется ваш непосредственный командир, сержант Зепп. Вам все понятно?
        — Да, командир,  — дружно выдохнули курсанты.
        Все на самом деле было понятно. То, что они натворили, было обсуждено в высших сферах и их почему-то оставляют живыми и на свободе.
        — Также,  — продолжил Симон,  — запомните. Вы этой ночью не приближались к улице Горлицы. Вы не знаете, что там произошло. Вы не станете обсуждать ни с кем ни одну из версий того, что там произошло. Вы не будете участвовать в разговорах, в которых поднимется тема того, что произошло на улице Горлицы. Вы всю ночь ходили по кабакам, за что и понесли наказание. Если же выяснится, что где-то кому-то вы хотя бы намекнули о том, что знаете о произошедшем там, значит, вы не просто пили в эту ночь, а, значит, вы должны будете понести ДРУГОЕ наказание. Вам все понятно?
        — Да,  — дружная четверка голосов.
        Все понятно. Кроме одного.
        Что же там произошло на этой проклятой улице?

10

        Посольский выход — это красиво. Все послы стран, которые удосужились прислать своих представителей, в орденах — крестах, звездах, фигурках — затянутые в черные фраки, с высокими лакированными цилиндрами. Впереди — глава Посольской палаты, который выбирается по жребию и в этот раз им является посол Беренда, немного таинственной страны за горами, про которую простому человеку известно только то, что там живут обычные люди, а не людоеды-песиголовцы. В руках высокого, прямого как копье берендца — посольский жезл, длинной в то же самое копье, разве что вместо острого наконечника поблескивает при свете свечей стальной шар. Послы движутся по ковровой дорожке вдоль выстроившихся у стен придворных, гвардейцев, министров, их шаги неслышны и кажется, что к королевскому трону, под звуки труб, ползет огромный змей с угольно-блестящей чешуей.
        Посольский выход — это красиво. Но ВНЕОЧЕРЕДНОЙ выход — это страшно.
        Послы могут потребовать у короля права принять их, но по пустякам этим правом не пользуются. В девяти случаях их десяти такой выход заканчивается объявлением войны.
        Торжественность и мрачность церемонии портил только шут Фасбиндер. В этот раз он нарядился в точно такой же черный фрак, как и послы, и все бы было ничего, если бы при этом он не добавил кое-что в одежду. В обычном костюме шут, с его неприметным лицом, практически сливался с толпой, чего допустить он никак не мог. Поэтому на лице шута находилась карнавальная маска кота. Иногда он ее снимал, но тут же надевал маску бегемота. Облики так и мелькали. Кот… бегемот… кот… бегемот…
        Посольский змей дополз до трона. Трубы смолкли. Берендец — фамилии у них совершенно непроизносимы — взмахнул жезлом:
        — Ваше величество, король Шнееланда, правитель Верхней марки и Убервальда, властитель Никозии, Леопольд Седьмой!  — провозгласил он,  — Посольская палата в лице посла короля Беренда, правителя Полана и Рута, Чуда и Пранцеванцеля…
        Перечисление полного титула короля Беренда заняло минут пять. Иногда казалось, что в его титул входят названия всех городов, а также некоторых деревень покрупнее. Если бы не жребий, его только поэтому не сделали бы главой Палаты…
        Послы спокойно стояли, ожидая окончания представления. Никто не переминался с ноги на ногу, не вздыхал, не говоря уж о зевках. Человек, который неуважительно относится к положенным ритуалам, никогда бы не стал послом. Такой человек даже близко не смог бы приблизиться к этой должности.
        — …Гримогоста Гранцевщиде Рангцепольцентенга графа Цергелльлярского…
        Если бы не жребий, этот посол НИКОГДА не стал бы главой Палаты.
        — …приветствует тебя.
        В переводе с посольского на человеческий вся эта речь означала «Здравствуйте».
        Леопольд встал:
        — Я, король Шнееланда, правитель Верхней марки и Убервальда…
        Опять началось перечисление титулов сначала самого Леопольда, а затем его величества короля Горменца, короля Беренда.
        — Приветствую тебя.
        То есть, «И тебе здравствовать».
        — Что привело тебя, глава, к моему трону?
        — Ваше величество. Посол короля Фюнмарка…
        Слава Богу, полные титулы тут уже не требовались.
        — …Генрих ан Гульденброт, привел нас к твоему трону, чтобы здесь потребовать справедливости.
        Секретарь тайного совета, Курт айн Бремен, стоявший в дальних рядах придворных и внимательно слушавший — потому что за спинами ему было ничего не видно — при этих словах почувствовал маленькие ножки мурашек, побежавших по спине. Требование справедливости означало, что совершено преступление. Преступление в отношении либо подданных Фюнмарка — дворян, понятное дело, кого будет заботить судьба простолюдинов — либо кого-то из посольского корпуса.
        Кража? Но в таком случае нет необходимости собирать всю палату. Убийство? Неужели убийство?
        Глава Палаты отстранился, вперед вышел невысокий, чуть толстый, как все фюнмаркцы, посол. Граф ан Гульденброт.
        — Ваше величество,  — начал он,  — Сегодня ночью произошло ужасное преступление! Все обитатели нашего особняка на улице Горлицы убиты!
        Тронный зал дружно ахнул.
        — Айн Грауфогель,  — обратился король к мэру столицы,  — Что вам об этом известно?
        Мэр вышел к трону:
        — Ничего, ваше величество,  — тихо произнес он.
        Звучало как будто он признает свою вину, но уж Курт айн Бремен точно знал, что мэр так говорит всегда. По слухам, когда-то его пытались отравить. Мэр выжил, но отрава сожгла ему горло и громче говорить он просто не может.
        — Ничего?  — Леопольд побагровел,  — Ничего?!! В моей столице — в ВАШЕМ городе!  — убивают послов, а вы ничего об этом не знаете?!
        — Это полностью моя вина, ваше величество. Если будет позволено, я готов провести полное расследование. Если будет на то ваше позволение, я готов даже согласиться с участием представителей Фюнмарка. Виновные будут найдены и казнены.
        — Нет-нет, ваше величество,  — вмешался посол,  — прежде, чем начнется расследование, я хотел бы, чтобы специально созванная комиссия установила и зафиксировала все обстоятельства дела. Я расстроен и шокирован, поэтому могу быть предвзят. Если на то будет воля его величества, предложил бы пригласить в комиссию представителя двора, города,  — кивок-поклон мэру — и представителей Посольской палаты. Скажем, послов Беренда, Брумоса и Ренча.
        Послы двух из трех империй в комиссии… Звучит серьезно, но нужно учитывать ситуацию. Для Фюнмарка Шнееланд — наиболее вероятный враг, поэтому послом здесь будет самый умный и хитрый из всех, кого только сумел найти король. Для Брумоса и Ренча же Шнееланд — дикое захолустье и послов сюда отправляют в почетную ссылку. Поэтому, как бы странно это не звучало, посол маленького Фюнмарка сейчас опаснее, чем послы двух империй вместе взятые.
        Вот только зачем созывать Посольский выход, а затем приглашать послов на осмотр места преступления? Гульденброт отговаривается тем, что хочет независимых представителей, но тогда ни он ни брандская полиция не сможет повернуть ситуацию в свою пользу. Не будь послов в комиссии — и фюнмаркец мог бы заявить, что ему что-то не показали или что-то превратно изложили. Сейчас такое невозможно. Тогда зачем? Или он что-то уже знает о произошедшем?…
        — Господин айн Бремен,  — прозвучал тихий голос.
        Курт вздрогнул и посмотрел прямо в серые глаза стоявшего перед ним мэра.
        На них смотрели все в зале.
        — Вы отправляетесь с комиссией.

11

        Боже, какой кошмар…
        Разумеется, отказать Грауфогелю было нельзя, но, боже мой, задание от этого легче не становилось.
        Десяток человек под тоскливым взглядом начальника столичной полиции перемещались по особняку, заваленному трупами — боже, даже юные девушки…  — и у каждого убитого Курту приходилось писать под тихий говорок мэра ужасные вещи.
        — Тело молодого человека, одетого в ночную рубашку и колпак с кисточкой, лежит поперек кровати в спальне, на плане отмеченной как помещение номер пятнадцать. Левая рука прижата к телу, правая откинута в сторону, ноги свисают с кровати, доставая до пола. В груди молодого человека несколько огнестрельных ранений, вокруг них — пятна крови, размером с блюдце для варенья…
        И так — КАЖДОЕ тело. По окончанию первого десятка Курту уже было все равно. Он механически писал, закончив, останавливался на секунду, дожидался неукоснительно задаваемого вопроса «Господа члены комиссии, вы согласны?», выслушивал нестройный хор голосов «Да, согласны» (впрочем, к десятому трупу господа члены комиссии добились синхронности и отвечали в лад), после чего они все вместе перемещались в следующую комнату.
        И везде пахло порохом. Порохом и кровью.
        — …женщина, на вид лет сорока-сорока пяти, лежит у кухонного стола, в левой руке зажат нож для разделывания мяса… простите, рыбы… в правой — сковорода. В груди — два огнестрельных ранения, под телом — лужа крови, от которого отходят кровавые отпечатки сапог, очевидно, следы убийцы…
        Обманутые неторопливым и спокойным как эпитафия голосом мэра послы не сразу поняли, что он сказал.
        — Постойте,  — произнес граф Церге… Посол Беренда, в общем.
        — Постойте. Если это — след убийцы, давайте пройдем по нему и посмотрим, куда он ведет. Вы согласны?
        Все закивали, даже посол Фюнмарка, который рассматривал след с выражением лица, похожим на лицо ревизора, внезапно обнаружившего, что бумаги, подтверждающие растрату, сквозняком закинуло прямо в пылающий камин.
        — Господа, покорнейше прошу,  — взмолился начальник полиции,  — только не сотрите след.
        Впрочем, и без этого предупреждения желающих наступать на кровавые отпечатки не нашлось.
        След шел по особняку, взобрался на второй этаж и везде, где он проходил, оставались трупы.
        — Обратите внимания,  — мэр походил на кладовщика, в десятый раз за месяц описывающего то, что у него хранится,  — следы нагара на полу и использованные капсюли. Здесь убийца, очевидно, перезарядил оружие. Вы согласны, господа члены комиссии? Идем дальше…
        — Смотрите, смотрите,  — задергался посол Ренча.
        Одно из решетчатых окон в коридоре второго этажа было разбито, пол усеян осколками. Кровавый след тянулся к окну и исчезал в нем.
        — Очевидно,  — монотонно продолжал мэр,  — одна из жертв пыталась сбежать через окно…
        Не обращая на него внимания, все бросились к окнам.
        — Смотрите, смотрите!  — посол Ренча чуть не прыгал,  — Вон там, у забора.
        Через задний двор по снегу тянулись две цепочки следов. Они заканчивались у каменной стенки забора. Двумя телами.
        Вся комиссия дружно пробежала по особняку в обратном направлении, выскочила в двери, обежала особняк, и, под жалобные крики начальника полиции, приблизилась к телам.
        Привалившись к забору, лежал человек в ночной рубашке, когда-то белой, а сейчас простреленной и залитой черной кровью. Из-под подола задранной рубашки торчали голые ноги в сапогах. В руке зажат пистолет, небольшой, двуствольный, из тех, что держат под подушкой.
        Перед ним лежал навзничь еще один человек, единственный полностью одетый из всех, что Курт видел сегодня. Упавший в сторону и уже припорошенный снегом цилиндр, по пистолету в каждой руке, еще два пистолета за поясом, видимые под распахнувшимся пальто. Одно-единственное отверстие от пули. На лбу.
        — Надо полагать,  — наконец нарушил молчание Грауфогель,  — мы видим перед собой окончание трагедии.
        Даже голос бесстрастного мэра слегка дрожал, показывая его потрясение.
        — Один из обитателей особняка услышал выстрелы, несмотря на ночное время, сон и толстые стены. Он вооружился и попытался скрыться. Убийца увидел его и бросился следом. Догнав несчастного у забора, он несколько раз выстрелил в него, но тот собрался с силами и, уже смертельно раненый, сумел застрелить своего убийцу. Взгляните, господин посол, не узнаете ли вы его?
        С этими словами Грауфогель наклонился и смахнул снежинки с глядящего в небо мертвого лица.
        — Кхра…  — подавился Гульденброт.
        Мэр медленно выпрямился:
        — Как я понял, вы опознали его?
        — Да… Я знаю… этого человека…
        Посол говорил медленно, чувствовалось глубочайшее потрясение. Вполне понятно, подумал Курт, узнать, что тот, которого ты прекрасно знал, убил двадцать человек.
        — Кх… Да, я знаю этого человека. Капитан ан Блюментрост, помощник советника по вопросам армии. Он служит… служил… в моем посольстве.
        — Вы не замечали за ним признаков душевного расстройства? Ведь, судя по всему, капитан ан Блюментрост внезапно сошел с ума и перебил всех жильцов особняка. Вы согласны со мной, господа члены комиссии?
        — Да,  — заученно отозвались господа члены. Ничем иным ситуация не выглядела. Бедняга-капитан, свихнувшийся от тоски по родине или получивший известие об измене молодой жены или просто перебравший шнееландского шнапса, не нашел другого выхода для больного мозга, как взять оружие и расстрелять своих товарищей. Не он первый, и, как ни прискорбно, далеко не последний…
        По лицевым мышцам мэра пробежали некие импульсы:
        — Господин посол, вы будете настаивать на расследовании?
        На скулах посла вздулись желваки:
        — Нет,  — произнес он, наконец,  — Это внутреннее дело Фюнмарка. Приношу свои извинения тем, кого оторвал от насущных дел. Разрешите откланяться.
        С этими словами посол достал из кожаной папки, которую таскал с собой все это время, лист бумаги, разорвал его, а мелкие клочки сложил обратно в папку.
        Никто не знал, но в кармане мэра Бранда, Ханса айн Грауфогеля лежал небольшой серебряный значок. С одной стороны на нем был выгравирован порядковый номер, с другой находилось черное эмалевое поле и девиз шнееландской тайной полиции.
        Sanus non sanatos.
        «Здорового — не лечи».



        ГЛАВА 9
        БРАНД
        УЛИЦА СЕРЫХ КРЫС
        24 ЧИСЛО МЕСЯЦА РЫЦАРЯ 1855 ГОДА


1

        В фехтовальном зале школы Черной сотни пусто. Молча стоят в стойках шпаги, рапиры, сабли, разве что иногда еле слышно прозвенит дрогнувший клинок. Висят на стене ряды сетчатых масок, глядя слепыми лицами на фехтующую пару.
        По сравнению с тем, что творится в зале до полудня, здесь почти безлюдно. Всего два человека. Лица скрыты масками. Танцуют по полу тяжелые сапоги, чье предназначение — не скользить, а грохотать, прогибая доски. Скрипят кожаные костюмы при особенно резких поворотах. Звенит шпага, отбивая клинок напарницы, метнувшийся в показавшуюся брешь в защите…
        В первой половине дня здесь упражняется вся школа, во второй же — только наказанные.
        Один из фехтовальщиков сделал выпад, целя в живот. Шпага дрогнула, как будто выпад — ложный, отвлекающий, а на самом деле укол будет нанесен в плечо. Да и положение тела говорило о настоящей цели. Второй парировал удар…
        Звон!
        Укол!
        Упав на одно колено, в отчаянно-длинном движении первый ударил именно в том направлении, которое казалось ложным: в живот, почти в низ живота.
        Нанесший удар снял маску:
        — Укол, господин сержант.
        Лицо Вольфа покраснело, но разумеется не от смущения, просто тренировка продолжается уже достаточно давно, да и душно в кожаной одежде.
        Следом за учеником снимает маску сержант Зепп. То же красный и тоже не от смущения. Напротив, он доволен. Но хвалить Вольфа даже и не думает.
        Слишком часто хвалить учеников вредно.
        Короткие редкие хлопки ладонями. Как будто кто-то решил поаплодировать удачному завершению боя.
        Сержант и Вольф повернулись на звук…
        — Господин старший сотник!  — оба вытянулись в струнку.
        Сотник Симон, прислонившийся к косяку, хлопнул еще пару раз, и двинулся к ним.
        — Редко увидишь среди нынешней молодежи,  — произнес шварц, обращаясь к Вольфу,  — такое умение в обращении с клинком. Сержант, как часто он побеждает вас?
        — Постоянно, господин сотник.
        Взгляд черных глаз опять обратился на Вольфа.
        — Постоянно? Кто учил тебя, курсант?
        — Отец, господин сотник.
        — Отец? Я слышал о нем…
        Вольф стиснул зубы. Он приехал в Бранд для того, чтобы ему не напоминали об отце.
        — Он отличный фехтовальщик…
        Юноша чуть не заскрипел зубами, но слово «…был», которое он боялся услышать, сотник не произнес.
        — И он вырастил достойного сына.
        Сотник приблизился к Вольфу и качнулся с пятки на носок, глядя ему в глаза:
        — Фехтование в зале отличается от реального боя так же, как артист, играющий короля в театре, отличается от настоящего короля. Сможешь ли ты так же хорошо драться в настоящем бою?
        — Да, господин сотник.
        Вольф был не просто уверен в себе. Он был уверен в том, что сможет справиться с сотником — а именно поединок с ним и подразумевался — потому что неуверенность в собственных силах — первый шаг к поражению.
        Отец всегда говорил «Усомнился — проиграл».
        — Сержант, шпагу.
        — Но…
        — Шпагу.
        Сотник сбросил мундир и закатал рукава белой рубашки. Вольф оценил и толщину запястий и мускулы предплечья, мелькнувшие под кожей, как огромные змеи под болотной ряской.
        «Хм, интересные шрамы…».
        Шрамы на левой руке сотника и в самом деле были необычны: толстые, одинаковые, они протянулись частоколом от кисти до локтя. Семь поперечных, длиной и толщиной в мизинец взрослого человека и один, уже у самого локтя, такого же размера — продольный.
        — Любопытно?  — поймал его взгляд сотник.
        — Необычно.
        — Это с моей родины. В джунглях Трансморании такие шрамы получает мальчик после того, как докажет, что он готов быть мужчиной.
        — И в каком возрасте вы их получили, господин сотник?
        — В девять лет. Готов?
        — Го…
        Сотник сделал быстрый выпад.
        Шпага должна была ударить Вольфа, стоявшего с опущенной шпагой в грудь. Должна была.
        Юноша мгновенно уклонился от клинка и отбил его своей шпагой, тут же ударив вслед. Но и сотник, судя по всему, стал мужчиной в девять лет вовсе не в постели со сговорчивой девчонкой. Вольфу вспомнились строки из учебника естествознания…
        …сотник скользнул к нему, рассыпая град уколов, но юноша не дал ему приблизиться, разрывая дистанцию и беспорядочно перемещаясь по залу…
        «В некоторых племенах звание мужчины может получить только тот, кто убил леопарда. Единственное оправдание: если другие мужчины перебили всех леопардов в округе…».
        — Ты сошел с линии!  — возмущенно выкрикнул сотник и тут же нанес удар. И еле-еле увернулся от встречного удара юноши, который никак не отреагировал на слова, долженствующие сбить его с толку.
        Шпаги в руках двух бойцов мелькали безостановочно, но нанести удар не удавалось ни одному из них. Ловкость натыкалась на мастерство, мастерство — на ловкость.
        Пару раз сотник пытался перехватить клинок рукой в перчатке — с трудом уходя после этого от удара шпагой — пробовал отвлечь его внимание громкими выкриками…
        — Держи!  — брошенная перчатка хлопнула Вольфа по левому плечу и шлепнулась на пол, а клинок сотника у правого плеча встретился с клинком юноши.
        Два оскаленных лица, светлое и черное, встретились взглядами, разделенные только скрещенными клинками…
        Удар! Удар!
        Вольф и сотник дружно упали на колени: оба ударили соперника в солнечное сплетение, оба пропустили удар и сейчас безуспешно пытались вдохнуть.
        — Я… вижу…  — просипел Симон,  — Ты готов… к настоящему бою…
        — Готов… господин сотник…
        — Ты же понимаешь…  — сотник наконец смог вздохнуть и встать,  — Что если бы я хотел тебя убить, я бы убил?
        — Разумеется, господин сотник.
        В голосе Вольфа — ни капли сарказма или самоуверенности. Только констатация факта. А во взгляде…
        Взгляд юноши изрядно сбивал сотника во время боя. Живые глаза превращались в мертвенно-стальные окуляры, которые почти не двигались, не давая знака, куда будет нанесен следующий удар, как будто они видели сразу все, что происходит вокруг. Казалось, что во время боя в голове юноши начинает работу сложнейшее устройство для вычислений, наподобие дифференциального исчислителя, созданного ученым Иоганном Мюллером несколько лет назад. Вращаются шестеренки, ходят туда-сюда рычажки, щелкают храповики, в долю секунды вычисляется движение противника и рассчитывается необходимое противодействие.
        Сотник выдохнул и неожиданно нанес удар. Клинок обиженно звякнул, отбитый Вольфом.
        — Бой окончен,  — Симон бросил шпагу сержанту. Зепп тихонько, еле заметно, улыбнулся: «А я говорил вам, что этот парень на самом деле хорош…».
        Вольф поместил шпагу в стойку и принялся снимать костюм. Сотник принял мундир от сержанта и начал одеваться.
        «Если бы мне было нужно,  — думал он, застегивая пуговицы,  — Я бы убил парнишку. Но, будем честными сами с собой, ЛЕГКО у меня бы это не получилось…».
        — Продолжайте тренировку,  — сотник вышел, бесшумно закрыв дверь.
        Сержант, уже откровенно ухмылявшийся, повернулся к Вольфу:
        — Шахматы,  — объявил он.

2

        За три дня, прошедшие с момента ночного приключения на улице королевы Бригитты, четверо друзей в полной мере ощутили, что такое наказание в понимании старшего сотника.
        Что произошло в ночь на двадцать первое Рыцаря они так и не знали. Тем более что никто из курсантов никто не знал точно, что там произошло, поэтому разговоры на эту тему среди них почти не велись. Все, что удалось случайно услышать друзьям: что-то произошло в фюнмаркском посольстве. То ли кто-то из сотрудников сошел с ума и кого-то убил, то ли кто-то пробрался внутрь и опять-таки кого-то убил, в общем, подробностей не знал никто.
        Среди четверки эта тема обсуждалась только раз, ночью, тихим шепотом. Ребята пришли к выводу, что тот тайный полицейский, которого они видели убитым, похитил в посольстве важную информацию, возможно, на самом деле кого-то убив. Фюнмаркцы выследили его и, в свою очередь, убили, но похищенную информацию найти не смогли, поэтому тащили тело для более тщательного обыска в посольство. Они же помешали этому, в результате информация попала куда нужно, а их не стали обвинять в убийстве.
        Примерно так, по их мнению, выглядела правда, а все остальное — слухи.
        Единственным негативным последствием осталось наказание. Для каждого свое.
        Вольф после полудня тренировался в стрельбе из пистолета. До звона в ушах, рези в глаза от порохового дыма и кислого привкуса во рту. Бои на шпагах, которые получались у него гораздо лучше, Вольф воспринимал как избавление. Но самым трудным для него были шахматы. Зачем ему эти гамбетто, цугцванги и эндшпили, юноша понятия не имел, но возражать было бесполезно. За каждые две проигранные партии он должен был сыграть дополнительную игру, за каждое возражение — две дополнительных.
        Ксавье был завален математикой, сложнейшими заданиями и «полуисториями», как он называл их про себя. Давался перечень исторических случаев, оборванных на середине. Юноша должен был понять, что произойдет дальше и почему именно это. Случаи же были из истории не только Белых Земель или Трех империй, но и из Трансморании и других земель, так что понять логику действий было крайне трудно.
        Точно так же в книгах закопался Цайт. Точные науки. Физика, химия, механика, динамика, гидравлика… И тоже задачи, задачи, задачи… Вертикальная труба состоит из двух частей разных диаметров: верхняя — три фута, а нижняя — два. И в верхней и в нижней части находится по поршню, которые соединены между собой жестким стрежнем. Между поршнями налита вода. Куда легче сдвинуть поршни: вверх или вниз? Почему?
        Самое загадочное наказание досталось Йохану. Можно было понять, зачем Ксавье и Цайта закопали в книгах: чтобы в головах не было других мыслей и там не зародилось желание поразвлечься. Можно было предположить, почему Вольфу досталась стрельба: он на самом деле плохо стрелял. Но зачем Йохану уроки этикета и театрального искусства? При том, что в школе никогда не ставили пьес.

3

        — Уф!
        Вольф упал на кровать. Он устал так, как будто весь вечер таскал мраморные статуи, а не легкие шахматные фигурки. Перед глазами бежали каруселью черно-белые короли, канцлеры, епископы, офицеры… Юноша устал, но чувствовал себя гордым, как тогда, когда сумел уговорить Марту, молоденькую служанку, забраться к нему в постель. Он первый раз выиграл у преподавателя в шахматы! Ощущения были очень схожими с теми, которые тогда подарила ему Марта.
        Йохан тихо шуршал чем-то возле зеркала, повернувшись к остальным спиной, гремел баночками с гримом и шептал вполголоса. Ксавье за книгой тоже шептал, но достаточно громко, чтобы понять, что он проклинает некоего полководца, который спрятал на пути движущейся армии ящики с птицами. Правда, проклинает уважительно, как обычно клянут ловкого мошенника. Цайт молча смотрел в книгу остановившимися глазами. Как будто видел там нечто совершенно неожиданное.
        — Холера…  — неожиданно пробормотал он,  — Чума. Лихорадка! Да вниз они совсем не сдвинутся!
        Вольф подпрыгнул на кровати:
        — Кто не сдвинется?
        — Поршни! Только вверх!
        На непонятную фразу обернулся Йохан… Цайт уронил книгу.
        — Холера!  — Вольф шарахнулся в сторону.
        Йохан нанес на лицо грим, который старил его лет на двадцать. И ладно бы это, в конце концов, к его появлению в образе от юного попрошайки до старого солдата ребята уже привыкли. Но сегодня грим Йохана покрывал только половину лица, в результате превратившегося в жуткую маску.
        — Кхм…  — Ксавье подхватил упавшую было книгу,  — Йохан, ты хоть предупреждай.
        Тот молча кивнул и потянулся к тряпке, но не успел.
        В дверь постучали и следом быстро вошел сержант Зепп:
        — Так, парни… Холера! Йохан, сотри этот ужас… Так, парни, смываете косметику, одеваете форму и выходите на двор. Там вас ждет карета. Через пять минут чтоб были на месте.
        Ровно через пять минуть все четверо стояли у кареты. Обычной извозчицкой, какие можно было увидеть в любом уголке города. Даже там, где полицейские появлялись только по трое и то днем.
        У кареты стоял старший сотник Симон.
        — В карету,  — не говоря больше ни слова скомандовал он.
        Охваченные нехорошими предчувствиями парни покачивались на подушках сиденья. Сотник сидел напротив и молчал.
        — Господин старший сотник, разрешите вопрос?  — не выдержал Цайт.
        Симон внимательно посмотрел на юношей. Поправил шторки на окнах и без того плотно задернутые.
        — Разрешаю,  — кивнул он наконец.
        — Куда мы едем?
        — К одному господину, который хочет с вами познакомиться.
        Прозвучало не то, чтобы угрожающе, но очень неприятно. Кто тот господин, что может приказать командиру Черной Сотни?
        — Разрешите спросить,  — опять Цайт — А кто он такой?
        Черное, почти невидимое в полумраке кареты лицо сотника осветила улыбка:
        — Никто.
        Цайт закашлялся. Он не очень хорошо знал эстский язык, но помнил, как по эстски будет «никто».
        Немо.

4

        Два газовых светильника на стене были завернуты почти до самого конца, поэтому голубоватые язычки пламени почти не освещали комнату. Они дрожали на легком сквозняке, еле слышно гудя. Временами в их звуке слышался неразборчивый звук, похожий на шепот.
        Приведший четырех курсантов Симон стоял в углу, прислонившись к стене. Полумрак превращал его в силуэт, вырезанный из темной бумаги.
        Карета долго петляла по улицам, то ли запутывая след, то ли пробираясь узкими переулками. Точно понять это было нельзя, из-за завешенных шторами окон. Когда же она наконец остановилась и ребята выбрались наружу, перед их глазами находилась высокая стена, окружавшая двор. Судя по всему, задний двор какой-то захудалой гостиницы. Темно-бурые кирпичи стен, несколько осклизших бочек в углу, от которых воняло протухшей капустой, груда деревянных обломков, припорошенных снегом…
        — Рабочие кварталы,  — буркнул Цайт под нос.
        Ксавье бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.
        — Запах,  — ответил на незаданный вопрос Цайт,  — Запах угля, сгоревшего в фабричных печах. Здесь все им пропитано.
        Симон, не говоря ничего, кроме «давай-давай, ребята», завел их в низкую дверь. В здании было пусто, возможно, гостиница была заброшена, а может быть, хозяев выгнали на время, необходимое Немо для… Для того, что он собирался сделать.
        Четверо юношей прошли под конвоем сотника через темную, холодную кухню и поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, в один из номеров. Где их ждали.
        Парни сели на лавку, установленную посреди комнаты похоже специально для них. Поперек комнаты была установлена раскладная ширма: две крайние стенки ее были из плотного картона, с рисунками танцующих над соснами сорок, средняя же — из черной полупрозрачной кисеи.
        За ширмой никого не было.
        Ребята сидели в ряд и молчали. Никому не хотелось узнавать, когда же, холера его возьми, здесь появится начальник тайной полиции. Не тот это человек, встречу с которым хочется торопить. Если бы он и вовсе не появился, никто бы не расстроился.
        Вольф молчал, стискивая сцепленные пальцы рук. Цайт крутил головой, похоже, пытаясь угадать, куда же их привезли. Ксавье сидел спокойный и внешне расслабленный, его напряжение выдавали разве что вспухшие желваки на скулах. Только Йохан по своему обыкновению был на самом деле спокоен, как валун на дороге. Именно он и увидел появление Немо.
        По комнате пробежал легкий, еле заметный сквознячок, тихо стукнула невидимая за ширмой дверь и за кисеей появились очертания человека, опустившегося в кресло. Йохан дотронулся до Ксавье, тот указал на незнакомца Вольфу, Цайт получил тычок в бок и замолчал.
        Все четверо уставились на человека за ширмой.
        — Добрый вечер,  — прозвучал голос Немо. Звонкий, молодой, почти мальчишеский. Неужели страшный начальник — их ровесник?
        — Добрый…  — нестройно ответили юноши.
        Тень за ширмой чуть наклонилась в их сторону.
        — Так вот вы какие…  — наконец произнес Немо,  — Молодые. Совсем молодые люди, чуть было не начавшие войну…
        Цайт почувствовал, как по его спине сбегает струйка пота.
        — Я знаю вас,  — продолжал Немо негромким голосом,  — Я знаю вас всех. Ваши настоящие имена…
        Ксавье чуть дернулся.
        — …вашу настоящую родину…
        Слегка побледнел обычно загорелый Цайт.
        — …ваших родных…
        Скрипнул зубами Вольф.
        — …причины, по которым вы оказались в Черной сотне…
        Йохан не шелохнулся, окаменев.
        — Единственное, чего я не знаю — ваши мысли… Расскажите мне, что произошло в ночь на двадцать первое.
        Несколько секунд молчания. Несколько взглядов, брошенных в сторону Симона.
        — Расскажите,  — прозвучал голос Немо,  — Я знаю о том, что случилось больше, чем вы все впятером. Расскажите. Я хочу услышать эту историю из первых уст.
        Ксавье глубоко вздохнул. Кому-то надо начинать…
        — В ту ночь,  — заговорил он,  — мы решили выйти из школы Черной Сотни, что на улице Серых Крыс…

5

        Рассказ затянулся. Немо не удовлетворился одним только Ксавье, он требовал повторения истории от каждого участника событий. Разве что чернокожий сотник молча стоял в своем углу.
        Курсанты увлеклись. Произошедшее той ночью трое суток назад всплывало перед глазами, на мгновение становясь вновь живым…
        Узкий карниз второго этажа… Холодный ветер, бросающий снег… Песня двух девочек «Четыре поросенка»… Низкая дверь «Танненбаумбир»… Девушка, дочка хозяина…
        — Как-как?  — переспросил Немо,  — Вы видели дочку хозяина? После этого Йохан вышел из пивной?
        Ребята кивнули вразнобой.
        — А что?  — не выдержал Цайт.
        — Продолжайте,  — не ответил на вопрос Немо.
        Рассказ потек дальше. Темный силуэт за ширмой внимательно слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. События той ночи мелькали как картинки в перелистываемой книге.
        Одноглазый Северин Пильц… Следы Йохана на снегу… Двое, тащившие тело… Ошибка… Драка… Убийство… Карета… Выстрелы… Убийство… Кучер… Фюнмарк… Разговор… Вопрос… Решение… Кабинет сотника…
        Наконец вопросы Немо закончились. Ребята молчали. Молчал и начальник тайной полиции.
        — Вы знаете, сколько людей убивают в Бранде каждую ночь?  — спросил неожиданно Немо,  — Сколько их пропадает без всякого следа?
        Ребята молчали. Поднятая тема им не очень понравилась.
        — Я задал вопрос.
        Курсанты переглянулись, медленно, как будто боялись отвести взгляд от темного силуэта.
        — Нет,  — Ксавье нельзя было назвать трусливым, но этот человек его пугал,  — мы не знаем.
        — Много. Поверьте мне, много.
        Немо помолчал.
        — Почему вы не бросили тела и не сбежали?
        — Мы не трусы!  — вспыхнул Вольф.
        Немо помолчал.
        — Никто не обвиняет вас в трусости,  — сказал он,  — В трусости вас никто не обвиняет… Почему вы не бросили тела и не сбежали?
        — Брошенные тела,  — начал Ксавье,  — могли вызвать подозрение… Фюнмаркцы могли сказать, что их посольских убили специально…
        — Почему,  — перебил его Немо,  — в таком случае вы не спрятали тела, курсант Ксавье?… Я не поверю, если ты скажешь, что тебе не пришло это в голову…
        — Если бы это были обычные люди,  — внезапно вступил Йохан,  — то их тела можно было бы спрятать. Но фюнмаркцы стали бы искать своих людей и рано или поздно, но нашли бы. Даже если не нашли бы, то в таком случае все равно могли обвинить Шнееланд в убийстве…
        — Шнееланд…  — проговорил Немо,  — Шнееланд… Но вы, все четверо, НЕ шнееландцы…
        — Мы все — белоземельцы,  — перебил всех Вольф,  — И мы пришли в Бранд, чтобы служить королю Шнееланда, а значит…
        — Помолчи,  — силуэт поднял руку. Некоторое время он посидел молча, только светильники тихо шептали.
        — Вы пришли в Шнееланд, чтобы служить…  — повторил он слова Вольфа,  — А если завтра король умрет? Кому тогда вы будете служить?
        — Новому королю,  — в таких вещах Вольф не сомневался.
        — А если новый король окажется тираном? Кровавым безумцем, чьи войска будут жечь и насиловать? Будете ли вы по прежнему служить ему?
        Вот в таких вещах Вольф сомневался.
        — За что вы служите, юноши? За родину? Но Шнееланд — не ваша родина… За деньги? Но вы — не наемники… За звания? Но разве в Айнштайне нет армии?… Вас заставили? Нет… Вас вынудили обстоятельства? Нет… Так почему в истории с фюнмаркским посольством вы оказались на стороне Шнееланда?
        Симон, тихой тенью застывший в углу, с интересом прислушивался к странному разговору.
        Юноши смотрели друг на друга.
        Это был легкий вопрос. Это был трудный вопрос.
        Почему человек любит своих родителей? Почему не изменяет жене, даже если есть возможность и никто не узнает? Почему не ворует, если знает, что останется безнаказанным? Почему идет на верную смерть, спасая других? Почему не предает, если предали все? Почему не обманывает, если обманывают все?
        Почему?
        С позиций рациональности и чистого интеллекта все эти поступки выглядят глупыми. Гораздо правильнее и рациональнее выгнать родителей из дома, чтобы не кормить их в старости — пользы-то от них уже никакой, изменить жене при удачной возможности, украсть, обмануть, предать, если выгодно ТЕБЕ. Почему, с точки зрения холодного разума ты должен думать о ком-то еще? О других людях? Смешно… О стране? Смешно… О чужой стране, которой ты служишь? Еще смешнее…
        Вот только человека делает человеком не только разум, но и что-то еще…
        Честь дворянина, собственное достоинство, моральные принципы, воспитание, традиции и обычаи… Им нет рационального объяснения, но без них человек — всего лишь эгоистичное СУЩЕСТВО.
        Курсанты молчали. Они не могли ответить на вопрос начальника тайной полиции. Каждый из них знал, что будет служить Шнееланду. Просто ЗНАЛ.
        — Подумайте над моим вопросом…  — полупроговорил-полупрошептал Немо,  — И запомните: за большую услугу, оказанную стране, вы бы получили большое вознаграждение, но вы оказали Шнееланду не просто большую, а ОЧЕНЬ большую услугу… Такое не забывают… Можете идти…

6

        Протопали сапоги выходящих из комнаты. Скрипнула дверь, шаги прозвучали в коридоре, заскрипели ступени лестницы, все стихло… Еле слышно стукнула дверь выхода.
        Наступила тишина.
        В этой тишине человек, сидевший в кресле за ширмой, повернулся к тому, кто сидел рядом с ним, невидимый для находящихся в комнате.
        — Господин Немо,  — спросил человек того, кто подсказывал ему, что нужно говорить,  — почему вас так заинтересовали эти четверо? Вы ведь обычно не встречаетесь с каждым курсантом Черной Сотни?
        Немо — настоящий Немо — откинулся в кресле, положил ногу на ногу и улыбнулся:
        — Не слишком ли много вопросов для моего Голоса?
        Бывают случаи, когда начальнику тайной полиции необходимо лично пообщаться с тем, кто не посвящен в секрет его личности, и при этом может встретиться с ним, когда Немо находится в своей повседневной ипостаси. Вот для таких случаев, чтобы избежать случайного опознания по голосу, Немо отделил свой голос от себя.
        Непосвященные, с которым он разговаривает, слышат не его голос, а его Голос: молодого человека, бывшего актера бродячего цирка, с которым Немо был дружен еще до такого как стал тем, кем стал.
        — Вы же знаете мою страсть, господин Немо,  — улыбнулся Голос.
        Он служил начальнику тайной полиции, верно и беззаветно, так как именно такая служба позволяла ему знать то, что происходит втайне от всех, видеть скрытые шестеренки, движущие политику страны, понимать истинные причины происходящего.
        Секреты — они как деньги. Есть транжиры секретов, которые, узнав что-то, лопаются от желания похвастаться своими знаниями, как моту необходимо потратить любую монетку, попавшую к нему. И есть скупцы, копящие тайны в сундуках своей памяти. Узнать от них какой-то секрет — все равно что вырвать лишнюю монетку из цепких пальцев ростовщика.
        Голос был из последних.
        — Они умны,  — задумчиво произнес Немо,  — Умны и честны, а это редкое сочетание. Много умных, да мало верных… Много верных, да мало умных… Возможно, их честность проистекает из их молодости, из юношеской наивности, возможно…
        — Умными людьми опасно управлять.
        — Да, опасно. Поэтому многие предпочитают управлять глупцами. Но те цели, которые можно достичь с помощью умных подчиненных, превышают риск. Упасть с барана мягче, чем с коня, но баран не увезет тебя туда, куда доскачет конь. Мне нравятся эти парни. Вот этого,  — Немо ткнул пальцем в ширму, в том направлении, где сидел один из четырех друзей,  — после окончания курса я, пожалуй, возьму себе.

7

        Ночь. Глубокая ночь.
        Комната четырех курсантов погружена во мрак. Дверь надежно закрыта снаружи.
        Спокойно спит Йохан, который, похоже, никак не переживает по поводу встречи с самым секретным человеком Шнееланда, а может и всего мира. Спит и Цайт, который быстро успокоился.
        Вот Вольфу не спится. Юноша на секунду задержал дыхание и прислушался. Ксавье не было слышно. Вовсе.
        — Ксавье,  — прошептал Вольф,  — ты не спишь?
        — Нет,  — ответил из темноты спокойный голос.
        — Почему?
        — Думаю.
        — Ксавье,  — Вольфу не давал покоя один вопрос,  — Как платят за ОЧЕНЬ большую услугу?
        Логика подсказывала что если, за большую услугу получаешь большое вознаграждение, то за очень большую — очень большое. Жизненный опыт говорил, что не все так просто.
        Темнота молчала.
        — Ксавье?
        — За ОЧЕНЬ большую услугу,  — прошептал тот,  — обычно платят тем, что никому о ней не рассказывают. Этого бывает достаточно.

8

        Ночью люди спят. Но есть те, кому такое времяпровождение кажется напрасной тратой драгоценного времени.
        В одном из потайных помещений королевского дворца сидели за низким столиком и пили кофе Известный Неизвестный, тот, кто управлял Шнееландом, и Неизвестный Известный. Начальник тайной полиции. Немо.
        В углу пыхтел паровой автомат, подключенный к трубам отопления и варящий кофе, которое разливалось по прозрачным чашкам из дорогого ледяного хрусталя.
        Стеклянные Острова, затерянные на далеком севере, названы так потому, что проморожены насквозь и все, что попадает на них, замерзает до стеклянного звона.
        — …кто баламутит воду в рабочих кварталах столицы, пока установить не удается. Возмущения начались около недели назад. Известно только, что за всем стоит либо небольшая группа, либо и вовсе один человек.
        — Не упускать,  — кивнул Известный Неизвестный,  — совсем не нужно, чтобы в рабочей среде зазвучала злая музыка. Особенно, если она двинется по стране. И сугубо особенно, если она зазвучит в Штальштадте.
        — Там все под контролем.
        — Хорошо. Что с фюнмаркцами?
        Немо помолчал.
        Удалось совершенно точно установить, что соседи хотели достичь своей авантюрой. Капитан ан Блюментрост, помощник советника по вопросам армии, должен был убить всех сотрудников посольства, живших в особняке на улице Горлицы и оставить тело сотрудника тайной полиции, которого якобы сумел прикончить смертельно раненый, скончавшийся от потери крови после убийства.
        Кстати, стало известно, как сумели вычислить агента Зебена: его жена случайно увидела у мужа жетон тайного полицейского. Вместо того чтобы сказать об увиденном мужу, она промолчала, но не удержалась и рассказала о находке своей подруге, которая, к несчастью, была мелким информатором шпионов Фюнмарка. За подружкой, продавщицей зелени на рынке, уже следили и нити тянулись в очень интересных направлениях…
        Фюнмаркцы собирались обвинить Шнееланд в убийстве своих людей, что, при наличии тела полицейского не было такой уж трудной задачей, и обвинить короля Леопольда — в неспособности управлять страной. Мол, либо король лично приказал своим кровавым псам убить несчастных посольских, либо его люди творят, что хотят, а значит, король уже не может управлять страной. Периодически Фюнмарк поднимал идею недееспособности Леопольда, обвиняя того, то в сумасшествии, то в алкоголизме, то в различных нехороших наклонностях, но, до сих пор единственным подтверждением были только слова и статьи в газетах. Бойня же на улице Горлицы за таковое доказательство отлично сходила. Либо король Леопольд — кровавый безумец, либо же — безвольный правитель, в любом случае, Фюнмарк разрывал дипломатические отношения, объявлял, что находит в состоянии войны с Шнееландом, после чего должны были начаться стычки на границе и поддержка претендентов на престол.
        Правда, с законными претендентами на трон Шнееланда было плохо. Старший брат Леопольда, Конрад, погиб на охоте почти сразу же после смерти их отца, из прямых родственников остался только престарелый герцог Вольфганг айн Ангсткап, три сына которого также погибли: кто на войне, кто в несчастных случаях. Единственный внук герцога Максимиллиан, тихий юноша, был пятнадцать лет назад обвинен в жестком изнасиловании и убийстве дочери графа айн Гельба, просидел все это время в одиночной камере замка Венн, где и умер год назад.
        — Узнай, кого они хотели поддерживать. И еще… Собирались ли предъявляться территориальные претензии, требования компенсации землями?
        — Насколько мне известно — нет,  — покачал головой Немо.
        — Плохо. Фюнмаркцы, не желающие получить долины реки Миррей — это не фюнмаркцы. Да и сама интрига для них слишком сложна… Похоже, за ними кто-то стоит… Скорее всего, Брумос, это в его стиле…
        — Узнаю,  — Немо неожиданно улыбнулся.
        — Что смешного?  — поднял брови Известный Неизвестный.
        — Такой план… Сколько денег и усилий потрачено, и все испортили четверо мальчишек.
        — Обрати на них внимание. Такое везение должно быть на нашей стороне.
        — Я уже поговорил с ними.
        — Что скажешь?
        — Убийца, вор, беглец и задира.
        — Интересная характеристика. Я потом взгляну на них. Что с Гольденбергом?
        — Все готово. Осталось только найти подходящую кандидатуру.

9

        Наверное, в каждом мире, в каждой стране, в любом времени есть такая легенда. Затерянная в джунглях страна, одинокий остров в океане, заброшенный город в пустыне… Название не важно, важно содержание.
        Место, где находится очень много золота.
        Золото хотят все, но почти никто не жалеет ради его добычи стоять днями по колено в воде или долбить киркой неподатливую породу. Каждый мечтает однажды найти таинственное место, где все усыпано золотым песком, где самородки валяются прямо под ногами, место, нашедший которое становится сказочно богат.
        Так и появляются легенды.
        Так появилась легенда о Монтеоро. Так называли это место на староренчском языке, в Шнееланде же его переводили на белоземельский.
        Гольденберг. Золотая гора.
        Где-то в джунглях Трансморании прячется эта гора, гора, источенная пещерами, как сыр, гора, в недрах которой золото лежит кусками и остается только поднять его, гора, в которой течет ручей, насыщенный золотом до такой степени, что предмет, опущенный в него, покрывается слоем драгоценного металла за несколько часов, а вместо гальки в ручье перекатываются течением золотые окатыши.
        Легенда на то и легенда, чтобы в нее верили только романтики, а серьезные люди считали вымыслом. Красивым, но вымыслом. Однако вымысел, даже самый красивый, не способен сделать так, чтобы золото появилось в реальности.
        Вот уже десять лет то в одном государстве Запада, то в другом, всплывают золотые самородки. Проданные ювелиру, заложенные в банке, найденные у мертвого тела. Необычные самородки, похожие на обкатанную водой гальку.
        За слухами о Золотой горе что-то было. Что-то реальное. А в таком случае легенда становится ВЕРСИЕЙ.



        ГЛАВА 10
        БРАНД
        КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ
        1 ЧИСЛО МЕСЯЦА КУПЦА 1855 ГОДА


1

        Слово — тоже оружие. Слово может ранить сильнее, чем меч рыцаря, ударить подлее, чем стилет ресского брави, уничтожить надежнее, чем топор палача… Представляете, какой силой обладает газета, в которой этих слов — не одна тысяча?
        Рихард айн Штурмберг, Первый маршал королевства Шнееланд, свернул в трубку «Герольд Бранда», столичную газету, и оглянулся в поисках жертвы. Но мух не было видно ни одной: то ли они вовремя сообразили, что маршал открывает на них охоту, то ли все дело было в том, что зимой мухи не водятся.
        Газета упала на стол и развернулась, открыв крупный заголовок на первой странице: «Как победит наша армия». В статье рассказывалось о шнееландско-фюнмаркской войне 1845 года, годовщина которой будет праздноваться в этом году. Праздноваться, естественно, в Шнееланде, ибо Фюнмарк тогда проиграл. Казалось бы, что может быть плохого в рассказе о героизме и подвигах, сражениях и битвах, в особенности, если ты читаешь о том, как твоя страна победила? Как оказалось, плохого может быть ОЧЕНЬ много…
        Редактором газеты «Герольд Бранда» был Вольдемар Мессер, низенький, сутулый, вечно подергивающийся, подпрыгивающий, подмигивающий и гримасничающий человечек. Человек, который, полное впечатление, ненавидел собственную страну.
        Не все статьи — о, далеко не все — даже не в каждой газете, были наполнены ядом и желчью. Слово было оружием, и Мессер владел этим оружием не хуже, чем записной бретер — шпагой. Он мог написать заметку о постройке нового завода так, что у читателя складывалось полнейшее убеждение, что завод вовсе не построен, потому что деньги украдены, а если и построен, то не тот, не там и не так. Редактора несколько раз пытались избить, но этот человечек развивал в случае необходимости удивительную скорость. Ни в одной самой крошечной заметке он не приблизился к оскорблению короля или королевской власти, зато, пользуясь тем, что доброе имя страны не защищено законами, пользуясь каждым удобным случаем изливал потоки грязи на жителей Шнееланда. Если верить Вольдемару Мессеру, то шнееландцы отличались тупостью, трусостью, обжорством, ленью, жадностью и бессердечностью. И опять-таки, он никогда не говорил и не писал ничего подобного ПРЯМО, но тот, кто читал его статьи, часто сжимал кулаки в бессильной злобе, чувствуя себя оскорбленным.
        «Как победит наша армия». Мессер не опустился до того, чтобы оскорбить смелость и боевой дух ветеранов той войны — тем более что многие из них были живы, здоровы и неплохо владели оружием — но всласть потоптался на солдатах нынешней армии. Его, Первого Маршала армии. Из статьи однозначно следовало, что нынешние солдаты ленивы, глупы, плохо обучены и вооружены. Впрямую не говорилось, но подразумевалось, что виной всему дуболомы-офицеры, медноголовые генералы и, как вершина хаоса и развала постигшего армию — смазливый красавчик на месте Первого Маршала. «Как победит наша армия?» — задавал вопрос Мессер и сам же на него отвечал «Никак».
        Зеленые кошачьи глаза маршала сощурились в довольной улыбке.

2

        Когда-то, давным-давно, газеты содержали исключительно новости. События, которые на самом деле произошли. Кто-то въехал в город, а кто-то выехал из него, кто-то женился, а кто-то умер, король издал указ, на улице Ромашек сгорел бордель, на границе с Фюнмарком — стычки, на границе с Вайсбергом — тишина… Газетеры честно старались добыть и донести до читателя информацию. И так было до тех пор, пока газет не стало МНОГО.
        Что купить? «Вестник Бранда» или «Герольда Бранда»? «Ротеворт» или «Бреннензель»? «Свежие сплетни» или «Последние слухи»? Если новости, по сути, одни и те же. Читатель потянулся к тому, кто рассказывал ИНТЕРЕСНЕЕ. К тому, кто лучше владел словом. К лучшему рассказчику.
        Газеты сражались друг с другом, используя авторов в качестве солдат и перья в качестве шпаг. Вместо крови лились чернила, вместо мертвых тел падали продажи, вместо надгробий появлялись заколоченные двери редакции с прибитой бумажкой «Продается». Выживали самые умелые, те, кто умел пользоваться словом, как оружием, те, кто фехтовал словами лучше других, те, кто умел подать драку фабричных рабочих как эпическую битву, а свадьбу дочери торговца мебелью — как событие года.
        Журналисты играли словами, народ жадно глотал газеты и требовал еще. И у газетчиков закружилась голова. Они узнавали новости первыми и им начало казаться, что они знают что-то, недоступное другим людям.
        Словами можно описать все. И если ты владеешь словом, значит, ты можешь описать все, что угодно. Значит, ты знаешь всё.
        Сначала в статьях появлялись замечания журналистов, их собственное мнение о происходящем. Люди читали, и газетчики начали думать, что их мнение — верно. Собственных размышлений становилось все больше и больше, и, наконец, начали появляться статьи, полностью состоящие из размышлений и рассуждений. Первоначально такие статьи писали те, кто на самом деле разбирается в вопросе: ученые, философы. Народ читал и верил. И привыкал верить тому, что пишут в газетах. И уже не обращал внимания, что статей, авторами которых были ученые, становится все меньше, а статей, написанных самими газетчиками — все больше…
        Газетчики забыли о том, что когда-то были всего лишь разносчиками информации и стали разносчиками идей.
        Тонкие сильные пальцы скрутили газету в плотный ровный жгут. Взмах рукой — и бывшая газета пролетела через весь кабинет и расплющила таракана, сидевшего в темном углу под самым потолком.

3

        Как победить? Почему одна армия победила, а другая — проиграла? Тысячи, миллионы копий сломаны в воображаемых сражениях по этому вопросу.
        Одни полагают, что все дело в том, чтобы солдат больше боялся собственных командиров, чем врага. Но Первый маршал знал множество войн — и в некоторых из них был непосредственным участником — но не знал ни одной, которая была бы выиграна только потому, что за спинами солдат стояли палачи-дециматоры.
        Другие считают, выигрывают большие батальоны. Но Первый маршал знал и случаи, когда огромные толпы рассеивались силами, многократно меньшими по количеству людей. Он точно знал по крайней мере один случай, когда победа была достигнута при двадцатикратном превосходстве противника.
        Третьи уверяли, что побеждает всегда тот, на чьей стороне правда. С ними маршал соглашался, но, если вспомнить, что правда у каждого своя, то приходилось признать, что наличие у тебя правды не дает гарантии, что ты победишь. Правда противника в этот раз может оказаться сильнее.
        Так как же победить? Рихард айн Штурмберг прошел не одну войну, он был не только Первым маршалом, но и простым солдатом и точно знал одно: для того, чтобы победить, тебе нужны солдаты, которые захотят воевать.
        Солдаты — не шахматные фигурки и не фишки настольной игры и их не заставишь идти в бой, на смерть, если они не хотят воевать. Ты можешь запугать их, и они даже пойдут в бой, но тут же разбегутся, если увидят, что противник сильнее тебя. Ты можешь заплатить им, но кто пойдет на смерть за деньги, зная, что на тот свет их не заберешь. Ты можешь разрешить им грабить и получишь вместо армии огромную банду мародеров, не желающих воевать, если не видно прибыли. Солдат всегда должен знать, за что он воюет.
        Возможно, у кого-то было другое мнение на этот счет, но айн Штурмбергу всегда было плевать на мнение других.
        Первый маршал видел три составляющие победоносной армии.
        Первое: гениальный стратег. Такой у Шнееланда был.
        Второе: солдаты, которые знают, за что воюют.
        Третье: тот, за кем они пойдут в бой.
        В старину впереди армии шли конные рыцари. Огромные, неуязвимые в своих доспехах, смертоносные. Никто, собственно, не считал солдат: сила армии измерялась в количестве рыцарей. Они рассеивали солдат противника, и своим солдатам оставалось только добить бегущих и уцелевших.
        А потом пришел прогресс.
        Рыцарей начали расстреливать из луков, арбалетов, ружей, пушек, они потеряли свою неуязвимость. Если раньше рыцарь вел своих солдат, и они чувствовали себя под защитой его неуязвимой брони, то теперь их бывший вождь сам нуждался в защите. Рыцари превратились в офицеров, не столько ведущих, сколько гонящих солдат в бой. А Первый маршал еще помнил насколько сильно солдату иногда нужно ощущение того, что есть кто-то сильный и могучий, который пойдет впереди него…
        Маршал опять довольно улыбнулся.
        Прогресс, который уничтожил старинных рыцарей, теперь может вернуть их обратно на поле боя. Уже обновленных и многократно более сильных.
        Пушистые ресницы прикрыли изумрудные глаза. Перед мысленным взором айн Штурмберга предстало видение «новых рыцарей».
        Паровая машина вместо сердца. Обжигающий пар вместо дыхания. Стальные шатуны вместо мускулов.
        Броня, неуязвимая для пуль. Щит, от которого отлетают ядра пушек. Огромный шлем, из бойниц которого глядит тот, кто управляет «рыцарем». Разящее без промаха оружие.
        Да, за таким рыцарем солдаты пойдут в бой. За ним и за тем, кто даст им его.
        Победа обеспечена.
        Дело за малым: получить «рыцарей». Но это действительно малое дело: в мастерских Штальштадта уже грохочут паровые молоты, гнущие и плющащие броню, уже дышат паром машины, которые оживят стальных гигантов.
        Маршал улыбался.
        Скоро, уже скоро…

4

        Тот, кто работает с детьми, должен любить детей. Работающий с лошадьми — должен любить лошадей. Математик должен любить числа, моряк — корабль, крестьянин — землю.
        Тот, кто работает с деньгами, должен их ненавидеть.
        Королевский казначей Винсент айн Лаудер накапал в кружку с кипяченой водой порцию валериановой настойки и залпом выпил, скривившись от мерзкого вкуса.
        Пальцы рук потихоньку переставали трястись.
        Казначей не мог ненавидеть деньги, он их любил, нежной беззаветной любовью, какой старые девы любят кошек. Он искренне не понимал, зачем другие стремятся к власти.
        Зачем нужна власть? Власть — это нечто эфемерное и иллюзорное, власть не намажешь на хлеб, не нальешь в стакан, власть нельзя спрятать в сундук или закопать в землю. Фактически твоя власть тебе даже не принадлежит, ты владеешь ею постольку, поскольку другие люди признают твое право ими командовать. А вот деньги… Деньги, деньжата, денежки… Айн Лаудеру достаточно было знать, что на нескольких тайных счетах лежит круглая как земной шар сумма, которую он может потратить в любой момент, и его ощущения не сравнились бы ни с каким самым высоким правителем. Думая о своих деньгах он ощущал себя правителем целого мира.
        И тут вдруг оказывается, что от власти все-таки есть некоторая польза. Так, например, если у тебя есть власть, то никто не придет к тебе, не поинтересуется, откуда же у казначея, пусть даже королевского такие суммы на счете и не отберет нажитое бессонными ночами.
        Ах, какие комбинации проводились, какие сложные схемы остались навсегда похоронены в архивах, какие тайны умерли, иногда вместе со своими носителями… Казначей знал, какие потоки золота, какие суммы, даже не представимые обычному человеку, постоянно вливаются в казну и, главное, выливаются оттуда, растрачиваясь, по его мнению, на всякие глупости. Если этот поток уменьшится на пять-десять процентов — никто и не заметит. Зато это заметит и ощутит разбухший счет в одном из банков Брумоса, Ресса или Ренча.
        И тут вдруг — война. И счета оказались под угрозой. Вот тут и пожалеешь, что у тебя нет власти.
        Казначей посмотрел на бутылку темного стекла с валериановой настойкой и отодвинул ее. Он уже был спокоен.
        Если король не может защитить его деньги, то айн Лаудер найдет того, кто поможет ему.
        Как известно, именно деньги правят всем.

5

        Белый король медленно отступал от угрожающего ему вражеского канцлера. Шаг, еще шаг, еще… Тут черный канцлер отстал от него и бросился защищать уже собственного короля, на которого напал белый канцлер. Они закружились, один угрожая, другой прикрывая, казалось, никому не удастся ни выиграть, ни проиграть. И тут спокойно стоявший до этого момента белый епископ сделал короткий выпад, и черный король оказался обречен. Еще один, девятый шаг…
        — Рыцарем ходи,  — заглянул через плечо Вольфа Цайт.
        — Тут нет рыцарей,  — не отрываясь от шахматной штудии бросил Вольф.
        — Куда ж они делись? Проиграли коней в карты, пропили латы и подались в разбойники? Я точно помню, что в шахматах должны быть рыцари.
        — Это штудия, шахматная задача, которые мне дает господин Клинг.
        — И в чем суть задачи?
        — Сделать так, чтобы белые фигуры выиграли.
        — Так в чем проблема? Ты же и за черных играешь. Поддайся, да и все.
        — Нельзя. Нужно играть за обе стороны так, чтобы стараться выиграть. Господин Клинг говорит, что решая штудии, офицер учится, помимо прочего, правильно оценивать противника и думать за него. Чтобы предугадывать его действия.
        Цайт посмотрел на маленькую доску карманных шахмат. Их Вольфу подарил все тот же господин Клинг, учитель шахмат.
        — Ну…  — протянул Цайт,  — наверное, можно…
        — Задание штудии,  — спокойно заметил Вольф,  — нужно решить за наиболее малое количество ходов. Господин Клинг говорит, что решая штудии, офицер учится находить самое оптимальное решение в сложившейся ситуации.
        — И сколько ходов ты сделал?
        — Девять,  — Вольф поставил белого канцлера на нужное поле и тут же расставил фигурки обратно в исходную позицию,  — Но можно найти решение и короче.
        — И как? Получается?
        — Цайт, у тебя СВОИХ заданий нет?
        Господин Клинг говорил, что решая штудии, офицер учится терпению и спокойствию в любой ситуации. Однако, когда задания не получались, Вольф вместо спокойствия чувствовал желание бросить доску о стену с размаха и кого-нибудь убить. Например, надоедливого Цайта. И еще кого-нибудь.
        — Нет,  — самодовольно ответил Цайт, не подозревающий о тайных желаниях Вольфа,  — Я свои задачи уже решил. Хочешь, помогу?
        — Нет,  — прорычал Вольф. Очень спокойно и терпеливо.
        Понятливый Цайт отстал. Посмотрел на Ксавье, который молча рисовал на бумаге черточки и значки, периодически сверяясь с лежащей на кровати книгой. Он тоже решал какую-то задачу, а значит, незваному помощнику будет рад нисколько не больше Вольфа. Цайт бесшумно начал подкрадываться к склонившемуся над набором гримировальных принадлежностей Йохану. Шажок. Еще шажок…
        — Я все слышу,  — невозмутимо заметил Йохан и повернулся. Цайт с трудом удержался от того, чтобы не шарахнуться в сторону.
        Они уже успели привыкнуть к тому, что молчаливый товарищ может оказаться в гриме старика, моряка, даже шварца, к тому, что у него может появиться безобразный шрам через все лицо или крючковатый нос. Но сейчас неподвижные глаза Йохана были затянуты мутными бельмами.
        — Скажи мне,  — прошептал Цайт,  — что это грим.
        Ксавье поднял голову от чертежа, посмотрел на слепого Йохана и снова углубился в задачу. Вольф что-то бормотал, кажется, обещал придушить белого канцлера, если тот будет продолжать упрямится.
        — Грим,  — наконец ответил Йохан.
        Он взял себя пальцами за глаза — Цайта передернуло — и вынул из глазниц две небольшие пластинки молочно-мутного стекла.
        — Грим,  — повторил Йохан, моргая покрасневшими глазами, в этот раз своими собственными,  — Фараны придумали, для того, чтобы слепых изображать. Даже видеть можно, хотя и смутно, вот только долго носить нельзя, глаза быстро устают.
        Он положил «глаза» в маленькую коробочку и поместил в шкатулку с остальным гримом.
        В дверь постучали и следом быстро вошел сержант Зепп. Все четверо синхронно вздрогнули: прошлый приход сержанта в неурочное время закончился встречей с главой тайной полиции и приятных воспоминаний не оставил. Неужели Немо опять что-то придумал?
        — Чем заняты, курсанты?  — сержант заложил руки за спину и качнулся с пятки на носок.
        — Дополнительные задания, господин сержант,  — ответил за всех Ксавье.
        — Бросайте все и в гардеробную,  — коротко приказал сержант,  — там выберете себе парадные мундиры по размеру и через четверть часа будьте готовы на выходе из школы. Чего ждем?
        Парни молча переглянулись.
        — Господин сержант,  — осторожно спросил Ксавье,  — А куда мы собираемся?
        Сержант, не ответив, подошел к юноше и пристально посмотрел ему в глаза:
        — С каких это пор приказы начали обсуждаться?  — тихо проговорил он.
        Обвел взглядом притихших курсантов и широко улыбнулся:
        — Я не знаю, куда Симон возил вас в прошлый раз, но сегодня вам повезло, холера. Господин старший сотник хочет, чтобы именно вы сопровождали его на королевском балу.

6

        Для королевского бала бывают различные поводы: день рождения короля либо его же именины, крестины королевской дочери либо ее же помолвка, рождение наследника или же его свадьба, удачная королевская охота или неудачная рыбалка, встреча важного гостя или его же проводы, хорошее настроение короля или плохое — королевы, или же бывают балы и просто так.
        Сегодняшний бал был в честь праздника. Простонародный праздник, официально именуемый днем святой Валентины, был всем известен под названием День Пива и Мяса. По легенде, не одобряемой церковью, правда, святая Валентина обладала кружкой, в которой никогда не кончалось пиво и кольцом колбасы, который опять-таки никогда не кончался, сколько бы от него не отрезали. Сегодня жители Бранда будут гулять допоздна, пить пиво и есть мясо во всех его видах, плясать на улицах и петь веселые песни. В королевском дворце такого, разумеется, не будет, ибо пиво — напиток простонародья, не будет шкворчащих колбасок, поджаренных на кострах, истекающих растопленных салом и горящих во рту от перца, не будет прыжков и кружения под пиликанье скрипок и свист дудок, не будет девушек, тайком от родителей целующихся в темных закоулках со своими возлюбленными… Хотя нет, последнее все-таки будет. Потому что девушки-дворянки хотят того же, что и девушки-горожанки: чтобы их любили. На самом деле, различие между королевским балом и городским праздником не так уж и велико.
        Да, не будет пива, зато в бокалах будет шипеть пузырьками золотистый зект — игристое вино Зонненталя, не будет колбасок, зато будут бутерброды с мясом, а для особо изысканных гостей — белые и темно-красные розы, искусно свернутые поварами из тончайших ломтиков мяса. Будут и танцы и музыка, будет праздник.
        Цайт отделился от своих друзей и ловко подхватил с подноса сразу четыре высоких бокала с зектом. Повернулся, увидел укоризненный взгляд Ксавье и, крутанувшись, успел поменять один бокал на вазочку с нежно-розовым мороженым.
        — Совсем неплохо, ничуть не хуже ренчских вин,  — сказал он, отпивая глоток,  — Говорят, что когда зоннетальский король только решил разводить виноградники и делать вино, зект был кислым и почти не пенился, из-за чего над его идеей все тихонько смеялись.
        — И что на это сказал король?  — Ксавье отделил ложечкой идеально-круглый шарик мороженого и отправил в рот.
        — Сказал «Плевать, что не пенится, зато — свое».
        — Правильно,  — одобрил Вольф неизвестного ему короля,  — Мой отец всегда говорил, когда я кричал, что у меня не получается: «Сразу хорошо не получалось ни у кого. Но если не будешь делать неудачных попыток — никогда не научишься делать удачные».
        Четверо курсантов школы Черной Сотни, в угольно-черных мундирах, стояли у стены огромного зала в королевском дворце. Они были не одиноки: то тут, то там находились такие же молодые, как они сами, офицеры в разноцветных мундирах своих полков, молодые провинциальные дворяне, старавшиеся держаться вместе, наследники богатых семей, лениво оглядывающие происходящее с видом «Мне все это давно надоело»… У противоположной стены точно так же, под присмотром мам, тетушек, бабушек, находились молодые девушки…
        В центре зала, на зеркальном паркете из полированного дерева, под светом, льющимся с огромной хрустальной люстры, под музыку, поющую с балкончика, кружились пары. Центром танцевальной карусели был, безусловно, Первый Маршал. Он танцевал с маленькой хрупкой женщиной, которая, в своем красном платье, казалась букетом роз в руках знаменитого любовника. Золотые волосы маршала, стянутые в хвост, развевались во время особо искусных пируэтов и Цайт, с неудовольствием отметил про себя, что его собственные волосы, цветом которых он всегда гордился, по сравнению с маршальскими выглядят как пучок соломы. Красивой, блестящей, яркой, но всего лишь соломы.
        — Ты смотри, что творят,  — простонал он.
        — Да,  — спокойно заметил Ксавье,  — маршал великолепен во всем.
        — Да при чем здесь маршал! Ты на девушек посмотри. Я месяц не видел никого, кроме своры мужчин, а они так бессовестно оголили плечи!
        Вольф взглянул на танцующих. Цайт преувеличивал: в зале было прохладно и многие — да почти все — девушки и женщины прикрыли обнаженные по моде плечи тонкими накидками. Впрочем, на голодного курсанта белая кожа плеч и верха груди, просвечивающаяся сквозь полупрозрачную ткань, действовала еще сильнее, заводя и раззадоривая. Тут уже и сам Вольф почувствовал некоторое неудобство, как будто форменные штаны вдруг стали слегка тесноваты.
        Йохан невозмутимо стоял у самой стены, глядя на короля. Его величество Леопольд Седьмой, сидел на троне, стоявшем на возвышении и милостиво — а может быть полусонно — оглядывал танцующих. Рядом с ним светился снежно-белым атласом пустующий трон королевы. К самому началу бала они опоздали, возможно, королева была, но потом ушла.
        Говорят, король в любой момент может сойти с трона и начать танец с любой из женщин в зале — это считается знаком особой милости. Но от огромного как бегемот короля Леопольда ожидать такого подвига было по крайней мере глупо.
        Мимо ребят проскользил в танце черный силуэт их командира. Старший сотник на мгновенье отвел взгляд от обмиравшей в восторге партнерши и подмигнул курсантам.
        — Ну что ж…  — Цайт поднес к губам бокал.
        — Так-так-так,  — произнес незнакомый голос.
        К курсантам подошел странный человек: в изумрудно-зеленой одежде, в старинных башмаках с огромными пряжками, тоже изумрудными, в огромных зеленых очках.
        — Юноши, без зазрения совести пьющие вино,  — укоризненно покачал головой человек,  — В мои времена ТАКОГО себе не позволяли.
        Цайт смущенно убрал бокал. Вольф, который успел отпить пару глотков, покраснел, мучительно пытаясь понять, почему нельзя пить вино и кто это вообще такой.
        — Я вижу,  — человек посмотрел на Ксавье, невозмутимо облизнувшего ложечку от мороженого,  — ваше воспитание оставляет желать лучшего. Вы даже не знаете, КТО перед вами!
        — Ну почему же,  — Ксавье отделил от вазочки еще один безукоризненный шарик,  — Если я не ошибаюсь, вы — личный шут его королевского величества Николаус Фасбиндер.
        Цайт поперхнулся и закашлялся.
        — Шут?!  — Вольф машинально схватился за рукоять шпаги.
        — Но-но-но! Будете обижать меня — попрошу Леопольда, чтобы отдал вас мне в ученики.
        Шут хихикнул и скрылся.
        Возмущенный Вольф залпом отпил половину бокала. Цайт тоже поднес было вино к губам…
        — Добрый вечер, молодые люди,  — произнес приятный голос. Невысокий кругленький человек с доброй улыбкой смотрел на них. Несколько выжидательно.
        — Курсанты Черной сотни,  — первым сообразил Ксавье,  — Вольф, Ксавье, Йохан, Цайт.
        — Я вижу, меня вы не знаете,  — человек улыбнулся еще раз, отчего Вольфу почему-то припомнилась пасека,  — Королевский казначей. Прошу вас, не обращайте внимания на шута. Мерзкий человек с гнусными шутками. Но его величеству нравится, да, нравится…
        Казначей оглядел курсантов, задержав взгляд на Йохане, заулыбался вовсе уж умильно и, слегка наклонив голову, скрылся в толпе.
        — Что ему было нужно?  — посмотрел на своих друзей Цайт. Те пожали плечами, про казначея они знали ровно столько же, сколько и сам Цайт.
        «Все-таки надо выпить» — успел подумать он. Подумать успел, выпить — нет.
        — Добрый вечер, молодые люди,  — тихо произнесли рядом. Цайт вздрогнул.
        Худой человек в черной одежде возник как будто из ниоткуда. Короткая стрижка, узкая ниточка бороды, огибающая подбородок, серые глаза, холодные, как полированная сталь.
        Мэр Бранда. Ханс айн Грауфогель.
        — Я вижу, вы не танцуете…  — голос мэра был тих, но удивительным образом был прекрасно слышим сквозь играющую музыку,  — Почему? Вы не любите танцевать? Или вам не нравится бал?
        Курсанты дружно замотали головами. Дружно и молча. Последний вопрос звучал как обвинение в государственной измене.
        — Нам приказали оставаться здесь,  — Ксавье с неудовольствием почувствовал, что его голос дрожит.
        — Приказали…  — прошептал мэр,  — Слушаться приказов, даже таких — хорошая черта, редко встречаемая в таком юном возрасте…
        Он слегка покачнулся вправо-влево, как змея, гипнотизирующая жертву:
        — Ну что ж, не буду вам мешать… Развлекайтесь. Когда еще можно повеселиться, как не в молодости…
        Судя по интонациям, молодость мэр считал серьезным недостатком. Он посмотрел на замершего с бокалом в руках Цайта и по неподвижному лицу скользнула волна нервных импульсов.
        — Не буду вам мешать…  — повторил айн Грауфогель, отступая в толпу.
        Цайт провел ладонью по вспотевшему лбу. Поднес ко рту бокал…
        Перед глазами промелькнула темно-малиновая ряса. Рядом, совсем рядом прошагал кардинал Траум, глава церкви Шнееланда. Он мельком посмотрел на курсантов, особенно задержав взгляд на замершем с бокалом у рта Цайте.
        Тот медленно опустил руку. Цайту начало казаться, что бокал проклят: стоит только захотеть из него выпить, как тут же появляется кто-то с вершин, так сказать, власти. Он затравленно оглянулся и схватил стоявший неподалеку на низком столике бокал Йохана. Все равно тот и не подумал пить. С двумя бокалами Цайт повернулся к залу…
        Перед ним стоял незнакомый человек. Незнакомый, но, если судить по темно-синему мундиру с золотыми эполетами — в высоких чинах. Хотя и не военный.
        — Мне кажется,  — произнес он, глядя на Ксавье,  — или…
        — Я,  — перебил тот,  — курсант Черной Сотни. Мое имя — Ксавье. Моя фамилия — Черная Сотня.
        — Ну да,  — человек вежливо и немного печально улыбнулся, оглядывая всех четверых,  — Люди без прошлого… Прошу прощения.
        — Кто это был?  — Цайт со стуком поставил бокалы на столик. Не сработало…
        — Шнееландский министр земель Карл айн Шеленберг. Он знает меня по ПРОШЛОЙ жизни.
        — А…  — Вольф, который заворожено смотрел на девушек, повернулся было к Ксавье и замолчал. Хотя ему чертовки хотелось узнать, кем же был в прошлой жизни их товарищ, раз среди его знакомых водились министры.
        Цайт нервно оглянулся и схватил бокал. Поднес его ко рту, почти ощутил на лице крошечные брызги от лопнувших пузырьков зекта…
        Мимо опять прошел кардинал. На этот раз вдвоем со статным бородатым человеком, в котором только полнейший олух не узнал бы канцлера Айзеншена. Они оба недовольно посмотрели на бокал. Или Цайту уже так начало казаться. Он проводил взглядом темно-синюю и темно-малиновую спины и, отчаянно поднеся бокал ко рту, сделал глоток.
        Музыка остановилась.
        Герольды объявили перемену.
        Вольф старательно пытаясь не смотреть на округлые белые плечи одной из танцевавших — вырез платья открывал их на ладонь ниже ключиц — и поэтому не заметил движения среди людей вокруг. Все расступались, как будто по направлению к курсантам двигался опасный хищник.
        Отодвинулся в сторону пожилой генерал, только что разговаривавший со своей полненькой женой, и к курсантам вышел, сверкая белым мундиром с золотым шитьем сам Первый маршал.
        Зеленые глаза оглядели замерших юношей.
        — Великолепно,  — лениво заметил он.
        Цайт опустил бокал, нашарил столик и поставил бокал на него. Все вокруг старательно делали вид, что заняты своими делами, но их уши разве что не шевелились.
        — Великолепно,  — продолжил свою мысль маршал,  — не часто мне приходится видеть настолько хороших курсантов. Гордый взгляд, стальная выправка, отлично тело…  — алые губы маршала изогнулись в улыбке — …сложение…
        Цайта и Вольфа передернуло. Следом передернуло Йохана.
        Внезапно маршал шагнул вперед и его глаза оказались прямо напротив глаз окаменевшего Вольфа:
        — Но ведь это все не главное,  — в тихом голосе не было ничего распутного. В нем слышались шелест клинка, вынимаемого из ножен, свист пуль и вой вьюги, заметающей снегом мертвые тела,  — Главное — готов ли ты убивать и умирать во славу короля Шнееланда.
        Зеленые глаза смотрели серьезно и холодно, напоминая о том, что изумруд — тоже камень.
        — Да,  — Вольф побледнел и вытянулся,  — Готов.
        Айн Штурмберг протянул, не глядя, руку и снял бокал с подноса оказавшегося рядом как по волшебству слуги.
        — Я запомню тебя, курсант,  — произнес он,  — Я запомню вас всех.
        Тут маршал отметил, что в руках Ксавье нет бокала. Опустевшая вазочка из-под мороженого уже исчезла, унесенная одним из слуг.
        — Почему без вина?  — спросил он.
        — Я не пью,  — ответил Ксавье,  — вина.
        — Непьющему тяжело приходится на войне.
        — Я готов рискнуть.
        Маршал поднял бокал.
        — Я запомню вас всех. За тех, кто придет мне на смену!
        Его слова прозвучали неожиданно громко. Цайт наконец выпил свой полностью выдохшийся зект. И застыл.
        К ним приближался король.
        Леопольд Седьмой, затянувший свои телеса в розовый мундир, тяжело ступая двигался по замершему залу в сторону Первого маршала.
        В сторону четырех курсантов.
        — Рихард,  — произнес король,  — Я велел тебе подойти ко мне после окончания танца. Вместо этого ты болтаешь с этими юношами.
        Напрягшийся было Ксавье тихо выдохнул. У короял хватило такта не назвать их «мальчишками» или — если вспомнить, то, что говорят о маршале и короле — еще как-нибудь похуже.
        В принципе, король Леопольд не был плохим человеком.
        — Я,  — маршал сладко улыбнулся,  — должен знать тех, кто когда-нибудь сменит меня на посту Первого Маршала.
        Маленькие глазки короля заинтересованно ощупали каждого из четверых друзей, остановившись на каждом.
        — Ты полагаешь, что эти достойные юноши смогут достичь твоих вершин?
        Кто-то неподалеку еле слышно фыркнул «достойные…».
        — Более того, я уверен, что они смогут превзойти меня.
        — Ну что ж, обсудим наше будущее в более приватной обстановке.
        Король, еще раз оглядев курсантов, взял маршала под руку и неторопливо удалился из зала, взмахнув рукой на выходе.
        Музыка заиграла вновь. Опять закружились пары, но в этот раз не было ни одной танцующей женщины, которая не бросила бы на юношей взгляд, какая любопытный, какая заинтересованный, а какая — и сочувствующий.
        Темная фигура заслонила обзор.
        — Вас,  — по черному лицу Симона нельзя было понять, недоволен он или нет,  — нельзя даже ненадолго оставлять без присмотра. То ввяжетесь… в разные авантюры, то обращаете на себя внимание короля… Идем.

7

        В небольшой проходной комнате, обитой травяно-зелеными обоями, сотник оставил курсантов, приказав ждать и не уходить.
        — Называется, сходили постоять, посмотреть…  — Цайт плюхнулся на низкий диванчик. Остальные промолчали. Йохан вообще был неразговорчив, а в ушах Вольфа до сих пор звучали слова Первого маршала «Я запомню тебя. Я запомню вас всех».
        — Ксавье, что скажешь?  — не унимался Цайт.
        Тот молча пожал плечами.
        — Можно подумать, тебе каждый день приходится общаться с королями.
        Ксавье посмотрел на Цайта:
        — Раньше,  — спокойно сказал он,  — приходилось.
        Цайт замолчал. Тут мимо пробежал слуга с бокалами. Цайт ухватил один из них — тот же золотистый зект — и собрался было выпить.
        — Не надо,  — вдруг сказал Йохан.
        Цайт замер:
        — Что не надо?
        — Не пей. Когда ты выпил в прошлый раз, к нам подошел король.
        — Король уже подошел,  — Цайт медленно выпил бокал до дна.
        Раскрылась дверь и в комнату вошла та маленькая женщина в красном платье, которая танцевала с маршалом.
        — Добрый вечер, молодые люди,  — произнесла она.
        — Добрый вечер…  — хором произнесли курсанты.
        — …ваше величество,  — добавил Ксавье.
        «Королева??»
        Королева, в сопровождение нескольких дам, подошла к Вольфу.
        — Вы наверняка слышали мерзкие истории о моем муже и Первом маршале,  — сказал она,  — Я хотела бы, чтобы вы знали — это неправда. Первый маршал — настоящий мужчина и воин. Не слушайте сплетен.
        — Да, ваше величество,  — Вольф изо всех сил старался смотреть в глаза королевы. Не ниже.
        Королева быстро провела ему по щеке, оглядела остальных курсантов, улыбнулась Цайту и вышла. Но ее синие глаза остались в памяти Вольфа…

8

        Этой ночью, в праздник Пива и Мяса, четверым друзьям спалось очень плохо. Нет, им не мешали песни гуляющих горожан. Им мешали воспоминания о королевском бале. Им мешали сны.
        Ксавье во сне летел безлунной ночью над спящим городом, и его черные крылья хлопали на ветру.
        Цайту снилось, что он попал внутрь огромного механизма, полного шестеренок с острыми зубьями. Они вращались, угрожая разорвать его на части.
        Даже непробиваемо-спокойному Йохану привиделось, что он стоит на городской площади на высоком помосте и смотрит на беснующуюся толпу. Сквозь прорези кожаного капюшона. В руках — топор, а на плахе — связанная женщина.
        И только Вольфу снилась королева. Она гладила его по щеке, и юноша был счастлив.


        КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.



        ЧАСТЬ ВТОРАЯ «МАСКИ ИЗМЕНЕНЫ»

        Нет ничего тише крика и туманней очевидности
    Отец Герман

        ГЛАВА 1
        БРАНД
        ПОДЗЕМНОЕ ХРАНИЛИЩЕ БАНКА «БЕГУМИУМ». УЛИЦА СЕРЫХ КРЫС. БРАНДСКИЙ ВОКЗАЛ
        15 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Противостояние производителей сейфов и грабителей во многом напоминает борьбу меча и щита. На каждый острый меч найдется непробиваемый щит и на каждый щит найдется свой меч.
        Когда первые банкиры поняли, что хранить деньги в сундуках становится небезопасно — любой получивший доступ в помещение с денежными сундуками мог стать намного богаче, а банкир — намного беднее — они поступили вполне логично: начали навешивать замки. Воры начали срывать замки ломами. Замки стали внутренними. Воры принялись распиливать стенки. Стены сменили дерево на железо, а заодно сундуки встали на попа и превратились в сейфы. Обломав, в переносном смысле, зубы о металлические ящики, воры опять взялись за замки. Те становились все сложнее и сложнее, пока не были изобретены отмычки и разрушение замков с помощью засыпанного в замочную скважину пороха. На смену сувальдным замкам пришли шифровые, не имеющие ключей и не имеющие отверстий. Воры изобрели специальный прибор «длинное ухо» для прослушивания стенок сейфа: при вращении циферблата замок издавал еле слышный стук в случае, когда набиралась верная цифра комбинации. Потом медики украли идею, придумали ей какое-то хитрое научное название и теперь используют для прослушивания пациентов. Но воры не обиделись. Тем более, что шифровые замки уже были
доработаны и теперь в сейфы встраивались замки конструкции брумосского изобретателя Валентайна, для которых «длинное ухо» было бесполезным. Штифты в них щелкали абсолютно одинаково, как для правильной комбинации, так и для любой другой.
        Пока в этой битве выигрывали сейфы. Но уже нашелся тот, кто склонит чашу весов в пользу борцов за звонкие монеты.
        «Бегумиум», один из шнееландских Банков — отделения в Грюнвальде, Зоннентале и Ланбургском епископстве — разумеется, держал свои средства исключительно в новейших сейфах с валентайновскими замками. Стальные дверцы сейфов двумя ровными рядами тянулись вдоль стен узкого темного коридора и за каждой из них прятались богатства… Или не прятались. Кто мог сказать, за какой из дверей лежали мешки с деньгами, а за какой — только толстый слой пыли? Ясновидящий? Обладающий даром видеть сквозь стены? Или…
        Темный зал банка. Высокие окна, затянутые паутиной решеток и запертые железными ставнями. По мраморному полу бесшумно ступает человек, несущий в руке керосиновую лампу.
        Мягкие туфли с войлочной подошвой, на поясе — дубинка с острыми шипами, чуть поблескивающими опасной сталью, и пистолет, шестизарядный «Лам». Охранник.
        Он регулярно проходит по помещениям банка, чтобы проследить, не забрался ли вор. В шести контрольных точках установлены механические часы, каждый раз, проходя мимо них, охранник нажимает на круглую кнопку-грибок. Раздается щелчок, игла пробивает на протягиваемой внутри бумажной ленте время прохода. Не дай бог, он забудет или уснет… Должность спокойная и денежная и кандидатов на нее ой как много.
        Прямая как штык спина, суровой обветренное лицо, глубокий шрам на щеке ясно говорят о том, что в прошлом охранник прошел военную службу. Небольшая хромота и легкий скрип протеза — о том, почему он оставил службу.
        Охранник подошел к очередным контрольным часам, в конце зала, рядом с мраморными статуями. Лампа покачивается на зажатом в руке кольце, тени, отбрасываемые статуями, хаотично движутся, создавая впечатление, что они оживают, оживают…
        Одна из теней, самая темная, самая черная, отделилась от стены и бесшумно скользнула к охраннику.
        Щелкнул механизм часов.
        Холодная нечеловечески сильная рука прижала к лицу охранника черную тряпицу, отвратительно пахнущую сладким запашком. Бывший военный забился, пытаясь вырваться из удушающего захвата, пытаясь вдохнуть воздуха, пусть затхлого, но такого необходимого, но вместо этого в легкие попадала только оглушающая отрава…
        Нападавший опустил обмякшее тело на пол и спрятал смоченную эфиром тряпицу. Затем оттащил охранника за конторку. Теперь тот очнется нескоро и надежно связанным.
        Помех больше нет.
        Бесшумно ступая по полу в легких туфлях на каучуковой подошве, человек прошел мимо стальной двери, закрывавшей спуск в подземный коридор. Ставить валентановский замок на дверь владельцы «Бегумиума» не стали, обошлись обычным шифровым, который можно легко открыть, используя соответствующие инструменты.
        Вот только такие инструменты очень неудобно носить при себе. Особенно когда половину ночи проводишь, согнувшись в три погибели в неприметном уголке зала. Какой отсюда следует вывод? Носить их с собой не нужно.
        Человек бесшумно двигался по коридорам, в черной просторной одежде похожий на призрак Замка-На-Скале из знаменитого романа Анны Холборн. Разве что вместо белой безликой маски на нем были одеты выпуклые очки-консервы с двумя козырьками над каждым из окуляров.
        Еще одна дверь. Тоже стальная, но с обычным замком. Здесь хранятся те вещи, которые оставляют банку на хранение люди, достаточно богатые, чтобы оплатить это, но недостаточно обеспеченные, чтобы купить собственный сейф. Дамочки оставляют свои драгоценности, купцы — бухгалтерские документы… Взломщики — свои инструменты.
        Человек в черном достал из внутреннего кармана набор отмычек, и через минуту замок щелкнул, пропуская незваного гостя внутрь. «Гость» прошел мимо рядов ячеек за стальными дверцами с выгравированными номерами. Дверцы украшала легкая резьба растительного узора. Человек остановился у одной из них, с номером «138» и небольшой замочной скважиной. Можно, конечно, и ее вскрыть отмычкой. Но зачем? Если есть ключ.
        Только вчера он, под видом богатого заводчика из Убервальда, сдал на хранение огромный сундук. В котором и лежало все, что нужно для успешного открывания дверей. Любых. Против новинки, которая притаилась внутри сундука, не устоит ни один сейф.

2

        Несколько легких поворотов циферблата… Тонкие, чуть слышные щелчки, уловленные с помощью чуткого приспособления…
        Замок на двери в подземное хранилище щелкнул и открылся.
        Взломщик убрал трубу «длинного уха», открыл дверь и зашагал вниз по каменным ступеням. Левая рука сжимала рукоять толстого сосуда, от которого отходили шланги, в правой покачивалась трофейная лампа.
        Спуск завершился, поворот налево… Вот и оно.
        Коридор банковских сейфов. Первый, третий, пятый…
        Одиннадцатый.
        Тяжело опустился на пол баллон, ладонь левой руки с тяжелым стуком похлопала по дверце сейфа. Надежная штука, валентайновский замок, нет никаких шансов открыть.
        Легкая улыбка. Не было.
        Человек опустился козырьки, оказавшиеся крышками из черного стекла, закрыв окуляры очков. Теперь он почти ничего не видел, кроме ставшего тусклым и темно-красным огонька лампы.
        Скрип поворачиваемого вентиля, тихое бульканье, короткое шипение… Вспышка и гудение яркого даже через темные стекла огня.
        Человек подкрутил вентиль на изогнутой трубке, из которого вырывался пучок бело-голубого пламени, и поднес огненный клинок к дверце сейфа.
        Металл мгновенно налился краснотой, тут же выцветшей в темную, а затем в ярчайшую желтизну, и потек вниз тяжелыми вишневыми каплями.

3

        Когда в 1848-ом химик Фридрих Эшерсхейм прокалил негашеную известь с коксованным каменным углем, он не знал, что его открытие приведет в конечном итоге к тому, что шнееландский банк лишится значительной части своих денег. Ученые редко задумываются над такими вещами, как последствия своих интеллектуальных изысканий.
        Полученное им вещество грязно-серого цвета обрело труднопроизносимое имя эшерсхеймит и, будучи опущенное в воду, начинало бурлить и пузыриться, выделяя неизвестный газ с неприятным острым запахом. Впрочем, газ скоро был опознан как известный еще с 1821-ого ацетилен, который теперь можно было получать легко и просто, был бы под рукой эшерсхеймит и вода. Оставшийся для истории безымянным ученик химика сумел сконструировать горелку особой конструкции, которая, сжигая ацетилен, давала пламя высочайшей температуры. Настолько высокой, что под воздействием этого пламени сталь плавилась и текла.
        Для ученика все закончилось заметкой в газете о некоем курьезном изобретении, а вот для самой горелки все только начиналось. Заметка попалась в руки человеку, который сумел выделить в ней ключевые слова. «Резать сталь».

4

        Кольцо расплавленного металла замкнулось вокруг замка. Подцепленный коротким ломиком вырезанный кусок сейфа со звоном упал на пол, рассыпая искры. Левая рука ухватилась за дымящийся край двери и потянула ее на себя.
        Взломщик взмахнул другой рукой, разгоняя дым.
        В раскрывшемся сейфе перед его глазами появились плотно упакованные кожаные мешки, слегка попятнанные каплями расплавленного металла. Он развязал завязки одного из мешков и достал несколько новеньких, блестящих даже под тусклым светом керосиновой лампы, серебряных монет.
        Проникший в самый надежный сейф мира сдвинул очки-консервы на лоб.
        Серебряный блеск свежеотчеканенной монеты. С одной стороны — поросячий лик короля Леопольда, с другой — шагающий на четырех лапах медведь.
        Шнееландские талеры.
        — Однако…  — тихо прошептал взломщик.
        Информатор — для того, чтобы знать, что находится в сейфе, необязательно видеть сквозь стены — уверял, что сегодня днем в банк поступит партия денег от Зеебурга, рыцарства Озерного Замка. Конечно, талеры Зеебурга — это талеры Зеебурга, низкопробное серебро с большой примесью меди. Но сорок тысяч — это сорок тысяч. Зеебургские талеры менялись на шнееландские, как один к двум. Двадцать тысяч — неплохой куш за одну ночь работы. Но теперь…
        Либо айн Зеебург балуется фальшивомонетничеством, но тогда деньги никогда не попали бы в «Бегумиум», банк, который наполовину принадлежит айн Грауфогелю, мэру столицы, либо…
        Либо это означало очень-очень-очень плохую вещь.

5

        Четырех курсантов школы Черной сотни, известных под именами Вольф, Ксавье, Йохан и Цайт, нимало не беспокоили проблемы денежной массы королевства, сложности работы банкира и последние достижения воровской науки. У них был гораздо более серьезный повод для размышлений.
        Сегодня они впервые выйдут из школы в город. Официально.
        И пусть сегодня нет ни одного большого праздника. День Пива и Мяса давно прошел, Встреча Весны тоже отмечалась песнями и кружками свежесваренного майстер-биром две недели назад, а до Дня Матери еще больше недели, не говоря уж о Новом Годе… Пусть. Для курсантов сегодняшний день — праздник.
        Не для всех, конечно, но вовсе не потому, что кто-то остается в школе, смотреть грустными глазами сквозь оконную решетку на веселящихся товарищей. Просто курсанты поступали в школу неравномерно и большая часть из сотоварищей уже встретила праздник Первого Дня В Городе После Двух Месяцев Взаперти.

6

        Вольф повернулся вокруг своей оси, пытаясь рассмотреть самого себя со стороны. Сейчас бы ему очень пригодились глаза морского краба, которые выдвигаются на стебельках…
        Или зеркало.
        Юноша еще раз осмотрел себя и хмыкнул. Все-таки их слишком сильно пичкают естественными науками, если первое, что пришло ему в голову: не зеркало, а выдвижные глаза. Интересно, в этой науке есть какой-нибудь смысл? Пригодятся ли им когда-нибудь знания о повадках белых медведей, признаки того, что река заражена спиралями, конструкции паровых машин или методика выпаривания настоя ангельской травы?
        Он крутанулся еще раз и посмотрел на своих товарищей. Ксавье, сидевший на кровати, выглядел так, как будто его выгладили вместе с костюмом. Вольф уже тихо начал подозревать, что их аристократ-товарищ обладает особой магией, которая заставляет надетую на него одежду тут же разглаживаться и подтягиваться по фигуре. Вольф вздохнул. Он бы тоже не отказался от такой магии. А еще от волос, которые можно отрастить на достойную дворянина длину. Он несколько раз пытался, но его жесткие волосы вместо того, чтобы аристократично спадать на плечи, крестьянски топорщились во все стороны, как прутья в вороньем гнезде.
        Йохан, в расстегнутом мундире лежавший на своей кровати, читал тонкую книжку, явно не учебник, скорее, что-то из развлекательной литературы. Вот его одежда, судя по всему, обладала собственной магией или собственным взглядом на свое состояние. Любая одежда на Йохане — и форма в том числе — даже надетая сразу после глажки, начинала выглядеть так, как будто он в ней спал.
        — А где Цайт?  — спросил Вольф.
        — Моет голову,  — хмыкнул Ксавье.
        Вольф улыбнулся, даже Йохан блеснул глазами в скрытой усмешке. Страсть их товарища к мытью волос им была прекрасно известна. Раз в несколько дней он запирался в моечной комнате с огромным флаконом жидкого мыла, резко пахнущего, но дающего обильную пену, покрывавшую юношу с ног до головы. Секрета, где он взял такое мыло, Цайт не раскрывал, хотя Вольф иногда подкатывал к нему с этим вопросом. Волосы Цайта после использования секретного мыла становились яркими, блестящими и горели настоящим золотом.
        — Вы уже готовы?  — помянутый Цайт влетел в комнату так, как будто ждал под дверью, пока про него вспомнят. Голый торс, с темной, как у всех южан, кожей, в одной руке — флакон с мылом, в другой — полотенце. Высохшие волосы уже стянуты в золотой хвост. Вольф тихо вздохнул.
        — Готовы?  — бутыль полетела в одну сторону, полотенце — в другую,  — Готовы? Нет? Нет?
        Цайт запрыгал на одной ноге, натягивая сапоги.
        — Давно готовы, только тебя ждем. Торопиться некуда.
        Двери из школы открывались ровно в десять часов утра.

7

        До выхода было еще больше четверти часа, но у двери уже стояли четверка их товарищей по празднику. Или по несчастью, если вспомнить, что все остальные давно имеют право выхода в город.
        — Привет, Шредер.
        — Привет, Вольф,  — Шредер, высокий бледный юноша с ярким румянцем на щеках. Медлительный, он плохо фехтовал, несмотря на все усилия преподавателей, зато был большим знатоком паровых машин.
        — Привет, Тило.
        — Привет, Ксавье,  — Тило был низким круглым толстячком, упругим и вертким как каучуковый мячик. Весельчак и сладкоежка, обладающий способностью передразнивать голоса других людей. Так, что и не отличишь.
        — Привет, Ульрих.
        — Привет, Йохан,  — волосы спокойного как скала великана Ульриха были темно-рыжими. Как он иногда говорил, потому, что на его родине постоянно идут дожди и волосы ржавеют от сырости. Шутил. Наверное. С ним было сложно понять, собственным шуткам он никогда не улыбался. Говорил Ульрих с акцентом, который пока никто не мог распознать. Или не говорил об этом четырем друзьям.
        — Привет, Фольк.
        — Привет, Цайт,  — наметанный глаз Ксавье определял в невысоком нервном юноше потомка охотников из еловых лесов Убервальда. Фольк был стрелком, из тех, которым отцы в колыбель кладут старый дедушкин мушкет, из тех, которые сбивают воробья на лету. Причем не только из ружья, но даже камнем.
        Курсанты стояли у двери, разделившись на две четверки, и негромко переговаривались между собой.
        Юноши чувствовали некое отчуждение со стороны товарищей по школе. Не то, чтобы их сторонились, просто после того, как старший сотник вытащил их на праздничный бал, где на четверку обратил внимание сначала Первый маршал, а потом и сам король, в глаза однокашников они стали слишком выделяться. А выделяющихся недолюбливают. Поэтому отношения других курсантов к нашей четверке было спокойное, но несколько холодное. Как к коллегам, но не как к товарищам.
        Вот и сейчас, Шредер, Тило, Ульрих и Фольк обсуждают между собой, куда они пойдут, когда вырвутся, однако не хотят предложить объединить планы…
        — Ребята,  — тут же разрушил построения Тило,  — а вы куда решили пойти?
        — В веселый квартал!  — хохотнул Цайт,  — Не знаю, как кто, а я три месяца живой женщины не видел.
        Все рассмеялись.
        — Ну это потом,  — не унимался Тило,  — а сейчас?
        — В пивную одну, на улице короля Адольфа. Там варят хороший брандиш.
        — Брандиш?  — при упоминании пива повернулся в сторону друзей Ульрих. Великан постоянно тосковал по выпивке и выспрашивал все товарищей, в особенности тех, кто уже получил возможность выхода, обо всех кабаках столицы,  — Вы не про «Танненбаумбир»?
        — Про нее.
        — Так ведь она закрылась недавно. Хозяин продал все и уехал. А у нового брандиша нет и пиво жидкое.
        — Холера!  — выругался Вольф.
        Хотя они были в «Танненбаумбире» всего два раза — при поступлении в школу и во время памятной вылазки — но пивная им приглянулась, и засесть они планировали и в ней. Жалко, если и вправду закрылась…
        — А почему, не знаешь?
        Ульрих прикрыл глаза:
        — Дочку у хозяина убили. Задушили, прямо у задней двери.
        Четверка переглянулась. Дочку они помнили, красивая была девушка…
        — Давно убили?  — поинтересовался Цайт.
        Ульрих снова задумался:
        — В ночь на двадцать первое рыцаря, кажется. Тогда, когда еще в фюнмаркском посольстве кто-то с ума сошел и своих товарищей перебил.
        Четверка переглянулась…
        — Йохан?!
        Йохан бледнел на глазах, заливаясь смертельной белизной.
        — Йохан?
        — Парни, что с Йоханом?
        — Не знаю, помогите!
        Объединенными силами они все вместе отвели застывшего товарища к скамье и усадили на нее.
        — Йохан! Йохан!
        — Что с ним?
        — Да не знаю я!
        Ксавье хлестнул по щекам товарища. Белизну испятнали красные следы, но Йохан продолжал молчать, глядя в пространство.
        — Дай я,  — отодвинул Ксавье Ульрих. Все были настолько ошарашены неожиданным приступом Йохана, что даже не стали останавливать гиганта.
        Пощечина, а вернее, оплеуха, сбила Йохана на пол, но привела в чувство.
        — Девушка…  — медленно и очень спокойно проговорил он.
        — Я понял,  — быстро произнес Цайт,  — мы видели дочку хозяина, и она очень понравилась Йохану. А тут вы с рассказом о том, что ее задушили…
        — Я же не знал,  — огорчился Ульрих.
        — Да ничего страшного. Сейчас он успокоится.
        Вторая четверка отошла в сторону, оставив друзей у Йохана.
        — Йохан,  — прошипел Вольф,  — что с тобой? Ты что, девушек боишься?
        — Нет,  — размеренно произнес Йохан,  — не боюсь.
        Боялся юноша совершенно другого. Девушку убили в тот момент, когда он бродил по ночным улицам, пытаясь убежать от мерзких воспоминаний. И он совершенно НЕ ПОМНИЛ, что он делал в этот момент.

8

        За спинами друзей закрылись ворота школы.
        — До встречи в школе. Мы будем в «Гроссфатермайстербире», если захотите — присоединяйтесь.
        Вторая четверка зашагала по улице. Наши герои переглянулись. По молчаливому согласию даже в сторону «Танненбаумбира» они решили не ходить: Йохан уже не был белым, но и серый цвет лица это тоже неправильно. О причинах своего приступа Йохан молчал, как проглотивший язык. Но вот куда идти?
        — Давайте,  — решил Ксавье,  — для начала просто пройдемся по улице. Смотрите, какая погода.
        На улицах Бранда действительно было хорошо. Весна наступила уже две недели как, но Госпожа Зима еще даже не думала возвращаться в свои владения на далеком севере. Ярко светило солнце, на чистом, как будто умытом, голубом небе, сверкающий снег резал глаза, так, что отчаянно хотелось чихнуть, мороз щипал за уши, но под крышами уже появились первые сосульки: Госпожа Зима повесила свои серьги.
        — А-апчхи!  — чихнул Цайт,  — Смотрите-ка!
        На улице стояла небольшая будка: чуть выше человеческого роста, полукруглая крыша, стеклянное окошко на уровне живота, над ним — небольшой медный штурвал, с блестящими рукоятями.
        — Что это…  — в голове Вольфа щелкнуло и он вспомнил гравюру из учебника.
        Брумосский автомат для продажи газет. Надо же, они и в Шнееланде появились.
        Курсанты окружили механизм. Видимо, преподаватели все же сумели привить им любовь к механике, потому что всем четверым на самом деле было интересно, как работает хитрая штуковина.
        — Made in Brumos,  — щелкнул Цайт по маленькой овальной табличке на боку автомата,  — А говорят, что Шнееланд — бедная страна. Брумосцы за свои механизмы такие пошлины ломят, что проще…
        Цайт замолчал. Осмотрел автомат. Встряхнул головой:
        — Давайте попробуем.
        Даже Йохан ожил. Он заинтересованно покрутил штурвал, выбирая название газеты, пока стрелка на нем не указала на «Унзерцайт», официальную газету столицы, курировавшуюся мэром айн Грауфогелем.
        — Давайте.
        Цайт опустил в прорезь монетку, послушал, как она, звякая и щелкая, погружается в утробу механизма. Затем дернул рычаг на боку автомата.
        Зажужжало, оконце приоткрылось и в выдвинувшийся лоток скользнула свернутая в рулон газета.
        — Ну что,  — развернул остро пахнущие краской листы Ксавье,  — почитаем, что произошло в городе.
        — Дай нам тоже,  — возмутились Вольф с Цайтом.
        После непродолжительного спора газета была поделена по листам.
        — Ограблен банк «Бегумиум»,  — Ксавье досталась первая страница,  — Сейфы банка, почитавшиеся неприступными, были разрезаны неизвестным образом…
        Цайт сунул свою страницу Вольфу и принялся читать заметку через плечо Ксавье. Что ж это там за «неизвестный способ»?
        Вольф просмотрел страницу коротких новостей мира, страны и города. Восстания аборигенов в брумосских колониях, очередная любовница ренчского короля, наводнение в Рессе… О! Интересно.
        — Как стало известно нашему корреспонденту,  — прочитал он рубрику «Новости столицы»,  — пятнадцатого Мастера в Бранд прибывает Рауль Римус. Знаменитый сыщик…
        — Дай!  — обычно спокойный — особенно сегодня — Йохан вырвал страницу из рук Вольфа.

8

        В библиотеке школы Черной Сотни были не только учебники, в ней также был обширный выбор беллетристики, так что курсанты, особенно новички, не имеющие других развлечений, рано или поздно приохочивались к чтению. Не обошло это увлечение и четверку.
        Вольф читал приключенческие книги. Джунгли Траснморании, скалы Ратайских гор, самумы жарких пустынь, снежные бураны Стеклянных островов, ураганы над океаном…
        На полке Ксавье лежали толстые тома «Биографий». Ему было интересно узнавать что-то новое о жизни, казалось бы, давно знакомых исторических лиц. Поэт Майкл Бэр, хрупкий юноша, смотрящий с гравюр, автор нежных романтичных стихов, над котороми до сих пор тайком плачут юные девицы, убитый ревнивым мужем в 1799-ом, в возрасте 25 лет… И он же: участник войны в Северном Ренче, умелый всадник, фехтовальщик и стрелок, отчаянный дуэлянт, которому прочили смерть на поединке.
        Увлечение Цайта стала фантастика. В особенности ему полюбился ренчец Вернон Руж, автор романов с невозможными изобретениями. Сейчас Цайт читал роман «Сквозь тысячу островов», о миллионере, построившем огромный стальной корабль, напичканный самыми удивительными новинками науки и техники, и путешествующем на нем по океану.
        Кумиром же Йохана был Рауль Римус. Истории о преступлениях, раскрытых этим гениальным сыщиком, спокойный юноша буквально упивался. В отличие от героев книг Вольфа существующий в действительности и, в отличие от героев книг Ксавье, еще живой Римус путешествовал по миру, с легкостью раскрывая самые запутанные дела. Вспомнить хотя бы случай с изумрудными четками генерала Блейка, исчезновение дочери Конрада айн Вестербаума или убийство ресского кардинала.

9

        — «…прибывает в Бранд на полуденном поезде…»
        Йохан поднял глаза от газеты. Он молчал, но его взгляд говорил обо всем сразу.
        Ксавье щелкнул крышкой часов:
        — Половина одиннадцатого часа. Я так понимаю, мы едем на вокзал?

10

        Брандский железнодорожный вокзал был огромен и подавляющ. Стены из темно-красного кирпича над которыми виднелась стеклянная крыша над перронами, закопченная изнутри, высокие двери из резного дуба, с начищенными до блеска латунными ручками. У дверей стоял полицейский в серой форме, может быть, даже тот самый, с которым в свое время сцепился Вольф, который еще не был Вольфом.
        Юноша в черной форменной шинели, шагавший вместе со своими тремя друзьями, провел рукой по пустому поясу. Без шпаги он чувствовал себя как голый.
        Опять Ксавье повезло: у него есть трость-шпага. Для пущей честности, стоит отметить, что Ксавье исполнил свое давнее обещание о отвел Вольфа к магазину, торгующему такими же тростями со скрытыми клинками. И Вольф бы обязательно купил себе одну, например, ту, сразу бросившуюся в глаза, с набалдашником в виде стальной головы лошади. Купил бы… Нет, дело не в деньгах: магазин принадлежал айн Кригу. АЙН Кригу. Дворянину.
        Дворянин НЕ ДОЛЖЕН быть торговцем. Узнав о фамилии владельца, Вольф скомкано попрощался и, под недоуменным взглядом Ксавье, вышел, почти выбежал из магазина. Настроение было испорчено.
        Вольф взглянул на лицо Йохана, горевшее предвкушением встречи со своим кумиром, и кривовато улыбнулся. Все-таки, трудно быть недовольным при виде такого восхищенного человека.
        Из-за вокзала слышалось тяжелое пыхтение подошедшего поезда. На ступеньках вокзального крыльца сидел закутанный в лохмотья нищий.
        — Верните мне мои сны,  — бормотал он,  — верните мне мои сны я потерял свои сны верните мне сны я потерял сны потерянные сны…
        Над ним стоял юноша с обнаженной головой. У его ног лежала шляпа, а в руках пела скрипка, выводя, казалось бы, одну и ту же мелодию но с бесконечными вариациями.
        Ксавье прислушался:
        — «Хидгер», рондо Максимилиана айн Ангсткапа,  — поднял он бровь,  — был такой композитор пару десятков лет назад. Я думал, его уже забыли…
        — Это из легенды?  — спросил Вольф, вспомнивший одну из тех историй, которые ему рассказывал долгими зимними вечерами отец, еще в детстве… Ох, отец…
        — Да, о неумирающем вечном страннике…
        — Смотрите!  — Йохан схватил их за рукава.
        От выхода для первого класса к сипящему паровику вместе с двумя полицейскими шагал человек. Лет сорока, среднего роста, сутулый, в плоской широкополой шляпе, из под которой виднелись короткие седые баки, в накидке, из-под которой виднелся костюм необычной клетчатой расцветки: светло-коричневая ткань, на которой перекрещивались черно-желтые линии.
        — Римус!!!  — закричали несколько человек, отделившихся от стоявшей толпы. Судя по гулу, остальные тоже узнали знаменитого сыщика, просто были более терпеливыми. Или более воспитанными.
        Полицейскими парой взмахов дубинок отогнали нетерпеливых, сыщик широко улыбнулся, помахал рукой и, еще больше ссутулившись, зашагал к паровику.
        В глазах Йохана, которыми он провожал паровик, светилось счастье.
        — А чего это он такой в клетку?  — немного неприязненно спросил Цайт. Сыщик ему не понравился, особенно улыбка.
        — Рауль Римус,  — пояснил Йохан, четко, как будто отвечал урок,  — родом с пустошей Северного Брумоса. У питландцев, жителей тех краев до сих пор сохраняется обычай красить одежду в цвета своего клана. И именно в клетку.
        — Он седой?  — Цайту почему-то захотелось уязвить сыщика, хоть чем-нибудь.
        — Нет,  — Йохан улыбнулся, веселой живой улыбкой, уже ничем не напоминая белого застывшего не реагирующего ни на что мертвеца,  — Седые у него только виски.
        — А остальные волосы?
        — А остальных нет. Он лысый.
        — Лысый…  — удовлетворенно кивнул Цайт.
        — Йохан, ты все знаешь про Римуса,  — вмешался Ксавье,  — Тогда ответь, если знаешь, конечно: почему он носит разные перчатки?
        Действительно, на одной руке сыщика была надета теплая меховая перчатка, на другой же — тонкая лайковая, блестевшая новенькой черной кожей.
        — Это протез,  — ответил немного помрачневший Йохан,  — У Рауля Римуса нет кисти одной руки, вместо нее — механический протез…
        Он тут же улыбнулся снова:
        — Ребята, я видел Рауля Римуса! В Бранд приехал Рауль Римус!
        — Ну,  — улыбнулся Ксавье,  — теперь грабители банка обречены.
        Улыбка исчезла с его лица, юноша резко оглянулся.
        — Что?  — не понял Вольф.
        — Нет… Ничего.
        У Ксавье почему-то появилось четкое ощущение, что за ним следят. За ними.
        Юноша-скрипач на вокзальном крыльце, посмотрел вслед полицейскому, тащившего нищего сумасшедшего, закончил рондо и заиграл другую мелодию. Совсем другую. Злую.



        ГЛАВА 2
        БРАНД
        УЛИЦА ЧЕРНОГО ЯКОБА. ИГОРНЫЙ ДОМ «РОТШТЕЙН»
        15 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Высокое здание, построенное в модном полвека назад цопфстиле, охватывало полукругом двор за ажурным забором, выкованном в виде плетеных виноградных лоз. Стены здания были покрыты прихотливой резьбой, прямо-таки усыпаны многочисленными медальонами, картушами, завитками улиточных раковин, из-за чего казалось, что дворец не был построен, а просто вырос из земли, настолько в нем отсутствовала уже привычная рациональность и четкость форм. Окна прорезаны в виде вытянутых по вертикали овалов, крыша сверкает необычной черепицей в виде ярко-желтой рыбьей чешуи, а на ажурных карнизах сидят, стоят и лежат статуи тоненьких девушек.
        Над дверями, желтевшими лакированной древесиной, изогнулась аркой надпись из густо-черных букв «Ротштейн». Полукруг крыльца кажется застывшим на мгновение потоком, изливавшимся из дверного проема.
        — Что это?  — Вольфа это сооружение немного нервировало. Он редко бывал в больших городах, фактически сегодняшняя прогулка была третьей.
        — Это,  — Ксавье, гораздо более спокойный, даже немного веселый, указал рукой в перчатке на здание,  — игорный дом «Ротштейн».
        — Здесь играют в карты?  — заинтересовался Цайт.
        — Здесь играют во все. Карты, кости, колесо Феррана.
        Знаменитый ресский ученый, Клермон Ферран, однажды, для своей работы по созданию теории случайностей и случайного выбора, создал вращающийся на вертикальном стержне диск с 36 пронумерованными углублениями по краям. Колесо вращалось в чаше с высокими бортиками, так, чтобы небольшой стальной шарик, брошенный на вращающийся диск, после остановки колеса оказался в одном из углублений. Исследование было проведено и написано, и, видимо, описание колеса попало на глаза какому-то умному человеку, который быстро понял, как можно зарабатывать на этом деньги, принимая ставки на то, в какой именно ячейке окажется шарик после остановки колеса. Господин Ферран в своей работе писал, что, в отличие от подброшенной монеты и броска костей, вращающееся колесо дает стопроцентную уверенность в том, что выбор окажется абсолютно случайным и независящим от воли человека. Ученый был то ли слишком хорошего мнения о людях, то ли слишком плохого — об их умственных способностях.
        — Мы туда пойдем?  — Вольфа начало давить ощущение, что огромный дворец смотрит на него черными глазами окон. Идти по двору, под пристальным взглядом дома, ему уже не хотелось, несмотря на то, что Ксавье обещал, что приведет их туда, где будет выпивка, развлечения и горячие девушки, принимающие звонкую монету в качестве оплаты.
        — Пойдем,  — кивнул Ксавье,  — Но не туда. «Ротштейн» состоит из трех частей: для аристократов, для простолюдинов и для таких как мы. Дворяне, офицеры, богатые купцы, промышленники средней руки… Нам нужно вон туда.

2

        Вход для «таких как мы» выглядел гораздо менее внушительно и гораздо более дружелюбно. Небольшая дверь, к которой поднималось вдоль стены высокое узкое крыльцо с чугунными перилами.
        — Нам…  — Ксавье не договорил.
        Дверь распахнулась, и из нее вымахнул человек. Сжавшимся комком он перелетел через перила и шлепнулся посреди переулка, в последний момент каким-то чудом сумев извернуться и приземлится как кошка.
        — Еще раз появишься здесь, Пильц…!  — из дверей выскочили двое крепких парней с грубыми лицами. В руках они сжимали деревянные дубинки,  — Еще раз, и твои кости не возьмут даже на муку!
        Выпавший пружинисто выпрямился, отряхнул грязный снег с ладоней и запрыгал на месте, весело дразня охранников:
        — Что вы вопите оттуда?  — смеялся он,  — Подойдите сюды, я вам ваши деревяшки затолкаю в такое место, что сами подивитесь!
        Он быстро глянул на замерших от удивления курсантов. Блеснул яркий желтый глаз, мелькнула черная повязка. Одноглазый из переулка!
        — Привет, ребя!  — он искривил лицо, судя по всему. Подмигнув слепым глазом под повязкой,  — Помню вас, а как же. Дружка своего искали. Нашли,  — кивнул он на Йохана,  — как погляжу.
        Охранники уже ссыпались с крыльца и бежали, размахивая дубинками.
        — Поболтал бы еще,  — продолжал одноглазый,  — да вишь, не рады мне тут больше…
        Он ухмыльнулся почти в лицо подбежавшим охранникам и бросился к каменному забору неподалеку. Белкой взлетел на высоту в два человеческих роста и уселся на краю, глядя на беснующихся охранников, как кот на собак.
        — Скучные вы люди…  — оперся он подбородком о сцепленные пальцы рук,  — Нет в вас легкости…
        Извернувшись, он засунул руки в карманы и бросил вверх две горсти блестящих монет. Кувыркнулся назад и исчез из вида.
        — Клоун!  — в сердцах выругался осыпанный деньгами охранник,  — Тьфу!
        — Кто это был?  — задал вопрос Ксавье.
        Охранник резко повернулся к любопытному, наткнулся на взгляд Ксавье и осекся:
        — Северин Пильц,  — буркнул он и бросил дубинку в кожаную петлю на поясе,  — Вор и мошенник. Как он сумел раскурочить автоматы, даже не представляю…
        — Что за автоматы?  — заинтересовался Цайт.
        Охранник, наконец, успокоился и заметил, что рядом с ним стоят четыре, между прочим, почти офицера.
        — Если господам интересно,  — относительно вежливо улыбнулся он,  — то добро пожаловать в игорный дом «Ротштейн». Карты, кости, колесо Феррана, автоматы для игры на деньги.
        Курсанты переглянулись.

3

        Внутри эта часть игрового дома выглядела вполне солидно. Толстый зеленый ковер на полу, резные деревянные панели на стенах, плюшевые занавеси, повсюду горят светильники — окна оказались забиты изнутри. Длинный коридор, по обе стороны от которого расходятся комнаты для игры. В одних шелестели карты, в других — стучали о бортики кости, в третьих тихо шелестело раскрученное колесо Феррана и стрекотал запущенный шарик.
        Повсюду сновали туда-сюда девушки, разносившие напитки на подносах. Судя по легким платьям и приманчивым взглядам, которые они бросали на молодых людей, напитки были для них не единственным — а то и не главным — занятием.
        Курсанты сдали в гардероб шинели и шляпы и остановились, выбирая.
        — Я попал в рай…  — прошептал Цайт,  — девушки, выпивка и игра. Что еще нужно человеку для полного счастья?
        — Деньги на все это,  — скептически проворчал Вольф, который не чувствовал себя богачом.
        — Деньги? Да если ты умеешь играть — деньги для тебя не проблема.
        — Хочу напомнить,  — охранник неслышно подошел сзади по толстому ковру,  — что шулеров здесь не терпят.
        Цайт поднял ладони и усмехнулся.
        — Ну,  — повернулся он к товарищам,  — кто во что? Я хочу на автоматы посмотреть.
        — Карты,  — решил Вольф. Он не так плохо играл. И ему часто везло.
        — Карты,  — Ксавье тоже любил карты. Шелест атласных прямоугольников, напряжение ума, азарт, страсть…
        Йохан пожал плечами. Честно говоря, он предпочел бы просто тихо посидеть где-нибудь в пивной…
        Перед его глазами промелькнул образ мертвой женщины.
        — Колесо,  — быстро сделал он выбор. Нет партнера, не надо ни с кем общаться, можно спокойно играть…
        — Чуть не забыл,  — Ксавье перехватил свою трость и достал из кармана несколько звякнувших толстых мешочков,  — Чтобы вам не приходилось думать о том, сколько вы проиграли.
        — Не возьму!  — вспыхнул Вольф, мысленно прикидывавший на сколько минут игры ему хватит его скудных запасов.
        — Почему?  — поднял брови Ксавье. Тем временем Цайт подхватил один из мешков, мысленно поклявшись, что обязательно вернет эти деньги Ксавье. Сегодня, если повезет или как-нибудь когда-нибудь — если нет.
        — Потому что…  — Вольф не закончил. Ксавье ловко поймал его ладонь и опустил в нее мешок с деньгами.
        — Ты мне друг?  — тихо спросил он.
        — Друг,  — заносчиво выпятил подбородок Вольф.
        — Вот и не спорь. Бери и играй. Поверь, я не самый бедный человек Белых земель.
        — Ах простите, ваше высочество. Уж не говорю ли я с наследным принцем?
        — А как же,  — важно кивнул улыбавшийся глазами Ксавье,  — Как сейчас помню, мой отец-король сильно любил меня за мои шалости. Поймает, бывало, за ухо, возьмет прут подлиннее и как давай любить…

4

        Так вот вы какие, автоматы для игры…
        Цайт настороженно обошел механизм с боков. В одной из комнат стояли вдоль стены с десяток высоких коробов, похожих на автомат для продажи газет: та же форма, та же прорезь для монет, та же рукоять. Только окошечко другое. Пять окошечек, величиной с игральную карту, закрытых заслонками с рисунком рубашки карт.
        — Если хотите сыграть,  — мило улыбнулась подошедшая девушка с подносом,  — нужно опустить монету в прорезь,  — она застенчиво покраснела,  — и дернуть за рычаг. Там крутятся колесики и в окошечках появляются карты. Какая комбинация — такой и выигрыш.
        — Какие комбинации?  — Цайт задумчиво осматривал автомат. Он как-то не привык рассчитывать в игре исключительно на случай. Интересно, а как этот одноглазый Пильц сломал автомат? Просто любопытно…
        — Такие же, как в игре «штайнгезихт». От двух карт до королевского расклада. Только масти не различаются.
        «Так… Интересно… Попробуем…»
        — Спасибо, красавица,  — улыбнулся он уходящей девушке. Та бросила ТАКОЙ зазывной взгляд искоса, что Цайт понял: долго играть он не будет. Недолго, но будет.
        Монета, точно как в газетном автомате, зазвенела, проваливаясь внутрь. Цайт дернул рычаг, заслонки поднялись, звонко щелкнув, и внутри закрутились колеса механизма. В окошечках замелькали карточные картинки…

5

        — Королевский расклад, господа,  — Ксавье спокойно начал выкладывать свои карты на стол, перед партнерами.
        Первая карта. Солидный бородатый мужчина в королевской короне, в углах карты играют семью лучами рисованные солнышки. Король юга.
        Вторая. Пышная женщина с глубоким вырезом темно-синего платья. Королева юга.
        Третья. Ряса и плоская шапочка. Кардинал юга.
        Четвертая. Герцог юга.
        И пятая. Граф юга.
        — Королевский расклад,  — повторил Ксавье.
        Партнеры с досадой опустили свои карты.
        — Вам везет, курсант,  — с досадой произнес Вольфганг, совсем молодой офицер третьего уланского полка, потиравший мочку уха, когда к нему приходила хорошая карта и покусывающий изнутри щеку — когда плохая.
        Ксавье аккуратно выстроил столбики монет у своего места.
        — Продолжим?
        — Извольте.
        Карты замелькали в руках сдающего, ложась перед игроками на зеленое сукно стола. Ксавье еле заметно прищурился, глядя на рубашку лежавших перед ним карт.
        Король запада — точно… Еще, кажется, барон юга и рыцарь запада, но в первом он не очень уверен… Запад, значит… А что там у других…
        Он осторожно, стараясь не выдавать своего интереса смотрел на стол перед собой.

6

        Налево. Направо. Налево. Направо. Король. Рыцарь. Кардинал. Мастер. Барон. Нищий. Барон…
        Есть! Вольф сдержал довольную улыбку. Граф востока лег направо, а это значит, что выиграл он.
        — Вам сегодня, похоже, везет,  — совершенно не сожалея о проигрыше улыбнулся сдающий, гусарский лейтенант Фридрих, Фамилию Вольф уже успел забыть.
        Он добавил к кучке выигранного серебра еще один талер. Везет! Нет, правда, везет!
        — Ваша ставка, курсант.
        Фейт — простая игра. Перед тобой — двенадцать карт, от короля до нищего. Ставишь монету — или несколько монет — на одну из карт, сидящий напротив тебя начинает выкладывать карты из колоды на две стороны. Легла карта, которую ты выбрал налево — проиграл, направо — выиграл.
        Все просто.
        — Герцог,  — на выбранную карту лег низкий столбик монет.
        Лейтенант покрутил широкий серебряный браслет на левой руке и улыбнулся.
        — Начинаем.
        Карты зашелестели, ложась на стол.
        Налево. Направо. Налево…

7

        — Тридцать шесть! Можете забрать ваш выигрыш.
        Сидевшие за столом и стоявшие вокруг него загудели. Три выигрыша подряд! Этому юнцу везет просто неприлично.
        Йохан собрал с разграфленного стола монеты, поставленные жертвами колеса Феррана. Этот выигрыш был ему не так уж и нужен: юноша уже вернул в мешок с деньгами Ксавье взятые оттуда монеты и теперь на кон ложились только те, что он выиграл. Йохан решил про себя, что он проиграет их все, после чего пойдет искать товарищей. Но видимо бог игроков имел на его счет другие планы.
        Йохан выигрывал.
        Он допил пиво из высокого стеклянного бокала и подманил пальцем девушку-разносчицу:
        — Еще один бокал,  — он прицелился было монетой в кошель на поясе девушки, но та увернулась.
        — Выигравшему три раза подряд — бокал за счет заведения.
        С подноса на стол опустился бокал темного майстербира: девушки-подавальщицы уже знали вкусы удачливого юноши.
        — Интересно,  — пробормотал он про себя, выбирая цифру для ставки,  — что полагается тому, кто выиграет семь раз подряд…
        Двадцать семь. Хорошее число, две хорошие цифры. Двадцать семь.
        Он положил монету на выбранную ячейку. Подумал, и добавил еще несколько.
        Тонкие пальчики опустили рядом еще одну монетку.
        Запах тонких духов пробрался в нос юноши.
        — Тому, кто выиграет семь раз подряд,  — прошептал тихий голос,  — обеспечено внимание всех окружающих.
        Рядом с Йоханом села за стол молоденькая девушка. Золотистые волосы, чистое лицо, светлые ясные глаза, внимательно глядящие на него из пушистых ресниц.
        — Вы позволите мне сыграть вместе с вами?

8

        Самое тихое место на земле — ночное кладбище. На втором месте находится кабинет мэра Бранда. Хотя многие, очень многие, предпочли бы кладбище. Ночное.
        Тихий голос айн Грауфогеля выбивал из колеи самых крепких людей, а взгляд его глаз, или, вернее, тех двух камешков, которые казались его глазами, заставлял оцепенеть. Немного находилось людей, которые могли отказать мэру Бранда в его просьбе. Потому что очень немногие из тех, кто попадал в это помещение с низкими давящими потолками, не чувствовали себя слугами, которых вызвал к себе хозяин.
        — Нет,  — произнес человек, сидящий в кабинете мэра.
        Рауль Римус, знаменитый сыщик, мог позволить себе независимость.
        — Нет, господин мэр, я не возьмусь искать того, кто взломал сейфы вашего банка.
        Пальцы его левой руки тихо пробарабанили по поверхности стола. Айн Грауйфогель сложил ладони перед лицом и задумчиво смотрел на металлический протез сыщика. Возможно, ему хотелось узнать, кто был автором этой руки, которая могла двигать пальцами и сжиматься в кулак с нечеловеческой силой. А возможно, и нет.
        Мэр города Бранда ни с кем не делился своими мыслями.
        — Вы — Рауль Римус. Сыщик, который берется за самые запутанные и таинственные дела и с блеском их распутывает, находя преступников или оправдывая невинных…
        — Я,  — Римус достал платок и вытер свою загорелую лысину,  — берусь ТОЛЬКО за те дела, которые посчитаю интересным для себя.
        Мэр посмотрел на сыщика. Тот, в своем нелепо-клетчатом костюме, самим своим присутствием бросал вызов этому кабинету.
        Рабочее место мэра Бранда было до рези в глазах тусклым и неброским: мягкий войлочный ковер, привезенный из Амаристана, рисунок на котором давно выцвел и вытерся, массивная мебель, покрытая незатейливой резьбой, низкий дощатый потолок, вечно завешанные шторами окна, неяркая лампа, горящая на столе, рядом с аккуратными стопками документов. Единственным ярким пятном был портрет короля Леопольда в парадном мундире розового цвета, но и он выглядел приглушенным и потухшим.
        — Позвольте напомнить,  — наконец произнес мэр,  — что способ, которым разрезали сейф, поставил в тупик не только полицию, но также инженеров и ученых. Неужели вам не интересно, как это было проделано?
        — Нет,  — отрезал сыщик. Те, кто привык видеть его только с широкой улыбкой на лице, могли не узнать своего кумира в этом человеке, сжавшим губы в тонкую нитку.
        «Тук… тук… тук…» — постукивали металлические пальцы.
        — Я, разумеется, не могу вам приказать. Вы даже не подданный Шнееланда. Это всего лишь просьба. Но могу вам сказать, что это не только моя просьба. Считайте, что это просьба…  — айн Грауфогель сделал паузу,  — самого короля Леопольда. Ваш ответ?
        — Нет.
        — К вам часто обращаются за помощью короли?
        — Чаще, чем вы думаете.
        — И ваш окончательный ответ?
        — Нет.
        — Могу я узнать причину?
        — Можете.
        Сыщик откинулся на спинку стула, который, вообще-то не предназначался для того, чтобы на нем сидели с удобством, и развел руками:
        — Таковых причин две. Первая — я не хочу. Совсем недавно я закончил дело с похищением изумрудного колье герцогини Бирье и теперь хочу просто отдохнуть…
        Мэр не стал спрашивать, каковы же остальные причины. Он молча ждал продолжения.
        — Вторая причина…  — сыщик вздохнул и понизил голос,  — Страх.
        Левая бровь мэра чуть шевельнулась.
        — Вы боитесь? Знаменитый Рауль Римус… боится?
        Римус вздохнул и потер переносицу:
        — Боюсь. Но…  — взмахнул он протезом,  — я боюсь не за свою жизнь… Вам известна предыстория ограбления вашего банка?
        — С удовольствием выслушаю вашу версию.
        — «Бегумиум» — далеко не первый банк, ограбленный за последние два года. Шесть. Шесть банков были ограблены.
        — Вам не кажется, что вы несколько уменьшили эту цифру?
        — Я беру не все случаи, а только те, которые имеют отношение к вашему делу. Шесть случаев ограбления банков, которые объединяет одно: нечеловеческая хитрость и ловкость вора. В вашем случае — неизвестный способ разрезания стенок сейфа. В других же…
        Глаза сыщика затуманились, как будто мысленно просматривал некую картотеку.
        — 3 числа месяца Рыцаря 1854-ого. Брумос. Сейф банка «Вулкан». Похищен, впоследствии обнаружен раздавленным как орех. Способ — не определен. Десять тысяч фунтов.
        — 16 числа месяца Служанки 1854-ого. Грюнвальд. Банк «Гельб». Замок сейфа, в котором хранились фамильные драгоценности графини айн Мауриц, разъеден неизвестной кислотой. Драгоценности похищены. Среди бела дня. Семнадцать тысяч талеров.
        — 22 числа месяца Нищего 1854-ого, почти под самый Новый год. Ресс. Банк семьи Кополла. В этот раз той же неизвестной кислотой была растворена стенка сейфа. Самый крупный куш, пятьдесят две тысячи дукатов.
        — 29 числа месяца Кардинала нынешнего года. Круа. Небольшой банк «Дефе». В тот момент, когда все служащие банка внутри него праздновали день рождения своего хозяина, неизвестным было подсыпано снотворное в вино. После того, как все уснули, с помощью похищенных ключей были вскрыты сейфа банка. Тридцать две тысячи ливров.
        — И, наконец, последнее, до вашего банка, ограбление. 7 числа месяца Барона. Ренч. Банк братьев Руж. Братья полагали, что их спасут толстые кирпичные стены и огромная стальная дверь с тремя валентайновскими замками. Неизвестным составом был обработан раствор, связывающий кирпичи. Раствор разрушился и кирпичи были просто вынуты, открыв проход внутрь. Сорок девять тысяч ливров.
        Сыщик наклонился вперед и сцепил пальцы в замок:
        — Могу вас заверить, господин мэр, все эти ограбления совершены одним и тем же человеком. Никто не знает, кто он такой, никто не может сказать, как его имя, как он выглядит и где его искать. Есть только смутные слухи и моя интуиция. Не побоюсь сказать, что этот человек,  — Римус постучал себя по виску,  — гений преступного мира. Это — единственный человек, которого я не смогу поймать. И поэтому я не возьмусь за ограбление вашего банка. Я боюсь самым страшным страхом мужчины. Я боюсь проиграть. СЕЙЧАС я просто не готов вступить с этим невидимкой в противостояние. Потом, когда я буду готов…
        Айн Грауфогель спокойно смотрел на сыщика.
        — Значит,  — тихо произнес он,  — ваш ответ…
        — Нет.
        — Прошу прощения за то, что отнял ваше время. До свидания.
        Рауль Римус протер лысину платком и надел свою широкополую шляпу. Он уже взялся за ручку двери, как мэр неожиданно спросил:
        — Кто делал вашу руку?
        Сыщик бросил быстрый взгляд назад. На лице мэра застыла смущенная улыбка, как у человека, который понимает неприличность своего вопроса, но не может сдержать любопытства.
        Стоило Римусу отвести взгляд, и улыбка тут же исчезла.
        — Айн Хербер.
        Сыщик помедлил мгновение, но уточняющего вопроса не дождался. Повернул ручку и вышел из кабинета.
        Мэр взял одну из требующих рассмотрения бумаг и углубился в чтение.
        «Мы еще вернемся к этому разговору, господин Римус… Мы обязательно вернемся…»

9

        Курсант Черной Сотни по имени Йохан не любил женщин. По определенным причинам.
        По его глубокому — после одного случая — мнению, все женщины делятся на три группы: глупые, распутные и высокомерные. Были женщины, объединяющие в себе два из трех признаков, была одна, объединившая все три, но до сих пор единственной из всего женского рода, не имевшей ни единого из признаков, была покойница-мать.
        Сейчас Йохан не знал, что и думать. Каролина айн Зоммер, та светловолосая девушка с глазами ангела…
        Она не была глупа — не болтала без умолку о том, что девушки считают безумно интересным всем и каждому, и не сидела молчком, боясь слово сказать.
        Она не была распутна — даже не пробовала облизывать губы кончиком язычка, бросать взгляд из-под ресниц, поправлять волосы или применять еще что-нибудь из бесчисленного арсенала девиц, полагающих, что все мужчины должны быть без ума от них, а если кто-то не обращает на них внимания — значит, такого мужчину нужно непременно завоевать.
        Она не была высокомерна — в ее глазах Йохан не видел того презрения, с которым некоторые женщины глядят на весь окружающий мир.
        Она не была вульгарна и не была необразованна, она не была нахальной и не была стеснительной, она была мила и дружелюбна…
        Каролина начала казаться сестрой, которой у Йохана никогда не было… Или другом. Таким, как остальные курсанты…
        Шарик колеса протарахтел по ячейкам и нашел свое окончательное место.
        — Семнадцать! Можете забрать свой выигрыш.
        Столбики монет поделились на три части, среди трех поставивших на семнадцать: молодому человеку в черном фраке и изящно завязанном галстуке, Йохану и Каролине.
        Она всегда ставила на то же число, что и Йохан. Искренне радовалась выигрышу и спокойно относилась к проигрышам.
        Вначале он думал, что девушка — из тех, кто выманивает деньги у игроков. Но нет: Каролина всегда ставила только свои, и даже не обращала внимание на монеты Йохана. Даже лимонную воду и пирожные она покупала на свои деньги, хотя он сделал попытку угостить ее.
        Юноша поставил все свои деньги, сто тринадцать талеров, на десять. Ему надоело играть. Проигрывать, так проигрывать.
        — Рискуешь, Йохан,  — весело прищурилась Каролина. Она рисковать не стала и по-прежнему ставила одну монету.
        Молодой человек во фраке задумчиво потеребил прядь своих выбеленных — а может быть и седых — волос, но свою ставку сделал на двадцать четыре.
        — Не хочу больше играть,  — улыбнулся девушке Йохан, чувствуя, что ему с ней легко, как ни с кем.
        Она пробежала кончиками тонких пальцев по его руке, легко, как дуновение ветерка. Приподняла рукав и коснулась уродливого белого пятна старого ожога на запястье.
        — Что это?
        — Ожог. Как-то в детстве плеснуло раскаленное масло на руку.
        — Бедный…
        Прохладный пальчик обвел пятно. Приятно…
        — Тринадцать. Можете забрать свой выигрыш.
        Йохан, нимало не огорчаясь — выигранные деньги — не деньги и о их потере жалеть не следует — приподнялся, собираясь выйти из-за стола.
        Каролина огорченно посмотрела на него:
        — Уходишь?
        — Хочу поискать своих друзей. Они играют в другие игры.
        Она вскочила на ноги, быстрая как ветерок:
        — Подожди минуту, поиграй за меня. Мне нужно сходить посмотреть на себя в зеркало.
        — Хорошо,  — понятливо кивнул Йохан,  — А ты не боишься, что я сбегу с твоими деньгами?
        Она засмеялась, легонько щелкнула его по носу и убежала.

10

        Тук. Тук.
        — О-ох! О-ох!
        Рыжие волосы разбросаны по подушке, в полутьме комнтаы два молодых обнаженных тела сплелись, наслаждаясь друг другом…
        Тук-тук.
        — А-ах! А-ах!
        Девичьи пальчики впиваются в мокрую от пота спину Цайта острыми ноготками.
        Тук-тук!
        — А-а! А-а! А-а! А-а-а-а!!! Судорога сладкого удовольствия, разряд любовного электричества пронзил юношу и девушку…
        ТУК-ТУК!!!
        — Да кто там?!
        Цайт спрыгнул с кровати и попытался прикрыться простыней, но девушка-разносчица, хихикнув, выхватила ее и замоталась наподобие древних жриц лесных богов: так, что босые стройные ноги были видны во всей красе. Юноша, недолго думая, прикрылся курсантским кепи и подошел к двери.
        — Ты уже написал завещание?!  — рявкнул он.
        — Прошу прощения, господин,  — пролепетали в коридоре,  — но ваши друзья просят вас выйти…
        Цайт распахнул дверь.
        Незнакомый юнец в ярко-красном сюртуке — по виду, слуга — отпрыгнул в сторону:
        — Вот ваши друзья, господин!  — зажмурившись, пискнул он.
        В коридоре стояли Йохан, спокойный как всегда и Ксавье. Одежда на последнем была идеально аккуратной и ничего не говорило о том, что Ксавье поднялся в номера со второй разносчицей одновременно с Цайтом. Ну, разве что легкий запах цветочных духов и небольшой мазок помады у правого уха.
        Ксавье достал платок и стер помаду:
        — Одевайся, Цайт. Вольфу нужна помощь.

11

        — Что не так?  — Цайт осторожно заглянул в помещение, где Вольф играл в фейт.
        Знакомая черная спина ссутулилась за пустынным столом. Все деньги перекочевали к его противнику: молодому офицеру с ужасающе честным лицом. Тонкие черные усики торчат острыми шильями, волна темно-русых волос стянута в пышный хвост. Темно-синий мундир-доломан с кольчугой плетеных шнуров, серебристо-белых с золотистой нитью. Седьмой гусарский полк. Лейтенант.
        — Вольф проиграл все деньги,  — проговорил Йохан,  — сначала свои. Потом те, что ему дал Ксавье. Потом взял у меня часть. А потом написал долговую расписку. На две тысячи.
        — Зачем он играл, если ему так не везло?!
        — Ему везло. Иногда. А потом снова не везло.
        Цайт насторожился. Именно так — давая сначала выиграть, а потом обыгрывая, изредка дразня выигрышами, дергая, как карася за губу — ведут игру шулера. Он присмотрелся…
        Неловкие, нарочито неловкие движения пальцев, тасующих колоду…
        Острый внимательный взгляд, напряженно уставившийся в колоду, из-под которой вылетают карты… Влево, вправо, влево, вправо…
        Лучик света, отброшенный полированной поверхностью серебряного браслета…
        Цайт отстранился от проема и отвел Ксавье и Йохана:
        — Гусар мошенничает.

12

        — Раньше, чтобы увидеть карты противника, шулера клали на стол табакерку с зеркальцем на крышке, записную книжку с серебряным медальоном, любой предмет с зеркальной поверхностью. Сдавая карты, мошенник может увидеть их отражение в этом предмете и знать, какие карты он сдает. Скажем, в «кениге», где основную роль играет блеф, такое знание было бы решающим для выигрыша…
        — Поэтому,  — понимающе кивнул Ксавье,  — при игре в карты запрещено класть что-либо на стол.
        — Но шулера не отчаялись и придумали каждый свое. У гусара — браслет. Широкий, серебряный, с полированными звеньями. Он видит, какая карта лежит внизу и, если подошел черед нужной карты, кладет ее в выигрышную для себя сторону, или, если сейчас черед проигрышной стороны — отодвигает ее пальцем назад и кладет следующую по порядку.
        — Понятно,  — Ксавье перехватил трость поудобнее,  — пойдем.
        Они вошли в помещение в тот момент, когда Вольф издал ликующий вопль: ему удалось выиграть.
        — Выиграл?  — улыбаясь, спросил Ксавье.
        — Да!
        — Сколько?
        Улыбка Вольфа погасла:
        — Я должен Фридриху одну тысячу четыреста тридцать два талера.
        Три курсанта повернулись к гусару. Лейтенант слегка занервничал:
        — Выигрышные карты, они как женщины: когда ты ищешь их — они бегут от тебя, когда не нуждаешься в них — они приходят одна за другой. Лейтенант Фридрих айн Реч.
        — Курсант Черной Сотни Ксавье.
        — Курсант Черной Сотни Цайт.
        — Курсант Черной Сотни Йохан.
        — Господа, уже поздно. Вольф, я предлагаю сыграть последнюю партию. Если выигрываю я, вы будете должны ровно две тысячи, если вы — вы не будете должны ничего.
        — Идет. Я ставлю на…
        Перед глазами юноши появилась маленькая женщина в красном платье, так похожая на маму…
        — На королеву.
        Вольф пристально уставился на летающие карты.
        Направо, налево, направо, налево, направо, на…
        Трость Ксавье с силой хлестнула по столу, прижав руку лейтенанта с зажатыми картами.
        — Что за…?!
        Вольф, не понимая, что происходит, вскочил. Гусар тоже попытался было, но его рука уже была зажата в пальцах Цайта. Сзади на лейтенантские погоны легли тяжелые руки Йохана.
        Юноша, продолжая стискивать пальцы гусара, медленно, преодолевая сопротивление, вывернул ее вверх.
        В побелевших пальцах стала четко видна колода карт. Первой лежала королева запада, отодвинутая в сторону запястья. Следом шла та карта, которую шулер собирался положить на сторону Вольфа.
        Нищий севера.
        — Да вы мошенник, лейтенант,  — произнес Ксавье, убирая трость.
        — Мошенник?!  — гусар яростно рванулся, вырвавшись из рук курсантов. Карты взлетели и осыпались листопадом.
        Фридрих схватился за саблю. Одно из преимуществ офицера — разрешение носить оружие. Курсанты такового были лишены.
        — Вы назвали меня мошенником,  — выпалил гусар в лицо Ксавье,  — Дуэ…
        Договорить он не успел. В его лицо врезалась перчатка Вольфа.
        Перчатка в лицо — обязательное условие для вызова на дуэль. Но для верности Волфь надел ее на кулак.

13

        — Господа,  — капитан охраны игорного дома, сам бывший военный, был спокоен и деловит,  — вы помните, что дуэли как были запрещены сто шестьдесят семь лет назад, так и запрещены до сих пор?
        Вольф спокойно кивнул, его глаза уже холодели и останавливались. Гусар, потирая темнеющее пятно на скуле, проворчал нечто, в принципе похожее на согласие.
        — Мои товарищи,  — спокойно обратился к капитану Ксавье,  — всего лишь поспорили о том, кто из них наиболее искусен в фехтовании. Нет ли у вас тут возможности без помех провести тренировочный бой, чтобы разрешить их сомнения?
        Капитан засомневался. В «Ротштейне» был фехтовальный зал, как раз для того, чтобы проводить дуэли среди тех, кому не хватило карт для «разрешения сомнений». Шпаги с тренировочными колпачками, под которыми прятались острые жала клинков — подпишите бумаги о том, что предупреждены о необходимости соблюдения осторожности и хоть поубивайте друг друга, к игорному дому претензий никаких. В особенности, если вспомнить имена, титулы и должности тех, кто регулярно приходит в аристократическую часть.
        Но капитан все-таки был человеком. Он слишком часто видел вот таких юнцов, как мальчишка с волчьим именем. Ему слишком часто приходилось их хоронить.
        — Господа,  — предпринял он последнюю попытку примирения,  — возможно, вы сможете разрешить свои сомнения менее опасным способом?
        Гусар фыркнул. Проклятый шулер… Если он убьет мальчишку, то никогда больше не попадет не только в «Ротштейн», но и в любой другой игровой дом Шнееланда. Уж он, капитан, об этом позаботится.
        Капитан взглянул в лицо мальчишки… И все понял. Такие глаза он тоже видел. Людей с такими глазами убивают очень редко.
        На гусара смотрели два осколка льда.

14

        Секундантами Вольфа стали Ксавье и Цайт, секундантами Фридриха — уланский мальчишка, бледный и растерянный, и пьяный до изумления гусарский капитан, тем не менее твердо стоявший на ногах.
        Йохан, неожиданно оставшийся не у дел, посмотрел, как его товарищи вместе с начавшим чувствовать что-то неладно, но еще хорохорящимся гусаром и его секундантами, двинулись в какой-то специальный зал для дуэлей.
        Юноша качнулся было, чтобы проследовать за ними…
        На плечо легла рука в перчатке толстой бычьей кожи.
        — Айзек Клугер?
        Медленно, очень медленно Йохан обернулся. Перед ним стояли два человека, в черных сюртуках, невысоких цилиндрах. Грубые лица, маленькие глазки, трости в их руках больше напоминают дубинки.
        — Нет,  — качнул головой из стороны в сторону Йохан,  — вы ошиблись.
        — Не думаю,  — ухмыльнулся тот, что стоял справа, широколицый, с красными прожилками на носу,  — не ошиблись. Ты — Айзек Клугер. Мясник из Нибельвассер.



        ГЛАВА 3
        БРАНД
        УЛИЦА ЧЕРНОГО ЯКОБА. ИГОРНЫЙ ДОМ «РОТШТЕЙН». РАБОЧИЕ КВАРТАЛЫ ОКРЕСТНОСТИ БРАНДА. ЛИЧНЫЙ ВАГОН МИНИСТРА ЗЕМЕЛЬ
        15 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Желвак на скуле от удара шустрого мальчишки пульсировал болью. Смотревший в зеркало гусар зачерпнул мизинцем прозрачно-желтую мазь из маленькой круглой коробочки и аккуратными мазками нанес ее на будущий синяк. Для того чтобы синяк в будущем таки не появился. Ледяная мазь приглушила боль до легкого неудобства. По слухам, спонгилловую мазь делали из водорослей, привозимых охотниками за левиафанами. Якобы у далеких островов есть море, все поверхность которого полностью заросла целебной водорослью. Лейтенант не знал, кому первому пришло в голову сделать из морской травы мазь и применять ее для устранения синяков — по его убеждению, для этого надо было обладать нетривиальным складом ума — но был искренне благодарен этому неизвестному человеку.
        За свои неполные двадцать два года лейтенант седьмого гусарского полка Фридрих айн Реч уже не один раз получал травмы лица и других частей тела, и, если бы не мазь, то он слишком часто красовался бы сине-зелено-желтыми пятнами, не предусмотренными Создателем в типовом проекте человека. Страстью и смыслом жизни лейтенанта были женщины и деньги, постоянно входившие в противоречие друг с другом. Ибо чем больше у человека женщин, тем, как правило, меньше денег. Богатых родителей у него не было, богатого имения — тоже, красть он не хотел, грабить — тем более. А содержания, выделяемого королем для своих верных офицеров, еле-еле хватало на то, чтобы сводить концы с концами. Иногда не хватало даже не вино. Какой остается источник доходов у молодого лейтенанта? Нет, можно, конечно, тянуть средства со своих любовниц, но айн Реч не был готов спать с некрасивой, но богатой старухой, ради того, чтобы потом, на деньги, которые она ему милостиво выделит, крутить романы с молоденькими девчонками. Остается одно.
        Игра.
        Правда, как выяснилось в скором времени, девица Шпиль капризна и своенравна и, играя честно, в равной мере можно стать богачом или лишиться последних крох. И подчинить ее себе, сделать совей послушной любовницей, еще не удавалось никому, хотя слухи, разумеется, ходили разные. Например, о тайных комбинациях карт, зная которые, можно точно предсказать весь ход игры и рассчитать свой выигрыш. Однако Фридрих быстро понял, что все эти сказки — сказки и есть и просто исключил слова «играя честно». После чего начал выигрывать.
        Свой обман наивных игроков — а лейтенант прекрасно понимал, что он мошенник и обманщик — для собственного успокоения он объяснял просто. Если ты не можешь понять, что играешь с шулером — не садись играть вообще. А если уж сел за один стол с шулером — не обижайся. Считай, что ты заплатил за науку.
        Своих товарищей по полку Фридрих, разумеется, не обыгрывал, разве что играя полностью честно. Дело даже не в том, что у его друзей денег нет точно так же, как у него самого. Просто шулера вычислят моментально, после чего тебе либо придется покинуть полк, либо принимать вызовы на дуэль, пока тебя не убьют. Поэтому лейтенант добывал деньги на жизнь, выпивку и любовниц, гуляя по игорным домам, которых последние годы — слава королю Леопольду, да хранит бог его толстое брюхо — в столице появилось немало.
        Нынешний «ослик» как в среде профессиональных шулеров называли жертв — потому что они, подобно осликам, тащили деньги в карманы игроков — был из числа излюбленных жертв Фридриха. Молодой сынок провинциального дворянина, слишком неопытный, чтобы догадаться о мошенничестве и слишком честный, чтобы отказаться платить. А в случае, если обман раскроется — слишком гордый, чтобы звать полицию и слишком неумелый, чтобы опасаться его на дуэли. Откуда у провинциального дворянчика сноровка в обращении со шпагой? Идеальный «ослик».
        Очень повезло, подумал Фридрих, рассматривая след от удара на лице, покрытый тонкой пленкой желтой мази, что его приятели почти сразу же оставили мальчишку одного. На вид тоже мальчишки, однако лейтенант мог поклясться, что они будут гораздо опаснее этого… как там его… Вольфа. Первый, с длинными черными волосами и породистым лицом аристократа в сто двадцатом поколении, выглядит как драккенский вампир, явный сынок древнего рода. У таких всегда полны карманы серебра, зато и шпагой они учатся владеть даже раньше чем пером. И в его трости наверняка спрятан клинок. Второй своими золотыми волосами неприятно напоминает Первого маршала. И взгляд у него острый, как лезвие в пальцах карманника, такого не то, что облапошить, за своими собственными картами следить придется. Был еще и третий в мундире «черноспинных», но он, кажется, не с мальчишкой. Почти сразу послы вызова исчез куда-то…
        Фридрих посмотрел на свое отражение, потрогал пальцем утихший ушиб и подмигнул самому себе:
        — Ну что, парень, покажем деревенскому, как живется в городе?

2

        — Вы ошиблись,  — хладнокровно покачал головой Йохан, без интереса рассматривая лица двух человек, подошедших к нему в коридоре,  — Меня зовут вовсе не Айзек. И моя фамилия — не Клугер.
        — Ага,  — ухмыльнулся красноносый, зубы были желто-коричневые, как у заядлого курильщика,  — Знаю эти шутки, мол, кто в Черной Сотне, у того прошлого нет и имя другое…
        — Совершенно верно,  — кивнул Йохан.
        — Слышь, Кугель,  — красноносый толкнул в бок своего молчаливого приятеля,  — может, так же сделаем? Запишемся в Сотню и все грехи — побоку? А?
        — Помолчи,  — тонкие губы второго разлепились, вытолкнув одно-единственное слово.
        Во время разговора они как бы невзначай потеснили Йохана, заведя его в пустующую комнату для игры в фейт.
        Красноносый задернул шторки, резко громыхнули кольца по медному карнизу.
        — Присаживайтесь, мастер Клугер,  — его приятель, Кугель, присел за стол, взял в руки колоду, развернул веером, сложил обратно.
        Йохай, чувствуя странное спокойствие, опустился на стул напротив:
        — Еще раз повторяю, вы ошиблись. Меня зовут вовсе не Айзек.
        — Разумеется,  — Кугель даже не пошевелился, глядя куда-то сквозь Йохана,  — Сейчас вас зовут Йохан, курсант школы Черной сотни. А вот когда вы жили в Нибельвассере, вас звали именно так. И…  — Кугель поднял ладонь,  — не спорьте. Не оскорбляйте мой разум.
        Йохан пожал плечами и промолчал.
        — Хорошо. Итак, вы — Айзек Клугер, мясник из города Нибельвассер, что в королевстве Зонненталь. Тихий городок, до сих пор взбудораженный вашими подвигами…
        Пальцы Йохана начали еле заметно подрагивать.
        — Да…  — Кугель снял шляпу и пригладил лысеющую голову,  — Никто не ожидал от тихого мальчика такого зверства. Никогда бы не подумал, что с помощью обычного мясницкого ножа можно так разделать человека…
        В ушах юноши звенело, перед глазами уже не было одетого в черное Кугеля, вращались многочисленные женские тела на залитой кровью постели.
        Он потянулся к воротнику, дрожащие пальцы расстегнули тугую пуговицу:
        — Вы даже не представляете,  — прохрипел он,  — ЧТО можно сделать с помощью обычного мясницкого ножа…
        Громилы даже не дернулись.
        — Ну почему же…  — протянул Кугель,  — прекрасно представляем. Ваши колбасы до сих пор вспоминают с грустью в Нибельвассере. Особенно кровяную… Представляете, мясник Ганс Фалькс даже хочет повторить ее и продавать под названием «Кровянка Клугера». На что только не пойдут люди, чтобы заколотить лишнюю денежку… Нагель, убери.
        Стоявший у входа напарник Кугеля пожал плечами и спрятал в карман крупнокалиберный двуствольный пистолет. Из тех, пуля которых не то, что оторвет руку или ногу, но может разорвать человека пополам при удачном — или неудачном, зависит от точки зрения — попадании.
        В ушах Йохана громко бухал пульс, перед глазами все заволокло сплошной кровавой пеленой.
        — Я вас прекрасно понимаю,  — Кугель меланхолично рассматривал одну из карт,  — Гвендолин на вашем месте и я бы убил…
        Нагель заржал, оскалив желтые зубы.
        — …но вот остальные убийства… Перебор, мастер Клугер, перебо-ор. Понятное дело, что после поступления в Черную сотню все грехи с вас списались… по крайней мере, в Шнееланде и вас никто не схватит и не потащит в тюрьму. Но подумайте вот о чем. Вы убили детей богатых, влиятельных и знатных людей, для которых закон — нечто воздушное и необязательное. Семьи Грюнштайнов и айн Розенов до сих пор платят немалые деньги охотникам за головами. Сколько они предлагали последний раз, Нагель?
        — Пять мешков,  — протянул тот,  — пять холерных мешков серебра. За голову одного мясника! Если бы так платили за каждого, поголовье мясников в Белых землях серьезно бы поуменьшилось…
        Специально они болтали о всякой ерунде или так получилось случайно, но Йохан почувствовал, что успокаивается. На него снисходило холодное как снег спокойствие.
        — Вы подумали, как потащите меня в Нибельвассер? Я буду сопротивляться, да и мои друзья не станут смотреть спокойно на такую выходку.
        Нагель покрутил в руках карту — Кардинал Севера — и бросил ее на стол:
        — Вам повезло, мастер Клугер, что вы встретили двух таких добрых и душевных людей, как мы с мастером Кугелем. Мы никуда вас не потащим, ни живым ни мертвым… хотя за мертвую голову тоже обещали неплохие деньги… мы даже не станем никому рассказывать о том, что встретили вас. Видите, как вам повезло? Разумеется, мы хотим, чтобы вы отплатили нам добром за добро…
        Йохан откинулся на спинку, внимательно посмотрел в мучнисто-бледное лицо Нагеля:
        — Что вы хотите?
        — А вот это…  — тот удовлетворенно кивнул,  — разговор делового человека.

3

        Зал для дуэлей, официально именуемый «фехтовальным», темен и мрачен. Газовые светильники на стенах горят через один, да и то тусклыми язычками пламени. Дубовые деревянные панели, покрытые резьбой, на них висят стойки, в сойках — шпаги. Высокие окна, задернутые тяжелыми шторами. На полу — войлок, чтобы ноги не скользили на паркете, темно-вишневый, почти черный в тусклом свете. Этот цвет замечательно скрадывает прилившуюся кровь. Только зная, где это произошло, можно угадать очертания пятна. Фридрих чуть прищурился. Ну да, вон у того окна, как раз под стойкой со старинными ресскими клинками упал тот мальчишка, выплевывая темную кровь изо рта. Откуда он был? Уже не вспомнить. Глаза у него были зоркие, сумел увидеть неприметные движения пальцев, а вот ума промолчать не хватило…
        Еще один мальчишка стоит посреди зала, рядом со своими дружками-курсантами, вампиром с тростью и остроглазым блондинчиком. Спокоен, другой бы нервно ходил туда-сюда… или просто сдерживается? Похож, очень похож на того, что прошлым летом, сразу после Нового года, бросил свою перчатку в лицо одному гусарском лейтенанту…
        Слуга неслышно двинулся вдоль стен, откручивая вентиля светильников. Зал начал наполняться призрачно-голубоватым светом.
        А где же секунданты? А вон они, испуганный юнец и второй, пьяный как губка. В другое время Фридрих поостерегся бы брать такой сброд себе в секунданты, не всегда можно точно сказать, не захотят ли противники устроить какой-нибудь нечестный трюк, но сегодня, сегодня нечего опасаться.
        Честные люди, они такие предсказуемые…
        Подходит капитан охраны, старый Курт. Сегодня он исполняет роль распорядителя дуэли. Ишь как смотрит, сыч…
        — До крови, до невозможности, до смерти?  — ровно спрашивает капитан, протягивая Фридриху и мальчишке… как там его… Вольфу две одинаковые шпаги.
        Отвечать лейтенанту, как получившему вызов. Хм…
        — До невозможности,  — улыбается Фридрих капитану.
        Не то, чтобы он сильно пожалел мальчишку — за такой подлый удар в лицо можно бы и убить — просто нутром гусар чувствует, что если мальчишка-курсант умрет от его руки, то вход в «Ротштейн» ему будет закрыт.
        — На линию.
        Фридрих подошел к проведенной на войлоке черте. Лихо отсалютовал хмурому мальчишке и сорвал с острия шпаги совершенно не нужный помпон. Сегодня они не играют, сегодня — дерутся.
        Юнец подошел к своей линии, взмахнул шпагой, приветствуя противника. Глаза Фридриха расширились. Господи! Да он вообще шпагу держать умеет?! Деревянная поза, заученные механические движения, шпагу сжимает так, что будь она птицей — давно бы уже сдохла.
        Не только «ослик» но еще и «заяц». Не потому, что трус, а потому, что проткнуть его шпагой так же легко, как зайца — вертелом.
        — Готовы?  — сумрачно произнес капитан.
        — Да,  — кивнул юнец.
        — Да,  — ухмыльнулся Фридрих, не замечая легкой усмешки, шевельнувшей усы старика.
        — Пусть битва начнется. Бой!
        Ну что ж, поиграем.
        Мальчишка, все так же скованно и неловко, бросился вперед. Фридрих легко скользнул вбок. Может погонять его по залу, пока «черноспинный» не упадет от усталости? Будет забавно.
        Впрочем, лицо мальчишки было странно спокойным… но это ничего. Они все хорохорятся до первой крови. Сейчас…
        Вперед.
        Взмах шпаги.
        Выпад!
        Ни юнца, ни его шпаги не было там, где гусар ожидал их увидеть.
        Спокойное — все такое же спокойное!  — лицо оказалось внезапно близко, пропала неловкость движений.
        Удар!
        БОЛЬ!
        Клинок мальчишки вонзился в правое плечо Фридриха, разрывая мышцы, жилы, сосуды… Кровь хлынула, заливая синий мундир и окрашивая в розовый цвет шнуры.
        В горячке боя рана не показалась бы страшной, там и с отрубленной напрочь рукой продолжают сражаться не чувствуя боли. Но до стадии горячки Фридрих дойти не успел.
        Боль!
        Он упал на колени, зажимая рану, стискивая ее так, как будто хотел, чтобы боль ушла.
        Мальчишка спокойно — все также сатанински спокойно!  — стоял рядом, чего-то ожидая. Ах да…
        — Можете ли вы продолжать поединок?  — рядом со скорчившимся на полу лейтенантом остановились сапоги капитана.
        Никогда. Никогда ни один гусар, если он еще жив, если только он не изрублен на куски, и находится в сознании, не остановит поединок «за невозможностью». Большего позора…
        Фридрих, оскалясь, поднял голову и увидел глаза мальчишки.
        Гусар не был трусом, он не был и «столичным гусаром», он воевал, он видел смерть, и врага и своих товарищей. Однажды — и до сего дня это было самое страшное воспоминание — в схватке на боле боя, когда две армии смешались в кипящее месиво кровавой резни, под Фридрихом убили коня. Он прокатился кубарем по земле, вскочил, нашаривая саблю, и наткнулся взглядом на уставившееся ему почти в лицо дуло ружья. Серый стальной круг, внутри которого — чернота. И из этой черноты смотрит смерть.
        Глаза юнца были точной копией того дула.
        В тот раз Фридриху повезло. Ружье дало осечку. Смерть подмигнул ему из черноты и ушел. Эти же глаза ясно говорили одно.
        Сегодня осечки не будет.
        — Не могу,  — простонал лейтенант.
        Лучше позор, чем верная смерть. Лучше сто раз трусом, чем один — трупом. Лучше жить на коленях, чем умирать — стоя… Лучше…
        Никогда в жизни Фридриху айн Речу не было так паршиво.

4

        Цайт покрутил головой:
        — Это было… быстро.
        Глаза Вольфа медленно превращались в привычные серые глаза застенчивого юноши.
        — Он был хорошим фехтовальщиком. Сразу видно, по тому, как он держит шпагу, по движениям, по всему. После первых же выпадов он понял бы, как я фехтую и стал бы гораздо более осторожным. Я мог не справится.
        Трое друзей подписали все бумаги о том, что в ходе тренировочного боя лейтенант седьмого гусарского полка Фридрих айн Реч по собственной неосторожно причинил себе травму и вышли в коридоры игорного дома в поисках куда-то запропавшего Йохана.
        — Вольф,  — Цайт, нервничавший до поединка мгновенно отбросил все плохие мысли, как только увидел победу приятеля,  — ты и правда думаешь, что мог проиграть? Да я такого никогда не видел!
        — Я видел,  — кажется, Вольфа начинало немного трясти,  — Мой отец всегда говорил «Никогда не считай себя непобедимым».
        — Это он учил тебя фехтовать?  — Ксавье остановился и оглянулся. Йохана нигде не было. Вообще людей было немного. Из игорной комнаты неподалеку вышли двое крупных мужчин в плохо сидящей и мятой одежде, один — с красным обветренным лицом, другой — белый как плесень в сыром подвале.
        — Да,  — кивнул Вольф,  — первую шпагу я взял в руки в пять лет. Отец специально заказал ее под мой тогдашний рост.
        — А первого человека ты убил во сколько лет?  — Цайт пытался пошутить, но его улыбка слегка покривилась.
        — В десять,  — Вольф не шутил.
        Ксавье промолчал. Своего первого «крестника» он поймал и прикончил в двенадцать.
        — Йохан!
        Молчаливый товарищ вышел из игровой комнаты. Из той самой, откуда несколько секунд назад вышли двое громил с лицами лесных разбойников. Ксавье оглянулся, но парочка уже исчезла.
        — Ты куда это пропал?  — Цайт не обращал внимания на незначительные мелочи.
        — Я…  — Йохан выглядел так, как будто смотрит глубоко внутрь себя,  — Я встретил… Встретил знакомых…
        — Хороших знакомых?  — Вольф знал, что знакомые бывают разные, а такое поведение для обычно непробиваемо спокойного Йохана крайне нетипично.
        — Просто знакомые…  — Йохан заморгал и его лицо приобрело обычное выражение. Вольф и Цайт дружно вздохнули, однако Ксавье заметил, что дурные мысли никуда не исчезли. Йохан просто спрятал их за маской своего обычного лица.
        «Маски…  — подумал Ксавье,  — мы все носим маски».

5

        Йохан с усилием прогнал мысли глубоко-глубоко внутрь головы. Так, чтобы они хотя бы не отражались на лице. Ситуацию, в которую он попал можно обдумать чуть позже.
        Кугель и Нагель не были охотниками за головами. Они не собирались относить его голову к тем нибельвассерцам, которые с удовольствием увидели бы ее на колу на собственном заднем дворе. Не хотели они и получения от него денег за молчание. Откуда деньги у курсанта?
        Они заставили Йохана стать шпионом.
        Какие тайны может знать курсант? Почти никаких. Но…
        Йохан и сам уже понял, что офицеры Черной Сотни — не совсем офицеры. И даже, возможно, совсем не офицеры. Если судить по их подготовке из них готовят нечто вроде офицеров Тайной службы, какая была в Брумосе лет сто назад. Выполнение особых поручений, секретная служба… Похоже, кто-то решил создать в Шнееланде свою личную гвардию. Правда, кто? Король? Судя по слухам — толстяк, обеспокоенный только кухней. Первый маршал? Канцлер? Кардинал?
        Йохан склонялся к мысли о том, что затея с Черной Сотней — идея Первого маршала. Рихард айн Штурмберг, опять-таки по слухам, был выдающейся личностью, которому вполне могла прийти в голову подобная мысль. А разговоры о его развращенности… Бывают ведь и просто сплетни.
        И теперь он должен шпионить для кого-то, пославшего к нему двух громил, против Маршала. Против Сотни. Против друзей.
        Или НЕ шпионить?
        Кугель пообещал, если он не согласится, выдать его местонахождение Грюнштайнам. Или айн Розенам. Требовать осуждения преступника те не станут, не глупцы. А вот подослать убийц. Мундир курсанта — да пусть даже и офицера — не волшебная кольчуга и пуля или нож с легкостью оборвут жизнь юноши, когда-то верившего в любовь.
        Любовь…
        — Подождите минуту,  — остановил он друзей и бросился в зал игорного колеса.
        Каролины не было. За столом сидели совсем другие люди.
        Она ушла. Жаль. Жаль… Жа…
        — Господин офицер,  — молодая девушка-разносчица потянула Йохана за рукав. В ее синих глаза мешались восхищение и зависть,  — Вам просили передать.
        Небольшой бумажный листок, свернутый плотным квадратиком. Судя по форме — вырван из маленькой записной книжки, судя по бумаге — дорогой записной книжки…
        «Йохан, не становись Римусом».
        Несколько карандашных строчек, маленькие, аккуратные буквы.
        «Йохан, мне нужно уйти. Но, если ты хочешь, можешь прийти ко мне в гости. Королевская улица, дом святой Катерины. Каролина айн Зоммер. Я буду ждать».
        Юноша поднес записку к носу. Тонкий, еле уловимый аромат духов.
        Ее духов.

6

        В Бранде много красивых мест. Соборы, дворцы, мосты… Памятники героям и королям, статуи в тихих парках, сейчас, правда, укрытые щитами от снега и мороза, высокий шпиль Королевской Академии, колонны Адмиралтейства, тонкие башни Школы искусств…
        Красивых мест много. Но есть и другие.
        Узкая улочка, сжатая между бурыми кирпичными стенами домов, глядящих на свет маленькими оконцами. Впрочем «на свет» — неточное выражение. Даже летним днем свет попадает сюда нечасто, пропущенный через плотную пелену вечно висящих облаков темного угольного дымы.
        Рабочие кварталы.
        Здесь вечно пахнет кислой капустой, потому что денег на мясо у местных жителей не бывает. Здесь постоянно слышен тяжелый кашель, потому что угольный дым для легких отнюдь не полезен. Здесь рождаются, живут и умирают, иногда так и не покинув невидимой границы квартала.
        Кажется, что здесь другой мир, мир бледных мужчин и исхудалых женщин, мир детей, тонких, как ростки картофеля в подвале, мир постоянного и непрекращающегося труда, потому что прекратив работать, ты потеряешь жилье, деньги на еду и очень скоро — жизнь.
        Работники мастерских и мануфактур, заводов и фабрик, люди, чьим трудом создано все, что только можно продать за деньги, от маленьких блестящих булавок до огромных угольно-черных паровозов. Этих людей неприятно видеть, как неприятно видеть любого больного человека, многие из тех, кто пользуется их трудом, считают рабочих чем-то вроде живого придатка к станку или инструменту и искренне верят, что могут прожить без них, просто пока еще не придумали как.
        Да, эти люди необразованны и грубы, да они грязны и жестоки, но — и об этом часто забывают — они все-таки люди. И когда этим людям надоедает жить для кого-то, кто смотрит на них, поднося к носу надушенный платок, тогда они вскипают, как паровой котел.
        Если перегреть котел — послышится взрыв.
        Если перегреть людей — послышится музыка. Злая музыка.
        Злая музыка, как в Белых землях издавна называют мятеж, восстание людей, доведенных до крайности.
        Чаще всего злая музыка начинает звучать сама по себе, достаточно легкого движения, незначительно происшествия, соломинки, переламывающей мост терпения.
        Но иногда она звучит, когда в городе появляется тот, кто заставляет ее играть.
        Дирижер.



        ГЛАВА 4
        БРАНД
        РАБОЧИЕ КВАРТАЛЫ ОКРЕСТНОСТИ БРАНДА. ЛИЧНЫЙ ВАГОН МИНИСТРА ЗЕМЕЛЬ
        16 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Через заснеженные поля, сквозь темные еловые леса и голые березняки, мимо деревень, хмурящихся соломенными и черепичными крышами, мимо маленьких городков, чьи колокольни и ратуши выглядывали над городскими стенами, от самых гор к столице протянулись две сверкающие струны железнодорожных рельсов.
        Руководство Объединенной железнодорожной компании, полагающее себя монополистами Белых Земель, было бы крайне удивлено, узнав о существовании этой дороги. Впрочем, руководство находилось в Брумосе и имело мало шансов оказаться посреди промерзших пустошей Шнееланда, а любой другой человек по умолчанию считал, что дорога принадлежит именно ОЖДК и не испытывал желания узнать истинное состояние дел. Часто ли человеку при виде железнодорожного полотна приходит в голову мысль уточнить, на самом ли деле оно принадлежит монополисту или же это некие оставшиеся неизвестными господа построили свою собственную дорогу, с мягкими вагонами, в которых так удобно играть в фейт и отзывчивыми разносчицами кофе и коньяка?
        Честно говоря, рабочие компании по производству паровозов «Джордж Уилэм» были бы удивлены не меньше, если бы увидели локомотив, несущийся на всех парах по железной дороге. Нет, ничего особенного в паровозе не было: черный котел, высокая труба, исходящая дымом, колеса, стучащие на стыках, тяжелое дыхание мощной паровой машины… Даже вензель «ДУ» на лобовой части паровоза был точно таким же, как и на всех остальных машинах, когда-либо выходивших из ворот фабрики в Амберленде. Вот только паровозов такой конструкции «Джордж Уилэм» никогда не производил. Нет, на первый — и невнимательный взгляд — паровоз походил на «Револьюшн-2» выпуска 1850 года, но взгляд рабочего быстро заметил бы незначительные, но важные отличия. Чуть больше диаметр поршня машины, чуть иной формы котел, более грубая обработка поверхностей, окна кабины полностью остеклены и прикрыты тяжелыми стальными жалюзями, от тендера отходит труба непонятного механизма… Все это яснее ясного говорило о том, что паровоз никогда не видел амберлендских фабрик, а может быть и самого Брумоса.
        Поддельный паровоз тащил по тайной железной дороге вереницу грузовых вагонов и только к самому хвосту был прицеплен пассажирский вагон. А нем, не считая слуг, секретаря и официантки, ехал один-единственный пассажир.
        Министр земель Шнееланда Карл айн Шеленберг.
        — Ваш чай, господин министр.
        Официантка поставила поднос на столик у окна и удалилась, покачивая круглыми бедрами, то ли в такт покачивания вагона, то ли по велению души. Министр проводил девушку взглядом, но его внимание тут же вернулось к подносу.
        Стеклянная чашка из дорогого «ледяного» стекла с темно-вишневым чаем. Можно по-разному относится к Брумосу и его жителям, но можно точно сказать одно: идринцы, жители холодной страны низких холмов и торфяников, когда-то захваченной Брумосом, знали толк в выпивке. И чай они пили составленный по следующему рецепту: полкружки крепкого сладкого чая, полкружки — идринского виски.
        Путем долгих экспериментов министр айн Шеленберг установил, что ничто так не возвращает его к жизни и не придает ему работоспособное настроение, как чашка чая «по-идрински» и кусок два пирожных «Любовная косточка». Не то, чтобы минситр был сладкоежкой… Хотя нет, все-таки был.
        Айн Шеленберг отпил хороший глоток крепкого во всех смыслах чая, откусил сладкое пирожное и задумался, глядя в окно. Вдоль полотна тянулись нити телеграфных проводов, внезапно оборвавшихся. Группа людей в рабочей одежде под руководством офицера в черном мундире устанавливали очередной столб.
        «Быстро тянут,  — подумал министр,  — к лету сообщения из столицы в Штальштадт можно будет посылать по телеграфу. Девятнадцатый век на дворе, а живем как в Дикие века… Главное: объяснить крестьянам, что трогать провода нельзя».
        Крестьяне, живущие в окрестностях железной дороги, похоже, искренне считали телеграфные столбы чем-то вроде особого рода деревьев, срезать провода с которых — не кража, а сбор урожая. Как с этим не боролись власти, провода продолжали исчезать с завидной регулярностью. Пойманные разводили руками с детской наивностью во взгляде: мол, а чего они висят без дела? А у меня обручей для бочек (варианты: гвоздей для забора, привязи для коровы, ремней на брюки) не хватает.
        Министр отпил еще чаю и посмотрел на лежащие перед ним кожаные папки с бумагами.

2

        Штальштадт. Стальной город. Для всех — сталелитейные заводы. На самом деле — спрятанный в приграничных горах огромный — уже огромный — комплекс заводов по производству… да всего. Всех технических новинок, которые только можно сделать, используя производственные возможности Шнееланда. Не такие малые, как казалось со стороны, но и не такие уж большие, даже смешные, если сравнивать их с возможностями Трех империй. Даже с любой из них по отдельности.
        — Не выдавайте себя, говорит он,  — проворчал министр,  — Пусть они как можно дольше не понимают, что мы можем, говорит он…
        Слишком многие страны пытаются производить все то же, что и Брумос. Дело даже не в стремлении к самостоятельности, не в национальной гордости, мол, и мы можем, просто брумосцы, чувствуя себя монополистами, задирают цены на свои механизмы просто до неприличия. Кто ж откажется получить тройную цену за свой товар? Да еще и брумосское правительство, желая поиметь свою выгоду, устанавливает вывозные пошлины на машины, на станки, на паровозы, на оружие, на все мало-мальски сложное, преследуя этим две цели: пополнение собственной казны и лишение других стран возможности развивать собственное производство. Большая станков и вовсе запрещена к вывозу из Брумоса.
        Конечно, никуда не исчезли контрабандисты и продажные чиновники, светлые головы и золотые руки, которые могут повторить брумосские достижения в механике, в других странах тоже строятся заводы и фабрики, где выпускают те же — а то и лучшие — станки, паровые машины, паровозы, пароходы, автоматы, револьверы… Выпускают? Собираются выпускать. Слишком часто такие заводы горят и взрываются, слишком часто всплывают факты вредительства и саботажа на таких заводах, слишком часто ученые и изобретатели гибнут в несчастных случаях, тонут в ваннах, травятся мышьяком или просто исчезают безвестно. О, разумеется, никто не обвиняет Брумос. Не может же быть такого, что брумосцы решили, что проще уничтожать конкурентов до того, как те станут представлять серьезную опасность. Нет, разумеется, брумосцы сначала дождутся, пока конкурент вырастет, окрепнет, и только потом станут вести с ним честную борьбу строго в рамках законов и приличий. Разумеется. Только так.
        Вот так они и появляются. Паровозы с эмблемой уилэмских заводов, пистолеты с клеймом «Лама», торговые автоматы с табличкой «Made in Brumos»… Нет, не все они, далеко не все сделаны в Штальштадте, в конце концов многие мастерские, заводы, фабрики, даже отдельные мастеровые ставят брумосские клейма на свои изделия. В конце концов, слишком уж многие полагают, что воздух Брумоса в два раза увеличивает качество — и цену — товара. Сколько людей, которые не купят шнееландский револьвер, потому что он, по их мнению, «хуже сделан». Да почему хуже-то?! Материал? Половина стали, из которой брумосцы мастерят свои товары, выплавлена в Белых землях. Качество? Шнееландские рабочие с лихвой искупают недостаток мастерства истинно белоземельским упорством и аккуратностью. Так почему брумосские товары — лучше?
        Министр грустно усмехнулся, вспомнив как один раз, из любопытства, показал знакомому генералу два револьвера, оба сделанные на станках Штальштадта. На одном стояло клеймо «Сделано в Шнееланде», на другом — волшебные слова «Made in Brumos». Так генерал подробно и обстоятельно, используя два револьвера как пример, объяснил айн Шеленбергу, что шнееландское оружие никогда не встанет вровень с брумосским. «Вот здесь, видите, сверление не по центру, почти незаметно, но бросается в глаза… Обработка металла груба, брумосский револьвер, видите? Он сам льнет к руке. А шнееландский, такое чувство, висит, как гиря. Да и общий вид… Помните сказку про короля и нищего, похожих друг на друга? Так вот это — генерал потряс „брумосским“ револьвером — король, а вот это — он брезгливо поднял за скобу шнееландский — нищий. И спутать их невозможно, поверьте мне, как знатоку».
        Министр залпом допил чай и, чуть сморщившись, доел пирожное.
        Вот и приходится продавать «брумосские» товары по цене Брумоса. Одно радует: разница между себестоимостью и ценой продаже пойдет в карманы не жадным монополистам, а… В другой карман. В карман тех, кто сумеет правильно распорядиться этими деньгами. Ну и министру, разумеется, тоже.
        Айн Шеленберг вздохнул и отложил бумаги в сторону. Мысли о грядущей войне, к которой необходимо подготовится, всегда портили ему настроение. По его расчетам — а в расчетах министр земель никогда не ошибался — как раз через два года заводы Штальштадта могли выйти на необходимый для полноценной конкуренции уровень производства. И можно было бы, наконец, выйти из тени подделок и прямо ставить свое клеймо «Сделано в Шнееланде». Проклятая война…
        Где можно быстро и без огласки сделать достаточное количество оружия для грядущей войны? Разумеется, в Штальштадте. Где можно осуществить подготовку к тайным операциям, требующим особого оборудования и сугубой секретности? Только в Штальштадте, где же еще?
        Производство в лихорадочном темпе свертывается — особенно жалко министру было новенькой фабрики по производству пишущих машинок «Юбервальд» — спешно организуются новые линии по изготовлению ружей и револьверов, пушек и снарядов, бомб и гранат. И еще кое-что.
        Штальштадт, и без того имевший двойной слой, после перехода на военное производство стал трехслойным — сталелитейни, под ними — производство механизмов, под ним — подготовка к войне. А под всем этим — четвертый слой.
        Проект Первого Маршала. «Рыцарь».
        Проект мэра Бранда. «Червь».
        И самый-самый тайный проект, об истинном значении которого знают только пять человек в мире. «Полюс».
        Министр невольно оглянулся. Овальное окно вагона, за которым мелькают деревья, стены, обитые травянисто-зеленой тканью, мягкий ворс темно-бордового ковра, кожаное кресло, столик, на котором расположились папки с бумагами и еле слышно позвякивает пустая кружка на блюдце.
        «А ты что ожидал увидеть? Подкрадывающихся шпионов, с аппаратами для чтения мыслей?»
        Бред… Встряхнув головой, министр, чтобы успокоиться, взял одну из газет, лежавших на столе.

3

        «Ротеворт». Крикливый листок, специализирующийся на скандальных новостях. Ничего нет лучше, чтобы успокоиться…
        «Известный авантюрист Джонни „Кинжал“ Питт вернулся из очередного путешествия! Поиски Монтедоро не увенчались успехом!»
        Еще бы… Не там ищете, господа авантюристы, совсем не там…
        «Грабитель банка „Бегумиум“ так до сих пор и не найден! Полиция в недоумении!»
        Еще бы… Сейф вскрыли, как консервную банку, сорок тысяч талеров пропали без следа. Пятьсот фунтов серебра, между прочим, чтоб у этих грабителей грыжа выросла до колена! Среди похищенного были и деньги, заработанные Штальштадтом…
        Спокойно, Карл, спокойно…
        «Капитан Северус объявил о подготовке к новой попытке покорения Северного полюса! Предыдущие три оказались безуспешными!»
        Знаем. Знаем и о капитане и о его новой попытке. Все знаем. Только об этом даже думать лишний раз не стоит…
        «Профессор Реллим исключен из Ученого совета Флебского университета за эфирическую ересь!»
        Интересно. Очень интересно. Фамилия была министру незнакома, но это не означало, что профессор — шарлатан и мошенник.
        Айн Шеленберг сделал короткую запись в маленьком блокнотике с серебряной обложкой.
        «Бесстрашный исследователь лорд Маунт снова пропал без вести в джунглях Трансморании!»
        Уже третий раз за год, между прочим…
        «Жители Шнееланда собираются в Патриотическую партию!»
        Это еще что такое?
        «В рабочих кварталах Бранда угнетенные рабочие готовят восстание против поработителей!»
        Проклятье! Успокоился, называется!
        Министр аккуратно вырвал страницу с раздражающей заметкой и аккуратно разорвал ее на мелкие клочки.
        Не дай бог, эта зараза доберется до Штальштадта! Злая музыка на оружейном производстве — это практически верный мятеж. В преддверии войны — лучшего подарка Трем империям и не придумаешь.
        Чем занимается Немо? Почему зачинщики до сих пор не казнены? Кто они такие вообще?

4

        Чем занимаются рабочие после работы? После изнурительного двенадцатичасового труда среди кусков раскаленного металла, грохочущих станков, свистящих приводных ремней, после труда, выпивающего все силы из человека, делающего двадцатилетнего юношу — сорокалетним, а тридцатилетнего — глубоким стариком?
        Спят? Нет.
        Усталость бывает такой сильной, что не дает даже заснуть. Нет ничего лучше, для того, чтобы отдохнуть, чем кружка доброго шнееландского шнапса.
        В кабаке «Молот», притаившемся в подвале одного из почерневших домов в окрестностях портовых складов, было многолюдно. Но сказать, что здесь было шумно — нельзя. После грохочущего дня никому из работников, потягивающих свою выпивку за деревянными столами, изрезанными ножами, не хотелось шума. Хотелось тишины и покоя, компании старых друзей и неспешного разговора. А то и просто понимающего молчания.
        Здесь были кузнецы, широкоплечие ребята, по силе с ними могли сравниться только грузчики, привычные к многопудовым мешкам на плечах, ткачи с вечно синими от краски руками, тихий, всего боящийся шляпник, попеременно давящиеся кашлем столяр и стеклодув, сгорбленные сапожники и подслеповато щурящиеся портные…
        Здесь не было только пьяниц.
        Рабочие, несмотря на то, что каждый вечер приходили в «Молот» за своей кружкой, никогда не спивались. Не успевали.
        Поэтому пьяных выкриков, песен невпопад, глупых задираний в стиле «Ты меня уважаешь?» в кабаке не слышали. Здесь было тихо.
        Человек, вошедший глубокой ночью в кабак — такой глубокой, что она уже подумывала, не стать ли ей утром — ничем не отличался от остальных посетителей кабака: грубые сапоги, в меру стоптанные, мешковатые штаны, теплая куртка с глубокими карманами, под которой виднелся шерстяной свитер грубой вязки, потертая кепка. Из образа выбивалась разве что зажатая под мышкой трость, с полированным стальным шариком-набалдашником.
        Но трость не могла быть причиной для того, чтобы обратить на вошедшего внимание. Он не хлопнул дверью, он ничего не выкрикнул, но вовсе никак не проявил себя. И, тем не менее, как только он вошел, все замолчали и взглянули на вошедшего.
        Незнакомец с тростью, не смущаясь всеобщим вниманием, подошел к стойке, за которой протирал кружки кабатчик Хельмут.
        — Шнапс,  — по стойке покатилась серебряная монета.
        Хельмут невозмутимо открыл кран бочонка, мутная жидкость полилась в глиняную кружку со щербатым краем.
        Незнакомец поднес выпивку ко рту, но отхлебнуть не успел. На плечо опустилась огромная рука.
        — Приятель,  — прогудело за спиной,  — Ты кто такой?
        Кружка опустилась обратно на стойку, незнакомец неторопливо обернулся и приподнял концом трости козырек своей кепки, взглянув на обратившегося к нему.
        Мясник Бернард взглянул на нахального пришельца с высоты своих семи футов. Он был силен как бык, даже еще сильнее, что часто узнавали за миг до собственной смерти настоящие быки, схваченные за рог и брошенные на землю.
        — Я? Дирижер,  — улыбнулся человек.
        — Ди-ри-жер?  — пробасил Бернард. Он вовсе не был таким тупым, каким казался, но любил прикинуться великаном-людоедом из детской сказки,  — Это которые палкой шик-шик-шик и музыка брым-брым-брым?
        — Никто не давал настолько краткого и точного определения моей деятельности.
        — Чего?!
        — Любезный, я ведь никому не мешаю. Пришел вот,  — Дирижер поднял кружку со шнапсом,  — выпить немного…
        — Пей и проваливай.
        — Но…
        — Пей. Проваливай.
        — Могу ли я узнать почему мне так не рады?
        — Здесь собираются только старые друзья. Всяким дирижерам тут не место, даже если они вырядились как мы.
        Дирижер понимающе кивнул:
        — Вы приняли меня за скучающего аристократа?
        Действительно, сынки старинных знатных родов, умирая от скуки и безделья, иногда переодевались в «простую одежду» — как они ее понимали — и отправлялись в рабочие кварталы на поиски приключений. Иногда не возвращаясь.
        — Поверьте, мой друг…
        — Ты мне не друг!  — рявкнул в лицо наглому Дирижеру Бернард.
        — Возможно, я смогу им стать?
        — Сможешь,  — мясник выпрямился и кровожадно заулыбался,  — Победишь меня на кулаках — станем лучшими друзьями.
        Тут уже заулыбались и все остальные. В кулачных боях, которые проводили по праздникам на задворках складов, Бернарду не было равных. Побить его не мог еще никто.
        — Побить?  — задумчиво произнес Дирижер,  — Прямо здесь? Или мы выйдем на улицу?
        — Давай,  — мясник отступил на шаг и приглашающее взмахнул ладонью,  — Прямо здесь.
        — Давай,  — произнес один из кузнецов и хлопнул ладонью по столу.
        — Давай,  — ударил кружкой скорняк.
        — Давай.
        — Давай!
        — Давай!
        Грубый ритм заставил столы подпрыгивать и грохотать. Ладони, кружки, сапоги выбивали грозную мелодию, которая заставляла холодеть спину.
        — Давай! Давай! Давай!
        Копившиеся столько дней, недель, месяцев злость, гнев, возмущение требовали выхода. Появление незнакомца стало тем штопором, который вырвал пробку, сдерживающую их.
        — Давай! Давай! Давай!
        Как ни странно, но Дирижера, казалось, нисколько не испугали ни грохот рук и ног, ни угроза Бернарда. Он как будто наслаждался происходящим.
        — Давай, не трусь!  — выкрикнул мясник.
        Сверкающий набалдашник трости нарисовал в пелене табачного дыма тускло сверкнувший круг, Дирижер повернулся к Бернарду…
        Никто не понял, что произошло дальше. Вот мясник стоит напротив Дирижера — и в следующее мгновенье он уже лежит, скорчившись от сильнейшей боли в животе, пытаясь вздохнуть.
        — Вот это удар!  — прохрипел Бернард, когда сумел подняться. Он протянул Дирижеру руку, тот крепко ее пожал. Еще несколько человек поднялись и подошли протянуть руку, хлопнуть по плечу человеку, победившему Бернарда.
        — Шнапса моему другу! Откуда столько силы?
        — Камни,  — односложно ответил Дирижер и опустил нос в кружку.
        Те, кто стоял рядом, бросили быстрый взгляд на запястья. Следов от кандалов там не было, но, если человек не хочет говорить о том, как он прожил жизнь…
        Про свою жизнь Дирижер не хотел рассказывать, но поговорить он был не против:
        — Друзья!  — громко произнес он.
        Новоиспеченные друзья приветственно подняли кружки.
        — Друзья!  — воззвал Дирижер,  — Я вижу перед собой отличных парней, сильных и крепких, тех, чьим трудом живет наша земля, тех, кто несет на своей спине свою страну. Но я вижу и кое-что еще! На ваших спинах едут и те, кто не имеет никакого отношения к вашему труду: короли, попы, дворяне, те, кто никогда в жизни не держал в руках ничего кроме шпаги или мешка с золотом. Почему? Почему эти люди живут во дворцах, едят разносолы и пьют вина, а вы, вы, те, кто работает с утра до утра, живет в грязных трущобах, едите что придется и пьете дешевое пойло, потому что ни на что другое у вас нет денег? Почему?…
        Дирижера слушали. Слушали внимательно. Точных слов никто не запомнил, но, после его ухода, все сразу поняли, ЧТО нужно сделать для того, чтобы исправить ситуацию. Нет, не выбегать немедленно на улицу, выхватывая булыжники из мостовой. Ждать. Ждать и готовиться. Бернард-мясник, Гуго-кузнец и Отто-носильщик ушли вместе с Дирижером и все, кто остался в кабаке точно знал: однажды — и очень скоро — эти трое скажут, что делать. Вот тогда и нужно будет выходить на улицы. Чтобы смести, смыть, сжечь уродливые бородавки на теле народа. Бородавки, почему-то считающие себя главными органами народного тела.
        Лица Дирижера почему-то никто не запомнил.

5

        «И».
        Щелк.
        «Я»
        Щелк.
        Пробел.
        Щелк.
        «П»
        Щелк.
        «А»
        Щелк.
        «Р».
        Щелк.
        «О».
        Щелк.
        Уф…
        Вольф с ненавистью посмотрел на орудие пыток, стоявшее перед ним на столе. Реферат на тему «Конструкция паровых катеров» был бы не так уж и сложен, если бы не… Вот это вот!
        Пишущая машинка. Конструкция, которая напоминала Вольфу механического паука своим переплетением множества рычажков, клавиш, пружин… ладно бы еще буквы стояли в правильном порядке, так ведь нет! Прежде чем напечатать одну букву, ее, эту самую букву нужно найти на клавиатуре, а тот, кто делал машинку, несомненно, происходил из старинной династии палачей, потому что понять логику размещения букв было невозможно.
        Но рассказывать о своих затруднениях Вольф никому не собирался. Во-первых, потому что ни сержанту Зеппу, ни сотнику Симону глубоко неинтересны трудности курсантов в обучении.
        — Если вы не можете справиться с какой-то машинкой,  — проворчал Вольф, стуча по клавишам,  — то как вы собираетесь справляться с противником?
        Вообще-то, этих слов ему никто не говорил, но на месте сержанту Вольф произнес бы именно их, если бы к нему подошел кто-то с подобной жалобой.
        Во-вторых, юноша уже давно понял, что офицерами они будут очень и очень непростыми…
        Двести лет назад в Ренче — тогда еще не империи, а всего лишь королевстве — существовал отряд королевских карабинеров, отчаянных сорвиголов, выполняющих самые деликатные приказы короля — а вернее, королевы, потому как тогдашний король, если и проявлял интерес к чему-либо, то, как правило, это касалось исключительно женского пола. Доставить секретное письмо или не допустить, чтобы оно добралось до назначения, защитить крепость или же захватить ее, выследить шпиона или самому добыть необходимые сведения — эти парни могли все. Очень похоже, что и их готовят к подобной службе.
        Вольф, не прекращая выискивать нужную букву, слегка приосанился. Айнштайн граничило с Ренчем, поэтому все дети играли в королевских карабинеров. «Я — капитан Ла Гвардиа!» «А я — граф ле Верди, защищайтесь, сударь!» Стать похожим на одного из героев седой старины — что может быть лучше?
        Правда, в карабинеры набирали исключительно дворян, и отрекаться от собственной фамилии их никто не заставлял, но так это в Ренче. Здесь — Белые Земли, здесь — Шнееланд, здесь все по другому…
        А все-таки, холера меня забери, приятно думать о том, что лет так через двести-триста дети станут играть в Черную сотню, а кто-то, может быть, и выберет себе роль сотника Вольфа…
        Это сейчас он наказан за ту глупую дуэль, и сидит в пустой комнате, обложенный книгами, выстукивая реферат, пока товарищи развлекаются. Цайт, правда, сидит в библиотеке, глотает книжную пыль, но так ведь не по приказу — по собственному желанию. Самые скучные вещи интересны, если их делаешь собственной волей, и самые интересные вещи скучны, если тебя заставили их делать… Ксавье, между прочим, уже доверили выполнение первого задания, а Йохан и вовсе не свидание отправился.
        Вольф опустил голову и опять защелкал по клавишам.
        Третьей и последней причиной, по которой Вольф не стал бы жаловаться на то, что его заставляют печатать на машинке было то, что он вообще никогда и никому не жаловался.
        Не то воспитание.
        Щелк.
        Щелк.
        Щелк.

6

        Бух!
        Цайт потер нос, но все же не выдержал и чихнул от облака пыли, взметнувшегося в воздух из захлопнутой книги. Судя по всему, читали ее нечасто. Кому из молодых и азартных курсантов придет в голову листать справочник «Дворянские роды Драккена»? Только не в меру любопытному… кхм…
        Юноша оглянулся, как будто кто-то мог прочитать его мысли.
        «Забудь. Забудь о том, кто ты такой. Ты — курсант Черной сотни. И прошлого у тебя НЕТ. Нет, понятно тебе, нет!»
        В ушах зазвучали рев пламени и крики сгорающих заживо родных. Цайт замотал головой, отгоняя страшные воспоминания.
        «Здесь — Шнееланд. Здесь тебя не объявят виновным только на том основании, что ты родился. Забудь!»
        Он обхватил голову руками, пальцы вцепились в золотистые волосы, такие же фальшивые, как и сам юноша.
        «Забудь! Забудь! Забудь!»
        Взгляд впился в вытисненные на обложке буквы заглавия. Воля отчаянно переключала мозг на другую загадку.
        Загадку соседа по комнате.
        Ксавье.
        На белой аристократической лопатке Ксавье синела татуировка.
        Татуировка. У аристократа.
        Татуировки с порохом, втираемым в проколотые отверстия на коже, делали солдаты, матросы, в общем люди, которые имели основания опасаться того, что их мертвое тело не опознают и закопают вместе с неопознанными трупами, так и не сообщив родным о том, где упокоился их муж-сын-отец, а то и обвинив их в пособничестве дезертиру. Но это нужно только людям бедным и незнатным, уж никак не знатному дворянину. Хотя Цайт слышал о татуировках, кои накалывают своим детям еще в младенчестве особо подозрительные дворяне, чтобы их дитя не перепутали и не подменили. Зверство, конечно… Как будто татуировку подделать нельзя…
        Поймав однажды взгляд, брошенный на его спину, Ксавье спокойно заметил, что это — его родовой герб. Ага, герб.
        Оскаленная клыкастая морда волка.
        Ни один из дворянских родов Драккена не носил на гербе волка.
        Хотя… Было, конечно, одно исключение…
        Сами герцоги Драккен. Правители своей страны. Те самые, которые, по слухам, поголовно являлись вампирами, ночными кровососущими тварями.
        Но, во-первых, волк на гербе герцогов выглядел иначе: он был повернут анфас и вид имел несколько пришибленный и удивленный. Как подозревал Цайт, художник рисовал герб не с натуры, а с чучельной головы, висящей на стене.
        Во-вторых же, как юноша помнил из рассказов на лекциях, нынешний герцог Драккена был молод, почти что ровесник самого Ксавье, так что заполучить такого взрослого сына не успел бы ни при каких условиях.
        Цайт побарабанил пальцами по столу, чувствуя, как его грызет неутолимое любопытство, бросающее людей в разнообразные авантюры, вроде путешествий на Северный полюс или в джунгли Трансморании.
        «Ксавье, кто же ты такой?»
        Наверное, если бы сейчас в библиотеку вошел Ксавье и честно рассказал бы о том, кто он такой, Цайт был бы разочарован.
        Любую загадку интереснее разгадать самому…

7

        Ксавье не любил разгадывать загадки. Вернее, любил, когда это чистая игра ума и у тебя есть время на размышление, а самое большее, что тебе грозит за то, что ты не угадал — нехорошая оценка преподавателя.
        А вот в жизни, когда время ограничено, и рискуешь ты получить не плохую оцену, а сталь под ребро или свинец в спину…
        Нет, Ксавье не любил загадки.
        Тем более что в жизни у них могло не оказаться ответа. Не только правильного, а вообще никакого.
        Но сейчас приходилось решать…
        По улице, твердо ступая по мокрым от тающего снега булыжникам — Госпожа Зима сдавала свои позиции Деве Весне — шагал, пристукивая элегантной тросточкой, уверенный в себе человек, одно лицо которого говорило о том, что в череде его предков насчитывается никак не меньше двадцати колен.
        Во внутреннем кармане уверенного господина лежал плотный коричневый конверт, запечатанный двумя красными сургучными печатями.
        До того, как господин дойдет до нужного ему места, Ксавье должен был добыть этот конверт и принести его сержанту.

8

        В ресторане «Шен Катарин» любили встречаться и посидеть за столиками влюбленные парочки. Здесь можно было войти в отдельный уютный уголок, задернуть плотные шторы и представить, что в целом свете нет никого, кроме вас двоих. Даже официант не нарушит ваше уединение, а когда будут готовы блюда — деликатно позвонит в колокольчик, висящий над входом, предупреждая о своем появлении.
        Во многих ресторанах звучала музыка. Не разухабистое пиликанье скрипок, как в придорожных трактирах или гудение дудок, как в пивных для рабочего сброда. Здесь плыли над посетителями чарующие волны фортепианной музыки, которую не гнушались играть даже знаменитые маэстро. Единственным недостатком было то, что нельзя выбрать мелодию на свой вкус, или попросить прекратить, если она наскучила.
        Но «Катарин» был особым рестораном. И музыка здесь была особая.
        Йохан покрутил рукоять музыкальной шкатулки, заводя пружину.
        — Что выбрать?  — спросил он свою спутницу.
        Та мило улыбнулась:
        — На ваш выбор.
        Пальцы курсанты сдвинули рычаг вниз, определяя, что будет играть шкатулка, встроенная в стену.
        Помедлив, рычаг остановился у медной таблички с выгравированным названием мелодии. Тихо прозвенел механизм, начали вращаться зубчатые колеса, зазвенели колокольчики, по которым простучали крохотные молоточки, запели струны…
        Из нависающего над головой раструба в виде волшебного цветка зазвучала музыка.
        В светлых глазах Каролины айн Зоммер засветилась улыбка:
        — «Королева фей» Питера Сигала. Вы льстец, господин курсант.
        Йохан улыбнулся в ответ, с удивлением чувствуя, что эта улыбка — не вымучена. Впервые за последнее время он может разговаривать с девушкой и не видеть за ее словами, за ее поступками, за ее душой…
        Ложь. Мерзость. Коварство.
        — Вы о чем-то задумались?  — ангельские глаза смотрели обеспокоенно и тревожно,  — Ваше лицо стало таким… Таким старым. Как будто вы заглянули в преисподнюю, а не в глаза девушке.
        «Иногда, прекрасная Каролина, в глазах девушки можно увидеть преисподнюю…»
        — О, нет,  — улыбка снова заиграла на лице Йохана,  — мне просто стали интересны ваши серьги. Очень необычные.
        — Вам нравится?  — Каролина коснулась тонкими пальчиками тяжелой серьги, мимолетом поправив выбившуюся из-за розового ушка прядь золотых волос,  — В Брумосе сейчас стиль «механикус» вошел в моду.
        В ушке покачивался золотой листок, только вместо ожидаемых капелек бриллиантов или цветных искорок других драгоценных камней серьга была украшена крохотными зубчатыми колесиками. Они тихонько вращались, цепляясь друг за друга и притягивая взгляд.
        — Необычные. Как и вы сами.
        Комплимент был тяжеловесен и неуклюж, но Каролина звонко засмеялась:
        — Нет обычных людей. Каждый человек уникален. Но, господин курсант, вам не прискучило ли общение на «вы»? Мне казалось, что мы друзья.
        — Друзья,  — кивнул Йохан, чувствуя легкую дрожь во всем теле,  — Вы знаете старинный обычай Зонненталя?
        — А вы из Зоннеталя?
        — Нет, я из Орстона,  — юноша мысленно выбранил себя за невнимательность,  — но мне известен этот обычай. Приобщение к застольному братству.
        — Но я не хочу, чтобы вы стали мне…  — Каролина лукаво взглянула, чуть наклонив голову — братом.
        — А я вам расскажу. Приобщение к застольному братству имеет три ступени…
        Йохан поднял бокал с красным искрящимся вином:
        — Первая. Двое держатся левыми руками, правыми они одновременно выпивают бокалы, ударяют ими о стол и произносят «Друг». Вторая. Двое обнимают друг друга за плечи, одновременно выпивают бокалы, ставят их на стол, смотрят друг на друга и произносят «Брат».
        — А третья?
        Похоже, Каролина все-таки слышала об этом обычае, уж очень хитро она прищурилась. Кончик розового язычка пробежал по самому краешку губ.
        — Она только для парня и девушки. И только когда никого нет рядом…
        — Дальше…  — выдохнула Каролина.
        — Они касаются руки друг друга…
        Пальцы девушки накрыли левую руку Йохана.
        — Дальше…
        — Они смотрят друг другу в глаза…
        Какие они ясные…
        — Дальше…
        — Выпивают бокал.
        — Дальше…
        — Целу…
        Ее губы пахли медом.

9

        Профессор Виктор Рамм удовлетворенно вздохнул и выпрямился в рабочем кресле, обозревая плоды своего труда.
        Вот уже два месяца он вместе со своим помощником Адольфом рыскали по Бранду, выискивая следы двух человек. Двух порождений неудачного эксперимента.
        На столе лежали две стеклянные пластинки. Два амбротипа. Два изображения двух человек.
        На том, что слева аккуратной стопкой были сложены газетные вырезки. Статьи в этих вырезках назывались по разному, но одно слово встречалось в них постоянно.
        «Душитель».
        Да, этот объект отслеживался легко…
        На том, что справа, не было ничего. Этот объект следов не оставлял. Или профессор не смог их найти.
        Виктор Рамм вздохнул и принял от рыжего слуги кружку с обжигающе-горячим кофе.
        — Как думаешь, Адольф, сможем ли мы найти его?
        Палец профессора постучал по правому амбротипу.
        — Разумеется, хозяин. Мы же слышали о его похождениях. Куда может спрятаться в этом городе один покойник?
        С пластинки ухмылялось одноглазое лицо Северина Пильца.



        ГЛАВА 5
        БРАНД
        УЛИЦА ЛИП. УЛИЦА СЕРЫХ КРЫС. КОРОЛЕВСКАЯ УЛИЦА
        16 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Солидный господин с тросточкой прошел по булыжникам узкой улочки и вышел на улицу Лип. Летом здесь несомненно красиво: огромные кроны старых лип, растущих вдоль улицы, приятная прохлада в зеленом узорчатой тени, пропитанная сладким запахом липовых цветов, тихое жужжание пчел высоко в листве… Гуляющие пары, дети с гувернантками, просто фланирующие отдыхающие… Летом здесь хорошо.
        В начале же весны улица производила мрачное впечатление. Толстые стволы, черные от пропитавшей их влаги тающего снега, сучья, протянувшиеся во все стороны, как щупальца неизвестного чудовища, голые мокрые ветки, карканье ворон, единственных существ, довольных жизнью и танцующих в белесо-голубом небе.
        Впрочем, это не означало, что улица пустовала. Единственная улица Бранда, вымощенная не булыжниками или брусчаткой, а широкими плитами известняка из карьеров Вассерлинсена, она была слишком удобна для ходьбы и многие из тех, кто торопился по делам, выходил на нее.
        Господин с тросточкой никуда не торопился. Он спокойно шел вперед, тихо улыбаясь каким-то своим мыслям. Даже не обратив внимания на шагавших мимо людей, по сравнению с ним выглядевших суетливыми. Его внимания не удостоился и еле сдерживающий чахоточный кашель молодой человек в потертой форме канцеляриста. Судя по темному пятну на высоком кепи вместо серебряной кокарды — безработный.
        Ксавье кашлянул еще разок и убрал от лица серый носовой платок. Возможно, что его цель не знала «охотника» в лицо, но перестраховаться не помешает. Бог, как известно, помогает тому, кто помогает себе сам. Или, как говорят в Драккене, Лесная Королева выручает тебя, но от волков придется убегать самому.
        Драккен… Насколько все просто было бы в лесах Шварцвальдских гор. Даже с учетом того, что убивать добычу нельзя. Господин с тросточкой даже не заметил бы, кто на него напал, разве что краем глаза усмотрел бы мелькнувшую серую тень. Очнувшись, он не нашел бы ни письма, ни следов нападавшего.
        Черные еловые леса были для аристократичного Ксавье родным домом, в которых он проводил все время еще ребенком.
        Вампиров в Драккене не было.
        Там был Ксавье и такие как он.
        Их боялись больше.

2

        — Запомните, щенята,  — говорит Седой, сидя на огромном валуне, нагретом летним солнцем,  — вы — хозяева этого леса и этих гор. Никто не смеет сунуться сюда без вашего разрешения и того, кто сделает это, ждет смерть.
        Ксавье — тогда еще малыш Оливер — молчит, как и его приятели, с которыми они пройдут рядом, плечо к плечу не одну яростную схватку.
        Порыв ветра, пахнущего земляникой, взъерошивает серебристо-серый мех на спине Седого. Тот оглядывает своих учеников и криво ухмыляется, обнажая дыру вместо левого клыка.
        — Запомните еще и вот что. Ваше главное оружие…
        Он стучит костяшками пальцев по лбу одного из ребят. Тот жмурится.
        — Ваше главное оружие — ум. Если что-то НУЖНО сделать — значит, это МОЖНО сделать. Нужно только понять — КАК.

3

        Юноша очнулся от детских воспоминаний. Понять — как…
        Он посмотрел в спину удалявшемуся господину и двинулся следом за ним. По пути Ксавье вернул на кепи начищенную кокарду, на плечи — знаки различия, вынул из-за пазухи белый конверт и из безработного больного канцеляриста превратился во вполне бодрого, бегущего с поручением, курьера.
        Понять — как…
        Как можно извлечь конверт из-за пазухи человека, который не спит, не пьян и не под воздействием последнего изобретения медицины — наркоза? Вообще-то с похожей задачей — разве что вместо конверта выступает кошелек — легко справляются воры-карманники. К сожалению, он, Ксавье, подобным искусством не владел…
        Не владел…
        ОН — не владел…
        Он не умел шить одежду, но это не означает, что он ходит голым. Если тебе нужно получить что-то, чего ты сам сделать не можешь — найди знающего человека.
        Как можно найти карманника?
        Ксавье воспрянул. Его глаза обежали толпу людей, перемещавшихся по улице Лип, и остановились. Восприятие изменилось, теперь Ксавье видел сразу ВСЕ, как будто находился на охоте в Шварцвальде.
        Черные липы, стены домов, кучи серо-черного снега — все это превратилось в фон, в данный момент юношу не интересующий. На этом сером тусклом фоне перемещались фигурки людей. Одна из них выделялась среди прочих — это был господин с тросточкой, цель Ксавье — остальные в лихорадочном темпе рассматривались мозгом и отбрасывались в сторону.
        Девушка… Не рассматривать. В плотной людской массе она смогла бы прижаться к обладателю кошелька и вытащить его, но в редкой толпе — которую и толпой-то назвать было сложно — это выглядело бы крайне непристойно и сразу бросалось бы в глаза. Не рассматривать…
        Все девушки, а также женщины расплылись и стали таким же фоном.
        Карманники, карманники, карманники…
        Они должны приближаться к своим жертвам вплотную, а значит, вести себя… Вт примерно так, как этот тип.
        Низкий человечек в надвинутой почти на глаза шляпе-котелке поскользнулся на размокшем снегу — взгляд Ксавье тут же отметил, что никакого скольжения не было — и резко качнулся к господину с тросточкой.
        Юноша еще успел подумать, что будет забавно, если этот человек на самом деле карманник и сейчас он утащит требуемый конверт…
        ХОЛЕРА!
        Никто не заметил, что произошло, не заметил бы этого и сам Ксавье, если бы не находился в состоянии обостренного внимания.
        Из рукава человечка выскользнула длинная спица, блеснувшая искоркой острия. Она вонзилась к грудь господина с тросточкой и тут же исчезла обратно, как язык змеи.
        — Помогите!  — возопил убийца — Человеку плохо!
        Он опустил мертвое тело на мостовую. Действительно, со стороны это выглядело как внезапный сердечный приступ: спицу никто не видел, след от укола на пальто практически незаметен, крови не было, сердце пробито молниеносно, человек умер мгновенно.
        Люди бросились к упавшему, Ксавье двинулся следом за ними.
        — Он что, мертв?  — полуобморочно спросила пухлая женщина, заливаясь меловой белизной.
        Убийца выпрямился:
        — Доктора! Зовите доктора!
        Опять только Ксавье заметил, как под прикрытием зажатой в левой руке газеты, пальцы убийцы ловко извлекли из-за пазухи убитого знакомый конверт с сургучными печатями.
        Человек в котелке вывернулся из толпы, скопившейся на месте происшествия и зашагал прочь. Ксавье, напротив, пробился ближе к лежавшему на земле.
        Убит. На самом деле убит. Уж Ксавье-то повидал в своей жизни мертвецов и мог понять, притворяется ли лежащий перед ним, или в самом деле отдал душу во владение тому, кому она досталась.
        Убит. Это уже не тренировка. В пакете не должно быть ничего серьезного, ведь все его предназначение — это служить частью задания для курсанта. Тогда зачем его украли? И не просто украли, а убив… Подождите-ка…
        Убив господина с тросточкой. Который был младшим сотником Черной Сотни. Уж не совершили ли неизвестные, пославшие убийцу, ошибку? Решили, что конверт содержит на самом деле важные сведения?
        Ксавье припомнил отношение в Сотне к заданию. Да, хотя все знали, что задание — учебное, однако все, и инструктаж и описание конверта и краткое указание на его секретность — все было очень серьезным. Кто-то, кто не знал истинной подоплеки, но услышал этот разговор — этот «кто-то» мог поверить…
        Юноша поднял голову. Фигура с котелком на голове быстрым шагом поворачивала за угол, на улицу Старого рынка. Ксавье подождал, пока он окончательно завернет за угол и бросился следом.
        Кровь кипела, напоминая о прошлом. Пусть на дворе белый весенний день, а не темная ночь, пусть вокруг — не колонны елей Шварцвальда, а темные кирпичные стены высоких домов, пусть под ногами не мягкий мох, а твердые плиты… Кровь кипела все так же, азарт все так же пьянил и кружил голову.
        Охота началась.

4

        Цайт не казался легкомысленным человеком. Любой, пообщавшийся с ним более пяти минут, нимало не сомневался в легкости собеседника. Отбросив на время загадку своего соседа по комнате, он решил переключится на что-нибудь более простое. Например, выйти в город.
        Насвистывая мелодию из оперетты «Проказницы из Клемборо» он шагал по узкому коридору школы к выходу.
        Начищенные до блеска сапоги, черный мундир с черной же вышивкой, высокое форменное кепи и распахнутая черная шинель. Цайт был уверен, что любая девушка — да хотя бы и женщина — падет в его объятья немедленно!
        — А-апчхи!
        Одна из дверей в лаборатории распахнулась. Не от чиха, конечно, в коридор выскочил преподаватель химии, доктор Лепс. Нос его распух и покраснел, но глаза блестели азартом первооткрывателя:
        — Получилось!!!
        Взлохмаченный, как всегда, химик торжествующе встряхнул колбу, в которой плескалась густая коричнево-зеленая жидкость. Цайт с трудом удержался от того, чтобы не броситься на пол, закрывая голову руками. Не все жидкости в лаборатории выдерживали подобное обращение, некоторые взрывались.
        — Что получилось, доктор?
        — Лекарство от простуды! Оно создано! Я выпил его сегодня утром и уже совершенно исцелен!
        В юноше проснулось любопытство. Он живо интересовался всеми техническими новинками, внимательно следил за опытами доктора, помогая по мере возможности, поэтому сейчас он не смог пройти мимо.
        — Вы уверены, доктор? Ваш внешний вид…
        Лепс шмыгнул носом:
        — Это остаточные явления. Мое самочувствие с утра было гораздо хуже. Но этот чудодейственный экстракт…
        Цайт заглянул внутрь колбы. Бурая жидкость не вызывала доверия, она вяло колыхалась внутри сосуда, не походя на эликсир ни в малейшей степени.
        — Вы сами, молодой человек, сами попробуйте!  — доктор почувствовал недоверие.
        Чтобы не обижать его, молодой человек, принюхался — горьковато-терпкий запах и отпил небольшой глоток.
        — Холера!
        Запах был горьковатый, а вот вкус был горчайший.
        — Вы уверены, что это не отрава?
        С доктора сталось бы сварить лекарство из мухоморов или белладонны.
        — Нет, как ни странно, всего лишь экстракт ивовой коры…
        За спиной Цайта скрипнули сапоги:
        — Так-так-так…
        При звуках этого голоса Цайт понял, что поход в город повис на тонкой соломинке. Сержант Зепп мог отменить его увольнение без объяснения причин.
        Что он через минуту и сделал.

5

        Дом святой Катерины на Королевской улице относился к домам квартирным. Такие строения появились в Бранде в начале века и предназначались для тех горожан, у которых не хватало денег на содержание собственного дома — не говоря уж о дворце — но и жить в съемной комнате или, упаси бог, в рабочих бараках им тоже не хотелось. Небогатые чиновники и офицеры, приказчики, преподаватели университетов, священники…
        Молодые женщины.
        Йохан замер на пороге квартиры Каролины. Все-таки, если женщина приводит мужчину в свое жилище, то это говорит…
        Девушка хихикнула и легонько щелкнула юношу по носу:
        — У меня есть служанка и приходящая кухарка. Так что если ты намеревался наброситься на меня и сорвать одежды… Что такое?
        — Нет, ничего,  — немного кривовато улыбнулся Йохан, у которого выражение «сорвать одежды» вызывало вовсе не эротические ассоциации. Перед его глазами медленно таяли видения обнаженных тел, мертвых и залитых кровью.
        — Все в порядке,  — повторил он. С этой девушкой он почему-то чувствовал себя легко.
        Мягко захлопнулась дверь с начищенной до блеска медной цифрой «6».
        Внутри квартира была большой, или так показалось курсанту после комнаты-камеры, которую он делил с тремя друзьями. Здесь одна только прихожая была больше, чем вся комната в школе.
        Йохан повесил на вешалку шинель и кепи, помог снять пальто Каролине, мысленно отметив, что получилось у него не в пример легче, чем раньше, еще в Нибельвассере. В четырнадцать лет он, решив изобразить галантность и помогая снять пальто, случайно стянул верх платья девушка почти до пояса. К счастью, тогда Гвендолин не разозлилась…
        Гвендолин… Любимая жена… Когда-то жена и когда-то любимая…
        — Йохан,  — глаза Каролины искрились смехом,  — ты опять думаешь о ком-то другом. Еще немного и я начну ревновать к твоим мечтам.
        Юноша развел руками. Девушка рассмеялась и вышла из гостиной.
        «Возможно, в моих мечтах — именно вы» — пришел в голову Йохана красивый, но запоздалый ответ.
        Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Йохан уселся в кресло и оглянулся.
        В гостиной было несколько кресел, мягких, темно-вишневой кожи, круглый столик, на котором лежали письма, все перевернутые вниз адресами. В углу громоздился такой странный предмет для девушки, как пишущая машинка, у высокого окна белел прикрепленным листом бумаги мольберт.
        Из любопытства он встал и подошел поближе. На подоконнике лежала россыпь пастельных мелков, которыми был сделан рисунок.
        На рисунке стояла девушка.
        Нарисованная, она смотрела в окно. Окно высокой — видневшаяся дорога вилась тонкой ниткой — башни, башни с толстыми каменными стенами. Лица не было видно, но становилось понятно, что девушка грустна и печальна…
        — Ты смотришь на мою картинку,  — Каролина подошла со спины и положила руки на плечи юноши.
        — Это ты.
        — Да,  — просто сказала девушка,  — это я.
        — Ты выглядишь грустной.
        — Я и была грустной. Меня разлучили с братом, единственным близким мне человеком.
        — Кто?
        — Дядя. Мы с братом были сиротами, наши родители погибли так давно, что я даже не помню их лиц. Нас воспитывался дядя, добрый человек…
        Голос Каролины дрогнул, как будто от испуга. Йохан стиснул зубы. Он не был наивным мальчиком и мог представить, почему девушка боялась своего «доброго» дядюшки, наверняка развратного и похотливого старикашки, досаждавшего ей… Появилось желание прикончить его, если он, конечно, еще жив, чтобы сделать Каролину хоть немного счастливее.

6

        — А-а-а!!!
        Листы бумаги, разорванные в мелкие клочки, взлетели в воздух и закружились снежными хлопьями, опускаясь на голову разъяренного Вольфа. Он с удовольствием и пишущую машинку разбил о стену, но его остановились ее стоимость и вес.
        — Кого изображаешь? Госпожу Зиму?
        Цайт, еще полчаса назад шипевший тихие проклятья и бурлящий злостью на сержанта как кипящий чайник уже давно успокоился и сейчас, что-то напевая, возился в гримировальных принадлежностях Йохана. Хотя курс сценического мастерства им — в отличие от того же Йохана — им преподавали очень кратко, однако развеселый Цайт накладывал грим вполне умело, постепенно превращаясь в кого-то смутно знакомого. Лохматые бакенбарды, кожаная крутка из театральной комнаты…
        — Лучше молчи!  — рявкнул Вольф,  — Я сейчас готов убить кого угодно! И еще кого-нибудь. Кто только придумал эти машинки!
        — Не я,  — на всякий случай отперся Цайт,  — Ничего не поделаешь, сейчас время такое. Век техники и прогресса, все должны делать машины, а человек так, на кнопки нажимать…
        Лицо Цайта перечеркнула черная повязка на глаз. Вольф не выдержал и улыбнулся: перед ним сидел вылитый вор и мошенник по имени Северин Пильц. Различить сейчас Цайта и настоящего Северина взялись бы разве что их родные матери. Отцы не так наблюдательны.
        — И зачем?  — Вольф рухнул на кровать и сцепил руки на затылке.
        — Я хочу в город.
        — И как маскарад поможет тебе туда попасть?
        — Легко. Хочешь со мной?
        Вольф не успел ответить: Цайт неожиданно повернулся к гримировальному столику, опустил на него голову и замер. В ту же секунду в дверь постучали. Следом за стуком, не дожидаясь ответа, в дверь вошел Ольгерд.
        Пожалуй, из всех курсантов школы именно этот белесый тип раздражал Вольфа больше всего. Были здесь юноши, которые ему не нравились, Петер, который постоянно о чем-то думал, упершись остановившимся взглядом в какого-нибудь человека, Квентин, умевший достать все, что угодно и продать товарищам за полцены, Ричард, постоянно мечтавший о девушках, но Ольгерда он начинал ненавидеть.
        По внешности Ольгерд немного напоминал Цайта, но, такое ощущение, вываренного в щелоке. Белые волосы, бледная кожа, светлые глаза, даже форма на нем казалась не черной, а темно-серой, выцветшей. В его поведении было что-то неприятное, казалось, что Ольгерд считает себя центром, вокруг которого вращается вселенная.
        — Вольф,  — вошедший скользнул взглядом по «спящему» Цайту и усмехнулся,  — тебя зовут в кабинет старшего сотника.
        Повернулся и вышел. И все равно у Вольфа осталось ощущение, что его попытались накормить сырой лягушкой.

7

        Ксавье подбежал к углу, за которым скрылся убийца…
        Из-за угла же на улицу Старого Рынка вышел деловитой походкой молодой курьер. Преследуемый мог оглянуться и обнаружить, что за ним бегут. И насторожиться…
        — Холера…
        То ли убийца предполагал, что за ним могут погнаться, то ли просто обладал быстрым шагом, но сейчас его котелок мелькал в толпе шагах в ста от Ксавье. Чтобы догнать его и не потерять из виду, нужно было либо все-таки бежать, либо схватить извозчика…
        Клок угольного дыма скользнул по лицу Ксавье.
        Юноша быстро оглянулся. Ага!
        Извозчиков поблизости не оказалось, зато почти рядом катился, пыхтя, паровик. Механик за стеклом кабины скользнул безразличным взглядом по людям и снова вернулся к рычагам управления. Окна пассажирской кабины были завешены изнутри, то есть внутри кто-то был…
        Кнопка, фиксирующая ручку двери так, чтобы ее нельзя было открыть снаружи, была поднята, то есть дверь не заперта. Скорость паровика по крайней мере в два раза больше скорости ходьбы, то есть через пару минут он настигнет убийцу…
        Молниеносно рассчитав все это, в два прыжка Ксавье достиг паровика, заскочил на подножку, распахнул дверцы и ворвался внутрь. Дверца закрылась за ним, щелкнула кнопка замка-фиксатора.
        В полумраке кабины взвизгнула девушка.
        — Что за наглость…  — процедил недовольный мужской голос.
        Девушка, глядящая на Ксавье затуманенным взглядом, была вполне обычной горожанкой, в простом платье и слегка распущенном корсаже. А вот ее спутник выделялся своей необычностью.
        Ослепительно-белый костюм, сочетавшийся с белым же цилиндром и тростью, набалдашником которой был полированный стальной шарик. Человеку на вид было около сорока. Круглое лицо, болезненно-белое, как будто его обладатель никогда не появлялся на солнце, или делал это очень редко. Круглый нос картошкой, маленькие, колючие глаза, стянутые в хвост длинные волосы, то ли седые, то ли настолько светлые, что казались обесцвеченными, как трава, проросшая в подвале…
        — Выйди из машины и забудь о том, что видел,  — повелительно взмахнул тростью белый незнакомец.
        Ксавье загнал внутрь не вовремя всколыхнувшееся возмущение сына своего отца «Он! Смеет! Приказывать! МНЕ!!!».
        — Прошу прощения,  — снял он кепи, и встряхивая длинными волосами,  — но мне КРАЙНЕ необходимо на несколько минут воспользоваться вашим транспортом. После этого я покину его…
        Брови незнакомца поднялись:
        — Положительно…  — протянул он,  — мне очень редко встречается подобная…  — он пошевелил губами,  — подобная наглость. Выйдите из машины.
        Девушка спокойно наблюдала за происходящим мутными глазами — пьяная, что ли?  — в голове Ксавье на мгновенье вспыхнул острый укол головной боли. Память предков забурлила, требуя примерно наказать наглеца. Содрать шкуру живьем или…
        «Подожди. Потяни время. Еще минуту и вы догоните убийцы и можно будет уйти и никогда больше не встречать неприятного типа…».
        Быстрый взгляд между шторками — до спешащего убийцы еще пара сотен футов, расстояние сократилось вдвое.
        — Вы,  — процедил Ксавье голосом, холодным как воды Студеного моря или скалы Стеклянных островов,  — не знаете, с кем разговариваете…
        — Знали бы, с кем разговариваете ВЫ.
        — Вы хотите вызвать меня на дуэль?
        — Если у вас есть честь.
        Взгляды двух человек в полутьме салона паровика скрещивались как клинки шпаг, разве что не звенели.
        — Не уверен, что вы владеете МОИМ оружием.
        — Не уверен, что вы владеете МОИМ.
        — Я запомню вас, юноша. Никогда больше не появляйтесь у меня на пути.
        — Я тоже запомнил вас, господин-без-имени.
        Ксавье нашарил за спиной ручку двери, щелкнул и приоткрыл ее:
        — До встречи,  — проговорил он и выскочил наружу, буквально в десятке шагов за спиной спешащего убийцу в котелке.
        — До встречи…  — холодно прозвучало из темноты салона.
        Юноша слился с толпой и мерно зашагал за убийцей.
        «Что с тобой, курсант Ксавье? Внезапно решил вспомнить о своем происхождении? Чуть было открыто не признался враждебному человеку, кто ты такой…»

8

        Два сержанта Черной сотни только-только заняли свои места у дверей школы на улице Серых Крыс, как им тут же стало понятно, что что-то идет не так.
        — Здорова, братки,  — произнес за их спинами лениво-наглый голос.
        Одноглазый тип в кожаном костюме почесал растрепанные бакенбарды и поочередно заглянул в дула направленных на него ружей.
        — Кто такой?
        — Вы не слыхали про Северина Пильца, братки? А я вот слыхивал про вас. Дай-ка думаю загляну, посмотрю, что да как у вас тута…
        Про Северина и его выходки не слышали разве что добропорядочные горожане да оторванные от жизни ученые. Левый караульный кивнул правому, тот потянулся к веревке сигнального колокола.
        — Эй-эй-эй, не тревожь звонилку! У меня бумажка есть, ваш приятель дал, Николас кличут…
        В пальцах одноглазого в самом деле мелькнул знакомый пропуск в помещение школы, выданный на бланке, уже довольно помятом. Караульный перехватил руку товарища:
        — Погоди…
        Николас был приятелем этого караульного, и если сейчас вызвать начальство, то тот мог приобрести неприятности. Говорили ему, что не стоит пускать родственников курсантов за деньги, говорили же… Как он умудрился Пильца запустить? Хотя эта ушлая скотина при желании может притвориться кем угодно…
        — Эй ты, Пильц.
        — Чего?
        — Ты что здесь ходишь?
        — Да ничего. Уходить вот собрался. Скучно тут у вас и тюрягу напоминает…
        — Еще раз здесь появишься — окажешься в настоящей. Пошел вон.
        Одноглазый увернулся от пинка, шутовски раскланялся и выскочил за дверь на улицу.
        Цайт еще раз поклонился закрытой двери, поправил повязку, потер отклеивающийся левый бакенбард и, довольный собой и своей проделкой, направился в ближайшую пивную.

9

        Возможно, Ольгерд полагал, что Вольф должен побледнеть и занервничать, узнав, что его вызывает к себе командир. Но Вольф вины за собой не чувствовал, за дуэль уже был наказан, а к наказанию без причин старший сотник был не склонен. Правда, легкий холодок все-таки гнездился в животе…
        В кабинете сотника находились двое. Собственно чернокожий сотник Симон и еще один человек…
        В глаза Вольфу бросился сначала клетчатый костюм, как сразу же вспомнилось, такие были в обычае кого-то из народов Брумоса. Потом взгляд отметил тонкую кожаную перчатку на левой руке, а потом — коричневую блестящую лысину и широкую улыбку.
        Рауль Римус, великий сыщик.
        Вольф спокойно замер у двери. Удивление, конечно, присутствовало, но попыток догадаться о причинах появления здесь сыщика, а также о причинах, по которым здесь нужен он сам, юноша не делал. Ему сейчас все расскажут…
        — Вот, господин Римус,  — сотник указал на Вольфа. На фоне огромного окна, которое находилось за спиной Симона, тот, с черной кожей и в черной форме, казался силуэтом, вырезанным из черной бумаги,  — Вот этот курсант будет вас сопровождать.
        — Мне не нужна охрана,  — белозубо улыбнулся сыщик.
        — Тогда считайте его своим учеником.
        — И ученики мне не нужны.
        — Тогда сопровождающим и закончим спор.
        Сопровождать Рауля Римуса?! Рауля Римуса? САМОГО Рауля Римуса?!
        Йохан был бы на месте Вольфа на облаках от счастья. Вольф был просто в восторге.

10

        Не подозревавший о том, чего он лишился, Йохан тем не менее, был полностью доволен счастлив. В настоящий момент он спускался по парадной лестнице дома святой Катерины, уходя от самой замечательной девушки на свете.
        Возможно, Вольф или Цайт не согласились бы с тем, что у Йохана есть хоть какой-то повод для радости. Все, что он получил от Каролины айн Зоммер — несколько поцелуев и уверения в горячей и пламенной дружбе. Но для Йохана, после определенных событий, чуравшегося девушек и женщин, в особенности красивых, произошедшее было волшебным. Он провел полдня с девушкой — ладно, молодой женщиной, Каролина призналась, что она вдова — и при этом при взгляде на нее ни разу не возникали кровавые видения. Неужели это проклятье наконец-то снялось с него…?
        Йохан открыл дверь и вышел на улицу.
        — Ты посмотри, Кугель, какой довольный юноша,  — произнес за его спиной самый мерзкий голос на свете,  — Прямо таки светится. Лицо — как поляна с цветами…
        Юноша медленно развернулся, пальцы потянулись к поясу.
        — Ага,  — произнес красномордый напарник,  — на которой нагадил медведь. Неужели от девки какой идет?
        Нет, кровавые видения все-таки появились. Перед глазами возникла красная пелена и если бы на поясе Йохана была шпага — или хотя бы мясницкий нож — то Королевскую улицу можно было бы смело переименовывать в улицу Красных Камней.

11

        Вольф покачивался на мягких подушках кресла внутри салона личного паровика сыщика Римуса. Сам сыщик сидел напротив что-то быстро чертя на разложенных бумагах, какую-то сложную схему.
        Смысл задания был Вольфу не очень понятен. Сопровождать сыщика. Везде и всегда. Пока тот ведет свое расследование. И все. С одной стороны, Вольф был рад, что на какое-то время с него сняли наказание и позволили выйти в город — с самим Раулем Римусом!  — с другой же он привык понимать смысл своих действий и видеть их необходимость.
        — Вы… кха… вы ищете грабителей банка «Бегумиум»?  — спросил, наконец, юноша у сыщика.
        — Нет. Меня пригласил ваш король для расследования убийства,  — Римус не отрывал глаз от бумаг.
        — А-а, вы уже нашли грабителей?  — Вольф не следил за газетами.
        — Нет. Я их и не искал.
        — Не можете их найти?
        Вольф не имел в виду ничего дурного, в конце концов, любой человек имеет право ошибаться, но этот невинный вопрос сыщика взбесил:
        — Запомните, юноша, если я берусь за дело, то я всегда нахожу преступника. ВСЕГДА. Ограбление вашего банка я не собирался расследовать.
        — Потому что оно для вас слишком сложно?  — буркнул недовольный Вольф, начавший подозревать, что задание будет не таким уж и простым.
        Многим кажется, что человек, ставший знаменитым — что-то вроде ангела, не обладающего недостатками. К сожалению, знаменитости — тоже люди, они точно так же могут быть злыми, раздражительными или же просто неприятными в общении.
        Сыщик поднял голову от бумаг, все-таки посмотрел на Вольфа, постучал пальцами протеза по столику и неожиданно улыбнулся:
        — В нем нет ничего сложного. Я прекрасно знаю, кто его взломал. Просто я никогда не расследую ограбления банков.
        — Знаете?
        — Знаю.
        — И почему же не сообщите полиции?
        — А зачем?
        Подобный цинизм был юноше непонятен. Знаешь преступника — сообщи властям, иначе в следующий раз он может ограбить, обокрасть или убить уже ТЕБЯ.
        — Потому что преступник должен быть наказан.
        Сыщик окончательно отвлекся от бумаг, откинулся на спинку кресла и достал из шкафчика бутылку темно-зеленого стекла.
        — Будешь вино? Нет? Тогда просто слушай. Я прекрасно знаю того, кто ограбил ваш банк, но, в силу очень, поверь мне, очень веских причин, я не могу отдать его правосудию.
        — Почему?
        — Тебя представили как моего ученика? Попробуй догадаться.
        Вольф задумался. Кажется, он начал понимать, зачем его приставили к сыщику.
        Задача, похожая на те, которые давали в школе… Почему сыщик не может сообщить о грабителе?
        — Он мужчина?
        — Да.
        Значит, любовь можно отбросить. Мужчина в мужчину не влюбляется…
        — Он ваш родственник?
        — Хм… Пожалуй, нет.
        — Он ваш друг.
        — Нет.
        — Он ваш враг?
        — Тоже нет. Хотя в определенные моменты я могу так сказать.
        Вольфа заинтересовала игра.
        — Он вам угрожает?
        — Нет.
        — Он вам платит?
        — Я все свои деньги получил сам, своим собственным трудом.
        — Он представляет интересы вашей страны?
        — Нет. Он вообще не служит ни одной стране.
        — Вы его уважаете?
        Сыщик потер квадратный подбородок:
        — Он — очень умная личность, но уважения к этому уму у меня нет. Кроме того, этот грабитель, несмотря на свой ум, любит глупые шутки. Рано или поздно его из-за одной из них поймают…
        В голове Вольфа начал складываться смутный образ, но в этот момент паровик качнулся и остановился.
        — Приехали. Подумай над моей загадкой на досуге.
        Вольф подспудно ожидал, что на выходе их будет встречать толпа, однако между ними и узорной кованой калиткой в чугунном заборе, находился только один человек в серой форме полицейского со знаками различия лейтенанта.
        — А кого здесь убили?  — тихо спросил Вольф у сыщика, когда они прошли калитку и двинулись по дорожке к огромному, темно-зеленому дворцу.
        — Епископа Гаттонбергского. Правителя епископства Гаттон.

12

        Довольный собой Цайт сидел в пивной, названия которой он посмотреть не удосужился и пил пиво, смачно разгрызая хрящики в копченых ребрышках. Грим он пока не снимал, получая удовольствие от нахождения под маской другого человека.
        Кроме удовольствия он успел получить и тумаков: в первой пивной, куда он сунулся, Северина Пильца знали, поэтому оттуда пришлось убегать — жениться на дочке хозяина Цайт пока не собирался.
        Здесь же его маску не знали, поэтому Цайт наслаждался жизнью, поглядывая по сторонам и размышляя, не подойти ли вон к той компании и не затеять ли с ними какую-нибудь проказу.
        Пока он думал, подошли уже к нему.
        — Добрый вечер,  — произнес человек, присаживаясь.
        Цайт насторожился: садиться за чужой стол без приглашения не принято, да и вставший рядом огненно-рыжий и широкоплечий тип спокойствия не добавлял. Похоже, эти двое тоже знали Пильца…
        — Добрый, добрый,  — дружелюбно улыбнулся Цайт, поднимаясь,  — Рад был бы с вами познакомиться, но уже ухожу…
        Тяжелая рука опустилась на его плечо, усаживая обратно:
        — Сядь, объект.
        Человек, сидевший напротив, снял цилиндр и протер платком круглую как бильярдный шар и такую же лысую голову.

13

        Шестнадцатый день месяца Мастера не был праздником, также он не был отмечен ничем примечательным. Но для четырех друзей — хотя этого они еще не поняли — день был особенный.
        Сегодня каждый из них встретился с тем, кто станет для него заклятым врагом и постоянным противником.



        ГЛАВА 6
        БРАНД
        УЛИЦА ЛИП. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ. КОРОЛЕВСКАЯ УЛИЦА
        16 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Что делать, если вас шантажируют? Каждый решает этот вопрос для себя, и нет единого, абсолютно правильного для каждого ответа. Кому-то проще заплатить деньги и оставить свои грязные секреты в неизвестности для окружающих, кого-то постоянно висящая угроза собственной безмятежной жизни, безупречной репутации или чести семьи окажется слишком тяжелой и для него все закончится сумасшествием, бегством, а то и Последней Дверью, как в Белых Землях называли самоубийство. Немногим достанет смелости или безумия, чтобы отказать вымогателю.
        Все возможные выходы уже были рассмотрены Йоханом, тщательно и методично, как и все, что он делал. Но, кроме этой полезной черты, у характера юноши был и существенный недостаток.
        Ученые люди придумали сложное слово «прокрастинация», стремление откладывать решение неприятных вопросов на как можно более длительный срок. Крестьяне говорили про таких проще: «Погожу траву косить, вдруг сама ляжет». Йохан знал о своем недостатке, боролся с ним как мог, но в ситуации с шантажистами он поддался ему. И непозволительно затянул принятие решения.
        — Вот что, паренек,  — деловито взял Йохана за черную пуговицу мундира крысомордый Нагель,  — походил ты, погулял по девкам…
        — Слышь, Нагель,  — вдруг прыснул его приятель,  — ты ж поглядь… Он же…
        — Заткнись, тварь!  — неожиданно рявкнул главарь, оскалившись,  — Не мели языком как метлой. Не твоего ума дело… Так вот, паренек…  — его голос опять стих до спокойного, чуть ли не воркующего,  — Погулял ты, теперь придется отрабатывать спокойную жистю. Стало нам известно, что учеба ваша не сегодня, так завтра, но закончится вскоре. Так вот тебе наше первое задание…
        Йохан стоял, молча и спокойно глядя на типа в черном потертом котелке.
        — Когда вас спросят, куда вы хочете пойти… а вас спросят непременно, уж не сомневайся… ты, значит, скажешь, что отправиться хочешь в Штальштадт. Запомнил? Стальной Город. Вот когда ты туда попадешь, тогда, значит, второе задание-то и получишь. А там посмотрим, может, на этом и закончим с тобой… Все понял? А то молчишь, как дохлый свин.
        — Понятно,  — наклонил голову Йохан,  — Попроситься в Штальштадт, ждать дальнейших указаний.
        — Молодец. Значит, все сделаешь как надо…
        — Нет.
        Рука Нагеля, которой он собирался хлопнуть юношу по плечу, повисла в воздухе.
        — Чего?
        — Не буду я ничего делать,  — взгляд Йохана, доселе блуждавший по стенам окрестных домов, решетчатым окнам, нависающим черепичным крышам, уперся в лицо Нагеля.
        Тот слегка побледнел — насколько возможно побледнеть с творожистой рожей — и занервничал. Глаза Йохана были пусты и смотрели как будто СКВОЗЬ собеседника. Да еще слова о том, что он отказывается сотрудничать…
        Нагелю мгновенно припомнилось все то, что натворил в своем родном городке этой тихий юноша. Как-то сразу появилось ощущение человека, дразнившего тигра в зоопарке и вдруг заметившего, что дверь клетки хищника не заперта.
        — Это чего?  — сообразил наконец краснолицый Кугель,  — Мальчик решил взбрыкнуть? А он не боится, что мы расскажем о нем…
        — Не боюсь.
        — Найдут ведь…  — вступил Нагель.
        — Не найдут. Сам ведь сказал, что нас, курсантов, скоро будут отправлять по месту службы. Думаете, вам так просто скажут, куда меня направили?
        Громилы переглянулись. С другим человеком они обратились бы к угрозам, но с этим сумасшедшим им связываться не хотелось. Тем более что на поясе Йохана висела шпага. Нож и кастет против нее — несерьезная угроза, по крайней мере, при схватке лицом к лицу. К тому же угрожать офицеру — пусть курсанту — посреди улицы не есть удачная идея.
        — Ну что ж, твой выбор…  — Нагель сделал небольшой шажок назад,  — Теперь ходи и оглядывайся… Кугель.
        Два напарника повернулись было, чтобы уйти.
        — Стоять.
        За их спинами неприятно прошелестела сталь шпаги.
        — Вы забыли рассказать о том, кто вас подослал ко мне.
        Над их головами скрипнуло, распахиваясь, окно.

2

        — Кровная месть.
        Римус, вышагивавший по коридору королевского дворца и в своем клетчатом костюме резко выделявшийся на фоне лепнины и цветов, обернулся и посмотрел на Вольфа.
        Камердинер, ведший их куда-то — Вольф одновременно надеялся, что к королю и боялся, что все-таки к королю — тоже обернулся и недовольно посмотрел на юношу. Два гвардейца, звеневших шпорами позади, тоже остановились и выразили свое недовольство хмыканьем и ворчанием.
        — Кровная месть,  — повторил курсант,  — Вы именно поэтому не сообщаете о… том, о ком мы говорили в паровике… тем, кого мы упоминали в паровике… Вы хотите прикончить его сами.
        — Нет,  — Римус развернулся и зашагал дальше, умудряясь не поскальзываться на сатанински скользком паркете,  — Кровная месть — забава дворян.
        Вольф помедлил. Ему что-то не понравилось в этом ответе…
        — Дворян?  — медленно спросил он,  — А вы…
        — А я — не дворянин. Мой отец был пивоваром.
        — А мать?  — глупо спросил Вольф.
        — А мать — женой пивовара.
        Юноша сделал еще несколько шагов, и тут его окатила горячая волна стыда и злости.
        НЕ дворянин?!
        Он, дворянин, подчинялся ПРОСТОЛЮДИНУ?!
        Нет, он, конечно, не считал, что все простолюдины — горожане, крестьяне — должны исчезнуть с лица земли, чтобы не оскорблять тонкое обоняние своей вонью. Он уважительно относился к старшим по возрасту, даже если те были слугами или конюхами. Но ПОДЧИНЯТЬСЯ?!!
        Что сказал бы отец?
        Тут Вольф вспомнил, из-за чего он, собственно, сбежал из родового замка.
        Да… Что сказал бы на этот счет папа — вопрос без ответа.
        А дедушка?
        Дедушек Вольф не помнил, они оба скончались еще до его рождения, поэтому их реакцию пришлось придумывать. Когда же воображаемые гневные дедушки набрали воздуха в грудь, чтобы высказать внуку, опорочившему честь семьи, все, что в таких случаях говорят опороченные дедушки… В этот момент проход по коридору закончился.
        Камердинер распахнул дверь:
        — Детектив Рауль Римус с сопровождающим к его величеству королю Шнееланда Леопольду Седьмому.
        Римус протер платком лысину и шагнул внутрь. Так, как будто сначала вошла его нога, а только затем — он сам. Следом двинулся покрытый красными пятнами Вольф.
        Попали они оба, судя по всему, в королевский кабинет. Потому что здесь был огромный стол, за которым восседал король.
        Король был вторым, что заметил Вольф. Первое, что он увидел, были ноги.
        Длинные, в начищенных до блеска сапогах, они торчали вверх из кресла, стоявшего у стола. На сиденье кресла находилось туловище… руки, заброшенные за голову… и собственно, голова.
        Ошарашенный Вольф наконец-то узнал в перевернутом — а скорее перевернувшемся — вниз головой незнакомце проклятого королевского шута. Только после этого он сумел обратить внимание на короля.
        Леопольд Седьмой был огромен. В розовом мундире с золотыми эполетами, пуговицами и шитьем он до крайности напоминал огромный торт. Тот самый торт, который, искрясь глазурью, стоял на столе прямо перед королем. Вообще, именовать этот стол «письменным» было бы не совсем правильно. Из бумаг на нем находились только бумажные цветы, украшавшие запеченного петуха. Практически на столе кроме разнообразных блюд не было больше ничего.
        За спиной короля Леопольда в розовом мундире, висел огромный портрет в золотой раме, изображавший короля Леопольда в розовом мундире. Сидевшего за этим самым столом. За спиной нарисованного короля виднелся еще какой-то портрет, но кто там на нем изображен, Вольф не понял. У него и без того закружилась голова от зрелища раздвоенного короля.
        — Добрый день,  — король привстал,  — многое слышал о вас, Римус, и вот теперь мне понадобилась ваша помощь…
        Голос его величества был приятен, этакий раскатистый баритон. Ему бы на сцене петь.
        — Ник,  — король повернул голову к креслу — освободи место для наших друзей.
        Шут что-то пискнул и, резко оттолкнувшись, взвился свечой вверх ногами. Замер на мгновенье, стоя на руках, и перевалился через спинку кресла, приземлившись на ноги. Сыщик, повел носом, принюхиваясь и присел в кресло, скрестив длинные клетчатые ноги и ослепительно улыбнувшись.
        — Добрый день, ваше величество. Я готов выслушать вас.
        Король сел. Вольф, замерший у двери, с некоторым удивлением увидел, что короны на голове его величества не было. Вместо нее голову короля украшали светлые кудри и небольшая лысина.
        — У нас, Римус, произошло…
        — Ужасный ужас и преступное преступление,  — пискнул из-за кресла шут.
        — Ник!  — прикрикнул король,  — Прекрати. Займись лучше юношей. Угости его чем-нибудь.
        Шут Ник поднялся с такой радушной улыбкой, что ему позавидовали бы все трактирщики-людоеды из народных сказок.
        — Проходите, уважаемый Вольф, присаживайтесь,  — он указал на низкий столик у окна и почти втиснул юношу в низкое же кресло.
        — Угощайтесь,  — изящно скользнув по комнате, Ник стянул с королевского стола переливающуюся перламутром тарелку с золотистым жареным картофелем, полил на нее бледно-желтой тягучей жидкостью из бутылочки и поставил на стол перед курсантом не хуже любого вышколенного слуги. Рядом бесшумно легла тяжелая вилка.
        Вольф неловко взял ее в руки, но тут заговорили король и сыщик и он обратился в слух.
        — Я много слышал о вас и о ваших способностях, Римус.
        — Не сомневаюсь, ваше величество. Нисколько не сомневаюсь.
        — Однако,  — король отодвинул в сторону торт, испачкав морду поросенка кремом,  — я хотел бы устроить небольшую проверку вашему уму. Вы готовы?
        — Разумеется.
        Шут бросил быстрый взгляд на Вольфа и уселся прямо на ковре, скрестив ноги.
        — Сегодня утром,  — начал король,  — у служанки во дворце пропала метелка для сметания пыли. Кто ее украл?
        По пухлому лицу Леопольда нельзя было понять, шутит он, или серьезен.
        Римус моргнул:
        — Королевский шут.
        Король пристально посмотрел на сыщика, потом перевел взгляд на шута. Тот молча развел руками, посмотрел на открывшего рот Вольфа и заулыбался.
        Леопольд откинулся в кресле:
        — Однако… Может быть, вы раскроете мне тайну…
        — Как я это понял? Извольте.
        Римус поднял левую руку в перчатке и распрямил на ней указательный палец правой рукой:
        — Во-первых, кража метелки — слишком мелкое происшествие, чтобы о нем доложили королю. Значит, вы узнали о нем не из докладов.
        С легким скрипом был выпрямлен второй палец:
        — Во-вторых, вы знали о том, что я появлюсь, и решили меня проверить. Значит, кража метелки не случайна. Украсть сами вы ее не могли, значит, это сделали по вашему приказу. Кто это мог сделать? Только ваш шут. Объяснить почему?
        Король помолчал, повернул блюдо с пирожками, взял за пятачок поросенка и посмотрел ему в глаза, как будто ожидая некоего ответа.
        — Не надо,  — наконец ответил он,  — Теперь слушайте меня внимательно.
        Пухлые пальцы короля, похожие на украшенные перстнями сардельки, сплелись вместе:
        — Неделю назад в Бранд приехал его преосвященство Гаттонбергский епископ Иоганн Третий. Несмотря на возраст и одолевающие его болезни…
        Епископу было около семидесяти, вспомнил уроки Вольф.
        — …он приехал вместе со своими помощниками и советниками для того, чтобы встретиться со мной. Не буду скрывать, по моему приглашению. Я хотел обсудить вместе с ним… впрочем, это неважно… Встреча была назначена на семнадцатое число. Вчера произошло следующее…
        Вольф механически жевал вкусный, надо признать, картофель — его величество на самом деле умел готовить — слушая рассказ короля и чувствуя себя героем романа.
        — Епископ жил в собственном особняке, на улице Рогатой Шляпы. Вечером он вошел в свой кабинет, чтобы поработать с бумагами. У дверей стояла стража, личная стража епископа, дверь была заперта изнутри на засов. Из комнаты он не выходил, окно было раскрыто, но находилось на третьем этаже. Иоганн был не в том возрасте, чтобы лазить в окна. Через несколько часов, служанка вошла в спальню епископа этажом выше и обнаружила его лежащим на постели. Епископ был задушен.
        Пальцы металлической руки сыщика коротко пробарабанили по столу, им ответила дробь пальцев короля.
        — Епископа Гаттонбергского убили в моей столице, где он был по моему приглашению. Убийц надо найти. Вся надежда на вас.

3

        Цайт проклял тот момент, когда ему показалась забавной мысль загримироваться под одноглазого мошенника. К сожалению, с ним такое часто бывало: в голове рождалась мысль, казавшаяся интересной и правильной, но, как показывали дальнейшие события, недостаточно продуманной.
        — Вы обознались,  — улыбнулся он своей самой обаятельной улыбкой.
        Тип в цилиндре даже бровью не повел. Его лицо выглядело так, как будто какой-то безумный чучельник взял человеческий череп, обтянул его кожей, оживил получившееся существо и выпустил с мир: тонкие сухие губы, глубоко ввалившиеся глаза, окруженные темной кожей, тонкий нос, похожий на лезвие ножа, выступающие скулы и впавшие щеки…
        — Что ж, Второй, как ты не бегал, а мы тебя нашли…
        Цайт осторожно скосил глаза — один глаз — на рыжего здоровяка. Огромная кисть левой руки, лежащая на плече юноши, толстое запястье, перевитое уродливым фиолетовым шрамом, как будто ему когда-то отрубили руку, а затем прирастили заново… Квадратные желтые ногти… Здоровяк выглядел неуклюжим увальнем, но проверять его скорость совсем не хотелось.
        — Так что,  — продолжал Череп,  — поднимайся. Адольф проводит тебя к карете. Пора возвращаться домой.
        Парочка пугала Цайта, который не боялся в этой жизни ничего, кроме разве что большого огня. Даже окажись они ворами, грабителями и убийцами — он боялся бы меньше. Преступники — народ простой и понятный. Вор хочет украсть, грабитель — ограбить, убийца — убить. Чего хотят эти двое, Цайт не понимал. Он, при всем своем опыте, даже не мог понять, кто они такие. Это пугало.
        — Клянусь вам,  — сделал он еще одну попытку,  — что вы ошибаетесь. Я вас не знаю…
        Череп вставил в глазницу монокль:
        — Что ж…  — вздохнул он и посмотрел на Цайта сквозь блестящую стекляшку,  — Duodecim aereos sciuri. Parere aut mori.
        Цайт не очень хорошо знал древнеэстский, однако слово mori в этой странной фразе ему крайне не понравилось. Его-то он знал.
        Череп посмотрел на замершего Цайта и удовлетворенно кивнул:
        — Иди за мной.
        Хватка на плече исчезла, как будто рыжий не сомневался, что юноша подчинится. Смешно.
        Цайт ужом юркнул под стол и выскочил с другой стороны. Выскочил…
        И понял, что попался.
        Зайдя в пивную, он выбрал угловой стол и сел спиной к стене, лицом к выходу. Сейчас он стоял так, что слева и сзади была стена, справа — стол и единственный путь в свободе был впереди. Но там уже стоял высокий, как огородное пугало, Череп.
        В голове мелькнула досадливая мыслишка, что, метнись он под столом вправо, и выскочил бы прямо в зал, где не стал бы задерживаться на пути к выходу. Но такой трюк нужно было проделать в опасной близости от рыжего громилы, выглядевшего слишком опасным…
        Подтверждая мысль, здоровяк уцепился рукой за стол — на правом запястье мелькнул точной такой же шрам, как и на левом — и отодвинул его чуть в сторону легче, чем девочка отодвигает в сторону корзину для пикника. Другая рука достала из кармана толстый кожаный портсигар.
        В пальцах Черепа заблестел самый наверное неожиданный в такой ситуации предмет — высокая тонкая бутылочка, искрящаяся хрусталем, с блестящей медной пробкой, на коротой чернела кнопка. Внутри переливалась густая желтоватая жидкость.
        И портсигар и бутылочка выглядели совершенно безобидно. Однако Цайту в своей жизни приходилось видеть много предметов, совершенно не похожих на оружие и тем не менее таковым являющихся. А занятия в химической лаборатории обогатили его знанием о том, что может натворить совершенно невинная жидкость.
        Другие посетители пивной не обращали внимания на разворачивающуюся сцену. Не кричат, не дерутся, посуду не бьют, ножей и пистолетов не видно — значит, все в порядке.
        Глаза Цайта лихорадочно вращались в глазницах. Глаза!
        — Я не тот, кто вам нужен!  — юноша сорвал повязку с лица и посмотрел обеими глазами.
        Никакой реакции.
        — Искусственные глаза сейчас делают настолько хорошо,  — пробормотал Череп и направил бутылочку в лицо юноши. Тонкий палец лег на кнопку, как на курок пистолета.
        Слева — стена, сзади — стена, справа — рыжий, прямо — Череп.
        Выхода нет.

4

        Убийца не заметил прыжка Ксавье из паровика, в котором ехал неприветливый тип в белом. Он все так же шагал по улице, не оглядываясь, не прибавляя шага и не замедляясь.
        Ксавье шагал следом за ним, шагах в десяти, ощупывая взглядом спину. Среднего роста, темное пальто, потертый котелок на голове. Растоптанные ботинки шлепали по попадавшимся пятнам подтаявшего на весеннем солнце снега.
        Юноша не мог бы сразу ответить, зачем он увязался следом за убийцей. Может быть, осознание того факта, что он фактически провалил задание, пусть учебное, может быть, привычка самому принимать решения… А может быть просто охотничий азарт, подобный азарту пса, не задумывающегося, зачем он бросился за белкой.
        Убийца свернул в узкий переулок, вившийся между высокими кирпичными стенами. Ксавье последовал за ним. Шум большой улицы — топот ног, голоса, стук копыт, пыхтение паровиков — постепенно стихли, как стихает любой шум в старом ельнике. Только шаги, шаги двух человек. Удачное место, чтобы схватить человека и выпытать, зачем ему понадобился пакет, не рискуя объясняться с полицией.
        Ксавье изображал курьера, который изо всех сил торопится, но при этом ни на лишний шаг не приближался к преследуемому.
        Убийца прошел мимо низкой арки во двор, бросил в нее быстрый взгляд и чуть прибавил шаг. Похоже, что он приближался к цели своего путешествия… Ксавье тоже увеличил скорость.
        Преследуемый, все так же не оглядываясь, свернул за угол — в этом месте от переулка отходил еще один, совсем уже узкий ход — Ксавье почти побежал, шлепая сапогами по снегу.
        Звук его шагов отражался от высоких стен, дробясь, наслаиваясь, раздваиваясь…
        Шаги за спиной!
        Ксавье прыгнул в сторону и острая блестящая спица, вынырнувшая из рукава убийцы, прошла мимо, так и не воткнувшись в спину неосторожного юноши.
        «Как он…». Загадка преследуемого, неожиданно превратившегося в преследователя, разрешилась просто, стоило только чуть подумать. Свернул за угол, пробежал через двор и вышел за спиной Ксавье из той самой арки…
        Думать было особо некогда: убийца сделал еще один выпад и стальная спица прошла в опасной близи от увернувшегося курсанта.
        Орудие убийства скрылось в рукаве, и в пальцах убийцы блеснул клинок ножа.
        Правая рука Ксавье быстро махнула по левому бедру. Нет, шпаги курьерам не полагаются. Да и задание было учебным, совершенно не опасным…
        Из рукава Ксавье скользнул в ладонь нож.
        Убийца, уже было двинувшийся вперед, пригнулся и оскалился.
        Узнал нож?
        Они закружили вокруг друг друга, не сводя глаз с противника, пытаясь понять, с кем же столкнула судьба.
        Узнал нож?
        Характерно выгнутое острие и три зубца на обухе рядом с рукоятью — эти ножи знал любой драккенец. Нож горных егерей.
        Земляк? Или…
        Светлые волосы падают на лоб, светлые, неприятно желтого оттенка, каких нет ни у одного драккенца. Светлые, почти белые глаза, круглый нос…
        Берендианин!
        Восточная граница герцогства Драккен проходит по верхушкам горного хребта, поросшего черными елями. За этими горами — королевство Беренд. Давние, исконные враги Драккена.
        — Берендская тварь!  — хрипло вырвалось из горла Ксавье.
        — Драккенский упырь!  — прищурился оставшийся пока безымянным убийцей.
        Блестела сталь в руках двух заклятых врагов, внезапно встретивших друг друга посреди столицы Шнееланда.
        Здесь не Черные Горы и вокруг — не стволы елей, а стены домов. Но это неважно. Эту встречу переживет только один из них.
        Берендский волк или драккенский вервольф.



        ГЛАВА 7
        БРАНД
        УЛИЦА ПОЛОВИНЫ КОПЬЯ. УЛИЦА РОГАТОЙ ШЛЯПЫ. КОРОЛЕВСКАЯ УЛИЦА
        16 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Особняк епископа Гаттонбергского на тихой улице Рогатой Шляпы больше походил на монастырь: высокие гладкие стены, покрытые серой штукатуркой, узкие решетчатые окна, тяжелые двери темного дерева…
        Взгляд сыщика ощупал фасад здания:
        — Какое из этих окон — кабинет епископа?  — спросил он у сопровождающего: невысокого толстенького священника в черной рясе и широкополой шляпе, почти полностью скрывающей лицо.
        — Окно кабинета епископа выходят в сад.
        Сыщик удовлетворенно кивнул и еще раз осмотрел фасад. Священник вежливо кашлянул.
        — Да-да, я помню, нас ждут. Юноша, пойдемте.
        Вольф двинулся за сутулой клетчатой спиной. Он до сих пор нервничал из-за необходимости подчиняться недворянину, но чувство недовольства уже сменилось острым любопытством: как же смогли убить епископа?
        Раз уж тебя взял в ученики знаменитый сыщик — пусть и только на одно расследование — то будь уж добр, соответствуй этому званию. Пока в своих размышлениях курсант склонялся к мысли о подкупе стражников. Заплатили им деньги — много денег — и те, если не сами придушили епископа, то уж точно помогали перетаскивать тело. Простолюдины вообще падки на деньги…
        А он, Вольф, подчиняется простолюдину…
        Всплывшая было мысль тут же была загнана обратно.
        Во-первых, ему уже дан приказ короля — сопровождать господина Римуса. А приказ короля — это такая вещь, с которой не поспоришь.
        Во-вторых, его все-таки не стеречь преступников заставляют — постыдное дело для дворянина — или, тем более, заниматься торговлей… проклятое занятие…
        Ну и в-третьих — хотя к проблеме службы с простолюдином это не имело отношения — настроение у Вольфа поднялось оттого, что мерзкий шут сел в лужу.

2

        Когда прозвучали слова короля «Вся надежда на вас» — он имел в виду, конечно, Рауля Римуса, но ведь и его, Вольфа, немного — в кабинете повисла торжественная и значительная тишина. Нарушенная кашлем сыщика.
        — Кха… Да, ваше величество, я согласен. Но хотелось бы сразу же уточнить вопрос оплаты.
        «Простолюдин…  — подумал Вольф — все мысли только о деньгах…». Он расстроено забросил в рот остатки картошки с тарелки. И тут к нему обратился шут:
        — Вкусно?  — с надеждой спросил он, заглядывая в глаза юноше.
        — Очень,  — кивнул тот.
        Шут как-то занервничал, задергался, бесцеремонно протиснулся между королем и сыщиком и схватил со стола бутылочку. Откупорил, понюхал, несколько ошалело посмотрел на Вольфа:
        — Точно вкусно?
        — Ник,  — король обратил внимание на сосуд в руках своего шута — ты полил картофель юноши медовым сиропом?
        — Ну да…  — шут был растерян,  — А он… Вкусно…
        Вольф непонимающе посмотрел на шута, король — на Вольфа. И тут вмешался сыщик:
        — Мой ученик родом из Айнштайна. Жареный картофель с медовым сиропом — традиционное блюдо в тех краях на праздниках, таких как День Урожая.
        Вольф подавился смешком:
        — Простите, ваше величество,  — покаянно встал он.
        Но ситуация на самом деле была смешной: шут, желая поиздеваться над ним, полил картошку сиропом, думая посмеяться, глядя как юноша будет плеваться или пытаться проглотить приторную дрянь. Картофель по-айнштайнски не все любят. Ну, кроме коренных жителей, те, и Вольф не исключение, просто обожают это блюдо.
        Нет, правда, смешно получилось.
        — Вы разбираетесь в кухнях различных стран?  — с энтузиазмом вопросил король у сыщика.
        — Да, ваше величество, иногда это необходимо в моей работе. Был случай, когда я разоблачил мошенника, выдававшего себя за уроженца Локерланда, но не знавшего, как правильно едят локерландскую селедку.
        — Кстати, о рыбе. Вы ведь прибыли из Зеебурга?
        — Совершенно верно. Меня пригласили расследовать любопытную кражу, но, пока я добирался, вор признался сам.
        — Ваша репутация иногда вам вредит,  — король сощурил глаза в улыбке,  — Но я не об этом. Вы пробовали зеебургских карасей?…
        Разговор свернул на привычную его величеству Леопольду Седьмому дорогу.

3

        Вольф согнал непрошеную улыбку со своего лица: двери особняка раскрывались и сейчас им предстоит встретиться…
        Холера!
        В дверях стояли стражники епископа. В первое мгновение Вольфу показалось, что они ошиблись зданием и попали в гостиницу, где остановился передвижной цирк.
        Низкорослые, еще чуть-чуть и их можно было бы назвать карликами, в мундирах в поперечную черно-белую полоску, на голове — плоский белый берет с огромным голубым помпоном. И самое главное — в руках алебарды. Алебарды! Это в наше-то время!
        — Проходите, проходите,  — пробубнил им в спину низенький священник. Интересно, в Гаттонбергском епископстве все такие…
        — Добро пожаловать.
        О. Не все.
        В зале их встречала самая необычная пара, из всех, которых только видел Вольф. Два священника в песочно-желтых рясах, с золотыми цепями из шестиугольных звеньев. Насколько помнил Вольф из лекций — знак ближайшего советника епископа.
        Стоявший справа был огромен и широк, как вставший на дыбы медведь. Если бы он не был священником, то Вольф поклялся бы, что епископа придушил именно он.
        Тот, что стоял слева, был не менее высок, но при этом худ, как удочка. Из-под черной шапочки с золотой вышивкой свисали жидкие пряди волос. Тощий советник стоял с трудом, опираясь на тяжелую трость, лоб был покрыт крупными каплями пота.
        Низенький провожатый выкатился из-за спины Вольфа:
        — Детектив Рауль Римус с сопровождающим. Его преосвященство отец Райн, первый советник епископа…
        Медведеподобный отец наклонил голову, рассматривая сыщика.
        — … его преосвященство отец Заубер, второй советник епископа.
        — Добрый день,  — произнес худой священник, вцепившись побелевшими пальцами в набалдашник трости,  — Благодарю вас, отец Браун, можете идти.
        В сопровождении двух советников и пяти стражников — все как один низкорослые — Вольф и сыщик — а если быть точным, то сыщик и Вольф — прошли в кабинет.
        Высокое окно с узорной кованой решеткой, у которого стоял массивный стол, заваленный бумагами, вдоль стен выстроились высокие резные шкафы, запертые на замки, а также несколько черных кожаных кресел, в одно из которых рухнул отец Заубер, чуть не потеряв свою трость:
        — Прошу прощения, но у меня разыгрались старые раны.
        Лет Зауберу, как и первому советнику, было около сорока или чуть больше, так что за свою жизнь он мог поучаствовать не в одной войне.
        — Это кабинет епископа?  — деловым тоном произнес Римус,  — Убийство произошло здесь?
        — Нет,  — ответил Райн с высоты своего роста.
        — Тогда зачем мы сюда пришли?
        — Нам необходимо обсудить несколько вопросов,  — Райн тоже опустился в кресло. Вольф, черной тенью маячивший за спиной сыщика, отметил, что присесть им не предложили.
        — Мои услуги,  — взмахнул механической рукой Римус,  — оплачивает его величество король Шнееланда.
        — Это нас и беспокоит. Его преосвященство крайне отрицательно относился к Шнееланду, и к идеям сотрудничества с ним. В свою очередь, король Леопольд был КРАЙНЕ заинтересован в привлечении нашего епископства на свою сторону. Вы понимаете, к чему я клоню?
        — Да,  — сыщик кивнул, но продолжать не стал, так что отцу Райну пришлось все-таки озвучивать свои подозрения.
        — Его преосвященство убили агенты короля. Люди канцлера или маршала, не знаю. И я хочу, чтобы вы, невзирая на то, кто заплатил вам, нашли доказательства того, что епископ убит шнееландцами.
        Римус, неслышно ступая на доскам пола, подошел к Райну и посмотрел на него сверху вниз:
        — Никто и никогда,  — отчеканил он,  — не скажет, что Рауля Римуса купили. Я не буду искать того, кто устраивает вас или короля Леопольда. Я просто найду убийцу.
        — Епископа убили шнееландцы, и любой другой ответ будет ложью.
        — Если вы уже знаете ответ, то зачем пригласили меня?
        — Вас пригласил я,  — прохрипел из своего кресла Заубер, отчаянно пытаясь сдержать кашель,  — Найдите того, кто убил отца Иоганна. Я прошу вас.
        — Отец Заубер!  — вскочил Райн.
        — Отец Райн!  — Заубер тоже попытался вскочить, но получилось это неважно. Вообще не получилось.
        Шарах!!! Железная рука сыщика с грохотом ударила по столешнице. С одной из бумажных кип спланировала и опустилась на пол бумажка.
        — Проводите меня,  — тихо и спокойно произнес Римус,  — в кабинет, где произошло убийство.

4

        В провожатые им достался все тот же толстенький отец Браун, сменивший широкополую шляпу на плоскую шапочку священника. Он был секретарем покойного епископа, поэтому мог рассказать о произошедшем во всех подробностях.
        Гаттонбергский епископ приехал в этот раз с необычно малой свитой: два советника, секретарь… И все. Остальное его окружение составляла пара десятков стражников. Их малый рост, так насмешивший Вольфа, был уходящей в глубь веков традицией, впрочем, настолько строго ее начал соблюдать только епископ Иоганн Третий, сам не отличавшийся ни большим ростом, ни могучим телосложением. Маленький и хрупкий, уже достигший семидесятилетия, гаттонбергский епископ прочно держал поводья власти в своих цепких кулачках, поэтому его распоряжения оспаривались крайне редко. Последний раз — одиннадцать лет назад.
        Троица — низенький священник, сутулый сыщик в клетчатом костюме и юноша в черном мундире — поднялись по широкой лестнице со второго этажа на третий, провожаемые стражниками, стоявшими на каждой площадке, а также у каждого выхода на этаж. Затем они прошли длинным прямым как стрела коридором, мимо ряда запертых дверей, и остановились у точно такой же, как и все остальные, двери, единственным отличием которой была пара стражников, замерших по обе стороны.
        Отец Браун загремел ключами и отпер дверь:
        — Входите.
        Вольф заколебался было на пороге, но обернувшийся сыщик, который, как казалось, уже забыл о своем безмолвном сопровождающем, взмахнул ему рукой:
        — Проходите, юноша.
        Кабинет ничем не отличался от того, в котором они оставили ругающихся советников: массивная мебель в староренчском стиле, сколоченная из толстых досок, стол, шкафы, бумаги… Разве что кресло было одно: вполоборота к столу, спинкой к распахнутому окну.
        — Окно было раскрыто?  — сыщик перегнулся наружу, рассматривая черные ветви яблонь. Или груш — ботаника у Вольфа шла плохо.
        — Да. Его преосвященство всегда работал при открытом окне.
        Судя по этому, а также по обстановке, его преосвященство яростно блюл священническую аскезу, превращая ее почти в монашескую.
        Тем временем, Римус опустил на стол свой саквояж и щелкнул замками.
        Глаза священника,  — да наверное, и Вольфа — расширились. Саквояж зажужжал и начал раскрываться. Вверх из него выдвинулся лакированный деревянный прямоугольник, раскрывшийся и оказался плоским ящичком с многочисленными ячейками, заполненными прелюбопытными предметами. Две половинки ящика, как два крыла, продолжили раскрываться, пока внешние края не опустились на стол, так, что превратились в два ряда наклонных полочек.
        Сыщик достал из ячейки необычные очки — вместо линз в них были вставлены окуляры, похожие на окуляры микроскопа — надел их и начал пристально осматривать подоконник. Затем переместился на стену под окном, встал на четвереньки перешел к осмотру пола.
        Воль и священник наблюдали за действиями сыщика, как деревенские дети за гончаром: вроде все понятно, но… ничего не понятно.
        Римус выпрямился:
        — Что произошло в тот день в саду?  — резко спросил он священника.
        — П-простите?
        — Что. Произошло. В тот день. В саду?
        Священник задумался:
        — Ничего. Хотя… Дети.
        — Дети что?
        В тот день в саду один за другим раздались два резких хлопка, похожих на выстрелы. Прибежавшие в сад охранники не обнаружили ничего, кроме тряпочных обрывков, резко пахнущих порохом. Подобные шутихи делали дети: плотно скручивали несколько щепоток пороха в тряпицу, вставляли масляный фитиль, поджигали и бросали во двор — а особо вредные и в окно — к соседям, которым хотели досадить.
        — Мы решили, что это дети… А потом нашли епископа…
        После смерти епископа всем стало не до глупых шуток. Две тряпочные шутихи не имели никакого отношения к смерти старика: в конце концов, тот не был застрелен или взорван. Его задушили.
        Римус положил очки в карман костюма, сложил обратно механический саквояж:
        — Покажите мне спальню, где нашли тело.
        Спальня находилась на четвертом этаже, так, что им опять пришлось пройти мимо стражников на площадке и на входе на этаж. Разве что у входа в спальню не было стражи. Тем не менее, сыщик, по каким-то своим приметам, безошибочно определил, какая из одинаковых дверей длинного коридора принадлежала покойному. По дороге он еще успел попытать отца Брауна на предмет того, кто где находился от момента входа епископа в кабинет до момента обнаружения его мертвого тела.
        Узкая комната, похожая на келью. Сундук у стены, узкая дощатая кровать, прикрытая серым шерстяным одеялом. Сыщик долго пытал священника, как именно выглядела багрово-синяя борозда на шее епископа: действительно под наклоном или же все-таки прямо. Если верить священнику — именно он обнаружил тело — то епископ был задушен собственным поясом, точно таким же, как и те, что остались лежать в сундуке. Римус не преминул заглянуть в сундук и осмотреть лежавшие сверху пояса, свернувшиеся как клубок змей из джунглей Перегринских островов — удавов.
        Потом опять повторился трюк с раскрывающимся механическим саквояжем. Сыщик тщательно осмотрел пол, стену у окна, подоконник, раскрыл окно и выглянул наружу. Запрыгнул на подоконник и уселся на корточках наподобие гигантской птицы, если бы существовали птицы в клеточку. Особое сходство ему придавали стеклянные окуляры очков.
        Наконец Римус спрыгнул на пол и убрал очки в саквояж:
        — Мне все понятно.

5

        Выход есть всегда.
        Зажатый в угол Цайт, к которому медленно приближались огненноволосый здоровяк и череполицый господин в цилиндре, подпрыгнул вверх. Оперся носком сапога о край стола и взлетел еще выше. Туда, где тянулись поперечные балки.
        Под потолком тянулись толстые, почерневшие от времени и сажи балки. Между ними и сводчатым потолком оставалось расстояние.
        Цайт ухватился за брус, взлетел на него и быстро пробежал к выходу, как акробат по канату.
        — Ого!  — другие посетители пивной наконец-то обратили внимание на необычный трюк.
        Повторять его на бис Цайт не стал. Он спрыгнул на пол у самой двери, что-то резко простучало по стене, остро ткнулось в спину, и перед самыми глазами юноши в дверь впился короткий дротик с ярко-красным опереньем и игольно-острым наконечником, блестевшим черной маслянистой смазкой.
        Цайт дернул дверь на себя и вылетел на улицу.
        — Ушел,  — констатировал факт доктор Рамм.
        — Господин, мне кажется это был не наш объект. Заклинание не подействовало…
        — Конечно, это не он, дурак. Уж отличить стеклянный глаз от настоящего я смогу. Он был загримирован под нашего покойника, а значит, где-то его видел и мог бы сказать нам…
        — Эй ты!
        Здоровенный мужчина в рабочей одежде, заросший косматый бородой до самых глаз, протянул огромную руку к горлу доктора.
        — Ты чего это здесь… хррр…
        Виктор Рамм опустил распылитель и перешагнул через рухнувшее на пол тело. Никто из притихших людей не препятствовал его выходу из пивной. Следом за ним вышел рыжий Адольф, собравший свои отравленные дротики.
        Цайт, притаившийся неподалеку, в темной подворотне, осторожно проводил странную и опасную парочку. Те сели в ожидавшего их извозчика и укатили. Пронесло…
        Что это там мешает в лопатке?
        Извернувшись, юноша достал застрявший в плотной коже куртки дротик. Тот самый с красным опереньем и острейшим наконечником. О который Цайт тут же укололся.

6

        Блестели клинки ножей, сверкая искрами лезвий у самых глаз, стучали каблуки сапог по утрамбованной земле переулка, молодые тренированные тела скользили друг напротив друга, нанося удары, блокируя и уклоняясь.
        В узкой щели темного переулка столицы Шнееланда сошлись два смертельных врага. И уйдет живым только один.
        — Х-ха!  — мимо горла Ксавье медленно, как показалось юноше, проплыл клинок ножа берендианина.
        На такой простой трюк дракеенского вервольфа взять было трудно.

7

        Вервольфы — лесные демоны страшных легенд Черных гор, волки-оборотни, днем превращающиеся в людей и живущие среди настоящих, а ночью становящиеся кровожадными тварями. Жили они только в легендах, никто из людей — никто из тех, кто заслуживал внимания — никогда не встречался с этими монстрами. Однако и драккенцы и берендиане — особенно берендиане — хорошо знали, кто такие «дракеенские вервольфы».
        Особая, тайная, пограничная стража герцогства.
        Беренд не был добрым соседом, через горы тайными тропами в Драккен пробирались преступники, воры и убийцы. Понятное дело, честный человек не пойдет ночью через темный лес, чтобы угнать стадо коров. Впрочем, берендские подонки промышляли не только скотокрадством. Контрабанда, похищение людей, тайные серебряные шахты на территории Драккена.
        С иностранными незваными гостями и боролись «вервольфы». Любой из тех, кто сделал своей профессией преступление и пересек невидимую, но от этого не менее серьезную границу между двумя государствами, точно знал, что в самый неожиданный момент из-за ствола толстой ели, из кустов ежевики, из невысокой моховой кочки вылетит стрела, пуля, клинок и путь контрабандиста оборвется, и никто никогда не узнает, где исчезло его тело.
        Контрабандисты платили тем же и многие, очень многие товарищи Ксавье — который тогда еще не был Ксавье и носил другое имя и имел фамилию — погибли в яростных ночных стычках. Да, у юноши были причины не любить берендианцев.
        Он всегда был спокойным, или казался таковым, но внутри него постоянно горело яркое пламя сильных чувств. И ненависть к Беренду он не сумел скрыть.
        В узкой щели темного переулка сошлись два смертельных врага.

8

        Полутьма была только в узком переулке, однако на чистом небе ярко по-весеннему светило солнце, посылая горячие лучи на острые черепичные крыши столичных домов. По воздействием одного из таких лучей подтаял снег и небольшая капля воды потекла вниз по крыше, все быстрее и быстрее, огибая островки мха и скользя по крошечным трещинкам черепицы. Вот капля скользнула вниз, пробежала по поверхности острой сосульки, вместе со своими товарками висевшей зубчатой бахромой на краю крыши, на мгновение задержалась, и, сорвавшись с ледяного острия полетела вниз, в мрак узкого переулка.
        Шлеп! Капелька упала вниз, на маленький ледяной бугорок, намерзший в том месте, куда падали до нее другие капли.
        Ксавье резко отпрыгнул в строну и его сапог поскользнулся на льду.
        Дальнейшее произошло в доли секунды.
        Берендский шпион мгновенно прыгнул вперед, юноша успел только отдернуть в сторону голову. Острое лезвие все равно скользнуло по лицу наискосок, из-под правого уха через щеку, скулу, бровь…
        Мгновенная боль обожгла лицо, правый глаз ослеп, залитый кровью, но берендианин уже был ухвачен за рукав.
        Резко дернув, Ксавье развернул своего противника спиной к себе и воткнул клинок ножа ему в спину.
        Нож противника со звоном упал на промерзшую землю из разжавшейся руки.
        Ксавье отпустил противника, мешком упавшего лицом вниз и рухнул сверху.
        Он лежал на еще теплом, чуть вздрагивающем трупе шпиона и убийцы, умершего самой правильной для берендского мерзавца смертью.
        Глаз, кажется был цел, но ничего не видел из-под залившей лицо крови, уже свертывающейся и налипающей черно-красной маской.
        Ксавье сел на землю, оторвал клок от рубашки и, прижав ткань к кровоточащему порезу, полез во внутренний карман убитого шпиона за похищенными бумагами.
        Бумаг не было.
        Ксавье лихорадочно перерыл все карманы, обыскал тело, прощупал все возможные потайные места.
        Бумаг не было.
        Убийца успел их кому-то передать.
        Ксавье застонал и упал на спину.
        Он только теперь подумал, что живым берендианин был бы гораздо полезнее.

9

        Кугель и Нагель не стали размышлять и раздумывать. Они не оглядываясь бросились бежать. В разные стороны.
        Эта тактика давно была отработана у двух приятелей: в случае, когда нужно спасаться бегством, всегда бежать поодиночке. Шансы, что хотя бы один останется на свободе и сумеет вытащить второго из передряги возрастали в два раза.
        Йохан, мгновение помедлив, бросился за крупным Нагелем.
        Спроси кто-нибудь у юноши, как он успел просчитать шансы, тот бы только молча пожал плечами. Успел как-то.
        Нагель был крупнее, а, значит, скорость набирал медленнее, чем молодой юноша. На короткой дистанции человек может обогнать даже лошадь, что уж говорить о головорезе.
        В несколько скачков настигнув только-только разгоняющегося Нагеля, Йохан прыгнул ему на спину, сбивая с ног и ударил по затылку эфесом шпаги. Раз и другой.
        Нагель только засопел. Удары только слегка оглушили его. Шпага очень хороша, когда надо кого-то убить, но, к сожалению, мало пригодна тогда, когда хочешь взять живым.
        Выдернув из штанов пленника ремень, Йохан скрутил Нагелю локти за спиной «рабским узлом», который, как рассказывал преподаватель и как убеждались на личном опыте студенты, было проще разрезать, чем развязать. После этого юноша затащил громилу в ближайший подъезд и бросился за Кугелем.
        Пленение здоровяка заняло меньше минуты, и второй не успел бы убежать далеко.
        Иногда можно поймать и двух зайцев кряду.
        Кугель свернул в узкий переулок, фактически щель между домами, вполне возможно, что там — тупик или же его кто-то задержит… Шансы есть!
        Есть!
        Переулок-щель, в отличие от большинства старинных улочек, был прямым как стрела, сжатый обшарпанными стенами, в которых кое-где виднелись крошечные оконца, да и то на уровне второго этажа. Никаких дверей, только в конце виднелась арка, за которой находилась другая улица. Кугель был на полпути к выходу из переулка. Йохан бросился за ним. Не уйдет! Разве что…
        На тот свет.
        За спиной Йохана громыхнул выстрел, Кугель, до которого оставалось с десяток шагов, споткнулся и рухнул на землю.
        Юноша обернулся, успел увидеть руку с дымящимся пистолетом, исчезающую в одном из окошек, прижался к стене, распластался по ней, проклиная того, кто считал, что лучшее оружие офицера — это шпага. Не сейчас! Не в современном мире! В чумную яму шпаги! Отныне только пистолет!
        Второго выстрела из окна не последовало, Йохан осторожно подошел к Кугелю.
        Мертв. Дыра в спине, куртка уже пропиталась кровью. Упавший котелок валялся в стороне.
        Мертв.
        Хорошо, что есть еще второй пленник, взятый живым.
        Живым!
        Йохан бросился обратно.

10

        Нагель уже давно пришел в себя и теперь ерзал, пытаясь освободиться от пут или хотя бы встать на ноги. Проклятый мальчишка! Как будто всю жизнь палачом работал!
        Послышались легкие почти бесшумные шаги.
        Перевернувшийся на бок Нагель замер, рассматривая трещины на штукатурке. Шаги остановились у него за спиной.
        Громила тихо оглянулся:
        — А, это вы,  — облегченно выдохнул он,  — Повезло мне… Развяжите, а то пацан скоро вернется.
        Подошедший нагнулся над связанным.
        — Чт…ахрррр…

11

        Йохан, размахивая шпагой, вылетел из переулка, затормозил каблуками уже на середине улицы и, пугая прохожих, бросился к двери подъезда, где он оставил связанного Нагеля.
        Нагель оставался там. По-прежнему связанный.
        Выпученные глаза, прикушенный язык…
        Черный плетеный шнурок, глубоко врезавшийся в горло.
        Громила еще что-то хрипел, но когда Йохан метнулся к нему, то уже затих.

12

        Темно-вишневая капля крови побежала вниз по пальцу. Цайт бездумно проводил ее взглядом.
        Он укололся о дротик рыжего верзилы. И судя по всему, а особенно по черной маслянистой смазке наконечника, дротик отравлен.
        «Интересно…  — задумался Цайт,  — Сколько мне осталось жить?»
        «Долго,  — ответил он сам себе,  — потому что тебя, то есть одноглазого, собирались похитить, а не убить… Если это и яд… то это не яд…»
        Мысли начали путаться, как после бутылки крепкого шнапса. Рука повисла безжизненной плетью. Ноги медленно становились ватными, в глазах все плыло.
        «Доктор Лепс…  — выдал последнюю мысль останавливающийся мозг,  — Он хи… химик… Он… поможет…»
        Цайт вывалился из подъезда и обвел взглядом улицу. Череп с рыжим подручным уже давно скрылись, зато появился тот, кто мог бы помочь. Наверное.
        Полицейский в серой форме был до крайности озадачен, когда к нему подошел и упал на руки лохматый юноша в кожаном костюме, выглядевший как пьяный, но выпивкой не пахнущий.
        — Улица Серых крыс…  — прошептал юноша и отклеил от лица правый бакенбард,  — Срочно… Меня отравили… Доктора…

13

        И снова королевский кабинет. Правда, другой: в тот, где Вольфа угощали картофелем по-айнштайнски, все желающие не поместились бы.
        За столом — так же девственном чистым от бумаг — восседал розовой глыбой король Леопольд — помимо него в кабинете сидели и стояли сыщик Римус, королевский шут, огромный отец Райн, ближайший помощник убитого гаттонбергского епископа, тощий, постоянно кашляющий отец Заубер, столичный мэр айн Грауфогель, два полицейских и за спинами всех этих людей скромно прятались Вольф и толстенький священник.
        — Итак, прошел всего день,  — голос короля без труда покрыл и так негромкий шум в кабинете,  — Или целый день. Как посмотреть. Господин Римус, когда вы сможете назвать имя убийцы.
        Сыщик лениво стянул перчатку с левой руки и внимательно осмотрел поблескивающие сталью пальцы механической руки.
        — Сейчас,  — спокойно заявил он,  — Я уже знаю, кто убийца.
        — Я протестую!  — вскочил отец Райн,  — Нам не было сказано…
        — Еще бы вы не протестовали, святой отец. Ведь убийца — вы.
        — ЧТО??!!!
        Кулак священника полетел вперед. И ударился о стальную руку сыщика. Механические пальцы схватили кулак побелевшего отца Райна и начали медленно сжиматься. Казалось еще немного и раздастся хруст ломающихся костей.
        — Довольно,  — тихо произнес айн Грауфогель.
        Хватка железной руки ослабла и священник плюхнулся на стул, растирая пострадавшую конечность.
        — Господин Римус,  — продолжил мэр,  — у вас есть доказательства ваших слов? Или я буду вынужден задержать вас по обвинению в клевете.
        — Рауль Римус ВСЕГДА отвечает за свои слова. Тем более доказательства видны любому, кто имеет глаза.
        Сыщик положил ногу на ногу:
        — Точно такой же случай был описан еще полвека назад в «Необычных историях недоверчивого человека». Вы жалкий плагиатор, отец Райн, вы даже не смогли придумать свой собственный план убийства.
        Обвиненный священник блеснул глазами исподлобья, но промолчал.
        — Точно такой же случай,  — продолжил Римус,  — Из комнаты с открытым окном исчезает человек, худенький сухой старик, впоследствии найденный, пусть не задушенным, а повешенным, в совершенно другом месте. И при этом в момент исчезновения под окном раздается громкий звук, в тот раз — выстрел, в этот — петарды, а этажом выше находится удивительно сильный человек.
        — Дело Уоррена Уинда 1803 года?  — спокойно спросил мэр.
        — Совершенно верно,  — кивнул сыщик.
        — Вы,  — медленно заговорил отец Райн,  — хотите сказать, что я бросил из окна петарды, дождался, пока епископ выглянет из окна, чтобы узнать причину шума, после чего набросил ему на шею петлю… Кстати, где я ее взял?
        — Связали из поясов,  — любезно пояснил сыщик.
        — Набрасываю петлю, связанную из поясов, после чего поднимаю его вверх, и перетаскивая в спальню. Так?
        — Совершенно верно.
        — Ваши слова можно считать признанием, отец Райн?  — осведомился айн Грауфогель, спокойный, как мертвец на похоронах.
        — Господин сыщик,  — священник криво улыбнулся — не учел одну маленькую деталь. Решетку на окне.
        — Там нет никакой решетки,  — широко улыбнулся сыщик.
        — СЕЙЧАС нет,  — улыбнулся ему в ответ отец Райн,  — Я приказал ее убрать сегодня утром. Она меня раздражала.



        ГЛАВА 8
        БРАНД КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ
        16 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Все в кабинете замерли. Неужели? Неужели они присутствуют при том моменте, когда великий сыщик совершил ошибку. Отец Райн торжествующе улыбался.
        Римус не повел и бровью. Он улыбался в ответ и довольное выражение лица у священника слегка поблекла.
        — Решетка?  — переспросил сыщик,  — Я видел следы от нее. Если не ошибаюсь, это железные ставни в виде узорной решетки, которые могли раскрываться точно так же, как и створки окна. Только внутрь, а не наружу.
        — И что?  — священник уже не улыбался. Все следили за разговором.
        — И что?  — повторил отец Райн. Он откинулся на спинку стула и улыбался, даже на неискушенный взгляд Вольфа, весьма принужденно,  — Вы хотите сказать, что я спустился на веревке с третьего этажа, как гигантский паук на паутине, раскрыл решетку, накинул петлю на горло епископа, который не обратил на то, что происходит у него за спиной, никакого внимания, после чего я поднялся обратно по веревке, в этот раз на манер обезьяны, а затем вытащил уже мертвое тело наружу?! Вы ЭТО хотите сказать?!
        Сыщик улыбался по-прежнему широко:
        — Это? Разумеется, нет. В такую глупость можно поверить, но ее крайне трудно осуществить. Кто-то мог вас заметить. Нет, разумеется, вы этого не делали…
        Сухое покашливание заставило всех замолчать.
        — Прошу прощения, господин Римус,  — тихо произнес мэр Бранда, его холодные глаза смотрели даже не на сыщика, а сквозь него,  — Если мне не изменяет память, пару минут назад вы назвали отца Райна убийцей… Теперь выясняется, что вы ошиблись…
        — Рауль Римус,  — змеиный взгляд мэра не произвел на клетчатого сыщика никакого впечатления,  — никогда не называл преступником невинного человека. Ни случайно, ни по ошибке. Никогда.
        Отец Райн вскочил, но тут же рухнул обратно на стул, придавленный металлической рукой Римуса. Грохот от этого действа произвел эффект взрыва: все, кто был в кабинете невольно отшатнулись, образовав круг в центре которого находился священник на стуле и нависающий над ним сыщик в желтом клетчатом костюме. Лысина Римуса поблескивала в свете газовых светильников, но, несмотря ни на что, сыщик уже не казался глупым или смешным никому.
        Священник притих.
        — Сейчас,  — сыщик выпрямился и обвел взглядом присутствующих, как актер камерного театра,  — я расскажу вам о том, что произошло в тот день в кабинете епископа. Вернее… Я расскажу вам два варианта событий: то, что видели все, и то, что произошло на самом деле. Итак…
        Римус засунул руки в карманы брюк и, ссутулившись, прошел по кабинету. Туда и обратно.
        — В тот день, с самого утра, епископ Гаттонбергский,  — начал он,  — решил поработать в своем кабинете. Он вошел туда, и в дверях встала охрана. Потом в кабинет прошел секретарь епископа, отец Браун…
        Все невольно посмотрели на бледного толстячка.
        — …Я не рассказываю о том, о чем они говорили, потому что этого не слышал никто, кроме этих двоих. Потом секретарь вышел, в кабинет прошел отец Заубер, пожаловавшийся на свое здоровье, по его словам и испросивший разрешения работать в спальне. Отец Заубер удалился. Секретарь входил еще два раза, на сорок минут и на один час и десять минут. Потом он вошел в кабинет в третий раз, сразу за ним к епископу пришел и отец Райн. Пробыл он в кабинете недолго, вскоре вышел и поднялся в свою спальню этажом выше. Спустя четверть часа вышел секретарь и сообщил, что епископ недоволен сложившейся обстановкой и требует, чтобы к нему никого не впускали. Кроме секретаря. Спустя полчаса секретарь вошел в кабинет очередной раз, вышел спустя пять минут, забрав бумаги. Потом к двери подошел спустившийся отец Райн, однако его не пустила охрана…
        Тихо щелкнули зубы Вольфа. Стоять с раскрытым от изумления ртом — крайне неприлично, тем более, в присутствии короля, но, холера… Как?! Вольф мог поклясться, что все, что знает сыщик, он услышал в посольстве епископства. Но ведь при ВСЕХ его разговорах присутствовал и он, Вольф! И он не может вспомнить и десятой доли того, что так уверенного и подробно — до минут!  — излагает сыщик. Как тот сумел столько всего запомнить, понять и обдумать? Как?!
        «Он — гениальный сыщик,  — подумал юноша,  — и моя помощь ему не нужна. Совершенно. Он и так найдет все, что угодно и где угодно…»
        — …Отец Райн,  — продолжал гениальный сыщик,  — ушел в свой рабочий кабинет, через четверть часа в кабинет вошел секретарь, который принес бумаги, и вышел, пройдя на кухню, где сообщил, что епископ просит приготовить ему чашку кофе. Когда отец Браун находился на кухне, под окном раздались два хлопка. Спустя двадцать минут секретарь вошел в кабинет с подносом и не обнаружил там епископа. После проведенных поисков, епископ был обнаружен в своей спальне этажом выше, задушенным. Все так и было? Я прав?
        Отец Райн ухмыльнулся, криво и плохо:
        — Вам самому не смешно? По вашей же собственной реконструкции событий меня не было на третьем этаже, когда произошли взрывы петард. Я никак не мог подцепить высунувшегося из окна епископа петлей, как дикого коня и подтянуть вверх, как судака на удочке. Меня там не было! Слышите?
        Римус задумчиво посмотрел на епископа:
        — А я спрашивал не вас… Отец Браун!

2

        Низенький священник побледнел как полотно:
        — Ч… Что… Что вы говорите?
        Сыщик, шагнув как циркуль, приблизился к отцу Брауну:
        — Отец Браун… Ведь это вы последним видели епископа живым?
        — Д… Да.
        — Сколько раз вы входили в кабинет епископа, когда он еще был жив?
        — Ш… Шесть.
        — Вы были в кабинете тогда, когда раздались хлопки?
        — Нет.
        — Вы были в кабинете, когда туда вошел отец Райн?
        — Да.
        — Вы разговаривали с епископом в этот момент?
        — Да.
        — О чем?
        — Епископ дал мне краткие тезисы для письма на родину.
        — Епископ ругал отца Райна или хвалил?
        — Хвалил.
        — Решетка была открыта или закрыта?
        — Закрыта.
        — Почему хвалил?
        — Отец Райн был категорически против союзнических отношений со Шнееландом, однако в тот день он согласился с доводами епископа.
        — На столе лежали бумаги?
        — Да.
        — Где они лежали?
        — По всему столу. Епископ много работал.
        — В каком месте стола бумаг лежало больше всего?
        — Справа. Там…
        — Какие звуки были слышны за окном?
        — Было тихо.
        — Где вы стояли, когда Райн душил епископа?
        — У двери-и-и, нет! Нет! Меня там не было!

3

        Находящиеся в кабинете ахнули как один. Отец Райн вскочил на ноги:
        — Он лжет! Лжет!
        Сыщик круто развернулся на месте:
        — Лжет в чем?
        — Меня там не было…  — бормотал отец Браун,  — Не было…
        — Так в чем лжет ваш пособник?  — повторил свой вопрос сыщик, обращаясь к отцу Райну. Он медленно приближался к священнику, заставляя того пятиться,  — Он лжет, когда говорит, что его не было в кабинете, в тот момент, когда вы душили епископа?
        — Я никого не душил!
        Сыщик, уже не обращая никакого внимания на огромного священника, повернулся к «зрителям»:
        — А сейчас, ваше величество,  — поклонился он королю,  — я расскажу, что произошло на самом деле.
        Отец Райн попытался было запротестовать, но два стражника заставили его сесть и встали у стула.
        — Итак,  — сыщик потер ладони. Сочетание живой белой кисти и мертвой металлической было жутковатым,  — однажды епископ Гаттонбергский поссорился со своими ближайшими помощниками. Отец Райн был безоговорочно против любых дружественных отношений со Шнееландским королевством, отец Заубер — не менее безоговорочно «за». После долгих размышлений, выкладок, расчетов, епископ склонился…
        Римус сделал поузу.
        — … к своему собственному решению. Он приехал в Шнееланд, чтобы подписать союзный договор. Правда, ни о какой дружбе тут не шло и речи. Договор был сложным, многосоставным и за каждый грош помощи епископство, по старинной пословице, получило бы не меньше талера. То есть, этот договор не устраивал бы ни Райна ни Заубера. И вот один из них решил убить епископа, чтобы занять его место…
        Райн дернулся, но промолчал.
        — Наш убийца был умен и понимал, что после смерти мешающего человека все только начинается. Убийцу будут искать. Хорошо, если те, кто будет расследовать убийство, окажутся глупцами, а если нет? Если в историю о гнусных шнееландцах, злодейски изничтоживших епископа по своей зловредной сущности никто не поверит. И тогда отец Райн сочиняет… Как это называется в Шнееланде?
        — Гешайтфалле,  — мрачно произнес айн Грауфогель, мэр столицы, черным журавлем стоявший у окна,  — Ловушка для умных.
        — Совершенно верно. Умный человек никогда не считает других людей глупее себя. Отец Райн в точности воспроизвел убийство из Невероятных историй. Вернее, он обставил все в точности так, как это было в той книге. За одним исключением. В момент взрыва петард — а для того, кто обратит внимание на сходство с той давней историей это будет моментом убийства — отца Райна на верхнем этаже уже не было. И умный человек должен был бы отбросить его как подозреваемого в убийстве.
        Сыщик помолчал секунду, широко улыбаясь, как будто он произнес удачную, правда, никому не понятную шутку.
        — События происходили следующим образом. Отец Райн сумел соблазнить секретаря епископа, отца Брауна… О нет, я не обвиняю их в мужеложстве, он просто сделал секретаря своим сообщником…
        — Та давняя история с петлей, накинутой на шею человека, выглянувшего в окно, всегда казалось мне немного недостоверной. Для такого трюка нужно обладать ловкостью охотника на диких лошадей в степях Перегрина, иначе человек успеет заметить падающую сверху петлю и отпрянуть. Поэтому отец Райн все проделал своими собственными руками. Он вошел в кабинет и задушил епископа. Да, он был не повешен, а именно задушен, на что четко указывает положение борозды на шее покойного. Задушен, возможно, точно таким же поясом, какой носил сам. После этого отец Райн вышел и поднял наверх. Тем временем, его сообщник…
        Все посмотрели на трясущегося как желе отца Брауна.
        — …остался в кабинете. Да, риск был, но он, как мы видим, оправдался. Оправдался БЫ, если б за дело не взялся я.
        Римус улыбнулся своей потрясающе скромной улыбкой.
        — Сообщник сделал всего две простейших вещи. Для начала он открыл решетку, следы от присутствия которой я увидел вовремя осмотра помещения. И потом, когда отец Райн спустил сверху связанную из поясов веревку, он накинул ее на шею мертвому епископу. Отец Райн поднатужился и вытащил уже мертвого епископа из кабинета, после чего решетка была закрыта. Впоследствии отец Райн и вовсе приказал ее убрать. Чтобы скрыть следы того, что она открывалась и чтобы окончательно превратить мизансцену в декорации к спектаклю из Невероятных историй. После этого отец Браун два раза заходил якобы к епископу, забрать бумаги, принести бумаги… На самом деле оба раза он входил в пустой кабинет, чтобы показать, что в тот момент, когда отец Райн находился наверху, епископ был еще жив. И, как окончательный штрих — взрыв петард. Не имеющих никакого иного смысла, кроме как послужить кусочком пахучего сыра в «ловушке для умных». И вот теперь я спрашиваю вас, отец Райн: я прав? ТАК все происходило?
        Отец Райн оскалился, как волк:
        — Вы ничего не докажете.

4

        Сыщик промолчал, улыбаясь, зато послышался легкий скрип. Это отец Заубер с трудом поднялся на ноги и, тяжело опираясь на трость, подошел к своему товарищу. БЫВШЕМУ товарищу.
        Он долго и пристально смотрел Райну в глаза.
        — Убийца,  — наконец произнес Заубер.
        Потом перевел взгляд на притаившегося и дрожащего крупной дрожью отца Брауна:
        — Предатель.
        Он повернулся к королю Леопольду, до сей поры тихо сидевшему в углу огромной розовомундирной тушей:
        — Ваше величество, разрешите это преступление будет окончательно расследовано в Гаттонберге?
        — Это ваш подданный, убит ваш правитель, убийство произошло на земле посольства, то есть, юридически, на землях вашего епископства. Шнееланд не претендует на то, чтобы судить преступника по своим законам.
        Вольф закрыл рот. Во-первых, в такие моменты юным курсантам не стоит встревать с глупыми вопросами, во-вторых, он и сам понял, почему больной священник настаивает на том, чтобы увезти преступника в свою страну.
        В Гаттонберге до сих пор разрешены пытки.

5

        Из кабинета увели отца Райна со связанными за спиной руками, отца Брауна, вышли стражники, Вольф двинулся было к выходу за довольным собой сыщиком, но того остановил айн Грауфогель.
        — Скажите, пожалуйста,  — тихо проговорил мэр, когда они вышли в коридор,  — господин Римус, зачем вы устроили этот спектакль?
        — Видите ли, в чем дело, уважаемый господин… Кто убийца, можно было бы понять с помощью элементарных логических рассуждений. Раз тело епископа нашли этажом выше — значит, его туда переместили. Раз никто не видел, как епископа несли по коридорам, значит его вытащили через окно. Единственный человек в посольстве, который способен на это — отец Райн. Как он это сделал понять уже было проще.
        — Логично,  — согласился мэр,  — Тогда почему вы просто не рассказали об этом?
        — С помощью логики можно найти убийцу. Но с помощью логики нельзя убийцу осудить. Судьи склонны больше верить признаниям преступника или словам любого, самого тупого и косоглазого свидетеля, чем самым надежным уликам и самой стройной логике.
        Сыщик развел руками, несколько недоуменно оглядел свою металлическую руку и принялся надевать перчатку, зажав под мышкой волшебный раздвижной саквояж с инструментами.
        — У вас есть ко мне еще вопросы?
        — Всего один. Вы сказали, что убийца расставил ловушку для умных. Тогда почему же вы в нее не попали?
        — Потому что я не умен. Я гениален.
        Вольф чуть не подавился, однако на бледном лице мэра не дрогнул ни один мускул. Он коротко поклонился и бесшумно исчез.
        — Пойдемте, юноша,  — оглянулся сыщик,  — кажется, вам приказали всюду меня сопровождать, и, хотя дело закончено, приказ пока еще не отменен.
        Они успели сделать ровно три шага.
        — Минуточку,  — раздался за их спиной голос.
        На фоне светло-желтой стены чернел силуэт человека. Чернокожий сотник, командир Вольфа. Симон.
        — А вот и ваш командир,  — обрадовался Римус,  — сейчас вы отправитесь домой…
        — Не отправится,  — отрезал Симон,  — Курсант Вольф будет сопровождать вас до гостиницы. И изо всех сил постарается не отставать от вас. Мы, шнееландцы, не хотим, чтобы с нашим знаменитым гостем произошло какое-нибудь несчастье.

6

        За столом сидели два человека. Известный Неизвестный, настоящий правитель Шнееланда, и Неизвестный Известный, начальник тайной полиции.
        — Что скажешь?  — нарушил молчание Известный Неизвестный.
        — Все прошло в точности по нашему плану.
        — Я имею в виду сыщика.
        — Он умен,  — качнул головой начальник тайной полиции.
        — Он ОПАСНО умен.
        — Он понял, кто ты такой?
        — Он МОГ это понять.
        — Тогда может быть…  — Немо воспроизвел характерный жест.
        — Я же сказал: он умен. А значит, предусматривает такой вариант развития событий и готов к нему.
        — А может, все-таки…
        Известный Неизвестный улыбнулся:
        — Пари? У твоих людей ничего не получится.
        Два самых секретных человека Шнееланда пожали друг другу руки.
        — На серебряную монету.

7

        По улице шагали два человека. Впереди вышагивал как журавль немолодой мужчина в темной накидке, из-под которой были видны ноги в клетчатых желтых брюках. На правой руке — обычная лайковая перчатка, светло-коричневая, на левой — блестящая черная, поскрипывающая кожей. В черной перчатке зажата ручка саквояжа. На голове мужчины — широкополая шляпа. На лице — улыбка.
        Шагающий за мужчиной юноша в глухой черной форме отнюдь не улыбался. И вовсе не потому, что он опять вынужден подчиняться простолюдину — после разоблачения убийцы Вольф не видел в этом ничего зазорного — а просто потому, что все уже закончилось. Юноше хотелось вернуться в комнату, рассказать приятелям о том, чем он был свидетелем — можно поклясться, он провел день интереснее их всех!  — похвастаться, в конце концов! Йохан точно будет завидовать…
        Слежки Вольф не замечал. Во-первых, потому что его не учили этому, во-вторых, потому что настоящего профессионала трудно заметить. И, в-третьих — потому что ему и в голову не приходило, что за ним могут следить.
        За ними следили.
        По пятам странной парочка шли, постоянно сменяясь, неприметные люди в неброской одежде.
        — О, часовня,  — внезапно остановился сыщик,  — Жди меня здесь.
        Он быстро взбежал вверх по истертым каменным ступеням и скрылся за тяжелой дверью.
        Юноша думал всего несколько секунд. Ему приказали всюду следовать за сыщиком. И пусть особого смысла в этом приказе он не видит…
        Это ПРИКАЗ.
        Вольф вбежал вверх по ступеням, потянул дверь за отполированную прикосновениями рук латунную ручки и, чуть не сбив с ног выползающего наружу старика, прошел полутемным коридорчиком, освещаемым только уличным светом из узких окон под самым потолком, толкнул дверь внутрь, нащупывая на шее шнурок нательного креста.
        Вольф поднес крест к губам в ритуальном жесте… И замер.
        Сыщика в часовне не было.

8

        Часовня — вообще-то не то место, где можно спрятаться. Здесь нет ни внутренних помещений, ни потайных ходов, ни хоров. Нет даже скамеек.
        Круглое помещение, в центре которого стоит невысокий каменный столб с углублением, в котором блестит в свете многочисленных свечей святая вода. Высоко вверху, почти у самого небесно-голубого купола — частокол узких, кошка не проникнет, не то, что человек, окон, забранных золотистым стеклом. И изображение Бога на стене.
        Все.
        Сыщики в конструкции часовни не предусмотрены.
        Спрятаться он нигде не мог. Выйти наружу кроме как через дверь — не мог.
        Но его здесь не было.

9

        Неприметные люди тоже знали об особенностях часовни, поэтому спокойно смотрели, как туда зашли сначала сыщик, а затем Вольф. А вот когда растерянные Вольф выскочил наружу, неприметные люди напряглись.
        Несколько человек, чуть отстранив торчащего на крыльце, как аллегория Отчаяния, юношу, быстро вошли, почти вбежали внутрь часовни. Уже не скрываясь выбежали наружу.
        Сыщика не было. Нигде.

10

        Никто даже не вспомнил про старика с мешком в руке, вышедшего из часовни в туже секунду, когда сыщик туда вошел.
        ПОЧТИ в ту же секунду.
        Как выглядит сыщик Рауль Римус? Казалось бы, глупый вопрос: клетчатый костюм, широкополая шляпа, короткая накидка, разные перчатки. А теперь сбросьте накидку, выворачивая ее наизнанку, освободите потайные застежки, превращающие ее из короткой накидки в длинный, почти до самых пят, плащ, закатайте штанины брюк так, чтобы из-под плаща были видны только сапоги, сдерните черный чехол с точно такой же перчатки, как и на правой руке, спрячьте за пазуху мягкую шляпу, а из потайного кармана бывшей накидки достаньте и наденьте на голову вязаный колпак с пришитыми седыми прядями, свисающими на лицо. Ах да и спрячьте саквояж в добытый все из того же потайного кармана мешок.
        При должной тренировке — дело нескольких секунд.
        Весь фокус — в быстроте и кажущейся одновременности. Вошел сыщик — и тут же вышел старик. На этот трюк ловились и самые матерые профессионалы.
        Рауль Римус действительно был умен и предусматривал РАЗНЫЕ варианты.

11

        Известный Неизвестный один. В своем рабочем кабинете. На столе перед ним нет ни пирожков, ни жареных поросят, ни, тем более, тортов. Это рабочий стол.
        На столе разложена карта Белых Земель. Земли — Белые, но карта, с которой работает человек — разноцветная. Зеленые, голубые пятна, серые, красные…
        Зеленым цветом отмечено само королевство Шнееланд. А также союзники. Нет-нет, вернее, не союзники. Старые, проверенные партнеры, которые спаяны с Шнееландом многолетними, а то и многовековыми связями. Торговыми, военными, родственными… Жаль только, что зеленого цвета так мало. Кроме самого Шнееланда — только Зоннеталь, да крошечная капля зелени посреди кляксы Риттерзейского озера. Озерное рыцарство Зеебурга. И больше навряд ли появится, по крайней мере в ближайшие сто лет. Дружба между государствами зарождается гораздо дольше, чем между людьми.
        Голубым цветом отмечены союзники. Те, кто уже готов встать на стороне Шнееланда в случае войны. Те, кто видит пользу в том, чтобы жить единой дружной семьей, а не сидеть каждый по своей клетушке. Те, с кем уже заключены тайные договора, и не всегда торговые. Рано или поздно, но все государства Белых земель должны быть окрашены в этот цвет. Только так, а не иначе. В противном случае проще сразу сдаться. Аморфную массу победить не в пример легче, чем единый монолит. И неважно из чего состоит, важно — как скреплено. И сажа из печи и алмаз — один и тот же углерод.
        Серый цвет — колеблющиеся. Те, кто пока еще не принял решение. Или те, к кому еще не поступало предложение о союзе.
        Красный цвет — противники. Нет, не враги, всего лишь не желающие объединения. Не желающие жить кучей, подобно солдатам в казарме. Но их можно переубедить, купить, запугать. Обмануть, в конце концов. Не просто можно. Нужно.
        И черный цвет. Им выкрашено только одно государство. Грюнвальд. Это — враг. Тот, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не станет не только другом, но и просто союзником. Противника можно превратить в союзника. С врагом можно только бороться.
        Напевая тихую мелодию, Известный Неизвестный взял снежно-белый брусочек новомодного изобретения — стирательная резинка для карандашей — и аккуратно стер с карты одно красное пятно.
        Гаттонбергское епископство.
        А затем, продолжая все так же напевать, быстрыми штрихами карандаша, закрасил его голубым.

12

        Как сделать противника союзником?
        Можно его купить, но в таком случае полной веры ему все равно не будет: когда такой «союзник» поймет, что больше не получит от тебя оплаты своей дружбы, он быстро переметнется в другой лагерь.
        К счастью, есть определенная польза в монархии. Политика государства зависит от одного человека.
        Возьмите государство, управляемое старым опытным интриганом (кто сказал «Гаттонберг»?), который ни за что не захочет делиться своей, пусть маленькой, но единоличной властью. «Пусть сгорит весь мир, лишь бы я остался на своем троне!». Обратим внимание, что у помянутого правителя есть два помощника, один из которых в случае внезапной — да даже и закономерной — смерти правителя станет его преемником. Причем один из этих помощников даже больший ненавистник твоей страны, чем сам правитель. Зато второй, бывший участник одной из войн на стороне твоего государства, относится к тебе гораздо более дружелюбно. Что делать?
        Убить и правителя и первого помощника? Опасно. Убийцы имеют обыкновение попадаться, болтать, да и вообще опасный это инструмент. К тому же второго помощника, потенциального союзника, могут обвинить в смерти предшественника. Так что же делать?
        Ничего. Пусть к первому помощнику придут добрые обаятельные люди и мягко так намекнут, что определенные круги в определенных странах — и не будем показывать пальцем в сторону Брумоса — опасаются намечающегося сближения Гаттонберга и Шнееланда, и будут КРАЙНЕ благодарны тому, кто избавит их от этих опасений. Особенно если этот кто-то сумеет впоследствии взобраться на опустевший трон.
        И все.
        Самим делать уже не нужно НИЧЕГО. Все сделает чужая злоба, гордыня и честолюбие.



        ГЛАВА 9
        БРАНД
        17 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Хочешь мира — готовься к войне. И пусть прекраснодушные мечтатели утверждают, что тот, кто хочет мира, должен готовить мир, а не бомбы. Пусть. Может быть, когда-нибудь все будет так, как им мечтается. Может быть когда-нибудь не нужно будет готовить оружие для того, чтобы тебя не ограбили, можно будет безбоязненно оставлять открытыми двери своего дома, гулять ночными переулками, и встречные прохожие будут провожать вас улыбками, а волк — мирно лежать рядом с ягненком. Когда-нибудь непременно так и будет. Но нынешний мир, к сожалению, мало похож на райский сад. И тот, кто хочет, чтобы война не пришла на его землю, должен обладать достаточной силой, чтобы любой желающий отрезать кусок от чужого пирога понимал: прежде, чем он сможет донести отрезанный кусок до рта, он кровью умоется. Война — тот же бизнес и деньгами в ней служит кровь. Если плата будет слишком высока, то «покупатель» от кажется от «покупки». Нет, можно, конечно, верить в то, что вокруг тебя нет врагов, можно верить в заверения соседей о сугубо мирных устремлениях. Можно. Можно верить и в то, что ты умеешь летать, но, когда ты прыгнешь
с крыши, то закон всемирного тяготения и булыжники мостовой быстро убедят тебя в том, что одной веры иногда маловато.
        Хочешь мира — готовься к войне.
        А любая война стоит на четырех слонах: деньги, оружие, солдаты и информация.

2

        Эти четыре опоры не заменяют друг друга. Как самая сильная левая рука не заменит оторванную правую ногу.
        Тот, у кого нет денег, быстро окажется в ситуации, когда солдатам нечем воевать и просто нечего есть. Потому что рабочие и крестьяне имеют обыкновение просить деньги за свой труд, мотивируя это тем, что их дети имеют нехорошую привычку кушать, и иногда даже несколько раз в день. Можно попробовать отбирать силой, но в таком случае крестьяне перестанут пахать, фабрики и заводы остановятся. Можно попробовать заставить их работать силой, но тогда вам придется где-то найти вторую армию, для собственного населения. А у вас денег нет.
        Тот, у кого нет оружия, может решить, что всегда сумеет его купить. И окажется в легкой растерянности, когда начнется война с прежним поставщиком оружия. Потому что уже привыкнет покупать и не обнаружит на своей территории заводов и фабрик по производству оружия. Не говоря уж о том, что во время войны цены имеют обыкновение расти, и имеющий солидный денежный запас на пять лет военных действий обнаружит пустую казну уже через полгода.
        Тот, у кого нет солдат, может попытаться набрать наемников. Если он, конечно, забудет о том, что любой наемник сражается за деньги. И отличается от профессионала тем, что профессионал воюет за деньги, а наемник — ТОЛЬКО за деньги. И не согласится умирать, если увидит, что ситуация безвыходна.
        Тот у кого нет информации, подобен слепому, вступившему в драку со зрячими. Его войска, как бы они не были храбры и отважны, каким бы отличным не было их оружие, будут впустую блуждать в поисках противника, принимать бой там, где это будет удобно не им, гибнуть в окружении и замерзать во время отступления.

3

        «Деньги…» Серебряные кругляшки, постоянно заканчивающиеся в самый неподходящий момент. И, что самое неприятное, если у человека можно выпросить, вымолить отсрочку, то война такого шанса не дает.
        Мэр Бранда, столицы Шнееланда, айн Грауфогель находился в своем кабинете, в глубоком кожаном кресле. Перед ним на огромном столе лежали бумаги. Бумаги, по которым протекала невидимая, но от этого не менее реальная серебряная река. Река тех самых денег, которые так нужны для войны. И которые так плохо втекают в казну и так охотно выливаются из нее.
        Зачем человек платит налоги? Задайте этот вопрос на улице и девять человек из десяти ответят вам: «Потому что их забирают сборщики налогов». Никто не любит платить налоги. Деньги, отданные государству, автоматически считаются выброшенными впустую. Люди привыкли считать, что их деньги, выцарапанные жадными фискалами, уходят на всякие глупости, вроде содержания двора короля, устройства никому не нужных праздников, на слабую и разваленную армию, ленивую полицию, медленную и нерасторопную почту…
        Что самое интересное, те же люди, которые не хотят впустую платить государству, охотно отдают свои деньги просто так. Они подают нищим на улицах, они отдают деньги мошенникам, гадалкам, карточным шулерам, проигрывают их в игровых домах, вкладывают в безумные предприятия, сулящие баснословный доход из секретных источников…
        Люди иногда бывают крайне непоследовательны.
        Все серебряные струи, втекающие в карманы мошенников и владельцев казино, можно — можно!  — через сеть подставных лиц направить в карман королевства. Многие ли станут выяснять, кто на самом деле стоит за многочисленными акционерными обществами, лотереями и игорными домами, многие ли сумеют заметить за всеми этими, совершенно не связанными друг с другом предприятиями по изъятию у населения излишней денежной массы, темную тень их истинного владельца?
        Айн Грауфогель передвинул бумаги на столе, по его лицу пробежала легкая волна движения мышц, долженствующая изобразить улыбку.

4

        Королевский казначей потел и нервничал. Война — это хорошо, умный человек на войне всегда сумеет слегка увеличить свой собственный капитал. Во время войны никто особо не следит, куда расплескивается казна и всегда можно подставить свой ковшичек, чтобы деньги шли не на всякие глупости, а в твой собственный карман. Но это во время войны! А что делать, если ты не смог спокойно смотреть на огромные потоки денег, протекающих мимо — МИМО!  — тебя? Что делать? Что делать?
        Хорошо еще, что никто пока не требует всех тех огромнейших средств, которые требует подготовка к войне. То ли его величество короля съел очередной пирог и передумал воевать, то ли… То ли требования денег, ревизия и все остальные неприятные вещи еще только ждут несчастного казначея.
        Он барабанил пальцами по столу и все чаще и чаще поглядывал на лежавший на столе конверт. В котором лежало письмо от хорошо известных ему — да и всему миру — людей. Которые предлагали свою помощь в сбережении капитала, при условии, что на момент начала войны в казне Шнееланда окажется не больше денег, чем в шляпе нищего ранним утром.

5

        Эта комната походила на какой-то технический музей. В ней стояли на полу, висели на стенах, лежали в ящиках множество механизмов, инструментов и приспособлений, чье предназначение не угадывалось сходу ни за какие деньги. Даже с потока свисало круглое зубчатое приспособление, при виде которого вспоминалось слово «обезглавливание».
        Хозяин как потайной комнаты, так и всего находящегося в ней имущества, с помощью которого он добывал себе средства на жизнь, вздохнул — места все меньше и меньше — и присел на металлический баллон, так помогший ему при вскрытии сейфов банка «Бегумиум».
        Хороший куш, можно было бы больше не возвращаться в Шнееланд, однако… После последних событий у хозяина потайной комнаты были ЛИЧНЫЕ причины для того, чтобы испортить жизнь шнееландцам и особенно их королю.
        Берегитесь, ваше величество…

6

        Министр земель айн Шеленберг не думал о деньгах. В настоящий момент он получал истинное наслаждение, граничащее со счастьем. Нет, он не проводил время с молодой обнаженной девушкой и не пил пиво в компании старых друзей. Айн Шеленберг стоял на решетчатом металлическом мостике, и, с высоты пяти человеческих ростов наблюдал за происходящим в одном из цехов Штальштадта.
        Давно ли прошло то время, когда в узкой горной долине появились первые, маленькие и тесные мастерские, в которых зазвенели кузнечные молоты. Мастерские росли, увеличивались в количестве и размерах, сливались друг с другом, превращаясь в гигантского заводского монстра. Штальштадт уже превратился в огромный город-завод, город-фабрику.
        И сейчас в орудийном цеху, с колоссального сверлильного станка, в клубах пара и искрах металла, сходил первый стальной ствол новенькой пушки.
        Айн Шеленберг не думал о деньгах. В конце концов, его завод, его детище приносил деньги не хуже, чем печатный станок, работая как исполинский механизм по производству денег.
        Вот только не стоило забывать о том, что любой механизм чувствителен к попаданию в его зубчатые шестеренки обычного песка…

7

        В темных и грязных рабочих кварталах, в узких улочках, навеки пропахших гнилой капустой и дешевым пивом, в жарких плавильнях и грохочущих кузницах, в свистящих ткацких мастерских и звенящих стекольных фабриках — везде и всюду раздавались голоса. Тихие, произносимые с оглядкой, они сливались в неслышимую, но разрушительную злую музыку. Музыку мятежа, музыку рабочих восстаний.
        Много ли надо вечно голодным, усталым, замученным тяжелой работой людям для того, чтобы поднять голову и сжать кулаки?
        Не у каждой музыки есть дирижер. Но у звучавшей в Шнееланде дирижер был.
        То там, то здесь появлялся и исчезал человек в белом костюме, державший в руке трость с набалдашникам в виде полированного стального шарика.
        Он появлялся и пропадал, никто не мог вспомнить его лица, но там, где мелькала его белая одежда, там ВСЕГДА вспыхивал бунт. Пока еще редкие огоньки рабочих восстаний не слились в единое всепожирающее пламя революции.
        Пока еще.

8

        Немо, начальник тайной полиции королевства, полиции настолько тайной, что никто не мог быть до конца уверенной, что она вообще существует, любил шахматы. Он считал, что эта игра приводит в порядок мысли и тренирует ум не хуже, чем занятия фехтованием тренируют тело. Ему всегда лучше всего думалось за шахматной доской.
        Вот и сейчас он одновременно играл сложную комбинацию и обдумывал ситуацию в стране.
        Нельзя, нельзя сделать так, чтобы твой противник абсолютно ничего не знал о твоих планах. Всегда произойдет утечка сведений и противостоять этому нельзя. Но можно сделать так, чтобы полученные сведения были поняты неправильно. Глупец поверит тому, что увидит, умный поймет, что перед ним — всего лишь разрисованная декорация и приложит все усилия, чтобы заглянуть за нее. Нужно всего лишь сделать так, чтобы умный увидел там не то, что находится на самом деле.
        Можно заглянуть в чемодан и увидеть там только одежду путешественника. Можно обыскать все, простучать стенки и найти контрабандные сигары. И при этом так и не понять, что настоящей контрабандой был сам чемодан, в чьи стенки запрессованы тонкие золотые листы.
        Людям почему-то всегда кажется, что истина — это то, что спрятано от их глаз.
        Немо улыбнулся.
        Он выигрывал партию.

9

        Кардинал Трамп тоже любил играть в шахматы и по тем же самым причинам. Сейчас он сидел за одной доской с королевским шутом, который, несмотря на свой диковатый вид — сейчас шут навертел на голову огромный белый тюрбан — и гаерские выходки, очень хорошо играл в шахматы. Впрочем, сейчас шут Фасбиндер проигрывал, медленно, но верно заползая в расставленную ловушку.
        Мысли кардинала текли двумя параллельными потоками. Он одновременно анализировал игру и размышлял о предстоящей войне.
        Война — это глупость, сумасбродная идея полубезумного короля, поддержанная Первым Маршалом.
        Нужно различать два вида войн: когда на тебя нападают дикари и когда дикарь — ты сам. В первом случае, если ты проиграешь, то опустишься до уровня дикаря. Во втором же победитель, несомненно, поднимет тебя до своего уровня. А значит…
        В войне с Брумосом, Ренчем и Лессом Шнееланд должен проиграть. Независимость, национальная гордость — все это глупые игрушки для дикарей.
        А те, кто этого не понимает…
        Люди смертны.

10

        Агенты тайной полиции многочисленны и неуловимы. Не менее многочисленны и неуловимы люди кардинала Трампа.
        Один из них лежал на кровати в абсолютной темноте. Этот человек любил темноту. Пальцы правой руки поглаживали, перебирали, скручивали тонкий черный шнурок из плетеной кожи.
        В голове человека, более известного как Душитель, мысли были под стать репутации: черные и мрачные. Человек был абсолютно предан кардиналу, по причинам, которые и сам не понимал, сам же человек считал, что причины просты: кардинал РАЗРЕШАЕТ. Разрешает убивать этих глупых кур, молодых дурочек, которые просто сами подставляют тонкие белые горлышки под петлю. Такое удовольствие, слышать легкий хруст и тонкий свист, с которым жизнь покидает тело. Правда, последнее время кардинал запретил развлекаться. Он остался недоволен смертью двоих своих агентов: краснорожего и бледного.
        Развлекаться он запрещал…
        Но ведь можно придумать еще много других интересных вещей.

11

        Первый Маршал Шнееланда. Главнокомандующий войсками королевства, золотоволосый и зеленоглазый красавчик. Он сейчас точно не думал ни о деньгах ни о судьбах страны. Сразу две гибкие и горячие фаранки скользили по его телу язычками смуглого огня.
        Маршал плыл по волнам наслаждения. Но далеко-далеко, в глубинах мозга…
        Деньги. Деньги — пустяк, их всегда можно найти, заработать, отнять, украсть, наштамповать фальшивые в конце концов. Но кажется, еще никто и никогда не пробовал делать фальшивых солдат.
        Где найти армию, если у тебя НЕТ людей?
        Нанять? Нет денег. Завербовать? Не пойдут. Загнать силой? Разбегутся.
        В Шнееланде есть крестьяне. Они везде есть. И если собрать их всех — или хотя бы часть — то с такой армией уже можно разговаривать с Тремя империями на равных. Но.
        Проклятое слово! «Но»! «Я тебя люблю, но…». «У нас есть деньги, но…» «Все хорошо, но…». Но! Но! Но!
        Армию нужно кормить. Армию кормят крестьяне. Не заберешь крестьян в армию — у тебя не будет армии. Заберешь — у тебя будет армия, но не будет крестьян. Не будет крестьян — не будет еды. Не будет еды — не будет армии.
        Тупик.
        Стальные «рыцари», на которых он так надеялся. Они могут выиграть битву. Но войну всегда выигрывает армия.

12

        Канцлер был вне себя. Кто из них в конце концов военный, а кто — политик? Маршалы не должны рассуждать о том, что делать, их задача — исполнять приказы. А не прикрываться «велением короля». Всем давно известно, что Леопольд глуп как пробка.
        Канцлер считал, что прежде чем готовится к войне с Тремя империями, нужно завоевать все остальные государства Белых земель. Завоевать! А не «предлагать им объединиться»!
        Он в ярости скомкал и отбросил в сторону газету. Патриотическая партия! Глупцы, требующие ни в коем случае не присоединять к Шнееланду других земель! Приближается война, тут не до игр!
        — К вам посетитель,  — секретарь поклонился и исчез, пропуская в дверь высокого, крайне худого человека в цилиндре, с моноклем в глазу.
        — Доктор биологии Виктор Рамм.
        — Чем обязан визитом?  — канцлер задал свой вопрос вполне мирно и дружелюбно. Он никогда не выпускал свои эмоции наружу.
        — Мне стало известно, что в Белые земли может прийти война.
        — Даже если и так, при чем здесь доктора биологии?
        — Как мне кажется, для ведения войны… успешного ведения — подчеркнул профессор — необходима послушная армия, которой, как мне кажется, у Шнееланда нет.
        — У вас в кармане спрятана армия?
        Канцлер усмехнулся. Сколько он уже видел прожектеров, знающих совершенно точные и верные способы победить армию любой численности в одиночку. Был даже человек, предлагавший изготавливать огромные паровые машины в виде рыцарей, закованных в непробиваемые даже пушками латы. По мнению изобретателя, такие машины смогли бы сделать любую армию непобедимой.
        Доктор не торопясь достал из кармана узкую стеклянную пробирку с полупрозрачной жидкостью. Содержимое пробирки искрилось, казалось, оно находится в непрестанном движении, оно ЖИЛО.
        — Что это? Яд?
        — Нет. Это ваша армия.

13

        В кабинете старшего сотника Черной Сотни, Симона, стояли в неровной шеренге четыре курсанта. Вольф, Цайт, Ксавье и Йохан.
        Выглядели они бледно и неважно. Лицо Ксавье было наполовину замотано бинтами, полностью скрывавших один глаз, Цайт изредка вздрагивал и нервно оглядывался: на кончике дротика действительно оказалось сильнодействующее снотворное, которое теперь из-за побочного эффекта периодически нагоняла на юношу приступы паники.
        На фоне огромного полукруглого окна двигался туда-сюда черный силуэт сотника.
        Симон был недоволен.
        — Вы самые плохие курсанты из всех что я видел, а я видел многое, поверьте. Вы постоянно встреваете в неприятности. Вы лезете в драки, вы устраиваете дуэли. И это еще полбеды! То, что вы — вы четверо — умудрились устроить вчера находится за гранью моих представлений о том, что такое курсант.
        Сотник резко повернулся к четверке:
        — Йохан. Ты допустил в отношении себя шантаж, ты не сообщил об этом факте вышестоящему руководству, как будто для нас твое прошлое оказалось бы новостью…
        Йохан побледнел.
        — …мало того! В результате вашей попытки сбить два яблока одним камнем мы не имеем ни яблок ни камня. Кто тебя шантажировал, чего хотел, кто послал этих двух покойников — неизвестно.
        — Ксавье. То же самое. Устроил как мальчишка игру в ножички и теперь шпион мертв, кем он послан неизвестно, секретные сведения пропали.
        — Цайт. Еще один мальчишка. Сбежать из школы, загримировавшись под известного всему городу мошенника. Отличная идея. Почему бы тогда не под короля Леопольда? Тоже неприметная личность. Удивительно, что тебя всего лишь отравили. Могли бы, не утруждаясь разговорами, воткнуть нож в спину.
        — Вольф. Одно-единственное задание, одно единственное: не отходить от Рауля Римуса ни на шаг. Или вы решили, что ваш шаг длиной в пять шагов обычного человека?
        Симон замолчал и прошел вдоль шеренги проштрафившихся курсантов.
        — Мне остается только исключить вас из школы Черной Сотни.



        ГЛАВА 10
        БРАНД
        20 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Ровная шеренга черномундирных фигур выстроилась неподалеку от кирпичной стенки, у которой покачивались четыре мишени в серой мешковине. Командир группы окинул курсантов быстрым взглядом…
        — Огонь!  — рявкнул он.
        Курсанты вскинули револьверы, грянул дружный залп. Пули изрешетили ткань, выбили пыль и пучки соломы. Крайняя правая мишень скрипнула и упала на бок, похоже, пуля перебила жердь, на которой она держалась.
        За тренировкой наблюдал из окна своего кабинета старший сотник.
        «Давно,  — думал он,  — давно надо менять тренировочные мишени на механические, из тех, что движутся, прячутся и неожиданно появляются из укрытия. Иначе смысла в таких тренировках немного, они больше подходят для солдат, но никак не для черносотенцев, которые должны стрелять лучше всех. Нет, можно, конечно, и с такой методой обучить нужному темпу и точности стрельбы, но времени на это уйдет больше. Гораздо больше. А времени нет. Нет совсем».
        Мысли чернокожего сотника вернулись — снова и снова они возвращались — к нынешнему выпуску. Всех, ВСЕХ ребят приказано выпустить «в свет». Невзирая на то, чему и насколько они успели научиться. ЧЕМУ, холера, они могли научиться?! Некоторые пришли в школу только два месяца назад… А мне потом приходится устраивать им разнос за допущенные ошибки.
        Симон вспомнил последнюю четверку, которых получили выговор пару дней. Выговор, хотя, если бы не малый срок в школе, их пришлось бы гнать в шею за допущенные промахи. Ха, промахи! Нужен как минимум год, чтобы из простого юноши получить того, кто будет беспрекословно подчиняться приказам, не внося в исполнение своих гениальных мыслей — каждый мнит себя стратегом — да не просто подчиняться, но еще и суметь их выполнить. Правда, если быть честным хотя бы самому с собой, четверка эта очень и очень непростая…
        «Убийца, вор, беглец и задира» — вспомнил старший сотник характеристику, которую Немо дал этим мальчишкам. Да, непростые это ребята, очень непростые, даже если вспомнить, что простых в Черную сотню не брали. Все носят маски, но эти ребята сумели надеть каждый по две, а то и больше…
        По хорошему, с ними еще работать и работать, выбивая юношескую задиристость и бесшабашность и вгоняя ум и толк. Но нет, всех приказано гнать, фигурально выражаясь, в бой. И пусть этот «бой» будет проходить не на застланном пороховым дымом поле, а среди тайных пружин и шестеренок Большой политики, но от этого он не перестанет быть смертельно опасным.
        Большая политика — машина, которая работает на крови и грязи.
        Единственное, что сумел добиться от хозяина сотник: чтобы задания по степени сложности делились хотя бы в зависимости от срока обучения.
        Только на это оставалось рассчитывать ребятам. На это и на свое везение.

2

        В комнате школы Черной сотни на улице Серых крыс было тихо. Три курсанта, Вольф, Ксавье и Йохан, сидели на своих кроватях, думая каждый о своем, хотя мысли при этом были об одном и том же.
        Слишком быстром выпуске из школы.
        Завтра они получат звания, право на ношение парадного мундира Черной Сотни, который без особой логики был белым, с белой же вышивкой. Завтра они из курсантов станут полноправными младшими сотниками. Завтра. Через два месяца после прибытия в школу.
        Слишком быстро.
        Ксавье размышлял о скорости выпуска, вновь и вновь пережевывая одну и ту же мысль. Так быстро становятся из курсантов офицерами в одном случае: когда идет война. Но войны нет. Значит… Значит, она скоро будет. Ксавье не мог понять, с КЕМ же собирается воевать Шнееланд и от этого нервничал все больше и больше, сохраняя на лице мину спокойной задумчивости.
        Йохан выглядел не менее спокойно, но при этом, в отличие от нервного Ксавье спокойным он и являлся. И думал он не о неизвестной будущей войне, а о том, что предстоит делать им четверым. Понятно, что быть им не боевыми офицерами, а исполнителями особых поручений. Что особых — понятно, а вот каких? Курьерами? Аудиторами? Брави на службе короля?
        Вольф был самым спокойным из всех троих. Он уже пережил несколько резких падений и подъемов, от чувства крушения всей жизни, когда старший сотник объявил им о том, что собирается выгнать их из Сотни до взлета на самые небеса, когда оказалось, что все неприятности закончатся одним выговором, и завтра — ЗАВТРА!!!  — они станут офицерами. В мечтах Вольф уже был героем сотни битв, генералом, а то и маршалом, а то и Первым Маршалом… Для Вольфа будущее было прекрасным и безоблачным.
        Дверь в комнату открылась бесшумно. Появившийся подобно призраку Цайт вплыл в комнату, прикрыл дверь и подмигнул друзьям.
        — Ну?  — не выдержал Вольф.
        В отличие от своих друзей Цайт вообще не задумывался о том, что их ждет в будущем. Будет день — будет план. Легкомысленный юноша не любил и не умел долго переживать плохое, в особенности то, которое так и не произошло. Не выгнали же?
        Завтра они станут офицерами, завтра будет общий праздник с посвящением, но сегодня четверке захотелось отметить свой собственный маленький грустный праздник.
        Последний день курсантами.
        Этот день был особенным и отметить его хотелось не пивом и не обычным шнапсом. Цайт, который успел помириться с охранниками на входе — тем более запрет на выход с них успели снять — вызвался сходить в город и принести что-то необыкновенное.
        Получилось или нет?
        — Ну?  — поднял бровь Ксавье, которому тоже было интересно.
        Цайт бесшумно прошел к столу, молча взмахнул руками и сделал пасс, подобно фокуснику.
        — Цайт, не молчи,  — произнес Йохан,  — а то я начинаю думать, что ты принес выпивку во рту.
        Ксавье фыркнул, Вольф поперхнулся, Цайт не выдержал и рассмеялся:
        — Только сегодня, друзья, и только для вас,  — торжественно произнес он,  — Напиток самих богов!
        Из-за пазухи мундира на стол выстроились четыре небольшие стеклянные бутылочки с красно-коричневой жидкостью.
        — И что это за продукт химии?  — скептически взглянул на принесенное Ксавье.
        Формой сосуды действительно подозрительно напоминали лабораторные колбы доктора Лепса.
        — Это, друзья,  — Цайт был доволен собой до крайности,  — продукт химии и ботаники, соединение науки и народных традиций. Это…  — он сделал паузу,  — Штарк.
        Даже Вольф, при всей своей провинциальности, слышал об этом напитке. Крепчайший ром, изготавливаемый в колонии Шнееланда из патоки сахарного тростника, доля спирта в нем доходила почти до ста процентов — а по ощущениям тех, кто его пробовал, даже превышала их — ром привозили в страну и настаивали на девяноста девяти травах, точный состав которых знал только производитель, Гуго Штарк из Айнца. Редкий и очень дорогой напиток.
        — Ты уверен, что он настоящий?  — скептически поинтересовался Ксавье,  — Штарк часто подделывают.
        — Поверь МНЕ,  — приложил руку к сердцу Цайт,  — этот штарк — самый настоящий, никакая не подделка. Уж в чем в чем, а в ЭТОМ я разбираюсь.
        Он достал из кармана бумажный пакет, из которого извлек четыре плоские серебряные плошки.
        — Настоящий штарк,  — наставительно заявил он,  — полагается пить только из таких сосудов. Серебро — сотый компонент напитка.
        — Откуда ты все это знаешь?
        — Откуда у тебя деньги?  — поинтересовался Ксавье,  — Тех, что мы сложили, не хватило бы даже на одну бутылку.
        — Хорошие знакомые…  — лицо юноши неожиданно дернулось, как будто его свела судорога — Знакомые родителей… Давайте пить.

3

        Огонек свечи отражался в напитке, казалось, что по плошкам разлит жидкий огонь.
        — Мы пьем,  — Ксавье поднял свой сосуд и обвел взглядом товарищей,  — за то, чтобы наши последние ошибки остались на самом деле последними.
        Он невольно дотронулся до еле-еле зажившей раны на лице. Теперь он стал гордым обладателем шрама, подобного тому, которые часто украшают лица грюнвальдских студентов, для которых это является знаком доблести и частого участия в дуэлях. Для Ксавье же шрам остался вечным напоминанием о допущенном промахе.
        Юноши выдохнули и медленно выцедили штарк. Нет, он не казался жидким огнем, он им был. Обжигающая жидкость прожгла пищевод и вспыхнула в желудке, медленно утихая сытым драконом.
        Цайт заметил, что Ксавье по своему обыкновению, не стал пить, а только смочил губы в напитке.
        — Ксавье,  — крепкий ром слегка затуманил голову, иначе он никогда не стал бы спрашивать,  — почему ты ни разу не выпил с нами?
        — Потому,  — Ксавье поставил сосуд на стол,  — потому что я никогда не пью спиртное.
        Другой бы промолчал, но язык Цайта оказался быстрее головы:
        — Почему?
        Вопрос был не к месте, все они здесь находились в том числе и потому, что хотели оставить свое прошлое за плечами.
        Ксавье посмотрел на своих друзей и подумал о том, что они все-таки друзья.
        — Я никогда не пью, потому, что не хочу стать таким, как мой отец.
        Ребята промолчали, даже Цайт все-таки сумел удержать свой язык. Но Ксавье решил рассказать о себе.
        Все-таки это были друзья. А какие тайны от друзей?
        Он сел и посмотрел в глубину плошки со штарком, как будто рассматривал в нем события прошлого.

4

        — Мой отец… Он был моим отцом, а значит для меня — самым лучшим, самым сильным, самым умным. А еще он был веселым. Я был совсем мальчишкой и не понимал, что веселым он бывает тогда, когда выпьет. Он любил вино, и пиво, и шнапс, и любые напитки. Но чем старше я становился, тем меньше веселья было в отцовской выпивке. Он стал злым и агрессивным, уже постоянно был пьяным, начиная день с вина и заканчивая его лежащим на полу…
        Перед глазами Ксавье стояло то, чего он не рассказал друзьям: дикий рев пьяного отца, разносящийся под сводами зала, отца же, лежащего в одном из коридоров дворца в луже собственной блевотины и отмахивающегося от слуг.
        — …в конце концов, ему начали мерещиться призраки, упыри, вампиры и он истошно кричал, требуя, чтобы их увидели и другие. А то и хватал ружье и начинал стрелять по невидимым тварям, тянущим к нему свои призрачные лапы…
        Друзья молчали.
        — …однажды,  — продолжал Ксавье,  — он принял за вампира меня. Две пули пролетели мимо моей головы. Хотя отец и был отличным стрелком, но это было до того, как его душу сожрала выпивка. Мне было десять лет. После этого я ушел из дома к вервольфам.
        — К… кому?  — после паузы тихо произнес Цайт.
        — Драккенские вервольфы. Пограничные егеря Драккена. Наша тайная стража.
        В руке Ксавье возник нож, который он воткнул в столешницу.
        — Через два года я убил своего первого «крестника». Еще через два года отец умер, и моя юность кончилась окончательно.
        Он продолжал смотреть на плошку штарка, на колеблющееся в ней пламя свечи.
        — Три месяца назад меня узнали. Меня выследили и попытались убить. Моя семья… Меня защитили бы, но я предпочел бежать. Вервольфы… Их не то, чтобы не любят, но… Их не любят. И мою семью могли посчитать в какой-то мере опозоренной. Опозоренной тем, что сын моего отца и брат моих братьев подался в оборотни. Я написал письмо в Черную сотню Шнееланда и меня пригласили сюда.
        Ксавье поднял сосуд на уровень глаз и слегка покачал его:
        — Я поклялся никогда не пить ничего крепче воды. Потому что не хотел стать похожим на отца. Доктора, которые лечили его, сказали, что это болезнь и достаточно одного бокала, чтобы и я стал таким же. Я не хочу.
        Он опять посмотрел на молчащих друзей:
        — Я был вервольфом и мы боролись с берендскими контрабандистами. Мы убивали их, потому что они убивали нас. Мои друзья гибли и не всегда легкой смертью…
        В его памяти всплывали непрошеные картины того, чему приходилось быть свидетелем: обугленное тело сожженного заживо товарища, распоротые животы с сизыми петлями кишок, лужи крови и куски мяса, когда-то бывшего человеком…
        — Тот человек, с которым я столкнулся в переулке, был берендианином. Я не выдержал и поддался эмоциям.
        Голос Ксавье был сух и спокоен.
        — Вот как я оказался в Черной сотне, и вот как я чуть было не вылетел из нее.
        Трое друзей молчали. Затем Вольф сухо прокашлялся:
        — Я тоже здесь из-за отца. Он… Он тоже самый лучший,  — с вызовом произнес юноша,  — Он научил меня всему тому, что я знаю, он сделал из меня настоящего дворянина, такого, каким был сам. Он научил меня фехтовать и когда на нашу карету напали на горной дороге, я смог защититься и убил нападавшего, хотя мне было всего десять лет. Отец научил меня правилам чести, кодексу дворянина…
        Вольф вздохнул. Ему было тяжело.
        — А потом мой отец сам нарушил кодекс. Он стал тем, кем дворянин НИКОГДА не должен быть. Он стал…
        Вольф вздохнул еще раз.
        — Он стал купцом.
        Тихо хмыкнул только легкомысленный Цайт. Йохан просто промолчал, а Ксавье увидел в истории Вольфа искаженное отражение своей собственной истории. Отец, который всю жизнь учил тебя, каким НАДО быть, а потом на твоих глазах растоптал собственные принципы.
        — Мой отец занялся торговлей оливковым маслом. Я долго терпел, считая, что это одно из его чудачеств, но потом… Я высказал ему все, что я думаю о долге дворянина, а он… Он сказал, что не собирается оставлять свое дело, а потом и вовсе планирует передать его мне. Я вспылил и сказал, что если у меня не будет детей, то пусть последний в роду будет дворянин, а не торгаш. Отец заорал, чтобы я вспомнил нашего прапрадедушку…
        Вольф кривовато улыбнулся:
        — Прапрадедушка Андреас разорился на картежных играх и, чтобы поправить дела, собрал шайку лесных разбойников. Я крикнул, что лучше быть разбойником, чем торговцем, хлопнул дверью и выбежал. У одного из моих друзей я увидел газету, с рассказом о Черной сотне. Я написал им письмо и скоро получил ответ. Я решил стать офицером, чтобы… Чтобы отец, чтобы предки могли гордится тем, что род сохраняет дворянские традиции чести.
        — А что об этом сказал твой отец?  — поинтересовался Ксавье.
        — Ничего. После ссоры до самого моего отъезда мы не разговаривали.
        В молчании по плошкам была разлита и выпита еще одна порция штарка.
        — У меня не было ссор с отцом,  — подхватил эстафету откровений Цайт,  — И с матерью. У нас была отличная семья: мама, папа, четыре брата и одна сестра. Мы жили бедно, но дружно и весело. Отец занимался… тем и сем… мы все ему помогали, все было хорошо…
        Юноши увидели, что их жизнерадостный Цайт с трудом сдерживает слезы.
        Самое страшное: когда плачет человек, который всегда всех веселил.
        — За ними пришли,  — глухо прозвучало из-за упавших на лицо светлых волос,  — Их сожгли. Заживо. Всех.
        Цайт дрожащей рукой взял бутылку штарка, налил и залпом выпил:
        — Я человек мирный. Я никогда никого не убивал. Я и не дрался-то… Почти. Но, когда я вернулся в тот день домой, туда, где был мой дом, я посмотрел на головешки и поклялся, что однажды я вернусь сюда, и тогда сгорят все. Те, кто выдал нас, те, кто поджег дом, те, кто на это смотрел… Все.
        Цайт замолчал. Молчание длилось и длилось.
        Кашлянул Йохан.
        — У меня не было отца. И матери. Я сирота, меня младенцем подкинули на порог дома нибельвассерского мясника. Почему именно ему — не знаю, когда я спрашивал, он говорил, что уверен в том, что я не его внебрачный сын. Я ему верю, он, хотя и принял меня в свой дом, относился ко мне, как к… наверное, как к своему помощнику. По своему он меня любил, но не как сына, нет. С детства он обучал меня всем премудростям мясницкого дела и уже в четырнадцать лет я мог замещать отчима, когда тот уезжал по делам. Дело у него было большое: бойни, коптильни, ледники… Но я справлялся. Я понимал, что для сироты, взятого в дом из жалости, нет другого выхода, как только стать самым лучшим.
        Год назад отчим умер. Он оставил мне все свое дело и все свои деньги, при одном условии: я должен взять в жены дочку его партнера… Гвендолин Грюнштайн…
        Голос Йохана странным образом поплыл.
        — Мы дружили с детства. Лазали вместе за зелеными яблоками в чужие сады, дрались, в десять лет мы впервые пробовали целоваться, а в четырнадцать — и более того… Ни она ни я не были против брака. Нет, любви тут не было, самое большее — привязанность и дружба. Нам было хорошо вместе, очень хорошо… А потом я застал ее с любовником.
        Йохан замолчал. Все вспомнили о том, что впоследствии его шантажировали.
        — Кого ты убил?  — наконец зада вопрос Цайт,  — Жену или любовника?
        — Жену,  — мертво ответил Йохан,  — И любовника. И двух приятелей любовника. И служанку.

5

        — В тот день я пришел домой с мясницким ножом на поясе. До сих пор не понимаю, зачем я его взял тогда с собой. Два дружка айн Розена сидели в гостиной, чтобы, если я вдруг появлюсь, задержать меня и дать знак любовникам, чтобы успели привести себя в порядок. Я вошел через заднюю дверь. Не помню, почему…
        Йохан замолчал. Он молчал долго.
        — Если не хочешь — не рассказывай,  — сказал Ксавье. Цайт разлил штарк по плошкам.
        — Нечего рассказывать,  — проговорил бывший нибельвассерский мясник — Я вошел в спальню и увидел два обнаженных тела. Гвендолин увидела меня и вскрикнула. Все. Больше я не помню ничего. Как пеленой какой глаза заволокло. Когда я очнулся… Я стоял посреди спальни, в руке у меня был нож, а вокруг валялись пять мертвых тел. И все было красное. Все. Пол, стены, кровать… Окна, потолок… Я…
        Йохан выпил свой штарк как воду и продолжил:
        — Я пришел к начальнику полиции и признался во всем. Все-таки я был владельцем самого крупного мясного хозяйства города, я признался сам, поэтому меня не арестовали, вернее, посадили под домашний арест. Я не собирался никуда бежать и спокойно ждал суда, понимая, что виновен и готовясь к каторге или казни. Возможно, мне предложили бы свободу, за крупную взятку, но семья айн Розенов не стала ждать. Они прислали ко мне брави. В ту ночь мне повезло — брави оказался молодым и неопытном и не знал, что в доме богатого мясника стоит не одна ловушка для воров — но я понял, что в следующий раз мне может и не повезти. Я собрал деньги, те, что были не в банке и не в обороте, оставил указания приказчикам и сбежал.
        Юноша посмотрел на своих друзей:
        — Меня искали, но это было не самое страшное. С тех пор я нервничаю рядом с молодыми девушками и… Иногда мне кажется, что Душитель — это я.
        — Не ты,  — сразу ответил Цайт,  — Ты свою жену зарезал, а Душитель душит. Сумасшедшие же — если ты считаешь себя сумасшедшим — никогда не меняют своих привычек.
        Йохан покачал головой. Мысль о том, что он МОЖЕТ быть сумасшедшим убийцей девушек слишком глубоко застряла в его голове, чтобы так легко исчезнуть от слов Цайта.
        Но стало легче.
        — Йохан,  — Вольф положил руку ему на плечо,  — ты наш друг…
        — И ты можешь быть уверен,  — добавил Ксавье,  — мы всегда будем точно знать, где ты находишься, когда Душитель поймает очередную жертву. Мы — друзья.
        С этими словами Ксавье выдернул из стола свой нож.
        — В отряде егерей мы смешивали свою кровь. Чтобы стать не просто друзьями, но кровными братьями.
        Он полоснул по ладони лезвием ножа, темные капли мерно захлопали по столешнице. Следом разрезали ладони Вольф, Йохан и Цайт.
        Четыре руки сплелись воедино, смешивая кровь, делая их братьями.
        Никто не произносил клятв быть верными своей дружбе. Настоящим друзьям слова не нужны.

6

        Никто из четырех друзей не знал, что в самом ближайшем времени им предстоит разъехаться на четыре стороны света.
        Одного из них ждут горячие, пахнущие раскаленным металлом и дышащие паром цеха Штальштадта. Второго — узкие улочки шумного студенческого городка Флебского университета. Третий попробует знаменитых зеебургских карасей, а четвертый познакомится с долинами реки Миррей.
        Они расстанутся надолго, до тех пор пока их не сведет вместе война.


        КОНЕЦ 2 ЧАСТИ.



        ЭПИЛОГ
        БРУМОС. ВИКТ. УЛИЦА ЗЕЛЕНОГО ОРДЕНА, КЛУБ «ВУЛКАН»
        25 ЧИСЛО МЕСЯЦА МАСТЕРА 1855 ГОДА


1

        Хлеб делают в пекарнях, раскаленных, пропахших запахом горячего хлеба пекарнях, темными ночами, чтобы люди утром уже получили свои свежие булки. Доски делают на визжащих лесопилках, гвозди — в звенящих кузницах, еду — на бурлящих кухнях. Ученых делают в университетах, в гулких лекториях, армию — на вытоптанных плацах и на полях сражения, деньги — в подвалах банков и монетных дворов…
        А где делают историю?
        Одни скажут, что историю делают на площадях, когда толпы возмущенного народа сметают прогнивший строй, устанавливая царство добра и справедливости… Либо НЕ сметают и тогда они превращаются в толпы озверевшего быдла, желавшие разрушить царство добра и справедливости и установить кровавую тиранию чего-нибудь.
        Другие заявят, что историю делают на залитых кровью полях, над которыми вьется дым битв, и раздаются, в зависимости от эпохи, звон клинков, грохот выстрелов или лязг траков и рев моторов.
        Третьи станут утверждать, что местом, откуда появляется история являются роскошные дворцы, золотые троны, высокие трибуны, где правители стран решают, куда их подданным надлежит двигать государство.
        А кто-то подумает, что на самом деле историю делают в тихих помещениях, неприметные люди, совсем не стремящиеся к огласке.
        Как ни странно, именно они окажутся ближе всех к истине.

2

        Викт, столица Брумуса, город, часто именуемый Фог-сити, из-за постоянного тумана, заволакивающего улицы города и состоявшего по большей части из дыма печных и фабричных труб и пара, выбрасываемого из котлов многочисленных паровых машин.
        Столица Брумоса — столица прогресса. Прогресса, блистающего сталью и дышащего паром.
        На одной из улиц Викта, в доме из темно-бурого кирпича находится клуб «Вулкан».
        О, эти брумосские клубы! Казалось бы, ну что в них такого: небольшой особнячок или один из линии домов на тихой улице, место, куда собираются вечерами представители старинных дворянских родов, истинные брумосцы, чьи нижняя челюсть и верхняя губа, казалось, откованы из фулчестерской стали.
        Что они там делают? Устраивают дикие оргии с льющимся рекой вином и доступными девушками в одежде из пары золотых сережек? Да нет. Женщина в клубы вход запрещен уже так давно, что ни одна брумосская дворянка даже не подумает о том, чтобы искать мужа по клубам. Потому что привыкла, что ее дед, отец, муж, сын и внук находятся в клубе, куда ее не пустят. Вино и бренди в клубах если и присутствует, то в небольших количествах, только для поддержания традиции. Еда представлена крошечными бутербродами, самым популярным из которых можно назвать «песчаную ведьму»: два куска хлеба с ломтем солонины между ними. В клубах иногда выступают знаменитые, знаменитейшие музыканты и композиторы, показывают свои картины художники, читают новые романы писатели, но любой из них не является членом клуба: богема здесь появляется на положении слуг, если не сказать гаеров, а уж представить в клубе танцы или пляски не сможет и человек с самым богатым воображением.
        Так что же происходит в клубах? Здесь можно выпить бокал персикового бренди, выкурить колониальную сигару, прочитать свежую газету, или просто посидеть у камина с томиком стихов.
        Ах да, самое главное, то, ради чего и организованы клубы, то, что заставляет людей интриговать, просить, умолять позволить им стать одним из членов клуба.
        В клубах — общаются.
        Чем старше и известнее клуб, тем почетнее небрежно бросить в разговоре «Был я на днях в Жемчужном клубе…». И не надо называть фамилий, всем восхищенным дамам сразу станет понятно, что вы — человек допущенный в высокое общество и общающийся с такими людьми, как герцог Темперский и граф Лессингэм. А те, кто получил членство в клубе не интригами, а приглашением — те поймут, что вы пустой и никчемный человек. Потому что настоящие члены клуба вошли в него не для того, чтобы хвастать этим.
        Клуб — место для общения.
        Пара слов, небрежно оброненных сегодня, фраза, произнесенная между делом завтра, короткий разговор позавчера — и начальник полиции получает неожиданное повышение, министр уходит в не менее неожиданную отставку, граф уезжает в имение на севере, а границы колонии изгибаются самым неожиданным образом.
        Клубы — это возможность влиять на политические решения, клубы — настоящая власть Брумоса. И чем старше клуб, тем больше его члены имеют влияния.
        Клуб «Вулкан» не был одним из старейших клубов Викта. Он был просто старейшим, без всяких там «один из…»

3

        Гранитные ступени, истертые и чуть оплывшие под тяжестью прожитых лет и тысяч ног, спускавшихся и поднимавшихся по ним. Тяжелая дверь с бронзовой ручкой, начищенной до блеска — не пошлого и вульгарного блеска полировки, а до того самого трудноуловимого состояния, когда, казалось бы, еще немного и бронза сверкнет ослепительным зеркалом, но нет, слуга остановился вовремя и ручка блестит серьезно и солидно.
        Короткий звон колокольчика. Дверь бесшумно открывает дворецкий, невозмутимый как мраморная статуя.
        Темно-красные ковры оттенка старого вина, панели на стенах из резного дуба, легкое мерцание газовых светильников, тяжелые шторы на окнах, никогда не раздвигаемые — ибо что настоящий аристократ может увидеть в окне такого удивительного?  — треск огня в камине.
        В мягких удобных креслах сидят члены клуба. Они тихо переговариваются, курят сигары, читают газеты. Никто не шумит, не восклицает восторженно, удивленно или рассержено. Здесь всегда царит тишина.
        У самого камина сидят в креслах, укрыв ноги пледами, два старика лет семидесяти.
        Сэр Гай и сэр Бриан.
        — …стоит ли ожидать до 57 года?
        — Отчего нет?
        — Белые земли становятся все сильнее.
        — Именно поэтому мы и ждем два года. Победа над слабым противником не делает чести тебе и чрезмерно усиливает твоего союзника.
        Старая брумосская пословица гласит: «Сильный друг еще хуже чем сильный враг».
        — Не станут ли они СЛИШКОМ сильны? Хватит ли сил у Лесс и Ренча?
        — Грюнвальд?
        — Увы, нет. Шнееланд.
        — Королевство повара? У вас есть сведения, что…
        Сэр Бриан оборвал вопрос. Сэр Гай неторопливо кивнул:
        — Есть. Король Леопольд хочет добиться Объединения.
        Его собеседник не стал возражать. В лексиконе членов клуба «Вулкан» не было слова «невозможно». Если это нужно тебе — это возможно. Если это тебе не нужно — необходимо принять все меры, чтобы это не произошло, не успокаивая себя словами «это невозможно».
        — Объединение…  — сэр Бриан покатал на языке округлое слово,  — Объединение… Союз зайцев против львов.
        — Зайцы, собравшиеся воедино, побеждают даже льва.
        — Толпа, сэр Гай, это всего лишь толпа. Без обучения, без вооружения, без денег… Это не армия. Количество людей в толпе роли не играет. Чем гуще трава, тем легче косить.
        — Вы слышали о Штальштадте?
        — Разумеется. Кто бы не слышал о занозе в собственной руке?
        — Там не только плавят сталь. Штальштадт начал выпускать ружья.
        — В Штальштадте завелись оружейники?
        — Отнюдь. Они копируют ружья Рама.
        — Толпа, вооруженная подделками под «Рам»… Это может быть… сложно…
        — Стоит ли ждать два года? Легкая победа нам не нужна, но поражение нам не нужно еще больше.
        Сэр Бриан задумался. Со стороны казалось, что он заснул. Сэр Гай спокойно ждал ответа.

4

        Что может быть нужно двум старикам, которые родились задолго до конца прошлого века?
        Уютный дом, любящая жена, успешные дети и здоровые внуки. Свежая газета по утрам, сигара после сытного обеда, бокал бренди перед сном. Старые друзья, с которыми можно собраться вечером и посудачить о старых добрых временах.
        Все это у них было.
        Но было и еще одно…
        В этом мире существует наркотик, посильнее опия и гашиша. Отказавшихся от него добровольно — единицы. Человек, однажды прикоснувшийся к нему, не сможет удержаться от того, чтобы не возвращаться к нему снова и снова, чтобы не сопротивляться любым попыткам отстранить его от источника этого наркотика. Никакие наркоторговцы, никакие наркоманы никогда не смогут причинить другим людям столько вреда и горя, пролить столько слез и крови, сколько сделает один человек, любящий детей и собак и плачущий под классическую музыку.
        Именно этот наркотик властвовал над двумя стариками в креслах у камина, заставляя их — и их друзей — играть как шахматными фигурами даже не людьми. Странами и народами.

5

        — Нельзя,  — наконец проговорил сэр Бриан,  — Нельзя ускорить ход событий. Слишком многое увязано именно с этим сроком — два года.
        — Значит…?
        — Значит… Если нельзя ускорить события — нужно замедлить Шнееланд. Им повезло с Фюнмарком, шнееландцы расслабились. Пусть отвлекутся на что-нибудь еще.
        — Грюнвальд?
        — Грюнвальд,  — сэр Бриан принял бокал легкого вина от бесшумно подошедшего слуги.
        Сэр Гай кивнул, соглашаясь.
        Старики повернулись к огню и молча принялись наблюдать за бесконечным танцем язычков пламени на раскаленных углях.
        Именно так делается история.
        По крайней мере, так думают брумосцы.


        КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к