Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Гибельный мир Вера Ковальчук


        В самом сердце Империи нечисто. Вокруг бывшей столицы образовались Пустоши — обиталище смертельно опасных магических существ.
        Там не действуют ни людские, ни божественные законы. Там можно ожидать чего угодно.
        Но именно там хранятся с давних пор колдовские книги и могущественные артефакты. А они ныне в большой цене — ведь старый Император лежит на смертном одре, прямых наследников у него нет, а готовые начать безжалостную схватку за власть князья — владетели Великих Домов — мечтают призвать себе на помощь древнюю, запретную магию.
        А потому в Пустоши снова и снова идут рейнджеры — лихие наемники, умеющие возвращаться оттуда, откуда нет возврата, и приносить с собой с риском добытые колдовские сокровища.
        Лучшим из лучших по праву считается Хельд — капитан знаменитого отряда рейнджеров, не знающих неудач.
        Однако на сей раз ему достался странный заказ — отыскать в Пустошах нечто, способное, возможно, спасти Империю от гражданской войны и определить — кому стать новым властелином…

        Вера Ковальчук
        Гибельный мир

        Глава 1

        Деревенька лежала в распадке, надежно укрытая от ветров и лесом, и краями холма, да и от глаз человеческих подальше. Семей здесь жило немного, всего шесть, но зато многочисленных. Каждая семья обитала в небольшом, но довольно вместительном доме, так что на всю деревню и домков получилось шесть. Дома эти больше всего напоминали землянки — заглубленные, по плечо взрослому мужчине укатанные, отделанные хворостом стены, выше — бревна с парой окошек. Очаги устраивали с куполом и простеньким дымоходом, но какая-то часть дыма все равно попадала в жилое помещение, особенно зимой, когда сильные ветра загоняли его обратно в трубу. Тогда приходилось приоткрывать окошки.
        Аир была не самой младшей в семье, но двое ее старших братьев уже подвели под общую крышу свои землянки. У самого старшего в доме вовсю гомонили мальцы, целых трое. Он взял себе двух жен, у младшего была пока только одна, она как раз ходила с животом. У семьи все складывалось на редкость удачно. Четыре младшие сестренки Аир росли крепенькими, как налитые грибки-боровички, ни одна не болела, разве что какой-нибудь ерундой, словом, должно быть, до свадьбы и родов они доживут. Ироя — так звали мать всех семерых — была этим очень довольна и гордилась, что дала жизнь таким крепким детям. И это не в пример старшей жене своего супруга, которая хоть и массивна телом, но дети у нее не выстаиваются. Что остается старшей? Только нянчиться с отпрысками Ирои.
        Аир была крепкой, как и другие ее сестры, но не лишена той грациозной гибкости, которая нравится мужчинам в женщинах. В ней чувствовался добрый корень и порода, но не та, что отличает поколения правителей, живущих в холе, не зная грубого физического труда и выцеживая изящество и приглядность из самых красивых своих подданных. Нет, та порода, что способна строить города на болотах и сутками корчевать пни, едва ли уставая от работы. Красива ли она была, девушка никогда не задумывалась, потому что в деревне это не важно — важны умения, сила, ловкость, нрав и семейственность. Но своей темно-русой гривой блестящих волос она все же гордилась, как и длинными ловкими пальцами, в мгновение ока ссучивающими первую горсть шерсти в тонкую нитку. Холостые парни поглядывали на нее с интересом.
        Девушка спустилась в дом с охапкой дров, сложила их у очага. День клонился к закату, хотя было еще светло и солнце грело, словно хорошо натопленная печь. Подходило время собирать на стол, вот-вот явятся голодные и усталые мужчины. По летнему времени ужинали во дворе, где свежее, и, сметая со стола занесенные туда ветром листики и былинки, наработавшаяся за день в огороде Аир с удовольствием предвкушала, что вот еще немного и можно будет отдохнуть. Вовремя закончив с прополкой, она теперь носилась из дома во двор, то готовила посуду к ужину, то перетряхивала одеяла, под которыми ночью будут спать вповалку. Одеяла сильно пахли псиной.
        По дому полз приятный аромат похлебки. Горшок уже пора снимать с боковины очага, где еда пока доспевает. Девушка потянулась было за горшком, но тут вспомнила о птице, сорвалась с места и схватила у входа первую же попавшуюся хворостину. Птичник одним боком прилепился к жилому дому и даже внешне напоминал его, только был раз в пять меньше и ниже, и маленькие окошки старательно заплетены колючими ветками.
        — Аир, коров ведут!  — крикнула трудившаяся в огороде мать и заспешила тоже, обтирая руки от земли. Корову она доила всегда сама, но заводила ее во двор дочка. Потом поливала матери на руки и приносила подойник.
        Пока женщина локтем отгоняла теленка, норовящего сунуться к тому же соску, который выдаивала хозяйка, дочь достала стопку мисок. Скоро должны были появиться отец и братья — они сообща обрабатывали общее большое поле, кроме того, помогали соседям, если нужно. Дело понятное — одному не прожить, только общиной, и то не всегда (бывает, что зимой целыми деревнями вымирают). Соседи в другой раз вернут долг, помогут тебе, и считаться нельзя, потому что тот, кто долгами считается, первой же зимы не переживет. Кто ему станет помогать? Кладовые хоть и не общинные, у каждого своя, но если там иной раз застанешь соседа, так что в этом такого? Может, у него соль вышла. Или на охоте не повезло, убоины нет. Так что же, пустые щи варить? А зачем? Хорошие соседи, конечно, взяв что-либо в кладовой, к хозяевам заглянут, скажут, что взяли, чтоб те знали, и потом что-нибудь принесут от своего избытка, просто так, ради доброго отношения. А обманывать соседа глупо. Если один раз обманешь, больше тебе не поверят.
        В общине не обманывают, там все на виду.
        Аир выглянула из ворот, но отца и братьев пока не было видно. Дело обычное. Вернутся все деревенские мужики вместе, так всегда и бывает: кто запоздал, тому помочь надо. Во всей деревне только у Ваиты пятеро взрослых сыновей, а у других меньше — один-два. Мужских рук всегда не хватает. И тот, у кого много сыновей, обычно справляется с полевыми работами лучше и быстрее всех.
        Деревенских мужиков все не было. Но зато с другой стороны, от леса, внезапно отделились и пошли, не прячась, три мужские фигуры, одетые необычно, не так, как одеваются местные жители. Пошли к деревне.
        — Мама!  — окликнула Аир, не зная, что делать.
        Ироя, выглянув, побледнела. Здесь, в захолустье, на границах Пустошей, редко появляются чужие люди, намного чаще встречаются опасные твари, от которых приходится отбиваться. Относительно безопасно жить только за высоким забором, окружающим деревни, а в лесу — просто страшно, потому разбойников в этих краях нет. Но мало ли что бывает.
        Как бы там ни было, с чужаками лучше обойтись, как с гостями, любезно. Вдруг не тронут.
        Дом, откуда выглянула Аир, стоял на краю селения, и она осталась у ворот, а мать побежала в дом за лепешкой. Девушка стояла неподвижно, ей было страшно. Что в общем-то тут удивительного, каждому было бы страшно. Нет ничего хуже неизвестности. А те шли неторопливо, словно стараясь уверить местных в своих добрых намерениях, но подошли они уже близко, и видно было, что у каждого меч имеется на поясе, кинжал, что из-за спины торчит по луку, а на правом бедре — колчан, и по размерам можно сразу сказать, что стрелы там не охотничьи, разве что такие, которые идут на лося или другого крупного зверя.
        Они остановились в паре десятков шагов от ворот и от Аир, посовещались, после чего двое остались, а один пошел вперед. Неторопливо, как-то даже расслабленно и всем видом показывая, что никакого зла с собой не несет. Она с любопытством посмотрела на его куртку из какой-то очень плотной материи, бархатистой на вид, больше напоминающей шкурку какого-нибудь животного. Еще на нем был плащ, хотя солнце жарило, и скалывала его края небольшая фибула с белым камушком, переливающимся так, словно он был живым. Девушка залюбовалась украшением. Такой красоты она прежде не видела и смотрела зачарованно.
        — Здравствуй, девушка,  — произнес мужчина, слегка поклонившись. Аграф на плече вспыхнул и заискрился, Аир даже слегка прижмурилась.
        — Здравствуй, путник,  — ответила она.
        — Я охотник из Пустошей, как и мои друзья. Мы хотели бы попросить ночлега и припасов, если есть. Мы заплатим монетой.
        Охотник из Пустошей! От изумления и любопытства Аир только рот разинула.
        Пустоши тянулись на много миль во все стороны, и от деревни до них было рукой подать. Это чувствовалось, то и дело приходилось выяснять отношения с разнообразной нечистью, забредшей оттуда, и порой бывало тяжело. Можно себе представить, что творится на самих Пустошах. Люди там не жили, и понятно почему. Легенды гласили, что область нынешних Пустошей прежде процветала, в самом сердце ее была столица Старой Империи, могучей и всевластной. В те времена императоры собирали дань с полумира, с ними считались все соседи.
        Но тамошние маги увлеклись всякими малопонятными опытами, и страну наводнила та самая нечисть, которая и теперь вовсю плодится в Пустошах. От населения огромной области очень быстро ничего не осталось — кто погиб, а больше разбежались. Теперь Империя разорвана на две части огромной, опасной для соседей колдовской землей, набитой страшными тварями и плохой магией просто под завязку. Впрочем, надо сказать, строго установленных неизвестно кем границ нечисть не переступала, на самой черте ее появлялась редко. Потому-то родичи Аир и обосновались здесь. В этих местах привольней, много зверья, потому что людей мало, земля щедрая, от тварей всегда можно отбиться, а дань, которую собирает князь, умеренная. За опасность.
        Аир не знала, насколько легенды, связанные с Пустошью, истинны, но то, что там было очень много развалин, изобилующих ценностями, оставалось фактом. Туда ходило немало людей, которых кто-то называл рейнджерами, а кто-то — охотниками, они приносили необычные и красивые предметы, очень многие не возвращались, но все равно появлялись новые, потому что если дело сулит выгоду, желающий рискнуть всегда найдется. И, понятно, люди, занимавшиеся этим хоть сколько-нибудь долго, становились объектом общего интереса и персонажами сказаний. И воинами были великолепными. Не в том смысле, что фехтовали, как боги, а в том, что умели выживать. Их уважали.
        Девушка торопливо распахнула калитку, отступила, и почти сразу из дома появилась мать с тремя лепешками и кувшином холодного кваса в руках. Гости — двое отставших подошли тоже — по очереди разломили сытные, вкусные лепешки, прожевали, запили из кувшина. Традиция была соблюдена, гости дали понять, что безобразничать не станут.
        — Мама, отец идет!  — крикнула Аир, углядев, что из-за поворота появились наконец сельские мужики.
        На стол подавала Гиада, старшая жена хозяина — они с Ироей менялись каждый день. Перед хозяином, Рауном, супруга поставила большую миску, остальным — на двоих. Каша для всех была одинаковая, сытная, щедро сдобренная говяжьим жиром. Ели молча, отламывая куски от лежащего посредине стола каравая. Потом Гиада подала суп, налила в те же миски, вычищенные хлебом. Это была похлебка, сваренная из толики солонины, овощей и зелени. Наваристая похлебка, окунув в нее ложки, гости оживились, переглянулись, видно, давненько уже, шатаясь по своей Пустоши, не ели нормального домашнего супа. Да и нормального хлеба наверняка не ели, обходясь лепешками, поскольку нормальный хлеб можно испечь не в любой печи, не любые руки с этим справятся.
        Запив сытную трапезу квасом, перешли к разговорам. Поболтать после ужина — самый лучший отдых и единственное развлечение в страду. А тут такие гости подвернулись! Теперь, когда последние крохи подобраны и остался только квас, когда Гиада, соскребя из горшков все, что осталось, ушла за занавеску в бабий кут доедать свою порцию, можно было побеседовать. В деревне, где жизнь монотонна, и каждый день похож на любой предыдущий, ничто не ценится так дорого, как занимательный рассказ.
        Гости переглянулись между собой, и один из них — тот, который первым подошел к калитке, принялся развлекать общество. Аир тихонько встала, взяла свою рубашку с неоконченной вышивкой и пристроилась у лучины, рядом сели жены брата, а поодаль, воткнув другую лучину, занялась шитьем Ироя. Не прошло и получаса, как, негромко постучавшись для приличия, в горницу стянулись, сгорая от любопытства, почти все жители деревни, из пяти других домов. Они устроились поодаль, женщины запалили еще несколько лучин, занялись рукоделием, мужчины тоже сложа руки не сидели, а гость вдохновенно повествовал о Черных Ветрах, о нежити, выползающей из древних курганов, о тучах мошкары размером с кулак взрослого мужчины, от которых приходилось отмахиваться огнем, о ползучих, бегающих, прыгающих и летающих гадах и о героических битвах рейнджеров со всем этим добром. Аир слушала с любопытством, пришивая витой шнур на грудь рубашки, но никак не могла отделаться от ощущения, что этот человек беззастенчиво врет…
        — А что вы там ищете?  — спросила его Аир.
        Они лежали рядом на траве, в углу огорода, и смотрели в небо. То есть это он смотрел в небо, даже не щурясь, а она поглядывала то вверх, то вбок, то совсем в другую сторону, словом, вертелась, будто девятилетний мальчишка с шильцем в мягком месте.
        Гости жили в деревне уже третий день. Отдыхали, наверное. Они с удовольствием отмылись в бане, потом долго чистили и правили свое оружие, перебирали стрелы, проверяли тетивы и луки. Обитатели селения не возражали против того, чтоб путники задержались, поскольку те никогда не отказывались помочь перетащить что-нибудь тяжелое с места на место, порубить дрова, пока деревенские мужчины работали в поле. Летом лишние рты — это не страшно, летом с едой все обстоит хорошо. К тому же ежевечерние рассказы гостей были до крайности занимательны, а за один такой вечер, как известно, любой крестьянин отдаст многое. Потому крестьяне и гостеприимны ко всяким безобидным либо же миролюбивым путникам. А эти были миролюбивы.
        — Да как тебе сказать,  — ответил он (Аир уже знала, что зовут его Хельд).  — Мы — я имею в виду нашу компанию — предпочитаем ходить в Пустошь по заказам, чтоб не тянуть что попало, а потом не знать, куда девать.
        — Но ведь украшения, золотые и серебряные вещи можно продать где угодно, разве не так?  — удивилась она.
        Он усмехнулся.
        — Девочка моя, золота и серебра, как и камушков, там не так и много. Если подобное добро попадается, мы его, конечно, сбываем легко. Но гораздо больше в этих развалинах встречается совершенно непонятных вещиц. Никогда не знаешь, стоит ли такая хоть сколько-нибудь или нет. Потому мы предпочитаем заказы получать предварительно. Тогда человек сам подробно объяснит — как выглядит, сколько стоит…
        — Вы — это ты и твои два товарища?
        — Нас не трое. Нас пятеро. Священное число.
        — Пятеро? А где же остальные?
        — Они в городе. Кое-что продать, кое-что купить, новости узнать. Мы должны с ними встретиться дня через два неподалеку отсюда.
        — И тогда отправитесь обратно в Пустоши?
        — Неизвестно. В зависимости от новостей.
        Они еще немного полежали молча.
        — Интересная у вас жизнь,  — осторожно сказала Аир, рассчитывая дождаться новых рассказов.
        — Опасная.
        — Ну, это понятно…
        — Знаешь, я хотел бы взять тебя с собой,  — сказал он.
        Она сперва даже не поняла, о чем он, а когда поняла, подпрыгнула и села. Он смотрел на нее немного искоса.
        — Меня?  — заикаясь от изумления, переспросила она.
        — Тебя.
        — А-а… почему? Подожди, ведь я не рейнджер, и ты не можешь этого не знать…
        — Да, конечно. Но неужели ты думаешь, что рейнджерами рождаются? Ими становятся. Так же, как приобретают новую профессию.
        — Но я же… женщина.
        — И что? В Пустошах, да будет тебе известно, больше всего решает ловкость, а не сила. Ловкости женщинам с таким сложением, как у тебя, не занимать.
        Она задумалась.
        — Я не понимаю,  — призналась Аир наконец.  — Зачем я тебе сдалась?
        Легко оттолкнувшись рукой от земли, поросшей колючей, подсохшей на солнце травой, он сел.
        — Все очень просто. У тебя есть чутье на магию, а такое свойство, да еще врожденное, встречается очень редко. И оно очень ценно для рейнджеров. Понимаешь, многие из тех ловушек, в которые попадают даже опытнейшие из нас,  — магические, и самое главное, что это чувствуется с трудом. И тогда может помочь только человек с чутьем. Вроде тебя.
        — С чего ты взял, что у меня чутье?
        Он посмотрел хитро.
        — А я заметил, как ты смотрела на мою фибулу. Она искрила, верно же?
        — Искрила. Красиво так…
        — Вот именно. Так вот, можешь теперь посмотреть и убедиться, что камень на фибуле матовый и совсем не искрит.  — Он снял безделушку с плеча, подал ей, и только теперь Аир поняла, что он, оказывается, носит ее с собой постоянно, хотя плаща на нем нет, нет даже куртки, и фибула приколота прямо к рубашке.
        Она взяла украшение и посмотрела на него. Фибула была серебряная, с чернением, и камень, вставленный в нее, оказался совсем некрасив, какой-то темно-серый, ноздреватый, даже, кажется, запыленный — ну булыжник и булыжник, на дороге подобрали. Понятное дело, не было на нем ни единой полированной грани, могущей поблескивать. Аир только пожала плечом.
        — Так вот,  — забрав у нее фибулу, продолжил Хельд,  — ты видела магию. Это именно она поблескивала. Вот в чем дело.
        — Но как ты понял, что я вижу?..
        — Нетрудно догадаться. Пряжечка моя на вид, особенно если издалека, не так уж хороша, так что если человек на нее пристально, зачарованно, удивленно смотрит, он определенно увидел что-то необычное. Вот я и понял. И надо тебе сказать, что магии в моей игрушке мало, совсем чуток, а раз ты ее разглядела, да еще издалека… Это чутье, ничто иное.
        — Ну, не знаю…
        — Учти, я не отступлюсь. Ты мне нужна… Да что там мне, всей нашей компании, а стоит сюда наведаться какому-нибудь магу, он тебя сразу сгребет, без слов. Не добром, так силой, они, маги, люди могущественные, сильные, ничего не боятся. Неизвестно, что для тебя будет лучше. Конечно, признаюсь честно, я не столько о тебе думаю, сколько о себе и ребятах. Учти. У тебя будет равная доля, а доли бывают большие, в золоте… Пара-тройка путешествий, и ты сможешь себе дом в городе купить. Дом в городе! Ты подумай.
        — Но мне нравится здесь… Да и, кроме того, родители меня не отпустят. Разве я могу против воли отца…
        — Да?  — уточнил Хельд. Глаза у него затуманились — он о чем-то напряженно думал.  — Ладно. А если я куплю тебя в жены?
        Она думала, что изумлена до крайности, но оказалось, что край еще далек.
        — В жены?
        — А что такого? Мне уже двадцать семь, пора подумать о свадьбе. Разве это будет не убедительно?
        — Но ты же не хочешь… Ты же не жениться хочешь. И любовь…
        — А разве браки заключаются ради любви? Брак — это дом, семья, дети… Словом, всегда есть какие-то практические соображения. У меня они несколько иные, чем у всех, но тоже практические. Так чем я хуже других?
        — Но…
        — У нас будет настоящий брак. Разумеется, со временем появятся и дом, и дети. Просто сначала мы будем жить походной жизнью. Вот и все. Через пару лет я планирую отойти от дел, а может, если теперь подвернется выгодный заказ, то и через год. Что скажешь?
        Она покраснела.
        — Я-то что. Если отец будет согласен…
        — Я тебя спрашиваю,  — настаивал Хельд.  — Я тебе не противен?
        Аир украдкой покосилась на него. Ровные черты лица, яркие синие глаза, прямой нос, ровная, короткая бородка… Красивый парень. Кроме того, рейнджер. Да и выйти замуж в пятнадцать лет… Ей будут завидовать.
        — Ты мне нравишься,  — честно ответила она.  — Но я не знаю.
        — Ну и ладно,  — усмехнулся он.  — Как говорят, стерпится — слюбится. Пойдем.
        Тем же вечером он заговорил с отцом Аир. Разговор получился короткий — Хельд предложил ему золотой браслет и коня, Раун с веселым удивлением оглядел его, словно прикидывая, хватит ли жениха на подобный выкуп, потом посмотрел на дочь и кивнул головой. Поскольку жених должен был скоро покинуть деревню «по делам», как он пояснил, свадьбу договорились играть сразу же, на следующий день. Ироя только вздохнула, что не будет ни сговора, ни хоровода, ни девичника, ни обрядового «пивного застолья», выгнала Хельда из дома (считалось неприличным жениху и невесте до свадьбы спать в одном доме) и договорилась, чтоб его приютили соседи. Новоиспеченный жених не спорил.
        Никого не интересовало, с чего это вдруг гостю приспичило жениться. Мало ли, какие у него резоны, зачем его допрашивать. Хоть он и не крестьянин из соседней деревни, и о его предках, дедах и отцах ничего неизвестно. Отец невесты был спокоен. Рейнджеры, охотники Пустошей — настоящие мужчины, всегда с достатком, а что «работа» у них опасная, так что с того? Наемники тоже мрут как мухи, однако женятся, заводят детей и оставляют женам наследство.
        Родители для того и требовали с жениха выкуп за будущую жену, чтоб убедиться в его достатке. За золотой браслет, отданный Хельдом, в здешних краях можно было купить отличный надел. А это всем доказательствам доказательство. Если мужчина может отвалить такой выкуп, он всяко не голодранец.
        В деревне жили древнейшие брачные традиции, отступить от них никому из селян не пришло бы в голову. Так же не пришло бы в голову, что кто-то способен понимать их иначе. Когда мужчина берет себе жену, он должен понимать, что ее предстоит содержать, кормить детей, которых она родит, и тут уж родители мужу дочери не указ. Мужику виднее, как действовать.
        Забот у Рауна и двух его жен, привыкших растить детей сообща (они обе смотрели на Аир, как на дочь), было только две — собрать приданое и сыграть свадьбу, как положено. Содержимое двух сундуков вывалили прямо на пол и стали отбирать то, что, по мнению старших, следовало отдать щедрому жениху. Вопрос был важный, потому что хорошее приданое — это вопрос чести семьи. Рауну предстояло в будущем выдавать замуж еще не одну дочь, следовало хорошо зарекомендовать себя в глазах грядущих женихов. Ведь в деревнях все видят, все до последней тряпки. Приданое невесты на свадьбе принято было демонстрировать.
        — Очень неплохо,  — сказала Ироя, и Гиада закивала, перебирая кисти красивой скатерти — глаза ее разгорелись, она вспомнила, как сама выходила замуж. Воспоминания, дорогие сердцу каждой женщины.
        Аир улеглась спать, уставшая настолько, что уже не хватало сил терзаться мыслями, что ночует под родительской крышей, возможно, в последний раз. Подумала только о том, откуда же Хельд возьмет обещанную за нее лошадь. Все трое пришли в деревню пешком, а выкуп — весь, до нитки, до крупинки — следовало вручить не позднее церемонии бракосочетания. Девушка так ничего и не придумала, заснула и проспала без сновидений до самого утра, до вторых петухов.
        Ближе к полудню, после того, как она закончила помогать матери готовить угощение и уже нарядилась в свадебный наряд, ее сомнения разрешились. В деревеньке появились двое приятелей Хельда, которые, как оказалось, куда-то отлучались утром. Оба ехали верхом, вели в поводу еще трех коней — двух под седлом, третьего взнузданного и нагруженного какой-то сумкой. Этого коня тут же освободили от ноши и у ограды передали отцу невесты. Раун с восторгом оглядел лошадь, погладил животное по шее и торопливо увел. Лошадь и в самом деле была хороша — крепкая, вполне годная и под седло, и под оглобли, и в плуг. В конце концов, ее можно было бы продать.
        Свадебный обряд справлялся просто, как все в этих краях, где жизнь слишком опасна, а времени мало. Жених и невеста соединили руки над разожженным на каменном алтаре огнем, выпили из одной чаши и произнесли то, что полагалось произносить, в присутствии всех сельчан — этого было вполне достаточно. Затем огню дали погаснуть, и на алтарь принялись сносить приношения — крестьяне пользовались случаем поблагодарить богов за еще один благополучно прожитый месяц (в страду они едва выбирали время для служения, поскольку работы невпроворот). Боги были незлобивы, с ними всегда можно было договориться, ну а если не повезло — к примеру, погиб урожай или пала корова, что ж, значит, не судьба. Жрец, приходивший заключать свадьбы, изготавливать амулеты и лечить, говорил, что если соблюдать законы, установленные богами, то это уже само по себе служение, и они не обидятся, если за дневной работой о них забудешь. Жрецу верили, потому что он хорошо лечил.
        Аир осторожно взяла у отца загодя приготовленный свадебный пояс и надела на мужа… Да, теперь ей уже надо было называть его мужем. Он с любопытством смотрел на нее сверху вниз. Для него местные свадебные обряды были в новинку, интересно посмотреть, еще интересней поучаствовать.
        Потом их ждало угощение, конечно, не только их, а всю деревню. Полевые работы решили отложить, все-таки свадьба. Угощения на столы поставили поменьше, чем обычно, но и сидеть собирались не весь день, потому что лето, страдное время, это не осень, когда обычно играют свадьбы, когда времени хватает на все.
        Хельд пил мало. Его друзья тоже едва пригубливали, но зато налегали на еду. Они пробовали каждое блюдо, всем восхищались, и это очень нравилось хозяйкам. Помимо всяких разных блюд на свадьбу обязательно пекли блины, а потом разрезали на много треугольных кусков, на столько, сколько по разумению разрезающего молодая должна родить мужу сыновей. Аир, привстав, заглянула под руку брату — он как раз резал — и под общий смех, покраснев, насчитала восемь кусков.
        — Десять сделать?  — спросил, покосившись на нее, брат и хмыкнул. Он был очень доволен, что породнился с рейнджером, будет чем похвастаться.
        Девушка отшатнулась и замотала головой.
        — Куда мне столько?  — выговорила она.  — Я дочек хочу.
        — Какой от них прок? Одного приданого сколько надо!
        — А у меня много друзей, всем пригодятся жены,  — с серьезным видом заметил Хельд.
        Шутку оценили.
        Но для Аир пир закончился слишком быстро, куда быстрее, чем для ее односельчан. Хельд потянул жену за рукав и негромко сказал:
        — Пойдем.
        Она встала и безропотно последовала за ним, хотя было, конечно, боязно. Это тоже было в традициях — жених и невеста удалялись раньше, и оставшиеся за столом гости и домочадцы пили за супругов и их будущего ребенка. Ироя как-то рассказывала дочери — она была родом с севера, из дальней деревни,  — что у них первую ночь супруги проводили в лесу, традицию соблюдали строго, но здесь это было опасно, и новобрачным отводили клеть. Но Хельд направился не к клети.
        — Мы уезжаем,  — сказал он ей.
        — Уже?  — огорчилась она.
        — Уже. Я сказал и твоей матери, и твоему отцу. Возьмем сумки и поедем.
        К дому, задыхаясь, бежала мать Аир, которая бросила пиршественный стол, как только заметила, что ее дочку уводят. Она обняла новобрачную и заплакала, но настоящей грусти не было. Аир понимала, что маме грустно расставаться, может быть, надолго, может быть, даже навсегда, но сама не думала о грустном. Ей хотелось посмотреть мир. Завернув за занавеску, девушка торопливо переоделась в простую рубашку и штаны, натянула сапожки, прихватила куртку, свернула свадебный наряд и вытащила во двор торбу со своим приданым. Хельд уже погрузил припасы, полученные от новых родственников, и затягивал ремни на сумках. Жене он подвел самого смирного из коньков, понимая, что она еще никогда прежде не сидела в седле. Забрал торбу с приданым, вскинул на плечо и подмигнул:
        — Доверишь?
        — Это не все. Еще два плаща. И лук.
        — Да, твой отец мне его уже отдал. Прекрасный лук. А плащи где?
        — Вот.
        Он поднял их, аккуратно свернутые, с травы и взвесил в руке.
        — Меховые!  — протянул одобрительно.  — Очень хорошо. Гердер, возьми.
        Гердер нагнулся с седла и принял ношу. Это был черноволосый, смуглый, очень мрачный жилистый мужчина с обветренным лицом, неразговорчивый и всегда невозмутимый. Сложно было сказать, сколько ему лет — может, тридцать, может, все пятьдесят. Достаточно было посмотреть, как он двигается, чтоб понять — это опытный рейнджер, не первый и не десятый раз ходит в Пустоши, он их знает и легко даст отпор любой нечисти. Аир покосилась на его плечи, не рельефные и вроде бы щуплые, но, как казалось, столь же незыблемые, что и камни, вековые скалы, и, смущенная, отвернулась.


        Хельд посадил жену в седло, последний раз махнул рукой и повел коня — сперва шагом, потом легкой рысью, чтоб девушка освоилась. Она довольно крепко сжимала коленками бока лошади и не оглядывалась. Говорят, это плохая примета — оглядываться.
        Они ехали до позднего вечера, Аир устала, у нее заболели ноги, которые она напрягала, но как только остановились, как только, сползя вниз, она ощутила под сапогами твердую землю, у девушки словно открылось второе дыхание. Какова в нем была доля облегчения, что удалось наконец избавиться от этого вредного животного с трясучей рысью,  — одни лишь боги знали. Хельд, Гердер и третий, которого звали Ридо, быстро разнуздывали лошадей, снимали поклажу, разбивали лагерь. Хельд подошел к Аир и протянул ей котелок.
        — Сможешь?  — спросил он, улыбаясь.  — Или животина тебя угоняла вусмерть?
        — Конечно, смогу!  — почти обиделась она.
        Вода в озере была кристальная, нетрудно при желании разглядеть каждый камешек в глубине, она пахла чистотой и еще чем-то сладким, но не приторно, а слегка, что очень кстати в жажду. Солнце уже коснулось вершин деревьев на западе, и они вонзились в него, как копья, но оно продолжало опускаться, нисколько не боясь угрозы. Что божеству какие-то древесные копья? Закатный ярко-бронзовый расплав заливал небо и отражался в воде, а лес потемнел, в чаще, казалось, даже воздух сгустился. Там бывало настолько темно, что можно было передвигаться, лишь полагаясь на чутье — чутье ног и всего тела. Здесь же, на прозоре, никогда не случалось полной темноты, и потому на берегу даже в безветрие, казалось, дышится легче. Аир так и замерла, втягивая в легкие ароматы леса и воды, словно никогда таким чистым воздухом не дышала, и любовалась, как полосы света в небе постепенно наливаются алым и становятся такими же пронзительными, как солнце.
        — Красиво, верно?
        Она не услышала, как подошел Хельд, и испуганно обернулась, решив, что он пришел ее подгонять. Но он, прищурясь, тоже смотрел на запад.
        — Красиво,  — согласилась она.
        — Я очень люблю все это. Наверное, потому и стал рейнджером. Родился-то я на севере. Далеко отсюда. На берегу моря. Сколько пота с меня сошло, прежде чем приучился к местному лету.
        — А что?
        — Жарко очень. У меня на родине, на севере, такой жары не бывает. Там вообще жары не бывает. Мы летом все больше в куртках ходим.
        Аир изумленно смотрела ему в глаза.
        — Да,  — продолжил он.  — А вот к климату Южных Пустошей я так и не привык. Там же вообще зимы не случается. Снег не идет.
        — У нас снег мало идет, почти не лежит,  — сказала девушка и устыдилась. Он-то это, конечно, знает.
        Хельд не разозлился, только кивнул.
        — Так что, может, ужин?  — осторожно напомнил он.
        — Да, извини.
        Она черпнула воды и заспешила к костру, который развел Гердер. Хельд, сидя с ней рядом и наблюдая, как она распоряжается припасами, рассказывал ей, что Гердер способен развести огонь где угодно, из любых дров и при любой погоде, а друг Хельда только порыкивал и отмахивался. Припасов было в изобилии, но, намекнув на набитые желудки, муж велел Аир приготовить совсем немного каши, в основном на тех двух их товарищей, которые вот-вот должны подойти.
        — Уже должны были,  — сказал Ридо. Голос у него был хриплый, басовитый, но сам он выглядел сущим мальчишкой. Если, конечно, не приглядываться к лицу. Росту в нем было немного, он казался бы приземистым, если б не стройность, даже некоторая субтильность. Только плечи были широки, шире, чем могут быть у подростка, и, коснувшись случайно его руки — рейнджер передал ей кошелек с солью,  — Аир ощутила, что мышцы у него просто каменные. Она уже разок-другой прижималась к мужу, например, когда он помогал ей слезать с седла, и тоже почувствовала под рубашкой плотную, несокрушимую броню жил и мышц, хотя внешне грудь была как грудь, у ее отца куда бугристее. «Они такие жилистые, что об них любое зверье зубы сломает»,  — подумала Аир.
        — Задержались где-нибудь.  — Хельд пожал плечами.  — Мало ли. Места эти они знают, не собьются.
        — Я не к тому. Может, с ними что случилось?
        — Что ты как баба?.. Э-э, извини Аир… Вот не приедут завтра, тогда будем волноваться.
        — Да я не волнуюсь.
        — И правильно,  — донеслось из сгустившейся наполовину темноты, и из леса появились двое мужчин верхами, ведя еще двух лошадей в поводу. Как только можно было не различить лошадиную поступь издалека? Аир поразилась. Должно быть, кони обученные.  — Вот они мы.
        Тот же вопрос, что и ее, заинтересовал всех присутствующих, трое встали как по команде и направились к новоприбывшим.
        — Да.  — Тот, что начал говорить с самого начала, ответил на прямо заданный вопрос.  — Обученные. Причем прекрасно. Я бы на всех купил, но денег не хватило… Эй, Хельд, куда запасную дел? Съели, что ли?
        — Съели, не съели — мое дело,  — проворчал Хельд.  — На мои деньги куплена была. А что обученных привели — молодцы. Аир, это Фроун и Тагель. Настоящие их имена многоэтажны, так что ты зови их именно так. Они уже привыкли.
        Тот, которого Хельд представил Фроуном, был явным северянином — высокий, белокурый, сложенный прекрасно и довольно мускулистый, в отличие от других присутствующих. Он был похож на статуэтку бога войны, которую Аир как-то видела у приходившего в их деревню бродячего жреца. Бог был не местный, кажется, именно северный, и работа была северная, но девушке изображенный мужчина понравился. Он был воином, видно с первого взгляда, а это кружит голову любой девчонке. Фроун тоже, конечно, не чуждался воинского дела. Но вместе с тем повадки у него оказались, как у добродушного медведя — мощный, разозлишь, так шутя задавит, но разозлить его непросто.
        Тагель же был несомненным южанином — невысокий, под стать Ридо, и куда более смуглый, чем Гердер. Волосы у него на голове курчавились и были черны, как вороново крыло, настолько, как Аир еще не видела. Тагель — с первого взгляда стало понятно — был юрок, ловок и быстр и, должно быть, тоже знал назубок, как нужно себя вести в Пустошах. Кроме того, он произвел на девушку впечатление остряка, она и сама не поняла почему.
        Оба присели к огню и уставились на нее. Хельд не стал мучить друзей тайной и представил им ее как свою жену.
        — Ну ты даешь,  — проворчал Фроун.  — В город придется заезжать.
        — Так и так придется,  — ответил ставший серьезным Тагель.  — Лошадей продать, припасы…
        — Лошадей мы продадим в деревне,  — властно ответил Хельд, и Аир поняла, что он у них вроде предводителя.  — Вернее в селе. У них как раз ярмарка. Там же и докупим припасов, чего не хватает. Вещи Аир я оставлю у Топтуги, в трактире.
        — Какие вещи?  — спросила она.
        — Большую часть приданого, милая. Не повезешь же ты с собой свадебное платье. Хотя, думаю, здравого смысла тебе не занимать, выберешь сама, что брать с собой.
        — А ее ты где оставишь?  — спросил Фроун.
        — Ее я не оставлю. Она поедет с нами.
        На некоторое время воцарилось молчание, и, воспользовавшись тем, что она не прервет ничью беседу, Аир стала раздавать еду. Она решила не мудрствовать и приготовить кашу с обрезками сала и грибами, которых набрала тут же на полянке, и теперь волновалась — останутся ли довольны ее поварскими талантами?
        — С нами?  — переспросил Тагель.  — Ты с ума сошел?
        — Я нет. А ты?
        — С чего это нам брать с собой женщину?
        — Как повариху,  — сказал, поедая кашу, Ридо и подмигнул Аир.
        — Ты не забывай, что она не горожанка, а крестьянка, и прожила всю жизнь в десятке миль отсюда. Так что нечисть девочка видела своими глазами. И, думаю, знает, как себя вести.
        — Я не уверена,  — проговорила Аир, но замолчала, повинуясь жесту мужа.
        — Кроме того, я так решил. Это мы не обсуждаем.
        — Почему?  — прищурился Тагель.  — Если она сорвется с места в неподходящий момент потому, что ей стало страшно, погибать придется всем.
        — Не сорвется.
        — Слушай, у тебя что, такая пылкая любовь, что…
        — Тагель!
        — Ладно, извини. Но это свинство — ничего не объяснить, только так… Сказать.
        — Ладно, я объясню. Она из редов.
        Тагель со слышным хлопком закрыл рот и посмотрел на девушку. Остальные тоже на нее посмотрели. Девушка сжалась.
        — Ты серьезно?  — уточнил Фроун.
        — Совершенно.
        — Да?  — Голос Гердера, которого Аир прежде не довелось слышать, оказался глубоким, звучным и лениво-растянутым.  — Ты уверен?  — Он повернулся к девушке и сложно повел рукой в воздухе. За его пальцами оставался след, похожий на полосу светящегося тумана, вспыхивал в воздухе пару раз и после гас. Примерно такое же свечение Аир видела вокруг руки жреца, когда он лечил ей нарыв на ноге, только оно было немного другого цвета и мерцало иначе.  — Какого цвета?
        — Голубого с розовым,  — еле слышно ответила она.  — А когда вспыхивает, то проскакивают золотые искры.
        — Правильно?  — спросил Гердера нетерпеливый Тагель.
        Тот ответил не сразу, зачем-то посмотрел на кончики пальцев, а затем встряхнул рукой над огнем. На миг огонь полыхнул беловатым, но это видела только Аир.
        — М-да,  — сказал он.  — Ты прав, Хельд. Причем ред весьма сильный.
        — Вот о чем я и говорю.
        — А кто такие реды?  — шепотом спросила она.
        — Естественные маги. Те, кто не нуждается в обучении. Те, у кого дар.
        В молчании, опустившемся на компанию наподобие тумана, слышны были только те звуки, которые издает человек, сытно и вкусно ужиная, да шорохи леса. С особенной охотой ели новоприбывшие. Они выскребли свои миски, куда Аир положила с верхом, а потом полезли выскребать еще и котелок. Остальные вели себя сдержаннее, поскольку стряпня Гиады и Ирои, тем более праздничная, была нисколько не хуже, чем то, что выходило из рук Аир, пожалуй, даже лучше.
        — Есть еще окорок,  — сказала она, заглядывая в сумку.
        — Вынимай,  — согласился Хельд.
        — Да, знатная стряпня,  — проворчал Фроун, доедая ломтик лепешки с остатками каши на нем.  — Может, и правильно. Хоть будет кому нас кормить.
        — Не смешно,  — отозвался Тагель.  — Мне все-таки кажется, что девушку стоило бы поберечь. Тем более раз такое дело…  — покосившись на Аир, он замолчал. Остальные рейнджеры тоже молчали.
        Хельд задумчиво жевал ломтик окорока.
        — Ладно,  — властно сказал он.  — Рассказывайте. Какое у вас дело?
        Фроун и Тагель переглянулись.
        — А рассказывать есть что,  — сообщил Тагель.  — Мы почему, собственно, коней и купили. Нам предложили заказ.
        — Вот как?  — Хельд отнял ото рта кусок мяса.  — Рассказывай.
        — Какой-то маг. Он предложил очень хорошие деньги за несколько книг, чье месторасположение примерно знает…
        — Что за книги?
        — А я понимаю? Какие-то магические, судя по всему.
        — И где они, по его предположению, находятся?
        — В столице.
        — Где?  — Хельд удивленно посмотрел на Тагеля.  — И ты взялся?
        — Я взялся.  — Вид у того был вызывающий.  — Потому что он предложил нам защитный артефакт. С функцией глушения собственного излучения, конечно. Купол размером три.
        — Это диаметр?
        — Радиус. Защита от проникновения абсолютная. И от физического, и от магического. Фон тоже глушит, если он есть.
        — Стационарный?
        — Само собой. На лагерь.
        — Сколько зарядов?  — Хельд уже слегка отмяк, и Аир поняла, что такой предмет, как этот артефакт, должно быть, очень ценная вещь для этих рейнджеров. Она пошарила взглядом по фигуре Тагеля, ничего толком не разглядела, но взглядом зацепилась почему-то за его запястье, прикрытое рукавом куртки. После такого скупого, но искренне удивленного отзыва приятелей Хельда она вдруг глубоко поверила в себя, и эту веру захотелось лишний раз обосновать.
        — Неограниченно.
        — Серьезно?  — с неторопливыми интонациями недоверия спросил предводитель.  — А как с запасом энергии?
        — Он сказал, нам не надо об этом волноваться. И еще он сказал, что мы можем оставить его себе. Причем не как-нибудь, а при любом исходе.
        Мужчины загомонили, только Фроун, который, само собой, прекрасно знал все условия, улыбался с таким триумфом, словно полученный заказ всецело был его заслугой.
        — Вот как,  — медленно произнес Хельд.  — Это меняет дело. Действительно серьезно… Кстати, Аир, ты видишь его?
        — Она не может…
        — Вижу…  — неожиданно для себя и одновременно с Тагелем сказала она и протянула руку, указав на привлекшее ее внимание запястье.
        — Она не может!  — беспомощно повторил Тагель.  — Он в защитной оболочке.  — Он махнул рукой.  — Тоже мне, защитная оболочка. Правильно показала.
        И, подняв рукав, продемонстрировал что-то, плотно закутанное в тонкую серебряную фольгу ручной ковки, что-то похожее на широкий браслет.
        Гердер повернул голову к Аир и уперся в нее тяжелым взглядом, который мог бы показаться одновременно и пронизывающим, и холодно любопытствующим.
        — Я не вижу, на самом деле,  — оправдывалась она перед ним.  — Я просто почувствовала.
        — Как бы там ни было, в способностях моей жены мы убедились,  — отмахнулся Хельд.  — Я, впрочем, уже говорил. Давай сюда, Тагель.
        Смуглый рейнджер аккуратно развернул фольгу и подал предводителю изящное украшение — двойная полоса цепочки и подвеска,  — которое можно было носить и на шее, и на руке. Хельд повертел, показал супруге — для нее этот предмет мягко и очень приятно искрился голубоватым и синим — и повесил на шею.
        — Ладно, что ему нужно?
        — Книги. Он не сказал, сколько штук, объяснил, что не знает. Он сказал, они все большие, тяжелые, переплетены в черную кожу с серебряной оковкой и помечены знаком пирамидки. И даже нарисовал ее, будто я не знаю, как пирамидка выглядит…
        — Не отвлекайся.
        — Да. Сказал, они содержались в столичной библиотеке. Нарисовал приблизительный план и предупредил, что идти надо прямо к библиотеке, по столице не гулять, поскольку там фон очень сильный, ни на что не похожий, и можно быстро свихнуться, заблудиться, словом, там и остаться. Идти прямо туда, не сворачивать, а потом быстро обратно. Он сказал, что от фона будет плохо, можно даже заболеть, но пообещал, что поможет избавиться от этого, обязательно, и всех вылечит, когда мы вернемся. Он из сильных.
        — Из известных?
        — Вален Рутао Седьмой.
        — Академист,  — проворчал Гердер.
        — Это серьезно,  — ответил ему Хельд и кивнул.  — Хорошо. Что насчет самих книг?
        — Он сказал, они должны быть неактивны, но на всякий случай дал фольги. Вот там у меня в сумке. Все упаковано, не сомневайся.
        — Сколько он обещает?
        — Вот тут заключено самое важное!  — Тагель поднял палец.  — Только постарайтесь не упасть. Я совершенно серьезно…
        — Ладно тебе, Тагель,  — проворчал Фроун.  — Говори уже.
        — Тысячу королевских фунтов.
        — Сколько?  — негромко переспросил Ридо.
        — Тысячу. Золотом.
        Все немного помолчали, а Аир просто онемела. Для нее фунт золота был суммой ошеломляюще огромной, недостижимой, целая куча денег, которая никогда в ее руки не попадет. За фунт золота можно было, наверное, целую деревню купить… Правда, только в их краях, на границе с Пустошью, где земля дешевая… Но все равно много. А тут тысяча. И числа-то такого она себе не представляла…
        — Значит, эти книги ему здорово нужны,  — сказал Хельд.
        — Но ведь это в столице!
        — Да за такие деньги можно и в столицу.
        Покосившись на Аир, которая ничего не понимала, Ридо с удовольствием ей объяснил, что столица, то есть бывшая столица Империи, город Белый Лотос, находится где-то в самом сердце Пустошей, в самой опасной их части, что там сильный магический фон, много нечисти, нежить… Словом, уйма «удовольствий», и еще чуть ли не на каждом шагу встречаются магические ловушки. Туда рейнджеры не ходят, это очень опасно, но, говорят, да и простая логика должна подсказать, что как раз там-то сохранилось больше всего ценностей и много чародейских вещиц. Без магической поддержки туда нечего и соваться, но маги там не пройдут, потому что на них почему-то нечисть кидается в первую очередь, а рейнджеров-магов не бывает.
        — Потому, когда собираешься в Пустоши, с собой нельзя брать никаких артефактов, кроме защитных, да и то не всяких, потому что иначе твари эти как насядут — двинуться не сможешь.
        — Этот артефакт какой-то особенный, разработанный с учетом всех тамошних особенностей,  — вставил Тагель.  — Маг меня заверял клятвенно.
        — А ты не узнал у него, случайно, какая мы по счету команда отправляемая с его заданием?  — внезапно спросил Хельд.
        — Спросил,  — вздохнул Тагель.
        — И которая?
        — Седьмая,  — произнес он в полной тишине.  — Насколько я понял, не считая тех трех, которые отправились без магической поддержки. Они не вернулись.
        — А сколько из семерых не вернулось?
        — Три. Остальные команды вернулись с полпути. Да, там был еще один одиночка. Он не прошел больше, чем треть.
        — Кто?
        — Тандо.
        — М-да,  — протянул Гердер.  — Он хороший рейнджер.
        — Серьезный,  — согласился Ридо.
        — Ну что?  — Хельд обвел всех взглядом.  — Беремся?
        — Беремся,  — подумав, ответил Гердер, и остальные молча с ним согласились.
        — Ну, вот и хорошо,  — с облегчением вздохнул Тагель.
        Аир и Хельд легли под одним одеялом, но в стороне от компании. «Вам, должно быть, отдельную палатку надо ставить, верно?» — пошутил Тагель, на что предводитель ответил словами, которых Аир не поняла, да и не старалась — они были, в конце концов, предназначены не ей. Она улеглась на подстеленный Хельдом плащ и, подождав, пока он тоже ляжет, прижалась. Прижиматься к мужу было приятно.
        — Ты чего?  — прошептал он, поворачиваясь к ней.
        — Как — что?  — опешила она.
        Он помолчал.
        — А-а… Знаешь, солнышко, я думаю, пока рано. А?
        — Но почему? Это же брачная ночь.
        — Тебе только пятнадцать, милая. В таком возрасте рано рожать. Давай отложим на пару годиков? Или хоть на годик. Для тебя так будет лучше. Ты же еще девочка, не сможешь понять, насколько это приятно. Будет одно огорчение.
        — Но я уже девушка.  — Она покраснела.
        — Я понимаю. Но это не значит, что ты готова. Надо подождать,  — в голосе его проскользнули нотки властности.
        — Значит, ты…  — Аир не договорила и снова покраснела, сама стесняясь этого.
        — Вот чего ты боишься.  — Он мягко обнял ее и привлек к себе.  — Не надо. Ты еще не знаешь, что такое Пустоши. Рейнджеры не изменяют женам. Им это просто не надо. Потом ты поймешь. Ну, в конце концов, если это для тебя так важно, я постараюсь по возвращении раздобыть у этого мага… как его там, Вален Рутао… постараюсь раздобыть у него такой магический предмет… Один артефакт. Ну, словом, чтоб пока у нас не было детей. Я ни в коем случае не позволю тебе умереть от родов.
        — Потому что я ред?  — улыбнулась она, прижимаясь к мужу.
        — Глупышка. Потому что ты моя жена.



        Глава 2

        Село, о котором говорил Хельд, оказалось большим, около ста домов, причем добрая половина из них была именно домами, а не землянками — добротные, сложенные из бревен, и было в каждом из них по два этажа — рабочий и жилой — не меньше. Аир оглядывалась в изумлении, таких строений она прежде не видела, потому что отец никогда не брал ее на ярмарку. В их деревне не строили таких потому, что, во-первых, дома приходилось слишком часто перестраивать — бывало, что и два раза за год на село нападала живая плесень, она не была опасна для человека, но все постройки аккуратно ровняла с землей, а во-вторых, это требовало слишком много времени. И какого времени! Бревенчатый дом ставился «от дождей до дождей», то есть летом, в самую страду. Если промедлить и дождаться осени, то можно разбирать недостроенное и пускать на дрова — весной оно уже никуда не будет годиться. А на границе Пустошей дорога каждая минута, которую можно пустить на укрепление своего благосостояния, на работу в поле или огороде.
        Село располагалось недалеко от родной деревеньки Аир, но дыхание Пустоши его почти не касалось. Нечисть сюда не заходила, и даже Блистающий Ветер (именно он заносил зловредную плесень) не дул, так что жизнь текла довольно спокойно и ровно. Местный князь прекрасно умел охранять свои земли, и бандиты быстро усвоили, что куда лучше иметь лагеря в соседних княжествах, так что набеги они учиняли только на границы. Там-то и дежурили войска князя. Многочисленные, надо сказать, на их содержание уходила половина податей с местного населения, и подати получались весьма значительные. Даже огромные. Только те, что жили на границе Пустоши, были освобождены от этой части налога. Остальные же кряхтели, но платили и никуда не уходили. Лучше наломаться в работе, но знать, что никто добытое и нажитое не отберет.
        Аир вертела головой, пока отряд неспешно ехал по улице, одной из шести. Неспешно потому, что, залети они в село на всей скорости, их приняли бы за бандитов, а еще неизвестно, насколько внимателен местный дозор. Три человека — это, конечно, несерьезно, зато луки, бьющие на пятьсот шагов,  — очень серьезно, и проверять, насколько солдаты хорошо ими владеют, не хотелось. Да рейнджеры и не любили гнать. Так они привыкли в Пустошах.
        Трактир по представлениям Аир был просто огромен — двухэтажное бревенчатое строение, рассчитанное на два десятка постояльцев. Разумеется, на два десятка состоятельных постояльцев, бедняков же, готовых спать вповалку на сене, сюда можно было запихать больше. Имелась обширная конюшня, где лошади рейнджеров нашли радушный прием, были кладовые и даже банька. Кроме того, здесь ждали услужливые и не слишком изголодавшиеся рабы, готовые услужить чем только возможно.
        Хельд снял свою поклажу и поклажу Аир и повел ее в зал трактира, где приезжие и местные могли получить еду и пиво, или даже вино, если мошна была туга. Первая зала была большая, с массивными столами и лавками, чистая, но вторая, поменьше, оказалась куда уютней. Столов там стояло поменьше, были они поуже и покороче. На подоконниках в длинных деревянных ящиках зеленел лук, который можно было щипать и по желанию сыпать в похлебку, на окнах висели занавески. Это был зал для купцов и прочих богатых людей, готовых особо приплатить за уют. Здесь оказалось пустовато, в дальнем углу трое торговцев заняли стол, они ели мясо, запеченное в тесте, и еще что-то ароматное в горшочках, еще один купец обедал в одиночестве — судя по количеству тарелок и мисок, он изрядно оголодал в пути и теперь наверстывал.
        А за столом у самого входа расположился высокий худой мужчина лет сорока на вид в длинной синей одежде необычного покроя, даже на первый взгляд слишком дорогой, слишком хорошо сшитой, чтоб сойти за купца. Он крошил в пальцах хлеб и смотрел на дверь, и при виде него Хельд остановился как вкопанный. Несколько мгновений он и этот мужчина изучали друг друга взглядами, а потом муж Аир повернул голову и спросил подошедшего Тагеля:
        — Откуда он здесь? Это же он, насколько я понимаю?
        — Он,  — подтвердил Тагель.  — Я ему сказал. Ты же сюда обычно и заходишь. Я не предводитель, не могу говорить за весь отряд. Я был уверен, что ты захочешь все обсудить сам.
        — Подсаживайтесь,  — произнес мужчина, настороживший Хельда, и радушно повел рукой.  — Вы, должно быть, голодны.
        И Аир поняла, почему у него такой тяжелый взгляд. Человек был магом.
        — Да-да, зовут меня Вален Рутао Седьмой.  — Как только они устроились за столом, маг сделал знак служанке, мявшейся у двери в кухню.  — Я хотел с вами поговорить, поскольку ваш друг,  — он показал на Тагеля,  — сказал, что его слово не окончательное. Что вы еще можете решить не браться за дело.
        — Я не мог взять на себя ответственность,  — еще раз пояснил Хельду Тагель. Тот кивнул.
        — Ваш друг сказал, вы можете передумать, и что не деньги тут главное,  — продолжил Вален.
        — Правильно сказал.  — Хельд лениво потянулся.  — Зачем мертвецу деньги? Главное — реальная возможность выполнения.
        — Она реальна.
        — Вряд ли вы, господин маг, можете судить об этом со всей ответственностью. Вы же не знаете, что такое Пустоши.
        Маг встретился со взглядом Хельда и некоторое время молчал.
        — Да, конечно,  — сказал он, тщательно подбирая слова.  — Я знаю Пустоши лишь по книгам и рассказам, да по тем исследованиям, которые проводила Академия. Вы, господа рейнджеры, знаете ее намного лучше. Но дело поручают мастерам. Именно благодаря Пустоши вы живете, имеете возможность подзаработать. Я знаю о вашей репутации. Знающие рейнджеры отзываются о вас с большим уважением. Решать, разумеется, вам. Но я хотел бы пояснить кое-что еще. Все, что вы найдете в столице помимо книг, заказанных мною, будет принадлежать только вам. За артефакты, найденные там, я заплачу особо и щедро. Конечно, в зависимости от их ценности. Поверьте, у меня нет желания вас обмануть. Я надеюсь и дальше иметь возможность давать вам заказы.
        — Что это за книги?  — внезапно спросил Гердер.  — Зачем они вам?
        Вален слегка улыбнулся.
        — Я маг. Зачем магу книги? Тем более магические.
        — Говорят, магических книг опасно касаться,  — заметил Ридо.
        — Это суеверие,  — нетерпеливо ответил Вален.  — Это обычные книги, и магии в них должно быть немного. Не той магии, которая может повредить. Она для вас не опасна. Не опасна даже в том случае, если вам взбредет в голову блажь почитать эти книги. Вы либо не сможете, либо ничего не поймете. Опасна для вас может быть только та магия, которая насыщает в столице воздух.
        — Фон,  — подсказал Тагель.
        — Да, фон. Он пропитывает предметы, находящиеся в нем, но это быстро уходит, если их вынести за пределы Пустошей. Я уже обещал, что если у кого-то из вас начнется магическая болезнь от чрезмерной насыщенности фона, я вас вылечу. Разумеется, совершенно бесплатно. Ваш друг это передал вам?  — спросил он Хельда.
        — Передал. Но не все ли вам равно, возьмемся мы за это дело или кто-то другой?
        — Не все равно. Немногие работают по заказам, среди них вы, повторюсь, группа с лучшей репутацией. Кроме того, как вижу, среди вас есть ред…
        — Это моя жена.  — Хельд положил на талию Аир руку и самым собственническим жестом привлек ее к себе. Она не возражала.
        — Слишком много провалов за последнее время. Ни одна группа, посланная мною, не смогла добраться до столицы и выполнить задание. Если не сможете вы — никто не сможет,  — договорил Вален, не отрывая пристального взгляда от Аир. Ей стало как-то не по себе. Она разом припомнила то, что говорил ей муж — что любой маг, только разглядев, насколько силен ее дар, захочет забрать девушку с собой, и плотней прижалась к Хельду. Тот успокаивающе приобнял ее.
        — Хорошо, мы возьмемся,  — сказал он.  — На тех условиях, которые мы предложили. И не смотрите так на мою жену. Мне это не нравится.  — Он замолчал, потому что из кухни выглянула служанка с деревянными кружками, полными пива. Расставила их перед гостями.  — Накрой-ка нам обед, деточка. На нас шестерых, все в лучшем виде.
        Служанка закивала и ушла обратно на кухню. В залу заглянул и хозяин, должно быть, чтоб убедиться — гостей обслужат в лучшем виде. Пока он мялся, стоя в дверном проеме, Аир успела понять, почему у него было такое прозвище — Топтуга. В эти минуты он ужасно напоминал большого лесного медведя, не могущего решить — то ли в берлогу ложиться, то ли еще малинник пообдирать.
        — Вы понимаете, я думаю, почему я так смотрю на вашу супругу,  — отрезал маг.
        — Вы понимаете, я думаю, что вашей школе я ее не отдам?  — вызывающе и как-то опасно спросил Хельд. От его голоса любой задира с сохранившимся чувством самосохранения почел бы за лучшее исчезнуть с глаз долой. Вален же только холодно улыбнулся.
        — О нашей школе, я вижу, ходит много грязных слухов. Поверьте, мы учим только тех, кто этого хочет. Ваша супруга, если пожелает, найдет у нас самое внимательное, самое серьезное отношение к своим способностям. Если пожелает!  — подчеркнул он.
        Хельд не изменился в лице, никак не показал этого, но успокоился. Аир уже начала потихоньку чувствовать его настроение.
        На стол накрыли быстро, и рейнджеры принялись за еду. Аир уже в который раз лишь диву давалась, насколько много способен съесть взрослый мужчина, особенно если ему предстоит несколько месяцев поста. Как рассказал Аир Тагель (он оказался самым разговорчивым среди рейнджеров), в Пустошах водится немало животных, которых можно есть, кроме того, съедобна кое-какая нечисть, но меню тем не менее довольно однообразное. Можно есть мясо, птицу, грибы, ягоды, но все это либо сырое, либо дурно приготовленное. Да, конечно, еще есть лепешки, но все пятеро готовят их посредственно, так что к концу пути они уже в глотку не лезут, а хочется простого, но настоящего, взошедшего хлеба.
        Маг больше ничего не сказал, он неторопливо поедал похлебку из щуки, причем так медленно, что пятеро рейнджеров за это время успели уничтожить все яства, предложенные им трактирщиком, и выпить по две кружки пива. «Больше нельзя,  — пояснил Хельд.  — Иначе драться будет тяжело». Аир прыснула, но представить себе пьяного мужа или, к примеру, пьяного Гердера не смогла.
        — Так мы договорились,  — сказал Хельд Валену, и тот кивнул.
        — Я, пожалуй, еще кое-что сделаю для вас,  — раздумчиво добавил маг и, как-то сложно поведя рукой, протянул ее Аир. Она видела вспышку ало-белого, поток ледяных искр, погаснувших, не успев коснуться пола, а на ладони, протянутой к ней, теперь стояла небольшая шкатулка.  — Это лекарства.
        — Магические?  — немедленно спросил Фроун.
        — Немного,  — улыбнулся Вален.  — Но и защитные артефакты тоже несут в себе немного магии, однако не привлекают к себе внимание тварей из Пустошей. Так что, я уверен, это вам и не помешает. А помочь может.
        Хельд переглянулся с Гердером, и тот, помедлив, кивнул. Предводитель взял из рук жены шкатулку и спрятал ее в сумке.
        — Спасибо.  — И встал, копаясь в кошельке. Выложил на столешницу две серебряные монеты — цена обеда, даже немного больше, чем тот стоил. С Топтугой компания была в дружеских отношениях, и обе стороны знали, что за другой не пропадет.
        Маг кивнул и остался сидеть за столом, а вот рейнджеры потянулись к выходу. Остановившись у стойки, Хельд договорился о ночлеге, а Ридо потянул Аир к выходу.
        — Мы сейчас идем на ярмарку. Тебе нужно будет подобрать все, что понадобится для готовки. Ты же помнишь, у нас только один котелок…
        — Думаешь, нужно больше?  — спросила Аир, едва поспевая за ним, шагающим широко.
        — Тебе видней. Я так понимаю, у нас теперь будешь готовить ты.
        — А кто готовил раньше?  — поинтересовалась она.
        Он ухмыльнулся.
        — По очереди. А чаще жевали, что придется. Я помню, как мы однажды ели сырых крыс. Ничего, можно есть. Но теплое — оно и в Пустоши теплое.
        — Крыс?!
        — В Пустоши они большие и довольно нежные. Мы их наловили, но готовить было лень, кроме того, очень хотелось есть,  — вступил в разговор Тагель.  — Вот мы их и съели просто так. Но теперь-то у нас, слава богам, есть хозяйка.  — Он ободряюще улыбнулся и похлопал Аир по плечу.
        Ярмарка оказалась очень богатой. Аир выдали кошелек с серебром (она тут же припрятала его поглубже за пазуху и все щупала, боясь потерять) и отпустили, наказав купить все нужное, а потом ждать в условленном месте. Она ходила, оглядываясь, совершенно ослепленная богатствами, разложенными и расставленными вокруг. Девушка никогда не видела столько добра сразу и потому удивлялась, а так-то, по правде сказать, на этом рынке не продавалось ничего особенного, разве что привозные ткани, тонкостенная посуда да кованые предметы. Аир надолго задержалась сперва у торговца тканями, даже купила небольшой отрез тончайшей льняной материи, такой нежной, что полотно и теперь, без предварительной стирки было приятно к телу, а потом у ювелира. Но тут только посмотрела, глотая слюнки, и отошла.
        В результате она потратилась на небольшой котелок в добавление к тому, который уже имелся у компании, и кой-какую походную утварь вроде короткого ножичка с кривым лезвием для потрошения птицы или металлического прута для насаживания мяса, чтоб жарить его прямо на углях. Прикупила провизии и на удивление дешевой у одного из торговцев соли, чтоб до отказа набить кошелек — она прекрасно знала, что соли в походе много не бывает.
        — Льна купила?  — спросил за спиной Хельд, и она повернулась к нему, готовая давать отчет о своих тратах.
        — Только такого…
        — Прекрасная ткань. Иди купи еще. Для повязок лучше нет.
        — Для повязок?
        — Конечно.  — Он осторожно погладил жену по голове, как ребенка.  — Ты думаешь, обойдется без ранений? Я в это не верю ни на медяк. Пойдем. Может, ты еще чего-нибудь хочешь для себя?
        Он купил ей красивые бусы из бронзовых, начищенных до блеска шариков вперемежку с бусинами горного хрусталя и повесил на шею. Она увидела, что он ею любуется, и зарделась.
        В этот день они еще раз плотно закусили в трактире, немного отдохнули — просто посидели в первой, самой большой зале и посмотрели, кто чем занимается, послушали разговоры. Маг уже уехал, как сказал Топтуга, но было много торговцев, охотников и несколько местных крестьян — они развлекались, как могли. Тагель показал Хельду купленные им наконечники для стрел и кинжал, дождался одобрения и подсел к Ридо, который тоже обзавелся кое-каким новым оружием и теперь только что не обнюхивал его, знакомясь. Гердер с мрачным видом пил пиво, но, кажется, совсем не хмелел — глаза у него были прежние, ясные, и все движения такие, как всегда. Впрочем, Аир не слишком много понимала в воинах, но то, что Гердер — прекрасный воин, она чувствовала кожей. Ей всегда нравились такие.
        — Да, Гердер — это самородок,  — сказал Хельд в ответ на ее осторожные расспросы.  — Он рейнджер, каких можно по пальцам пересчитать, лучший из нас. Его учили тому, что должен знать рейнджер, чуть ли не с рождения. Вообще-то ему логичней было бы занять мое место в компании.
        — Но в таком случае почему он не предводитель?
        — Он молчалив. А мне приходится очень много работать языком, особенно когда мы не в Пустошах. Кроме того, он… как бы это сказать… он не лидер. Не любит быть первым. Но если он вдруг погибнет, наша группа, боюсь, может развалиться. Вот так.
        — Ты ему завидуешь?  — спросила она вдруг.
        — Завидую?  — не понял он.
        — Ну, хочешь быть таким, как он? Хотел бы, чтоб тебя тоже… ну, учили с детства?
        — Честно говоря, нет. Он мне говорил, что никогда не был ребенком или подростком, а сразу взрослым. Слишком взрослым. Не думаю, что он был счастлив. И вряд ли он по-настоящему счастлив теперь. Мне кажется, он хочет чего-то, и сам не знает чего… Ладно, котенок, завтра рано выходим, так что иди-ка отдыхать. Ляг в уголке, у окна, там уютней всего. И там на тебя никто не наступит.



        Глава 3

        Аир по наивности, свойственной каждой девушке ее возраста и некоторым постарше, в глубине души была уверена, что Пустоши — место угрожающе страшное, и что там наверняка даже земля другая, чем в окрестных областях. На поверку вышло совсем иначе. Она даже не заметила, как компания пересекла невидимый рубеж, как углубилась в покинутые земли. Вокруг тянулся прежний лес, вернее, редколесье, заросли молодых деревьев встречались здесь редко, буреломы тоже, и ехать было одно удовольствие. Рейнджеры выглядели такими же, как всегда, напрягались не больше, чем обычно, ехали спокойно и почти не смотрели по сторонам. Единственное, что могло бы обратить внимание несведущего — то, что они не разговаривали, даже Тагель открыл рот всего пару раз за день, и то по делу. На ужин ели какую-то птицу, подстреленную Ридо и запеченную Аир в глине, а спали под елью, в ее ветках, образующих подобие навеса.
        Словом, путешествие началось приятно и без особых хлопот. И потом, когда лес расступился, а перед глазами, залитая солнцем, развернулась лесостепь, девушка только залюбовалась. Она даже не сразу заметила, что Хельд, оказывается, вынул лук из чехла и уже стянул тетивой его края. Лук так просто не снаряжают для стрельбы, это каждый знает, тетиву ставят на место лишь тогда, когда собираются стрелять. Стрелять было не в кого, Аир посмотрела на мужа с недоумением, но тут же вспомнила, где находится, и прикусила язычок.
        — Теперь запомни, малыш,  — заговорил он, даже не глядя на жену — взгляд его скользил по окрестностям, по невысоким холмикам, валунам, пятнающим ярко-зеленую с прожелтью траву, по группам деревьев.  — Смотри вокруг внимательно. Если нападут, прячься либо за меня, либо за кого-нибудь еще и доставай кинжал — на всякий случай. В драку не лезь, но и не жди, что от налетевшей на тебя твари будет отбиваться кто-либо другой. И — главное — следуй своим чувствам. Не стесняйся. Если тебе покажется, к примеру, что на пятке у Гердера сидит что-нибудь опасное, скажи ему об этом. Если ничего не обнаружится, никто над тобой смеяться не станет. Поняла?
        — Поняла.
        — Не отдаляйся от меня. Держись с группой.
        — Хорошо.
        Мужчины почти не переговаривались, но она чувствовала, что между ними существует какая-то связь, и если кто-то из них увидит опасность, другие узнают об этом едва ли не прежде, чем он предостерегающе крикнет. Все были внимательны, но не напряжены, наоборот, расслаблены и словно бы задумчивы. Аир знала, что это не так. Ей было приятно смотреть на то, как они изменились, наблюдать за ними, тем более что выслеживать опасности она не умела все равно. Да и, путешествуя по этим землям, трудно было поверить в какие-либо опасности. Другое дело, будь земля черной, небо серым, трава выжженной, а деревья узловатыми и уродливыми — другое дело. Но трава, пересыпанная звездочками степных трав, зеленела вовсю, деревья росли такие же, как и в лесу возле родной деревни Аир, а небо было ослепительно ярким, каким оно бывает в самые ясные, самые погожие летние дни.
        По степи передвигались долго, пока не забрались сильно к востоку и не углубились в еще одну лесистую область, видимо, вторгающуюся в открытое пространство подобием гигантского языка. Здесь было больше деревьев, а валуны превратились в скалы, прикрытые землей и потому в основном затканные зеленью. Лошади передвигались с трудом, недоверчиво похрапывая, но шли — как оказалось, они вообще были из породы умных, легко поддающихся обучению, и умели не только ходить бесшумно, но и приноравливаться к обстоятельствам. Кроме того, они отличались силой и выносливостью, и, как казалось, без особого труда тащили на себе внушительных размеров мешки с овсом — собственный запас. Поскольку от первоначально имевшихся у компании лошадей осталось только две, излишне было спрашивать, откуда рейнджеры взяли деньги, чтоб так хорошо экипироваться — на том сельском рынке коней покупали охотно, тем более хороших. Рейнджеры продали лишних коней и закупили припасов.
        Привал они устроили у скал, поросших вереском.
        — Здесь рядом болото?  — спросила насторожившаяся Аир.
        — Озеро,  — ответил Хельд.  — Ночевать будем на его берегу.
        Озеро оказалось великолепное — огромное, густо-синее, значит, глубокое, его берега поросли камышом, но совсем узкой полоской, а за камышом сразу начинался лес. Правда, в некоторых местах берег был скалистый, и в свете солнца скалы казались желтыми, как масло, а не серыми, какими были на самом деле. А далеко на юге — Аир увидела, потому что они поднялись на вершину одной из скал, метров сто высотой, благо с довольно-таки пологим склоном — голубели горы.
        — Мы туда идем?
        — Туда.
        Больше не было сказано ни слова. Лошади, осторожно ступая, спустились почти к самой воде, но пить их не пустили, и еще некоторое время компания путешествовала берегом, хотя по дороге встретилось не меньше трёх приличных мест для стоянки. Похоже, рейнджеры бывали здесь не однажды, потому что ехали уверенно, ни разу не уткнулись в непроходимое для лошадей место. Только один раз произошла заминка — когда компания вышла к тому месту, где в озеро впадала речка, и лошадка, несшая Аир, сперва не пожелала войти в воду. Течение здесь оказалось слабым, кроме того, устье делилось на несколько неглубоких рукавов, и Хельд, спешившийся и подхвативший упрямицу за узду, смог заставить ее перебраться на другой берег. Он снял жену с седла и махнул рукой Фроуну — тот подхватил лошадь Аир за узду и потянул от воды. Нужно было проследить, чтоб кони сперва остыли, и только потом их допускали к воде, иначе они могли запалиться в самом начале путешествия и ослепнуть или как-то иначе пострадать.
        Никто не произносил ни слова, и Аир легко втянулась в эту «молчанку», потому что от природы не была болтлива. Она уже привыкла, что на стоянках Тагель притаскивал дрова, Гердер разводил огонь, а ей надлежало принести воду и приготовить еду. Но на этот раз они стали лагерем рано, солнце еще не коснулось горизонта, и она не знала, надо ли торопиться разбирать припасы, варить кашу, или можно немного погулять вокруг лагеря. Да и потом, ее все тревожил этот шум, доносящийся из-за деревьев. Похоже на шум водопада. Или здесь есть водопад?
        — Маленький,  — ответил Хельд.  — Хочешь помыться?
        — А можно?  — обрадовалась Аир.
        Муж кивнул.
        Судя по всему, река текла с Мисбелы, хребта, делящего северную часть Империи на две равные части, то есть с земель, практически совсем не занятых Пустошью. Аир с удовольствием извлекла из своего мешка кусок льна, предназначенного на повязки — сейчас она собиралась использовать его как полотенце,  — чистую рубашку и побежала купаться.
        — Кто будет ее сторожить?  — усмехаясь, спросил Тагель.  — Может, я? Я сейчас не занят.
        — Или я,  — предложил, подхватывая шутку, Ридо.
        — Раз не занят,  — неторопливо произнес Хельд, поднимая с земли лук — меч и так висел у него на поясе,  — подготовь стрелы, ты же купил новые наконечники, насколько помню, а на древки не насадил. Ридо, помоги ему,  — и неторопливо ушел вслед за Аир.
        Он подобрался почти вплотную, но при этом так, что она его не видела, и пристроился на валуне, скрытом кустами. Она уже разделась, аккуратно сложила одежду и теперь осторожно ощупывала дно босыми пятками, подбираясь под водопад. Водопадик был маленький, невысокий, под ним вроде бы можно мыться, только согнувшись, но против ожиданий заводь оказалась довольно глубока, в ней было очень приятно купаться и можно даже плавать. Аир добралась до потока — к этому моменту она уже погрузилась в воду почти по плечи — и принялась мыть голову, довольно отфыркиваясь. Тело ее отсвечивало мягко-белым, молочным, и на мгновение Хельд даже перестал наблюдать за лесом и валунами — так увлекла его мысль, что эта девушка принадлежит ему, и только от него зависит, когда она на самом деле станет его женщиной.
        Он быстро очнулся, мотнул головой и стал оглядываться, досадуя на самого себя. Рейнджеры не зря предпочитали не брать с собой в поход женщин. Женщины, как правило, хуже подготовлены, на них отвлекается внимание, потому что товарища надо вытаскивать в любых обстоятельствах, пока есть хоть какая-то возможность — это закон Пустошей,  — а представительниц слабого пола приходится спасать слишком часто. Женщины менее уравновешены, у них слишком богатое воображение, и когда становится жарко, то именно воображение, подсовывая им угрожающие картины того, что вот-вот случится, совершенно выбивает их из колеи. В Пустошах слишком мало времени, чтоб тратить его на истерики.
        Но Аир им нужна, и придется возиться. Что ж, пока она вела себя хорошо — не болтлива, вынослива, деловита. Может, с нее еще будет толк. А нет — можно будет вернуться, оставить ее в городе и попробовать еще раз. Но так не хочется отказываться от возможности использовать реда.
        Девушка закончила мыться и, скрутив мокрые волосы на затылке, без всплеска нырнула. Вода была прозрачна, и Хельд видел каждое движение ее тела, правда, несколько искаженное. Плавала она хорошо. Он присел, подождал, пока она вылезла, обтерлась, оделась и пошла к лагерю, проводил взглядом до самой границы лагеря, прислушался, разделся сам и нырнул прямо с валуна. Здесь можно было хорошо поплескаться, а вот в большое озеро не рекомендовалось лезть. Какие твари жили там, никто толком не знал, но известно было, что они там водятся.
        Когда он вернулся, жена уже поставила котелок на огонь, бросила туда вяленое мясо и причесывалась у огня, сбрасывая капли с гребешка на угли. Вода шипела, и пар смешивался с дымом. Аир жмурилась, но не отодвигалась, привычная к дыму, сама же одним глазом поглядывала за водой, а другим — на озеро. Солнце медленно уходило за кромку леса, по небу разливалось закатное сияние, пламенела зеркальная гладь воды, и ничто вокруг не напоминало о какой-либо опасности. Впрочем, здесь обычного зверья водилось немало, с нечистью животные как-то уживались, то ли деля участки леса, то ли просто стараясь не приближаться друг к другу. Хельд прикинул что-то и покачал головой. Пока была возможность, следовало охотиться, беречь сухие припасы, потому что в глубине Пустошей животные встречаются очень редко, и зачастую они уже сильно изменены магическим фоном. Не каждого из них можно было есть. Гигантских волков, к примеру, не рекомендовалось.
        Он нагнулся и шепнул несколько слов Тагелю, тот пожал плечами, забрал лук и ушел в лес, за ним последовал Фроун. Охотиться в этих местах рекомендовалось вдвоем — один выслеживает дичь, а второй прикрывает ему спину. На всякий случай.
        — Тут так тихо,  — мечтательно произнесла Аир, когда Хельд присел рядом с ней.  — Так уютно…
        — Тебя огорчает, что никто на нас пока не нападает?  — усмехнулся он.  — Не волнуйся, скоро это удобство канет в Лету.
        — Куда?
        — Прекратится, в смысле.
        — Да я не огорчаюсь,  — принялась оправдываться она.  — Удивляюсь просто.
        — Я тоже. Но, честно говоря, нисколько не стремлюсь к встрече с колдовскими тварями. Но придется.
        На следующий день они миновали озеро, а еще через день снова вырвались на простор степи. Казалось бы, хорошо — любую опасную тварь будет видно за несколько миль, особенно если она крупная, но рейнджеры подобрались, и скоро даже неопытной Аир стало понятно почему — они тоже теперь были как на ладони. И где-то к середине дня девушка познакомилась с повадками местных существ. Рейнджеры ехали среди двух рядов валунов, в густой траве, когда из-за большого валуна в Ридо метнулась какая-то стремительная тень. Миг — и Ридо уже валялся на земле, а нападавший, промахнувшийся совсем немного, приземлился на камень с другой стороны и снова прыгнул. Ридо успел развернуться и вытащить кинжал, но пустить его в ход не успел — на молодого рейнджера существо шлепнулось уже мертвым, нанизанным на стрелу, словно бабочка на булавку. Гердер неторопливо опустил лук.
        Ридо сбросил с себя существо, и тут-то стало видно, что оно больше всего напоминает гигантского кузнечика с непропорционально маленькими задними ногами и огромными челюстями.
        — Кода,  — констатировал он и с сожалением оглядел испачканную зеленой кровью куртку.
        Гердер, спрыгнув с седла и держа лук с наложенной на тетиву стрелой наготове, медленно подошел к валунам, а потом поднялся на один из них.
        — Фроун, тоже посмотри,  — велел Хельд.
        Подтолкнув пяткой свою кобылку, Аир подъехала ближе и смотрела, как Хельд, осторожно наклонившись над кузнечиком, что-то делал с помощью ножа с его головой. Выпрямился, держа в пальцах какой-то прозрачный мешочек, похожий на рыбий пузырь, наполовину полный зеленоватой жидкостью, осторожно сунул в какой-то флакончик и спрятал его в седельную суму.
        — Что это?  — спросила она тихонько и так, чтоб муж мог не отвечать, если б не захотел.
        — Эти твари ядовиты,  — сказал Хельд, обтирая руки.  — Яд смертельный. Но если его попадает в кровь очень много, то он становится противоядием от самого себя. Мало ли что. Если кого-то из нас укусит кода, будет очень кстати.
        На вершине одного из валунов появился Фроун, а потом и Гердер.
        — Есть?  — спросил предводитель.
        — Есть,  — ответил Фроун.  — Но далеко. Метрах в ста отсюда. Несколько штук.
        — Едем.  — Хельд резко махнул рукой.
        Компания, тут же сев верхом, заторопилась прочь. Аир ехала и думала, насколько же развита у этих мужчин реакция. Сама она в подобной ситуации не успела бы не то что вынуть кинжал, но и даже вовремя упасть с лошади. К тому же Ридо скатился с седла так, чтоб сразу вскочить, нисколько не ушибся. Она видела — Ридо ехал как ни в чем не бывало.
        Дневного привала устраивать не стали, торопясь куда-то, и, к счастью, до вечера на них больше никто не напал. На ночь они устроились к удобной маленькой пещерке, даже не пещерке, а выемке в груде валунов, сцементированных собственной тяжестью и землей. Тагель развел костер у входа, примерно в шаге, а спать устроились под нависающими камнями — Хельд объяснил, что это наиболее безопасное место в округе. Дежурство установили по жребию еще до того, как вошли в Пустоши, и теперь строго придерживались очереди. Первым сел дежурить Фроун, он же посреди ночи рубился с кем-то, но никто из рейнджеров не шевельнулся, и Аир тоже не стала вставать, только вынула кинжал и переменила позу, чтобы удобнее было вскакивать. Вскакивать не понадобилось, Фроун разделался с тварью, которой девушка в темноте даже не увидела, пинками оттолкнул тело в сторону и сел на прежнее место. Утром у него никто ни о чем не спросил.
        Через пару дней, прошедших относительно спокойно, рейнджеров всполошило какое-то шевеление травы вдалеке, они спешились, залегли и уложили лошадей. Даже необученная лошадка Аир легла вместе со всеми и затаилась. Хельд, оказавшийся рядом, прижал коньку ноздри и стиснул руку жене. Она прижалась к земле и почти ничего не видела, только как по траве прошла волна и скрылась на севере.
        — Повезло,  — с облегчением выдохнул Хельд, они переждали немного и поехали дальше. Жене он объяснил, что существа эти опасны, и очень, в особенности тем, что ходят большими группами. Отбиться от них сложно, но, к счастью, они рейнджеров не заметили.
        Продвигались дальше. Аир подустала, но держалась без труда. Она не высыпалась ночью и потому норовила подремать в седле, но, застукав ее за этим, Хельд посмотрел на жену так, что она почувствовала себя очень неуютно и предпочла больше не спать днем. Вот тоже, если посмотреть, добрый же муж ей достался. Другой за проступок мог бы и выдрать. И правильно. О ней же заботится.
        Степь тянулась дальше и дальше, время от времени путешественники углублялись в маленькие лески, они непонятно почему пятнали степь и обычно имели не более десятка миль в поперечнике. В лесу Хельду и Гердеру не нравилось, и компания не задерживалась там долго. В одном из лесков их атаковали какие-то существа, похожие на больших ящериц, покрытых сверху роговыми панцирями и умеющих на метр стрелять щупальцами, прячущимися где-то в коже по сторонам головы. Кроме того — Аир легко догадалась,  — у них опасны языки, которыми они стреляют примерно настолько же далеко, как щупальцами. Девушка не представляла, как можно сражаться с ними при помощи кинжала, да и лука тоже, а потому прижалась к дереву, свернулась клубочком в его корнях и в таком виде стала ждать результата боя. Рейнджеры хоть и с трудом, но справились с ящерицами, поискали друг на друге раны и ранки, к удовольствию своему ни одной не нашли, похвалили Аир за мудрое поведение и отправились дальше. Лошади тоже не пострадали, на них ящерицы даже не обратили внимания. Видимо, решили, что лошади для них великоваты.
        По дороге Аир собирала грибы, но часть из них муж отобрал у нее, сказав, что они ядовиты, а еще пару шляпок, посмеиваясь, припрятал в аптечку. Насколько она поняла, это был какой-то стимулятор. Что муж собирается с ним делать, она не поняла, но и спрашивать не стала.
        К слову сказать, подаренная магом аптечка поставила ее в тупик, большую часть снадобий, находящихся там, она не знала вообще, а остальные не смога опознать. Хельду пришлось разложить перед ней все флакончики, свертки, кожаные и пергаментные кармашки и объяснить, что к чему. Теперь при случае Аир смогла бы воспользоваться медикаментами, но, сказать откровенно, немного побаивалась их. Она побаивалась всего, что было связано с магией, хотя сама обладала врожденным магическим зрением и еще кое-какими способностями, о которых пока мало что знала. Муж сказал ей, что развить ее таланты сможет и крайняя необходимость, и просто случайность. Само собой, реды были первыми магами этой земли, и лишь потом путем проб и ошибок, опытов и раздумий магия была превращена в науку. Теперь ею в определенных пределах мог овладеть любой — даже полная бездарность, только если была усидчива и обладала хорошей памятью.
        Через несколько дней пути по степи у команды возникла проблема с водой. У всех были фляжки, воду экономили, сами почти не пили, лошадям давали мало, питались только дичью, зажаренной или запеченной на углях, но жидкость все-таки расходовалась, а два встреченных по пути ручейка были забракованы, в первый раз Гердером, во второй — Аир. Она не могла понять, чем эта вода так ей не понравилась: то ли запахом, то ли чем-то еще на грани осознания — но никто не стал проверять правоту девушки. Она даже удивилась, видя такое серьезное и абсолютное повиновение. Они на самом деле доверяли ее суждениям и даже не собирались над нею смеяться. Как необычно…
        С первым гиодом (так рейнджеры называли крупных магических тварей, напоминающих помесь пиявки с лягушкой, только размером с двенадцатилетнего ребенка) схватился Хельд, ехавший немного впереди отряда как дозорный, и справился довольно быстро — остальные мужчины не успели прийти ему на помощь. Но что было плохо — гиод успел атаковать, и атака пришлась в лошадь. Гиоды умели наводить морок, и теперь несчастное животное дрожало, не переставая, и норовило унестись в степь. Но, слава богам, морок оказался то ли не слишком силен, то ли не очень убедителен, в любом случае лошадь не пришла в неистовство, и Хельд с помощью Фроуна сумел ее удержать, пока наведенное не развеялось.
        Нагнувшись над лягушкообразным существом, Гердер внимательно его осмотрел.
        — Вода,  — и указал, не прикасаясь, на слегка влажную морщинистую кожу брюха.
        — Да, недалеко,  — согласился Хельд.  — Пошли?
        Они еще не добрались до кромки холма, как Тагель, на этот раз высланный вперед (Хельд не хотел оставлять свою лошадь без присмотра, мороки гиодов иногда бывали с сюрпризом), жестом велел не двигаться и заскользил по земле и камням обратно. Именно заскользил — плавно и совершенно бесшумно.
        — Отведите лошадей,  — выдохнул он, оказавшись рядом.
        — Что там?  — Хельд жестом велел Ридо забрать лошадей.
        — Водопой.
        — В смысле?
        — А посмотрите…
        Аир тоже позволили вскарабкаться на холм, поскольку Хельд, рассчитывающий на ее магическую помощь, теперь старался держать жену под рукой. Она осторожно приподняла голову над землей — больше, чем это было нужно рейнджерам,  — и, ошеломленная, увидела картину, которая прежде могла бы присниться ей разве что в самом жутком кошмаре… Впрочем, нет. Присниться подобное ей не могло, поскольку на это не хватило бы ее воображения.
        Солнце ласково освещало почти ровную долину между гребнями холмов, обнимающих ее со всех сторон. По долине протекала река, сильно расширяющая свое русло как раз в этом месте, так что теперь эту часть реки можно было называть вытянутым озерцом с притоком и оттоком. Берег был пологий, кое-где поросший камышом, и теперь среди грубых буро-зеленых колышущихся под ветром растений топтались самые различные существа. Здесь были мелкие вроде того кузнечика, которого Ридо прикончил в самом начале их путешествия, только самые разномастные, средненькие, размером приблизительно с оленя или медведя, и крупные. Эти по габаритам, пожалуй, превышали размеры того жилища, в котором Аир родилась и выросла. Она содрогнулась и прижалась к траве.
        — Хорошо, что нет летучих,  — шепнул Тагель.
        — С чего ты взял — нет?  — возмутился Фроун.  — Разуй глаза и посмотри. Слева.
        — А, дерьмо…
        — Тише!  — оборвал Хельд.  — Предложения есть?
        — Развернуться и уползти. Можем заложить дугу мимо тех скал…
        — Нам вода нужна,  — отрезал Хельд.  — Эта дуга — еще три дня до ближайшего источника. Что будет там — неизвестно.
        — Может, подождать?  — робко предложила Аир.
        — Нет смысла,  — серьезно ответил Фроун.  — Они отсюда не уйдут. Их станет поменьше — это верно. Но все не уйдут.
        — Станет поменьше…  — повторил задумчиво Хельд и посмотрел на Гердера.
        Тот криво улыбался и хоть и неохотно, но ответил:
        — Придется.
        — Кто пойдет?  — уточнил понявший суть этих взглядов и слегка приунывший Тагель.
        Хельд снова посмотрел на Гердера и тот опять усмехнулся. Удовлетворительно.
        — Уползаем,  — скомандовал предводитель.
        До вечернего полусвета они досидели в кустах, причем без шуток. В лесок, вернее, бедноватую группу деревьев неподалеку от реки рейнджеры почему-то не пошли, хотя там, на взгляд Аир, прекрасно можно было укрыться. Она уже привыкла относиться к мнению опытных мужчин с доверием, без всяких глупых «почему», и молча решила, что среди этих деревьев, должно быть, тоже скрывается какая-нибудь опасность.
        Но вот что было ей по-настоящему непонятно, так это почему к реке нельзя подобраться в каком-нибудь еще месте, кроме долины. Помолчав, она, подстегиваемая острым чувством жажды, задала свой вопрос и получила исчерпывающий ответ:
        — Дальше она будет течь в скалистых берегах. К воде нельзя будет спуститься по склону, даже с веревкой, потому что в трещинах живет уйма всяких хитрых бестий, мелких и опасных, а человек на веревке беззащитен. Выше долины река заселена мелкими летающими рыбками, они опасней пираний, в частности тем, что нападают и на тех, кто на берегу. Не знаю, почему они живут только выше озера… То есть встречаются и ниже, но не такими ордами.
        — А у самого края долины? С этой стороны.
        — Никак.  — Хельд пожал плечами.  — Там шершни. Гнездо.
        — И что?
        — И ничего,  — несколько раздраженно ответил ей муж.  — Потерпи, пожалуйста. Я понимаю, что тебе очень хочется пить. Ничего не поделаешь. Неужели ты думаешь, это обычные шершни?
        Аир тоскливо замолчала. Безумно тяжело было страдать от жажды в нескольких десятках шагов от воды, но рейнджерам надо было доверять. Надо. Они знают, что делают.
        Солнце медленно клонилось к закату, время тянулось томительно, и в какой-то момент, очередной раз решив, что она не выдержит, Аир ткнулась носом в траву.
        — Ты с ума сошел,  — услышала она шепот Тагеля.
        — Нет,  — холодно ответил Гердер. Девушка насторожилась.
        — Это не вариант. Тебя сожрут прежде, чем ты доберешься до воды.
        — У нас нет выбора. Если не разживемся водой, помрем все,  — тихо сказал Хельд.  — С нами неподготовленная.
        — Я думаю, Аир предпочтет быть живой. В любом случае.
        — Если закладывать дугу, то нужно было сразу идти. Мы почти целый день потеряли. Жена теперь не дойдет.
        — У Гердера ничего не получится. Не надо быть провидцем, чтоб это понять. Он — великолепный рейнджер, но опыт его не спасет.
        — Опыт ни при чем,  — ответил Гердер и снова принялся разглядывать берег и мелькающих там существ.
        — Хельд, скажи ему, что это самоубийство,  — шепотом протянул Тагель. Ридо и Фроун угрюмо молчали.
        — А что делать?  — ответил вопросом супруг Аир.
        Она вдруг вытянулась, но так, чтоб не высунуться из-за кочки, посмотрела в небо и выдохнула:
        — Тучи.
        Едва слышное шуршание, и в мгновение ока рядом появился Хельд. Он с тревогой посмотрел в глаза жене.
        — Что ты сказала?
        — Тучи.
        — Ну и что?
        — Будет дождь.
        Он оглянулся на оставшихся сзади мужчин, потом снова посмотрел на Аир.
        — Ты уверена?
        — Да.
        — А этот дождь… он будет чистым?
        — В смысле?  — удивилась она.
        — Ясно.  — Хельд отполз немного назад, так же беззвучно, и махнул рукой.  — Отпадает, слышишь, Гердер? Лежим.
        — А если девочка ошиблась?  — обстоятельно поинтересовался тот.
        — У нас все равно нет выбора. Утром в любом случае выпадет роса, станет легче.
        — А теперь носом в землю!  — внезапно скомандовал Гердер, и они замерли.
        Над головой прошелестела крыльями целая стайка каких-то существ, ломко и остро, от них пахнуло холодком, но что это за существа, Аир не видела, поскольку послушно лежала лицом вниз. Ее мучил только один вопрос — ведь если эти летучие твари решат напасть, все они окажутся перед ними совершенно беззащитными. Лежа лицом вниз, невозможно оказать хоть какое-то сопротивление. Но существа не напали, возможно, они умели реагировать только на движущуюся дичь.
        Потом потянулось время до ожидаемого дождя. Было жарко и душно, как всегда перед грозой, и каждая минута отдавалась в висках страхом — будет не будет… И как… Солнце не то чтобы пекло, оно уже клонилось к закату, но трава, на которой лежала Аир, пахла зноем и пылью. Что-то давило, трудно было дышать, Хельд с тревогой поглядывал на жену, но она по-прежнему не чувствовала в приближающемся дожде ничего опасного. Это был самый обычный дождь. Мужчины обливались потом, но не смели шевелиться, потому что, почуяв приближение грозы, заволновалась нечисть у водопоя. Как объяснил супруге Хельд, некоторые из местных существ получились из обычных животных, только долгое время находившихся под воздействием магического фона, либо же как продукт скрещения животных и рукотворных демонов, или обычной, окрепшей в Пустошах нечисти. Подобное соединение было возможно не у всех видов и не слишком часто, но бывало, и давало самые неожиданные результаты. «Никогда нельзя знать, что встретится тебе на пути,  — говорил он.  — Сколько хожу, а постоянно какие-то новые твари попадаются». Аир лежала, мучаясь от особенно
обострившейся в духоте жажды, и думала — что же будет, если поблизости окажется какое-нибудь существо с особенно тонким нюхом и особыми гастрономическими пристрастиями — свежая человечина. Тогда они пропали.
        А потом разом потемнело, дохнуло свежестью, и, погрохотав немного, слегка рассеяв полумрак, хлынул дождь…



        Глава 4

        С тех самых пор, как образовались Пустоши, разрезав некогда огромный и богатый край на неравные половины, Империя состояла из двух частей — Северной и Южной. Узкая полоса незанятой Пустошами земли, горные перевалы и море — вот три пути, по которым части Империи могли сообщаться друг с другом, но все они были неудобны, а других не осталось. В течение двух сотен лет — все то время, пока в Брошенных Землях плодилась нечисть,  — императоры один за другим пытались наладить дорогу прямиком, высылали войска в надежде расчистить хотя бы узкий путь, но ничего не получалось. Нечисть не признавала никаких границ, кроме очертаний Пустошей, два войска не вернулись, а одно, самое большое, выбралось оттуда настолько потрепанным и истаявшим, что правители больше не повторяли попыток. Императорами была назначена огромная награда тому магу, или тем магам, которые предложат, как привести Пустоши в прежнее, до катастрофы, состояние, но желающие получить награду пока никак не могли подтвердить свою состоятельность. Кое-кто из них, признанные шарлатанами, были даже казнены — правители отличались крутым нравом. Да и то,
иначе правителям нельзя.
        Новой столицей Империи стала Беана, большой и красивый торговый город, не чета, конечно, Белому Лотосу. На юге же так называемой младшей столицей, где сидел наместник императора, нарекли Влозу. Оттуда нити управления тянулись к самым границам Империи, но последние годы император практически не вникал в управление южной частью своих владений. Не то чтобы он настолько безоговорочно доверял своему наместнику, просто для того, чтоб все контролировать самому, надо находиться на месте, а ездить туда-обратно немыслимо. Медленно, но верно Империя превращалась в два государства, одно пока было подчинено другому, но тем не менее.
        Беана, выросшая за последние двести лет почти втрое, стала прекрасным и благоустроенным городом, но ее по-прежнему отмечала особая специфика торговых городов — она в первую очередь служила точкой пересечения торговых караванов, самым большим рынком в мире, изобиловала лавками и толпами торговцев, по вечерам наводняющих трактиры. Город стоял на реке, впадающей в море, течение было довольно слабым, река широка, величественна, судоходна, берега и устье тщательно охранялись, а пошлины были невелики — купцов старательно обдирали потом, уже на рынках. Недостатка в желающих везти товар в Беану никогда не ощущалось. И с раннего утра до раннего утра, даже ночью, город кипел, рынки не закрывались никогда, завлекательно освещенные трактиры и дорогие рестораны привлекали полуночников, и только спальные кварталы, где стояли особняки знати и богачей, окруженные садиками, и огромные доходные дома, где можно было снимать комнаты, с наступлением темноты погружались в молчание и сон.
        Императорский дворец возвышался над городом, еще в прежние времена его возвели на вершине гигантского пологого холма, больше похожего на гору, а за двести лет расширили и достроили. От города был отрезан большой кусок, превратившийся в парки и сады дворца, обнесенные стеной, сравнимой с крепостной. Жизнь в новой столице была налажена, и императорский дворец, пожалуй, смог бы сойти за новый символ Империи… Вот только у Белого Лотоса это получалось намного лучше, и о том времени тосковали даже те, кто того времени не помнил. А помнил его мало кто — в Империи только представители правящей династии и их родственники, несущие в крови ту же жизненную силу, отличались долгим жизненным сроком.
        Впрочем, надо отметить, что за последние двести лет на троне сменилось пять императоров — долгий жизненный срок им не помог. Все они умерли по разным причинам, один из пятерых отрекся от престола, и теперь жил в монастыре, специально для него построенном, а его сын царствовал ныне. Надо сказать, он был уже в годах, за двести семьдесят, по меркам рода почти конец жизни, мало кто из представителей Династии переступал порог трехсотлетия. Так уж получилось, что вступил он на престол, того не ожидая. Отец его принял корону после своего брата, не имевшего наследников мужского пола, но почти сразу отрекся. Самое неожиданное состояло в том, что отец был старше сына всего на пятнадцать лет, и неизвестно было, кто из двоих скончается раньше, поскольку пятнадцать лет при среднем жизненном сроке в триста — незначительная разница.
        Старый советник стоял у окна, рассматривал мельтешащую внизу разноцветную толпу — даже на площади перед магистратом умудрялись чем-то торговать — и в который раз для самого себя пытался решить самую главную проблему Династии, которая чем дальше, тем больше тревожила и знать, и людей императора. Кто будет править после нынешнего государя, если он, как и его дядя, за двести семьдесят лет не сумел обзавестись наследником? Кому предложить корону после его смерти?
        Сидевший в кресле у стола новоназначенный наместник Северной Старицы, отпрыск знатного и богатого рода Хабель, думал о том же. Они долго молчали, и постепенно наместник отвлекся, принялся размышлять о Беане, о ее рынках. А еще о том, что где-то искать деньги на строительство Северного Тракта, который был начат пятьдесят лет назад, да брошен, наверняка придется ему самому, чтоб его Северная Старица не оставалась захолустной областью, куда только зимой и можно добраться. Во вверенных ему землях наместник, если не нарушал законов, установленных императором, был полновластным владыкой, самым высокопоставленным, самым могущественным, и от развития края, от его значения во всех смыслах зависело и его влияние.
        — Если у его величества не появится наследник, нас ждет междувластие,  — сказал советник, и Эрденхарт Хабель вздрогнул. Незаметно, впрочем, потому что владеть собой должен уметь каждый знатный человек, делающий карьеру при дворе.
        — Думаю, это будет не так уж плохо,  — рискнул заметить он.  — Лучше избранный сильный государь, чем слабая случайность. Кто из последних оставшихся в живых отпрысков Династии может похвастаться настоящим даром правителя?
        Отвернувшись от окна, советник смотрел на Эрденхарта с таким настораживающе отстраненным интересом, что легко можно было заподозрить в нем провокатора. Но наместник просто знал, что его друг не провокатор, и потому ни на миг не потерял присутствия духа.
        — Ты был бы прав, если бы нового правителя избирал совет знати.
        — Почему же нет?  — удивился тот.  — Кому еще?
        — Ты слишком молод и не знаешь обычаев, древних, но действующих.
        — Ты о чем?
        — О том, что, если у императора не будет детей, хотя бы дочери, судьба Империи окажется в руках Храма.
        Советник (а звали его Лео дома Тайрвин, но об этом знали далеко не все, привыкли именовать советником и за глаза, и в глаза) по женской линии вел свой род от Династии, жил он на свете уже двести восемьдесят лет, хорошо помнил катастрофу, и ко всем тем, кто пришел в мир уже после перенесения столицы в Беану, относился как к молодежи. А ведь большинство их уже упокоилось в земле, семьи похоронили и детей их, и внуков, и правнуков, а Лео все жил, и сам себе теперь казался таким древним, какими могут быть только скалы. Но это только внутреннее ощущение, поскольку ни сила, ни уверенность не покинули его тело, он похоронил уже семь жен и недавно женился на юной красавице из молодого, незнатного рода, пленившей его своей красотой и свежестью. Скоро ждал появления на свет ребенка. Даже одновременно три пылкие любовницы не могли утомить Лео, в опочивальне он был юн, как двести пятьдесят лет назад. Воинские упражнения, которыми советник никогда не пренебрегал, лучше всего говорили ему, что он силен и что смерть еще далека. Но все-таки. Память отягощали годы и годы, километры воспоминаний и приобретенный
опыт. Выглядел Лео лет на пятьдесят, был черноволос, как любой южанин, но зато светлокож. В маму-северянку.
        По сравнению с ним Эрденхарт был неприлично молод, едва двадцати пяти лет от роду, красив, богат и беззаботен, он мало знал, мало помнил, и для него Белый Лотос являлся скорее легендой, уже полузабытым преданием, а настоящее — это Империя, разорванная на две части Пустошью — бесполезной и опасной.
        И он не знал, конечно, что было принято в старой Империи, когда прерывалась Династия, он никогда не слышал ни о чем подобном, потому что нынешней Династии уже перевалило за пятьсот лет.
        — Так кто будет решать?  — Он слегка подался в кресле.
        — Первосвященник.
        — Не может быть!
        — Но так оно и есть. Так и есть.  — Советник отошел от окна и присел во второе кресло.
        — И как же он выбирает?
        — Никто этого не знает. Но факт остается фактом — если его величество умрет, не оставив потомства, по закону власть окажется в руках Храма.
        Они помолчали, после чего Эрденхарт, весьма набожный с детства — не столько привык, сколько это было ему по характеру — осторожно спросил:
        — Ты считаешь, что, если первосвященник будет выбирать, он выберет по своему вкусу, а не по велению своего бога?
        Лео отмахнулся.
        — Сколько живу, а богов ни разу не видел и не ощущал. Все это глупости, Эрденхарт. Политика всегда и везде делается в соответствии с определенными соображениями, а не по велению бога. И я не могу даже предположить, кого захочет назвать Храм. Ну, должно быть, того, от кого они смогут ожидать побольше благ. Или того, кем смогут управлять. Может, тебя?
        Он усмехнулся, когда его молодой собеседник залился смехом.
        — Я так и понял, что ты несерьезно,  — сказал тот, отсмеявшись.
        — Нет. Я совершенно серьезно. По крайней мере во всем, что не касалось тебя.
        Тихонько поскреблись в дверь и сразу же вошли, не дожидаясь разрешения. Эрденхарт встал навстречу вошедшему, то ли из вежливости, то ли от нетерпения. Все-таки многое было в нем от мальчишки.
        — Вален, где ты пропадаешь? Мне скоро отправляться, я уж решил, что не сумею с тобой поговорить.
        Вален Рутао Седьмой смерил взглядом молодого Хабеля, его изящный походный костюм цвета темной листвы, высокие сапоги, покосился на брошенный поверх спинки кресла плащ, отделанный золотом, и демонстративно оправил свою, запыленную и простую.
        — Да ты франт. Что же касается меня, то я буквально только-только с седла. Уж как успел.
        — Все дела, дела,  — понимающе усмехнулся Эрденхарт.  — Магические заботы…
        — Именно заботы. И именно магические. Вот что скажи-ка мне, ученичок, с чего это тебя, многоопытного, вдруг отправляют наместником, да еще так далеко?
        — Все ты знаешь,  — прозвучало это удовлетворенно.  — Все знаешь как всегда. Может, и куда меня отсылают, тоже знаешь.
        — Знаю. Северная Старица.
        — Магия, да?
        — А уши у меня есть? Об этом на базаре говорят.
        — Это еще почему?
        — Говорят о том, что его величество наконец обратил внимание на север и отправил туда не кого-нибудь, а отпрыска знатного рода. Радуются.  — Маг смотрел испытующе и немного насмешливо.
        Эрденхарт беззаботно махнул рукой.
        — Бывает, учитель. Не за мои же заслуги меня отсылают! Просто я в очередной раз наступил императору на мозоль, и он решил вот так изящно от меня избавиться. Зашвырнуть меня куда подальше.
        Вален наконец соступил с порога, прошел в комнату, вежливо приветствовал советника, которого очень уважал (надо признать, что Лео мага тоже очень уважал, но по другой причине, нежели кто-либо еще, не за знания и магическую власть, а за упорство и внутреннюю силу, и только ему позволял звать себя по имени), и уселся в кресло, с которого только что встал Эрденхарт. В присутствии учеников он никогда не стеснялся, а Хабель, хоть и был его учеником весьма условно, потому что толком-то у мага никогда не учился, все равно был для Валена чем-то вроде безотказной опоры и подмоги, к которой можно прибегать в определенных случаях. Он, как любой наставник, привыкший быть наставником, считал право смотреть на учеников свысока и беззастенчиво пользоваться их услугами своим неотъемлемым правом.
        — Ну что?  — скрипуче спросил Лео.  — Каковы твои успехи?
        — Пока никак. Посмотрим. На этот раз я нашел группу получше.
        — Ты все носишься с идеей раздобыть книги Креастора? По-моему, твои попытки эфемерны. Надо набрать побольше магов и…
        — И штурмовать Пустоши, я понял. Такие идеи выдвигались.  — Рутао усмехнулся.
        — Так в чем дело?
        — В том, Лео, что магов в мире, а в особенности в моей Академии, слишком мало для того, чтоб осуществить подобный план.
        — А ты уверен, что их не хватит?
        — Хватить-то, может, и хватит, но сколько погибнет. Академия, ослабленная хоть на одного мага, уже ослаблена. А нам, насколько я понимаю, скоро предстоит борьба за власть?
        — Император еще может иметь детей,  — буркнул мрачный советник, который терпеть не мог, когда с ним разговаривали поучающим тоном.
        — Вот в этом я сомневаюсь. Сколько у него наложниц? Кажется, около десятка, и Даро говорил мне, что он к ним приходит регулярно.
        — Мало ли что он там делает! Может, в шахматы играет.
        — Ты недооцениваешь Даро. Он за свои слова отвечает.
        — Он что, видел?  — оживился Эрденхарт и тут же сник под взглядом Валена.
        — Словом, если бы правитель мог иметь детей, то одна из его наложниц непременно бы родила. Хоть девчонку какую-нибудь худосочную. Похоже, императору это просто не под силу.
        — Что за Династия!  — вздохнул советник.  — Один — святоша, другой — половина мужчины… Хорошо, я понял. Но только, мне кажется, книги Креастора тебе не так уж нужны, раз ты не решаешься рискнуть своими людьми.
        — Я предпочитаю, чтоб каштаны из огня мне таскали другие. Любым делом должны заниматься профессионалы.
        — Так ты нанял рейнджеров?  — Лео с сомнением покачал головой.  — Они никогда не суются в столицу или другие крупные города…
        — Эти обещали сунуться. Я им лучше деньги заплачу.
        — Они не вернутся.
        — Не вернутся эти — пошлю других. Рано или поздно у кого-нибудь получится.
        — Если они вообще их там найдут.
        — Я пошел от самого логичного предположения. Книгам место в библиотеке. В библиотеку я их и послал. Одно только жалко…  — Вален поколебался и признался мрачно: — С одним из них была девушка. Сильный ред, насколько я понял. Жалко будет, если она там останется. Из нее получился бы очень хороший маг.
        — И ты ее упустил?  — Советник хмыкнул с пренебрежительной насмешкой.  — Что ж это ты так оплошал? Знаю я, какие у тебя возможности.
        — Я не смог бы убедить его отдать свою жену,  — сердито ответил Вален.  — А мне нужно было, чтобы они мне поверили.
        — М-да… Ну, о ней можешь забыть. Разве девчонка выживет в Пустошах? Невозможно.
        Рутао пожал плечами. Он и сам так думал, но в тот момент не решился применить силу, а его способность убеждать была отнюдь не безгранична. Нужно было много времени, а его не оказалось, девочка не стала бы слушать так долго. Рейнджеры тем более, маг знал, что таким, как он, эти охотники не доверяют. А теперь наверняка можно распроститься с возможностью заполучить девушку. Жаль. Профессионалы-то могут выжить там, а она… Она не профессионал.
        Эрденхарт, глянув в окно на солнце, заспешил, попрощался с советником учтиво, а с магом сердечно, выбежал, потом вернулся за плащом и снова убежал, на этот раз уже окончательно. Рутао усмехнулся про себя. Мужчине уже под двадцать пять, а он все не как мужчина, а как мальчишка.
        Лео же думал о Валене. Он понимал, что традиции зачастую бывают сильнее любой самой лучшей задумки, особенно если они выгодны Храму. Храм — та сила, с которой нельзя не считаться, поскольку в ее власти было, к примеру, приостанавливать указы императора, прерывать войны, диктовать свои решения на судах, даже там, где судили знать. Власть Храма была велика и подкреплена такими, к примеру, аргументами, как храмовые войска, точного количества которых не знал даже советник. Правда, во имя истины следует признать, что первосвященник уже давно не пускал ее в ход, он предпочитал заниматься своими делами, и занимался ими, никем не контролируемый. Почти никем.
        За последнее время Лео, озаботившийся судьбой Империи, а вернее, своим местом в ней и своей властью, стал следить за делами Храма, рассылал шпионов, даже подсунул помощнику первосвященника — первому абрагу — своего человека на роль секретаря. Но пока не заметил ничего, внушающего опасений. Храм вмешивался в государственные дела не более чем воззваниями и призывами, не прибегал к силе, и, насколько Лео могла рассказать об этом внутренняя жизнь света, в тайной жизни все обстояло так же, как в явной. Но советник давно отвык быть доверчивым и подозревал все-таки, что за пазухой у первосвященника что-то есть. Не может же он не понимать, что будет означать смерть императора, не оставившего наследников.
        Еще тысячу лет назад прежняя Династия Белого Лотоса установила закон, по которому право наследования имели только непосредственные и ближайшие родственники умершего правителя, и если у такового появлялись на свет дети, то братья и сестры императора и уж тем более дальние родственники переставали носить титул принцев. Таким образом оберегались права законных наследников. Но в случае, если все дети почившего императора умирали бездетными, прямая линия обрывалась, и тогда дядя покойных, к примеру, имел на престол не больше прав, чем какой-нибудь захудалый барончик из провинции, недавно ставший благородным и не имеющий никаких родственных связей с Династией.
        И теперь Лео задумался, с кем же будет Вален, когда межвластие наступит. Рутао Седьмой был главой самой крупной Академии в Империи, а маг, окончивший Академию, был связан с ней долгом и не мог не откликнуться на призыв Высшего Наставника. Словом, Вален представлял немалую силу. Кроме того, глава второй по величине Академии был его должником, а глава третьей — бывшим учеником. Валена важно было перетянуть на свою сторону. Ну или хотя бы узнать, чего же он будет делать в сложный для трона момент, за кого он ратует.
        — А что ты думаешь обо всем этом?  — спросил советник.
        Маг потер щеку, словно у него болели зубы.
        — Я скажу, что Господни пути неисповедимы, и нельзя даже предполагать, кого изберут храмовые служители.
        — Значит, ты решил поставить на Храм?  — разочарованно и недовольно проворчал Лео.
        Вален покосился на него с насмешкой.
        — Да уж, знаю, ты у нас безбожник, ни во что не веришь, кроме силы. В этом я с тобой категорически не согласен. А вот в том, что светского владыку должен выбирать светский совет, согласен. Править, в конце концов, не Храму.
        — Можно подумать, в этом мнении видна твоя набожность.
        — Я служу богам не хуже, чем его непосредственные слуги. Но в отличие от них прекрасно понимаю, что ни одному богу нет дела до земных проблем, и никто из них не станет заботиться о троне так, как те, кто его окружает. Кто поручится, что божество не ошибется?
        Вален снова взялся за щеку и посмотрел в окно. Там вовсю мельтешил народ, разодетый в разноцветные одежды, казалось, за последний час его стало еще больше. Торг на придворцовой площади шел вовсю, но внешне все обстояло вполне благопристойно, и люди будто бы просто гуляли и веселились.
        — Вот что я могу сказать,  — продолжил он.  — Если совет все продумает заранее и успеет первым, как я понимаю, он и сможет решить этот вопрос. Конечно, мудрее будет решать соединенным советом знати и магов (я к тому, что маги в нашей Империи — особое сословие, вы же согласны) и выдвинуть кандидата прежде, чем Храм успеет сказать свое слово. Светская власть в руках светских, это излишне говорить, а народ… Народ не знает, кто должен выбирать новую Династию, он поверит тому, кто будет громче кричать и выкатит больше вина. Храм вина не выкатит, в этом можно быть уверенным. А когда у меня будут книги Креастора… Тогда посмотрим. Тогда мои шансы быть услышанным вырастут вдвое.
        Лео одобрительно кивнул, пряча удовлетворение за маской серьезности, и похлопал Валена по плечу. Этих слов было вполне достаточно. Теперь надо было тщательно продумать, как использовать эту силу — Магические Академии.
        Императорский дворец в Беане был возведен на основе старой резиденции императора — небольшого дворца, когда-то построенного здесь на случай, если правителю вдруг захочется побывать в торговом городе, дворца, не рассчитанного на двор, а для свиты было предусмотрено всего несколько скромных зал. Зато этот дворец был воистину чудом архитектуры. То, что возвели вокруг старого дворца, ему мало уступало. Строили надежно, на века, поскольку здравый смысл подсказал правившему в то тяжелое время императору, что беда, случившаяся с Белым Лотосом и окрестностями,  — это не временная проблема. Тот правитель был достаточно умен и ловок, чтоб в свете катастрофы и последовавшего за ней беспорядка и анархии не потерять власть, а вместе с ней саму голову. Он быстро, всего за полтора десятилетия, навел порядок. Он же и отвалил на строительство нового императорского дворца круглую сумму, поскольку не без основания считал, что основная резиденция правителя — символ Империи и ее власти, а такими вещами не шутят.
        Новый дворец включал в себя старый и еще несколько строений получше, а остальные были снесены, чтоб очистить место. Вокруг величественного пятиэтажного здания, отделанного знаменитым беанским голубым мрамором, разбили обширный цветник, изобилующий куртинами, розариями, беседками, увитыми виноградом и плющом, декоративными цветущими кустами и деревьями, а дальше, как это и принято, тянулся парк. Он был обширен, большой город со всеми своими рынками, пригородами и крепостными стенами мог бы без труда поместиться там. Разумеется, ни одна стена не могла бы защитить и Беану, и императорский дворец со всеми его парками, озерами и дополнительными постройками, но, к счастью, в этом и не возникало нужды. Так случилось, что дворец с прилегающими к нему территориями оказался защищен естественным образом — горами. Строителям было достаточно достроить стену у входа в окруженную дугообразным хребтом долину и увеличить непроходимость гор. А при следующем императоре горы со стороны дворца изрыли гротами, кое-какие из них стали любимым местом развлечений придворных, остальные, отделанные и обставленные не хуже
дворцовых залов, превратились в дополнительную резиденцию правителя.
        Последний император не любил скальные апартаменты. Он чувствовал себя крайне неуютно в любой пещере, даже благоустроенной, ни на миг не мог забыть о громадах камня, нависающего над головой, но не возражал, чтоб там устроились его приближенные, и катакомбы стали как бы прибежищем части имперской канцелярии. Правитель знал об этом, но не задумывался. Да и ладно, какая разница, где обитает его канцелярия?
        Он любил свои покои, выходящие на самую живописную часть парка, на самый ухоженный уголок цветника, и теперь, гуляя взад-вперед по кабинету, рассматривал роскошный розарий. Розы были его любимым цветком, садовники это знали, и покои правителя всегда благоухали, украшенные свежесрезанными розами всех оттенков и размеров. В кабинете одна из ваз стояла на широком столе черного дерева с серебряными инкрустациями, другая — на застекленном стеллаже с книгами, третья на столике возле двух изящных, обитых темно-зеленым бархатом кресел, а четвертая, непременно с цветами бледновато-чайного оттенка, на подоконнике. Именно ее император касался рукой, гладил серебряную оковку хрустального произведения искусства, теребил лепестки роз и их листья, нисколько не боясь прячущихся на стеблях шипов.
        Правитель был невысок, довольно полон, выглядел он лет на пятьдесят, хотя ему было значительно больше, и особенной красотой не отличался. Ради справедливости следует сказать, что и в молодые годы он не был привлекательным, в чертах его лица дремала некоторая вялость, и родовой ястребиный нос на нем казался неуместным. Император, конечно, нес в себе некоторые черты своих решительных, властных, сильных духом и телом предков, изредка его вспышки или решительная властность давали понять, что характер у него есть, но по большей части это был нерешительный и застенчивый человек. Положение, занимаемое им, привлекало его в первую очередь теми преимуществами, которые оно давало в жизни — возможностью есть и пить что хочется, носить красивую одежду и пользоваться изысканными вещами.
        Он был ценителем красоты, умел наслаждаться талантливым произведением искусства, постоянно окружал себя ими, получал несказанное удовольствие от созерцания вокруг себя красивых людей — мужчин и женщин. Но власть, которая отравляет почти каждого, кто прикасается к ней, власть, становящаяся наркотиком, к которому легко привыкнуть, но отвыкнуть невозможно, власть, которая для владеющих ею является главной отрадой и наслаждением жизни, не стала его страстью. Он терпеть не мог подписывать смертные приговоры, если речь не шла, конечно, о явных бандитах и убийцах (в этом случае подпись ставилась внизу листа с безразличным равнодушием). Его не радовала возможность поступить по своей прихоти с любым человеком. Необходимость быть порой несправедливым во благо государства была ему отвратительна. И что самое главное, он глубоко нерешительно вел себя в делах государственных, поскольку редко когда мог быть уверен в непогрешимом благе предпринимаемого им хода.
        Император был очень хорошим человеком, но, увы, отвратительным государем.
        Он не признавал разумной жестокости и всегда с большим трудом поступался природной своей добротой. Управлять им было просто — достаточно было логично и четко доказать ему действенность предполагаемой меры, и потомок людей, славившихся своей недоверчивостью, охотно соглашался. Он прислушивался к совету любого, казавшегося ему разумным, человека, а разумными ему казались многие, кроме разве самых откровенных дураков. Что ж, и в самом деле, в окружении его держались по большей части люди умные, но каждый на свой лад. Правителю не приходило в голову, что при дворе никогда не бывает только одна партия, и самые разные, самые разумные люди могут тянуть в разные стороны. Более того, они могут даже вполне обоснованно делать глупости из лучших побуждений. А логически обосновать можно практически любую меру.
        Правитель был неглуп, и, быть может, воспитывай его с самого начала как будущего императора, всели в него непоколебимую уверенность в себе, он стал бы хорошим главой государства. Но желание у всех учиться и прислушиваться к чужим советам не всегда приносит благие плоды.
        Империя распадалась, и это чувствовали все, кто стоял близко к трону, да и многие другие чиновники и крупные торговцы. Каждый наместник, назначенный императором и очень редко сменяемый им, уже чувствовал себя вполне независимым правителем своей области, князья обширных приграничных краев уже почти обособились, и многие даже решались задерживать часть налогов в своих целях. Те из них, кто отговаривался временными трудностями или неурожаем, оставались безнаказанными, да и те, кто не трудился ничего объяснять, редко страдали.
        Император еще раз погладил розы, на лепестках которых лежали бархатистые тени от сгибов и яркие пятна света, а потом обернулся. В кабинете он был не один, у стола, разложив в готовности бумаги, сидел его секретарь, а у двери, сложив руки на груди,  — телохранитель. Как ни странно, этому молчаливому и мрачноватому воину с непроницаемым лицом и холодным взглядом, рожденному в жарких южных степях, никто не препятствовал присутствовать и на тайных совещаниях правителя, он молча стоял в углу, то ли слушал, то ли нет. Надо сказать, доверие император к нему испытывал огромное, недаром доверял ему свою жизнь. Как, впрочем, всецело доверял и своему секретарю.
        Эрно Рутвен из Кон-Теги, знатный дворянин, к тому же недавно ставший графом после гибели своего старшего брата, служил секретарем сперва отцу правящего императора, Одению Хистиму, но недолго, как бы по наследству перешел к Вему, сыну Одения, и верно служил ему. Надо сказать, что, несмотря на уйму возможностей использовать власть в своих личных целях, найти способы обманывать императора убедительными формулировками или уклончивыми объяснениями, или самому принимать за него решения, Эрно никогда не делал этого. Разумеется, на службе он не забывал себя, состояние его изрядно увеличилось, но способы, которыми он пользовался для пополнения своих средств, нельзя было назвать противозаконными. То, что в других государствах называлось бы взятками, в Империи Белого Лотоса считалось платой за услуги. Понятно, что никто не будет стараться бесплатно, любой чиновник устанавливал свою сумму поборов, которые были вынуждены платить взыскующие его внимания, но таксы, как правило, были строго определены и освящены традицией и неторопливо росли в зависимости от положения чиновника. К первому секретарю императора
обращались с самыми сложными делами, и, понятно, за свои услуги он принимал большие суммы. Правда, брался далеко не за каждое дело, а только за те, которые действительно мог завершить в соответствии с желанием просителя. И никакая взятка не могла убедить его сделать то, что, по его мнению, делать не следовало.
        Эрно прекрасно знал, что императору трудно отказать в чьей-либо просьбе, потому заботился о том, чтоб на стол государя попадали только обоснованные, с его точки зрения, просьбы. Вем практически не контролировал своего секретаря, и получалось, что Империей фактически правил Рутвен.
        Большую часть важных дел император предпочитал решать со своим секретарем. Его утомляли совещания, где идей предлагалось столько же, сколько было людей, и выбор давался с большим трудом. Потому на совещаниях правитель терялся, ведь каждый присутствующий был способен подтвердить свою идею самым логичным обоснованием. Поди реши, что же более правильно.
        К счастью, Империя вот уже много лет не вела войн, она раскинулась на материке от западного до восточного моря, защищенная от южных соседей богатым и труднопроходимым горным хребтом, который называли Железным. На самом деле, конечно, там было не только железо, все это добывалось во славу Империи, а соседям остались лишь ошметки, только та часть горных склонов, которая была непосредственно к ним обращена. Вся богатейшая горная страна, изобилующая скрытыми меж высоченных пиков долинами и рудниками, досталась Династии. А вот племена, населяющие север материка, считались независимыми (потому что кому охота лезть туда, на холод, гоняться за этими дикарями), но платили обильную дань, так что их можно было считать одним из народов Империи. Словом, в сложившейся ситуации у власти мог находиться и слабый монарх, тем более что, не покушаясь ни на чьи привилегии, он не заработал себе врагов.
        Но одна и самая основная проблема была неотступна.
        — Ваше величество,  — мягко начал секретарь прежде прерванный разговор,  — ведь речь идет о судьбе Династии. А судьба Династии — это судьба Империи.
        — Я понимаю. Но что я могу сделать?
        — Ваше величество…
        — Видимо, следует подвести черту — я не могу иметь детей.
        Вем понурил голову и почему-то вспомнил Ирлину, свою любимую наложницу. Она была для него даже скорей женой, имела на него огромное влияние, которым, впрочем, старалась не злоупотреблять. До ее появления в своем гареме император еще сомневался — может быть, дело не в нем, а в его женщинах? Быть может, это они не способны были иметь детей? Помимо Ирлины у Вема были еще три наложницы, и в глубине души он надеялся, что это они бесплодны.
        Но Ирлина до того, как попала к императору, родила пятерых детей. Всех их Вем скупил, чтоб сделать ей приятное, и теперь она растила их. Но даже Ирлина, беременевшая почти сразу после того, как приходила в себя после предыдущих родов (даже кормление грудью, для многих надежное средство предохранения, ничего не меняло), не смогла понести он него. Вот уже пять лет прошло с ее последних родов. Так что стало ясно — женщины здесь ни при чем.
        — Ваше величество, именно об этом я и говорю. Видимо, и в самом деле ни одна из ваших женщин не сможет подарить вам наследника.  — Эрно мог позволить себе говорить с правителем откровенно, тот ему позволял, но секретарь все-таки предпочитал дипломатический путь.  — Но наследник вам нужен.
        Вем посмотрел на Эрно вопросительно.
        — Откуда же возьмется наследник, если… Если все обстоит так?
        — Мне кажется, вам следует кого-нибудь усыновить.
        Император в мгновение ока из озабоченного своим бесплодием обычного мужчины превратился в представителя властной и могущественной Династии. Он сдвинул брови.
        — Об этом не может быть и речи.
        — Ваше величество!..
        — Нет! Стать моим полноправным наследником может только представитель Хистим, а не случайный мальчишка. Не усыновленный, но кровный.
        — Но если кровного не будет!
        — Я не могу никого усыновить.
        — Ваше величество, если вы этого не сделаете, после вашей смерти в стране неизбежно начнется гражданская война. Империю ждет анархия!
        — Я так не думаю.  — Вем усмехнулся.  — Наша страна — не беззаконный север, населенный дикими племенами. Закон предусматривает ситуацию, при которой император не оставляет наследника. Если я усыновлю кого-то, это как раз и будет нарушением закона. И, как полагаю, после моей смерти именно это и породит анархию.
        — Разве вы хотите того, чтоб судьбу вашей Империи решал кто-то другой, ваше величество? Не вы сами? Так, как это положено по закону, о котором вы говорите? Не лучше ли будет сделать выбор самому, оповестить о нем совет знати, прежде чем…
        — Выбор здесь ни при чем. Если уж я не могу дать Империи наследника престола, значит, такова судьба.  — Император отвернулся к окну.  — Увы, но правители должны придерживаться закона строже, чем кто бы то ни было. Да и разумно. Если император — первый в числе знати, то знати и надлежит выбирать…
        — Не совсем так, ваше величество,  — прогудел телохранитель.
        Он редко вмешивался в разговор императора с кем бы то ни было, а если в кабинете присутствовало более, чем один приближенный правителя, то никогда. Утбой Каведани из Баргавы, с юга Империи, никогда не открывал рот по пустякам, а уж если это случалось в процессе обсуждения какого-либо вопроса…
        — А как же?  — насторожился Вем. Он особенно охотно прислушивался к редким советам и суждениям своего телохранителя.
        — Я помню, что говорилось о приходе к власти династии Хистим.  — Утбой говорил медленно и четко.  — Первого из ваших царственных предков выбрал на царство не совет знати, а Храм. Такова традиция.
        Советник нахмурился, копаясь в недрах своей памяти, емкой на зависть всем, кто хорошо знал Эрно. А Вем переводил взгляд с него на Утбоя и обратно. Нетрудно было догадаться, император ожидал продолжения, но, сказав то, что считал нужным, телохранитель правителя замолчал, а советник еще не сформулировал свой комментарий.
        — В самом деле,  — еще тщательнее, чем прежде, подбирая слова, заговорил представитель благородного рода Рутвен, который всегда настороженно относился к власти религии,  — такая традиция существовала. Но есть ли смысл…
        — Погоди,  — оборвал его Вем.  — А если взглянуть в свод законов Белого Лотоса? Что там говорится?
        — Подобный вопрос во вспомогательном Высоком Своде не рассматривается,  — ответил Эрно.  — Насколько я помню. А Основной Свод сейчас недоступен. Если же говорить о традициях, то роль Храма действительно… м-м, велика. Больше, чем можно позволить священникам.
        — Это не тот вопрос, который ты можешь обсуждать!
        — Прошу прощение ваше величество,  — оскорбился секретарь,  — но вручать судьбу Империи в руки первосвященника, мне кажется… Это еще более ненадежный шаг, чем отдать решение столь важного вопроса совету знати. Кого там Храм может выбрать, бог весть. Не только представителя знатного рода, как было в прошлый раз, но и плебея, и даже раба. Это же абсурд! Уж лучше и в самом деле вручить судьбу Империи в руки знатных людей.
        — Разумеется, ты, Рутвен, следуешь выгодам своего рода.
        — Ваше величество…
        — В этом ничего плохого нет. Но ваше родовое безбожие известно всем. Для секретаря императора это, может быть, и неплохо, но для представителя знатного рода…
        — Дело не в безбожии, государь. Первосвященник может быть прекрасным священнослужителем, но в политике он ничего не понимает, и доверять ему возложение венца на голову претендента на трон, да еще и произвольно…
        — А я так понимаю, что не он будет выбирать, а само Божество!
        Эрно усмехнулся.
        — Боюсь, Божеству нет дела до того, кто будет сидеть на троне после вас, государь.
        — И тем не менее. Думаю, твое мнение о роли Божества не повлияет на выбор.  — Вем качнул головой.  — Хотя, говоря по чести, я хотел бы знать закон так, как он был сформулирован в Своде. Покопайся, может, отыщешь. И если традиции, подкрепленные древними установлениями, требуют доверить это дело Храму, так и будет.
        — Ваше величество…
        — Ни слова, Эрно! Наша Империя испокон веков стояла на законе. И так и останется, пока это будет зависеть от меня.
        — В случае вашей смерти стране будет грозить гражданская война.
        — Боги этого не допустят. Да и вот, кстати, будет претенденту на трон возможность доказать свою силу.
        Секретарь только недовольно поджал губы, а за его спиной Утбой — воин до самой последней частички тела и души — незаметно и одобрительно сощурил глаза.
        Правитель жестом отпустил секретаря, потом, подумав, и телохранителя, и вышел из кабинета. Одна роскошная зала сменялась другой, но он не рассматривал их, а о чем-то думал. Это «что-то» было очень приятное, глаза Вема улыбались, и даже губы растягивались немного. Он подошел к лестнице — широкой, отделанной ценными породами дерева и начищенной до блеска золоченой бронзой,  — погладил перила и зашагал вниз.
        Император спустился в сад и пошел по дорожке, присыпанной тонким белым песком, вьющейся меж кустов, покрытых самыми разнообразными по форме и оттенкам цветами. Многие из них были гордостью его сада, и он с удовольствием разглядывал их, как мог подолгу созерцать изящные предметы обстановки, произведения искусства или красивых слуг. Эта часть парка была труднодоступна для знати, поскольку относилась к гарему правителя, туда пускали немногих и лишь под личным контролем доверенных людей императора, конечно. Сам Вем использовал это место для отдыха в одиночестве, или в обществе какой-либо из своих наложниц, если хотел. Поэтому ландшафт здесь был продуман особенно тщательно, а потом еще и изменен в соответствии с пожеланиями Вема. Все в этом уголке было миниатюрно — небольшие озерца, связанные протоками, чтоб по ним можно было плавать на лодке, игрушечные беседки и павильоны, вписанные в местность так, что их почти не было заметно издалека, изящные купы деревьев и легкие мостики. Здесь было приятно гулять и легко отдыхать. Садовники и архитекторы знали свое дело, и место получилось поистине
завораживающее.
        В одном из уголков, император прекрасно знал, в каком именно, на небольшой скамеечке сидела молодая, богато и изысканно одетая женщина, немного пухленькая, белокурая, красивая какой-то особенно уютной, домашней красотой. Глядя на нее, невозможно было даже представить себе ее в гневе или дурном настроении, а только вот такую, ласковую, улыбающуюся, милую. Она смотрела на подходящего к ней императора снизу вверх с радостным изумлением, а у ног ее копошился пятилетний карапуз — он на правителя не обратил ровно никакого внимания.
        Вем присел рядом с женщиной, приобнял ее за талию, и их поцелуй затянулся на целую минуту, никак не меньше.
        — Здравствуй, милая,  — пробормотал он.
        — Я не ожидала тебя сегодня…
        — Я смог освободиться. Но на ночь не останусь. Дела.
        Огорчение на лице женщины его растрогало. Он слегка покраснел и неуклюже погладил ее по голове. Он относился к разряду мужчин, которые не умеют и очень стесняются показывать свои чувства, но любой знаток человеческой души легко понял бы, что ее он любит, и очень.
        — Ирлина, деточка, я бы с удовольствием остался.
        — Я понимаю.  — Она приникла к нему.
        Вем гладил ее волосы. Это было для него подлинным наслаждением — волосы такие нежные, такие мягкие…
        — У тебя какие-то проблемы?  — простодушно спросила Ирлина.
        — Как всегда.  — Император вздохнул.  — Все это из-за того, что у меня нет наследника.
        Женщина незаметно покраснела.
        — Да.  — Она тоже вздохнула.  — Но бывает так, что мужчина может иметь детей только с одной какой-то женщиной. Вся беда в том, что одну-единственную так сложно найти…
        — Я не виню тебя нисколько, Ирлина,  — успокоил Вем.  — И если и от тебя я не смог завести ребенка, значит, не смогу ни от одной. Да и о чем речь, что тут можно сделать? Вина моя, если это вообще можно считать виной. Я очень хотел бы сына, и именно от тебя.  — Он приобнял ее снова и поцеловал в затылок.  — Не надо думать об этом.
        — А что тебе предлагали?
        — Мне предлагали кого-нибудь усыновить. Я отказался.
        — А почему? Разве это не выход?
        — Нет,  — отрезал Вем.  — Во-первых, усыновление ничего не даст. По закону император может усыновить ребенка, но не может передать ему власть. Тот, кто не пожелает признать выбранного мною наследника моим сыном, не признает все равно. Кроме того, мне предложат, конечно, усыновить представителя какого-нибудь знатного семейства — так принято в среде дворян,  — и это выдвинет на первое место его род. Династия Хистим превратится в династию другого рода. Я бы и в самом деле усыновил, пожалуй, какого-нибудь мальчика без роду-племени, который мог бы при помощи своих способностей, своей личной силы удержать власть, но… Нет. За меня уже все решили, и если я усыновлю не того, кого нужно, это ничего не решит. К тому же это не по закону. Высшие семейства и так слишком вознеслись, слишком много у них власти, слишком они привыкли попирать закон. Отсюда остается лишь один шаг до гибели государства.
        — Понятно.
        — Не забивай себе этим голову, девочка. Это все политика. Дело грязное. Я найду выход, но не опираясь на знать, нет. Мне это не нравится. Такая опора не может быть надежной, они слишком уж скалят зубы друг на друга. Семейства превратят Империю в поле битв за свои личные интересы. Нет, мой последователь должен быть силен не силой стоящего за ним рода, нет. Время еще есть, я все обдумаю. Но в любом случае я позабочусь о тебе, девочка. Что бы ни случилось, ты будешь обеспечена.  — Вем еще раз поцеловал ее и встал.  — Мне пора идти. Прости, милая. Надеюсь, завтра утром я смогу уделить тебе внимание.
        Он скрылся за поворотом, еще несколько мгновений шаги его по песку можно было слышать, но потом смолкли и они. Ирлина слушала, наклонив голову, и, лишь удостоверившись, что он ушел, встала и позвала няньку. Та прибежала и была оставлена с ребенком — не принадлежащим к Династии Хистим, но окруженным таким вниманием и уходом, каким может и не быть окружен принц.
        Ирлина, ступая мягко и изящно (искусству ходить, как и умению одеваться ее обучали уже не первый год, и она помнила, что расслабляться нельзя), заспешила ко дворцу. По складу вкуса она была мещанкой, предпочитала все яркое и аляповатое, а походке, жестам и мимике никогда не уделяла внимания. Потому, попав во дворец, приучилась подчиняться указаниям приставленных женщин с великолепным вкусом, знающим, что должна уметь наложница императора и как следует себя вести, чтоб понравиться правителю. Они одевали, украшали ее, наносили тонкий слой макияжа, недавно вошедшего в моду, и вообще следили почти за каждым ее движением. Ирлина смирилась с таким положением вещей, в конце концов, она прекрасно понимала, что по своим повадкам и образованию никак не годится в наложницы самого императора.
        По натуре она была жизнерадостна и ласкова со всеми, кто не причинял ей вред, да и на вред обладала довольно короткой памятью. Попав в негу, она сумела быстро забыть голодные годы и беспросветный труд, унижения и насилие, которым ее подвергали предыдущие хозяева. Она наслаждалась настоящим моментом и, хотя частенько задумывалась о будущем, предпочитала верить в лучшее.
        Она прошла в свой будуар, выгнала служанок, еще немного посидела у зеркала, прислушиваясь к тишине, потом оглядела каждый вход — не подслушивает ли кто,  — после чего достала из сундука шкатулку. Это было настоящее произведение искусства, вещица, с потрясающим умением и вкусом выточенная из оникса, скомпонованного с горным хрусталем, и окованная тонким серебряным узором. Ирлина осторожно открыла ее — внутри было много украшений — и тех, которым бы место в отдельных, выстланных бархатом футлярах, и предметов попроще, вроде простеньких тонких золотых браслетов на запястье,  — засунула пальцы вглубь и вынула бабочку, выполненную из золотой проволоки. В украшение были вставлены три небольших рубина редкого, багряно-бурого сорта, они искрились полированными гранями и иногда вспыхивали затаенным внутренним огнем. Несколько мгновений женщина рассматривала бабочку, а потом внезапно подбросила ее в воздух.
        Золотое насекомое взлетело, перевернулось в воздухе на уровне глаз Ирлины, а потом зависло, развернуло крылышки и заискрилось. Как всегда, в глазах женщины зарябило, она непроизвольно зажмурилась, а когда открыла глаза, на нее уже смотрел мрачный Вален Рутао Седьмой.
        — Ну?  — спросил он вместо приветствия.  — Как император?
        Ирлина торопливо кивнула.
        — Он здоров. С ним все в порядке.
        — О чем он говорил?
        — Его уговаривают кого-нибудь усыновить. Кого-нибудь из знати, насколько я поняла.
        — Так,  — медленно протянул маг.  — Кто уговаривает?
        — Я не знаю…
        — Так. А что он?
        — Он не хочет. Он не хочет давать знати больше власти, насколько я поняла. Он боится, что они будут ссориться.
        — Хорошо.  — Маг повеселел.  — Правильно делает, что не хочет. Кому он собирается отдать предпочтение?
        — Не знаю. Он не говорил.
        — Ты могла бы выспросить.
        — Он считает, что мне не стоит это все знать.
        — Хм… Ладно. Значит, говоришь, он чувствует себя хорошо? В следующий раз, когда он будет спать у тебя, достанешь серебряную булавку, которую я тебе дал, и уколешь его.
        — Но…
        — Что такое?  — Вален нахмурился.
        Ирлина испуганно смотрела на него.
        — Вы хотите, чтоб император умер?
        — Он так и так умрет. Мне нужно, чтоб он умер тогда, когда будет удобно мне. Но эта булавка его не умертвит, не бойся. Еще не время.
        — И мне придется колоть его другой булавкой? Тоже мне?
        — А кому еще?
        Женщина содрогнулась.
        — Я не хочу.
        Вален сузил глаза и некоторое время разглядывал ее, как мог бы рассматривать наколотую на иглу бабочку. Ирлина то краснела, то бледнела.
        — Так,  — сказал маг.  — Начинается. Ты забыла, что я тебе говорил? Ты забыла, что когда он умрет, а это может случиться очень скоро, причем само по себе, без чьей-то помощи, ты останешься без гроша? Или ты думаешь, за тобой сохранятся все привилегии?
        — Он любит меня.
        — Он любит тебя, пока он жив. И защищает тебя, только пока жив. Пусть тебя не обманывает его вид, он уже в возрасте. Причем в таком, в каком умирают даже представители Династии.
        Опустив голову, она слушала собеседника.
        — Он обещал меня обеспечить,  — проговорила она тихо.
        Вален расхохотался.
        — Разумеется. Но не забывай, что когда он умрет, защиты у тебя не будет. И если кто-нибудь не позаботится о тебе, ты можешь пострадать. И пострадаешь скорее всего, малышка. Подумай еще вот о чем — твоих детей могут убрать на всякий случай, чтоб потом не пытались претендовать на трон.  — Женщина испуганно ахнула, и он продолжал: — Мало ли что кому может показаться. И ты, и они слишком близки к трону, чтоб это не стало рискованно. А я обещаю тебе защиту. И,  — он поколебался,  — что ты скажешь насчет титула? Ну, например, для старшего? Это и тебя, и их защитит.
        Ирлина встрепенулась и посмотрела на мага с надеждой. А он, пожав плечами, констатировал:
        — Это будет только в том случае, если ты будешь делать то, что я скажу, и так, как скажу. Ты меня поняла?
        — Да,  — прошептала она.
        — И не полагайся уж слишком на любовь правителя. Она может иссякнуть очень быстро, и тогда… Ты должна понимать это. Я обещал тебе защиту, но, как понимаешь, только на определенных условиях. Ясно?
        — Да.
        — Делай, как я сказал.
        Зрение женщины снова заволокло дымкой, и облик Рутао исчез для нее. Ирлина положила голову на руки и заплакала.
        Впрочем, плакала она недолго, скоро другие заботы привлекли ее внимание — даже имея несколько десятков служанок, она, мать пятерых детей, была весьма занятой женщиной, ведь каждое чадо требовало ее внимания, в особенности младшие. Ирлина пообещала самой себе подумать над услышанным попозже, хотя в самой глубине своего сознания знала, что все равно ничего не придумает и сделает так, как ей велел маг.
        Да и сам Вален Рутао в этом нисколько не сомневался. Он знал, что любимая наложница императора не слишком умна, ни смелостью, ни склонностью к рискованной игре не отличается. Она понимает, конечно, что ее благосостояние зиждется лишь на милостях правителя и его желании видеть ее рядом с собой. А когда господина не станет, она превратится обратно в бесправную и беззащитную женщину, какой была до того, как попала к Вему, до того, как он купил ее, освободил и пригрел. А значит, надо думать о будущем, поскольку существующее положение может измениться в любой момент. И Ирлина скорее всего предпочтет твердую уверенность призрачной возможности. К тому же она так привыкла повиноваться…
        Маг встал из-за стола, за которым сидел, когда она позвала его, снял перстень, связанный неведомыми непосвященным способами с золотой бабочкой, и покосился на своего ученика. Это был не Эрденхарт Хабель, учившийся у него время от времени, и не другой столь же непостоянный или случайный человек, а молодой маг, который сопутствовал Валену уже многие годы, стал когда-то одним из его первых учеников и постепенно превратился в наперсника, секретаря и помощника. Звали его Маддис, был он родом с юга, из Илоса, большого торгового города, второго, родового, имени не носил, что всецело свидетельствовало о его не просто плебейском, а крайне низком происхождении. Третье, семейное, имя — Огереда — у него имелось, и он носил его с гордостью, которая для стороннего человека, пожалуй, осталась бы непонятной, ведь о высоком происхождении это имя не говорило. Из его звучания становилось ясно только то, что Маддис был сыном некоего Огера, причем скорее всего бродяги, чужестранца, а то и вовсе бывшего раба.
        Для Валена происхождение ученика было вопросом третьестепенной важности, если вообще имело хоть какое-то значение. Рутао нравилось, что юноша очень талантлив, что он силен, как маг, что он предан, и только это чего-то стоило в глазах главы Магической Академии. Как он говорил, титул — вещь хорошая, но не более того. Титулом, мол, не восполнить природную глупость и лень. Недоброжелатели Валена шептались за его спиной, что говорит он так потому, что сам происходит из незнатной семьи.
        Да, отец Валена был торговцем, причем мелким, тем, кого презрительно называют лавочниками, а мать и вовсе из крестьянского рода, хоть и довольно зажиточного. Предыдущий глава Магической Академии, Этеак Рутао Второй спас Валена от участи стать торговцем, забрал к себе, выучил, усыновил, дал новое имя и вскорости поставил править Академией вместо себя. Он теперь доживал свои дни в поместье недалеко от берега, близ того городка, из которого быстрее всего можно было добраться до Академии. Этеак был, пожалуй, единственным человеком, которого Вален любил по-настоящему.
        Маддис смотрел на Рутао смешливо. Он всегда так смотрел, и учитель давно привык не читать в этом насмешку, поскольку ее там и в самом деле не было.
        — Что же такого сказала ваша подопечная, раз это привело вас в раздражение?  — спросил ученик.
        Вален улыбнулся одними губами.
        — Ты следил за моим лицом, я так понимаю?
        — Вы учили меня быть внимательным,  — парировал Маддис.
        — Да, верно… Кстати, откуда ты знаешь, с кем я говорил?
        — Догадался. Если честно, то я знаю, что вы держите на крючке наложницу императора.
        Улыбка Рутао стала опасной.
        — Ты рискуешь, тебе не кажется? Во все времена тем, кто слишком глубоко влезал в тайны Империи, отрезали головы.
        — Нет, учитель, не кажется.  — Лицо Маддиса ни на гран не изменило извечного выражения полного спокойствия.  — Мне почему-то казалось, что вы хотите мне об этом рассказать. Вы позволяли себе кое-какие намеки, а я их понимал, поскольку уже знал, в чем дело.
        — Ты слишком умен.
        — Мне казалось, вы хотите видеть рядом с собой умного человека.
        Вален расхохотался, на этот раз искренне.
        — За словом в карман не лезешь… Что ж, ты совершенно прав, поскольку мне нужна твоя помощь, я собирался ввести тебя в курс дела. Но раз ты частично посвящен… Кстати, что ты еще об этом знаешь?
        Маддис потер лоб ладонью.
        — Честно говоря, немного. Так что, думаю, есть смысл пойти с самого начала.
        Маг оперся рукой о стол и посмотрел в окно. Как раз под ним был разбит небольшой цветник, а дальше тянулись академические аллеи. Любые важные дела Рутао обсуждал только в своей вотчине, в Академии, надежно защищенной от прослушивания и шпионов.
        — Суть проблемы с том, что, как ты знаешь, у императора нет и скорее всего не будет детей. Судьба трона теперь зависит уже не от Династии, а от… От многих факторов.
        — Вы хотите поучаствовать в решении проблемы?  — полюбопытствовал ученик.
        Вален скользнул по нему взглядом.
        — Я в ней уже участвую. Простак Лео… Я имею в виду советника… Он пребывает в глубокой уверенности, что заручился моей поддержкой. Что ж, мне это на руку. Значит, я всегда буду в курсе того, что собирается предпринимать совет домов. Это-то мне и надо. Но я не собираюсь служить подпоркой в руках Лео Тайрвина. Я собираюсь вести собственную игру. И я считаю, что на трон следует возвести магию.
        — То есть вас?
        — Разумеется.  — Он помолчал и продолжил: — Совет знати, конечно, захочет выбрать кого-то из своих, собираясь не основывать новый род, а взять готовый.
        — И кого, вы полагаете, предложат?
        Вален пожал плечами.
        — Сложно сказать. Претендентов много, и именно потому у меня есть немалые шансы. Если бы был жив Гордон Рутвен, возможно, назвали бы его. Он был слишком влиятелен, слишком силен, да. Из него получился бы неплохой император, только слишком воинственный. Хорошо, что его больше нет. Из Домов же в настоящий момент наиболее реальные претенденты Нарит, Экзор, Асбит,  — он снова пожал плечами.  — Бибрак. Возможно, всплывет еще чья-то кандидатура. Выбор будет затруднен. И вот тогда выступлю я. Я не собираюсь ссориться с таким количеством родов, нет, наоборот. Я предложу себя в качестве временного правителя, регента, пока будет решаться вопрос о наследовании. Если мне удастся в достаточной мере перессорить между собой Дома, то мой план удастся. Они будут решать и решать, а я тем временем укреплюсь.
        — Нетрудно взять власть,  — покрутил головой Маддис.  — Трудно ее удержать.
        — У меня хватит сил.
        — В глазах всего мира вы станете узурпатором.
        — Вот уж необязательно. Смотря как себя поставить. Угодить народу нетрудно — снизить поборы и ввести побольше зрелищ. Возможно, пришла пора возродить древний обычай каждомесячных гладиаторских игр. Вернее, ввести индустрию подобных развлечений в широкую государственную колею.
        — А проблема знати? Знати это все не понравится.
        Вален опасно улыбнулся, но эта угроза — ученик легко понял — была направлена в адрес не Маддиса, а тех из благородных, кто попытается помешать магу.
        — То, что я предприму, ослабит самые сильные рода, а остальные… Им понравится, что их значение повысилось. Сам понимаешь, рассорить сильных — единственный способ угодить слабым. Да и вообще, у меня много что запланировано. Но это потом. Сперва нужно взять власть.
        Молодой маг, вовсе не возражающий против того, чтоб его считали учеником, хотя давно уже стал самостоятельным мастером, только с сомнением пожал плечами, но ничего не добавил. Больше слушать и меньше говорить — этому принципу научила его жизнь. «Лучше больше знать, чем больше рассказать»,  — говорил он себе и терпеливо запоминал все услышанное, что имело хоть какой-то вес, все равно, были ли это новые магические формулы, интересные идеи или просто любопытная информация.



        Глава 5

        Аир привыкала. Сперва было очень тяжело, руки постоянно были липкими, да и все тело тоже — дома хоть посуду приходилось мыть, полоть огород, а после этого споласкиваться, а здесь вода часто оказывалась на вес золота. Девушка никак не могла забыть того случая, когда они вшестером лежали совсем близко от воды, а подойти не было возможности, и мучились от жажды. На счастье хлынувший дождь оказался достаточно силен, он разогнал большую часть опасных существ, и тогда же мужчины смогли расстелить на земле большой кусок ткани, которая служила им в качестве навеса и прекрасно держала воду. Они уложили ее с пониманием, на пологий склон и с желобком посередине, а под желоб вкопали котелок. За время дождя он дважды наполнялся до краев, и драгоценная влага была перелита во фляги. Подойти к текущей воде они так и не решились, но зато благополучно добрались до сравнительно безопасного участка реки. Там Аир даже смогла выкупаться. Хотя ей было нервно, потому что как-то случилось издали увидеть нападение тех самых летающих рыб, о которых говорил Хельд, на оленя. Тот даже не успел нагнуться к воде, как оттуда,
вспенив поверхность реки наподобие кипятка, ринулись сотни маленьких, блестящих от чешуи тел, они облепили несчастное животное, олень забился, упал. Он еще шевелился, это была агония, а очертания его тела таяли, и когда насытившиеся, раздувшиеся вдвое рыбки поползли обратно в воду, от крупного животного остался только костяк.
        Видела она и другие картины, тоже неприятные, но, к счастью, только издали. Вот когда им пригодилось послушание лошадей, обученных ложиться по первому слову или жесту. Таких коней дрессировали для солдат и наемников, и Империя закупала умных, пригодных для обучения скакунов для тех отрядов, которых готовили к разведке. Здесь требовалась особая порода коней, которую вывели и вырастили на юге. Опыт южан здесь был необъятен, они растили и готовили лошадей даже для походов через пустыни. Кони умели многое, они были почти лишены чувства страха, приучены к огню, резким звукам, звериным запахам, скудной пище и даже недостатку воды. В случае если водопой был недоступен, они находили траву посочней, а при внезапном нападении не выходили из повиновения, не боялись ни посвиста стрел, ни мечей. Четыре коня обошлись компании в целое состояние, Аир даже боялась представить, сколько за них заплатили Тагель и Фроун, но оно того стоило.
        Они проехали гористую местность — там приходилось быть очень осторожными, перемещаться тихо и предпочтительно искать такие места, чтоб идти не через каньоны, но и не по вершине, где их могли углядеть голодные летающие, бегающие и ползающие существа. Девушка уже почти перестала бояться и поверила, что можно выжить и в таких местах. Часто бывало, что, заснув с вечера, она не просыпалась, когда ночью дозорный, или даже кто-нибудь из четверых спящих, вставший, чтоб помочь, приканчивал загулявшую на их лагерь тварь, а Аир узнавала об этом только утром, пробудившись.
        По правде говоря, она очень быстро привыкла и не так уж страдала от походных неудобств. Что это за работа — готовить один раз в день, да утром кипятить воду для травяного напитка, которым все они запивали лепешки и мясо, съедаемое перед выходом в путь. Лепешки Аир тоже пекла с вечера, нагрев на костре камни и прилепляя к ним тесто. На дневном привале обычно тоже обходились перекусом, что-нибудь достать из сумки и пожевать, запивая водой, занимало совсем мало времени. Зато вечером Аир старалась как следует. Она варила, пекла, даже иногда жарила на крышке котелка добытую дичь, затевала какие-то совершенно необычные и не опробованные прежде похлебки из свежего мяса, круп, муки, грибов, а иногда даже подходящих ягод. И на пути к вечерней стоянке не уставала оглядываться. Все шло в дело — и лебеда, которую можно было покрошить в суп, и лопух, и крапиву. Выкапывала, останавливаясь у зарослей, корни иван-чая, а в маленькой дубравке, встреченной у самого края гористой области, пошарила в поисках желудей и вслух пожалела, что еще не конец лета.
        — Ты в самом деле жалеешь, что сейчас не осень?  — лениво спросил Хельд. За время этого похода он уже наговорил больше, чем за все прежние путешествия, вместе взятые — очень часто приходилось что-то объяснять жене или советовать,  — но с удивлением обнаружил, что разговаривать с ней по поводу и без повода ему приятно. Даже необходимость говорить больше, чем он привык, его не раздражала.
        — Понимаешь, была бы осень, я бы желудей набрала,  — объяснилась Аир.
        — Зачем?
        — Из них каша хорошая получается. Сытная. Я бы намолола в камнях и сделала. Ты сам сказал — провизию надо беречь.
        — Да. Но ты и так экономна, причем куда более, чем я ожидал. У нас должно с избытком хватить на всю дорогу. Ты молодец.
        Девушка только краснела в ответ — от удовольствия.
        Да и то сказать — мужчины были довольны тем, как их кормят. Они с удовольствием рассаживались вокруг костра, когда Аир звала ближайшего снимать с огня котелок, в очередь черпали ложками и ели любую снедь, попадавшуюся в каше и похлебке — хоть траву, хоть корни, хоть ягоды. Сытно отдувались после еды, а иногда принимались поминать, как кто, что и когда готовил. Слушая эти рассказы, Аир только покатывалась со смеху.
        Прошли еще отрезок пути по степи — здесь произошла схватка с двумя крупными существами, похожими на поросших чешуей гигантских пантер с хвостами рептилий, в результате Фроун был сильно ранен в бок и слегка, лишь скользнуло, в шею. Потом поднялись на небольшую возвышенность, как бы длинный гребень холма, и она увидела перед собой болото. Где-то далеко, не сказать точно, сколько миль пути, виднелась буро-зеленая, туманная ниточка леса, а дальше — все те же горы, тающие в облачно-чистой прозрачной белизне, в которую переходила густая синева неба. Хельд велел спуститься к болоту и встать лагерем.
        — Пойдем завтра,  — объяснил он.  — Много что надо сделать. Аир, наготовь еды на… Да, на три дня, так, чтобы только разогревать. Или даже не разогревать. Тагель, Гердер — идите на охоту. Без дичи чтоб не возвращались.
        — Не вернемся,  — пообещал улыбающийся Тагель.
        — Типун тебе на язык,  — проворчал Фроун.
        Ему было плохо — тяжело продолжать путь, даже и верхом, если на левом боку кожа и мясо рассечены до кости. Он слез с лошади и тут же повалился. Аир, подобравшись ближе, помогла ему перебраться на подстеленный плащ и размотала повязку. Она мало смыслила в ранах, не более чем любой житель ее родной деревни, где надо понемногу уметь все на свете, но уже знала, что муж ее отлично разбирается в травах, наварах, магических снадобьях, ловко и почти безболезненно зашивает раны, умело перевязывает, словом, играет в команде не только роль главы, но и роль лекаря. А кому же ухаживать за раненым, как не ей, Аир, которая в драке с нечистью все равно не значит ничего, и, кроме готовки, ничем не обременена? Она слушала все, что Хельд говорил о травах, и уже знала, что при каждой ране самое опасное — воспаление. Она запомнила, какой флакончик в подаренной им шкатулке чем наполнен (на каждой баночке, каждом сверточке было написано простейшей скорописью — что да от чего, но она не умела читать, и приходилось запоминать наизусть), и уже успела покопаться в сумке Хельда, где он вез готовые к употреблению целебные
травы.
        Он наклонился над Фроуном, аккуратно прикасаясь, посмотрел рану.
        — Хорошо. Все хорошо. Аир, приготовь настой для промывания. Вот эти травы.
        — Да, сейчас… Тут разные…
        — Да. Разные. Зверобой, герань, тысячелистник, дескурайния… кое-что еще. Делай!
        — Да, сейчас.
        Аир заварила травы, подержала котелок в холодной проточной воде и тщательно промыла рану. Потом сделала примочку. Подержала. Потом из зарослей неподалеку бесшумно выскользнул Гердер, за ним — Тагель, оба несли какую-то дичь, издалека не разглядишь, и девушка поспешила перетянуть рану Фроуна полосой свежего льна, потому что ее ждала работа. Потрошить, обдирать, потом разделывать и готовить… То есть нет, обдирать сел Гердер, а потрошить — Тагель. Аир подсела к нему, отобрала из наваленной груды окровавленных внутренностей потроха и понесла их отмывать и чистить. Это будет на обед. А остальное она приготовит в путь. Жаль, нельзя устроить маленькую коптильню. Или завялить мясо. Времени не хватит.
        — Когда-то,  — причмокивая, рассказывал ей Тагель,  — я закладывал полоски мяса под седло. И они так замечательно завяливались!..
        Девушка сморщила носик и посмотрела на Тагеля с сомнением. Он улыбался.
        — Ты шутишь, да?  — уверенно заключила она.
        Тагель, улыбаясь, покачал головой, но ничего не ответил.
        — Он не шутит,  — проговорил от костра Хельд — он смешивал на плоско расстеленной кожаной сумке какие-то сухие травы и корешки. А может, и грибы.  — Он серьезно. Степняки такое мясо делают и едят. А Тагель родом из степей.
        — И ты так ел?  — недоверчиво спросила она.
        — Ел.  — Хельд фыркнул.  — С голодухи и шишки будешь глодать. Но мы пока не голодаем. Так что не надо нам тагелевских деликатесов. Приготовь что-нибудь более привычное.
        И Аир принялась готовить. В конце концов, опыт у нее был, если в лесу ее отец или брат валил оленя или медведя, мясо надо было как можно скорее завялить или закоптить, словом, приготовить для длительного хранения. Большие куски мяса вялятся и коптятся долго, это понятно, и нет возможности устроить подобное вяление или копчение в Пустошах. Но если нарезать большие куски тонкими полупрозрачными пластинками, то дело другое. Тагель и Гердер помогли ей накатить камешков и сложить их как надо, Ридо принес дров — тех, что дают самый ароматный дым. Аир сама притащила воды, теперь сидела, щурясь от дыма, то и дело брызгала водой. А потом пробовала пальцем — готово или нет. Рядом, поставленный на пылающее бревешко, кипел котелок, распространяя завлекательные запахи каши с жирными потрохами. А Хельд рядышком варил что-то в маленьком котелке — темное и вонючее.
        Спать легли поздно, и впервые предводитель достал и пустил в ход данный магом защитный артефакт. Муж Аир был чем-то озабочен, хмурился, но ничего не говорил, она же боялась к нему приставать, спрашивать. Что, если он обдумывает какой-нибудь особенно важный вопрос? Всплеск силы, воздвигший вокруг стоянки защитный купол, был небольшим, а сам купол ощущался, должно быть, лишь с нескольких шагов, да и то не обязательно. Оставалась надежда, что ни одно вредное существо, передвигающееся по Пустоши вместе со своим прайдом, не забредет на то расстояние, с которого защиту можно попытаться учуять. Аир таки спросила, почему не пользовались артефактом прежде, и Ридо охотно ответил, что области были малоопасные, где можно обойтись обычным ночным дозором, а магический фон (что это такое, девушка уже знала твердо) там слабый. Можно сказать, что его нет. И потому любое самое неприметное употребление магии будет замечено, даже простой повышенный магический фон обязательно уловит какая-нибудь жадная до магии тварь. А дальше начнутся области повышенного фона, и там такое слабое воздействие вряд ли обратит на себя
хоть чье-либо внимание. Там только живая и мощная магия притягивает нечисть, будто магнитом.
        — А что такое живая магия?  — спросила Аир.
        — Заклинания, выходящие прямиком из рук мага. И даже его аура, самая простая. А слабенькие амулеты или вот артефакт вроде этого не должны привлекать.
        — А я не привлеку?
        — С чего это?
        — Так я же… сами сказали, что я… этот, ред.
        — Так не маг же.  — Ридо дивился ее недоумению.
        — Но все равно что-то вроде…
        — У мага, который обученный, аура такая, что даже мы, рейнджеры, ее чувствуем, что уж говорить о местных тварях. А у тебя такой ауры нет. У тебя все естественно.
        Она успокоилась. Улеглись спать все, не оставив дозора, да он и не был нужен. Купол не только защищал от проникновения, но и скрадывал свет костра, запахи, звуки, и вообще старался представить дело так, словно не только его тут нет, но и того, что он скрывает, тоже нет и никогда не было. Ни рейнджеры, ни девушка этого знать, конечно, не могли, но догадывались. Кроме того, Тагелю Вален Рутао обстоятельно объяснил, какую именно защиту обеспечивает дареный артефакт, и его заверения вполне успокоили настороженных мужчин.
        Утром Хельд поднял всех на рассвете, заставил перекусить и показал на маленький котелок.
        — Вот. Это репеллент. Давайте живо, нам до темноты надо дойти до твердого островка. Да с лошадьми.
        — А зачем это?  — спросила Аир.
        — От комаров. Тут есть такие комары, что если хоть один тебя куснет, придется тебя потом не один день откачивать. Конечно, есть и простые, только крупные. Ничего серьезнее волдырей с два ногтя в величину не оставляют. Чешешься, конечно, как свинья, но это не смертельно. Вот только опасные от обычных ничем внешне не отличаются.
        — Ну и гадость.  — Ридо нагнулся, понюхал варево и скривился.  — Это что, пить?
        Хельд захохотал и не мог остановиться примерно минуту.
        — Как хочешь,  — отсмеявшись, просветил он.  — Вообще-то натираться, но если хочешь, то можешь и попить. Только брюхо будет болеть, предупреждаю.
        Ридо показал ему кулак.
        Натираться принялись без особого воодушевления, поскольку запах был крайне неприятный, но потом притерпелись и перестали его замечать. Кожа стала липкой, но, ступив на болото и пройдя первые несколько сот шагов, Аир заметила, что настой работает без осечек. Вокруг кружили целые комариные тучи, каждое насекомое было больше своих собратьев, живущих вне Пустошей, по крайней мере раза в четыре-пять, страшно смотреть, но на нее не садился ни один. И жужжали как-то оскорбленно. До крайности.
        — Какие огромные!  — ахнула она, увидев первого комара.  — Представляю себе, какие здесь должны быть лягушки!
        Хельд покосился на жену со странным для нее, непонятным выражением.
        — Нет, детка,  — вздохнул он.  — Ты не представляешь.
        По болоту людям было несложно идти, в особенности это касалось легкой Аир. А вот для лошадей это оказалось нелегким испытанием. Мужчины настилали слеги в два слоя — один слой поперек, другой вдоль,  — но их копыта все равно то и дело проваливались, испуганные животные начинали биться, и большого труда стоило их успокоить. Рейнджеры были мрачны и злы, и не будь они рейнджерами, матерились бы в процессе настилания пути все время, виртуозно и с выдумкой. Только Аир, которая почти не участвовала в этом адском труде, держалась спокойно. Она не однажды хаживала за клюквой, возвращалась нагруженная, как каждый житель приболотных областей, дотянувший до возраста, когда можно заводить собственную семью, умела находить «окна» каким-то шестым чувством и даже с лошадью справлялась лучше других. Она излучала уверенность, и животное, доверяя хозяйке, охотно шагало за ней по разъезжающемуся настилу.
        Уже в вечерней полутьме, быстро сгущающейся меж кривоватых болотных деревьев, добрались до островка — скального, густо поросшего вереском. Меж валунов были понатыканы елочки, а ближе к краям, там, где еще не скалы, но и уже не торф, а полоса неплохой почвы, росли сосны. Тоже, впрочем, хилые и невысокие. Добравшись до твердой земли, четверо рейнджеров повалились на реденькую, колючую траву, Гердер остался стоять, настороженно оглядываясь и, кажется, даже принюхиваясь. Аир вывела лошадей, подвела их к кустарнику, с которого те могли пощипать листву, и стала доставать миску — поить их.
        Хельд встал, слегка пошатываясь от усталости, подошел к животным, жадно накинувшимся на лакомую зелень, и принялся их расседлывать.
        — Здесь нет источника,  — сказал он.  — И сушняка взять неоткуда.
        — Есть сухие камыши и ветки,  — проговорил Тагель.  — Можно набрать…
        — Разве что на самый маленький костерок.
        — Хоть бы обсушиться…
        — Обсушиться можно.  — Хельд пожал плечами и пошел собирать сушняк.  — Лошадей расседлай.
        Его сменили Тагель и Ридо. Гердер ушел с Хельдом, пристально разглядывая елочную гущину, в которой могли прятаться какие-нибудь опасные создания, и не опуская лука. Он работал не меньше других, устал так же, если не больше, но долгая практика рейнджерства приучила его в Пустошах не уставать никогда, поскольку любая слабость может стоить жизни.
        Аир разложила на своем сухом плаще припасы, поставила две фляги с водой, рассудив, что жидкость надо беречь, кто знает, вдруг на следующем островке тоже не будет источника. Они запасли много воды, во всех котлах и даже четырех бурдюках, изготовленных Тагелем из подбитых у реки животных, напоминающих баранов, только диких и каких-то странных. Пустошенских. Девушка наконец поверила, что смуглый спутник действительно из степняков, только они, легко догадаться, могут так ловко, быстро и правильно ободрать зверя, чтоб изготовить необходимые емкости для воды. Да и то — не только Аир после лежания с пересохшим от жажды ртом в двухстах шагах от реки стала бояться остаться без воды.
        Развели костерок, но слабенький и в ложбинке между двух больших валунов. Все с удовольствием обсушили мокрую одежду (обувь сушилась на ногах, поскольку если делать это иначе, то потом «севшую» кожу будет не натянуть на ступню), потом закусили мясом и лепешками, потом откинулись на вереск отдыхать…
        — Как красиво!  — ахнула Аир, подняв голову и обнаружив на небе с западной стороны, куда не так давно скрылось солнце, растянувшиеся вдоль горизонта разноцветные яркие полосы, которые меняли и цвет, и положение, и размер, словом, это сияние больше всего напоминало титанических размеров развевающиеся парчовые ленты, освещенные солнцем. Только солнца никакого уже не было, небо постепенно темнело, и хоть еще было бледным, уже не могло породить такого потрясающего по красоте и яркости сияния. Впрочем, Аир об этом и не думала. Она любовалась.
        Мужчины все, как один, проследили за ее взглядом, а Тагель и Хельд даже привстали.
        — Что там?  — спросил предводитель.
        — Да вон же!  — Она вытянула руку по направлению к лентам, которые как раз свились в причудливый и тугой комок, блистающий, как талантливо ограненный драгоценный камень.
        — Что там?  — повторил слегка раздраженный Хельд.
        — Как что?  — опешила Аир.  — Ты не видишь?
        — Что я должен видеть?
        — Это сияние…
        — Какое еще сияние?
        Гердер тоже привстал и положил руку на плечо мужа Аир.
        — Девушка видит магическое сияние,  — буркнул он.  — Над Ходавой. Мы его не увидим.
        Хельд, слегка пристыженный своей вспышкой раздражения, сел обратно. Аир растерянно переводила взгляд с лица на лицо.
        — Так вы не видите?  — огорченно спросила она.
        — Мы не можем,  — объяснил Ридо.  — Это свечение насыщенного магического фона… То есть насколько я понимаю. Я его не вижу, как и остальные.
        — Жаль,  — выдохнула она и, взглянув последний раз на буйство цвета и блеска, снова уселась на свернутый плащ.  — Очень красиво… А что там?
        — Ходава,  — ответил Хельд.  — Старый имперский город. Город магов и ученых. Там один из центров распространения нечисти.
        — А-а… Мы туда пойдем?
        — Нет. Зачем? В городах и даже просто близ домов и брошенных ферм куда опаснее, чем в лесу. Там больше всего самых разных тварей. Мы и так будем рисковать, когда сунемся в столицу, и очень даже будем рисковать. Лишнего риска нам не надо.
        — В Ходаве я был,  — сказал вдруг Фроун.  — Мы оттуда унесли семь килограммов золота.
        — А сколько товарищей оставили?  — сердито спросил Хельд.
        — Ушли восьмеро.  — Фроун сморгнул.  — Вернулись я и Тандо. Помнишь его?
        — А как же…
        На следующее утро отправились в путь, даже не разводя костра, чтоб попить теплого настоя. Было тяжело, даже, пожалуй, тяжелее, чем накануне, но мужчины уже втянулись в ритм своей нудной и утомительной работы. Аир и Фроун шли налегке, несли часть багажа, чтоб облегчить лошадям путь, и вели испуганных животных через поросшее густым мхом и редкими низенькими сосенками болото. Девушка расспросила, куда надо идти, то и дело забегала вперед, складывала вещи на кочку посуше и полными горстями набирала клюквы в котелок. Клюква на этом болоте росла крупная, продолговатые ягоды лежали так густо, что собирать ее было одно удовольствие. Аир набрала два полных котелка, пока Гердер не вмешался, по привычке сделав мрачное лицо, и не велел ей держаться поблизости.
        — Ты знаешь, какие в болоте существа водятся?  — спросил он.
        — Нет,  — честно призналась она.
        — Ну так и держись поближе к мужчинам.
        Но даже и нагруженная, она то и дело наклонялась за самыми завлекательными ягодами. К вечеру, когда команда все-таки добрела до большого скального острова и уставшие мужчины снова повалились отдыхать, девушка быстро отыскала ручеек с чистой, вкусной водой, а потом и три сухие сосенки, повалила их (тонкие, перекривленные, даже ребенок повалит, а ей-то в своей деревне и не такие деревья порой приходилось валить), сложила, как надо, и развела костерок. У нее еще оставалась мука и зеленое конопляное масло в высушенной и старательно заткнутой тыковке, и мед, прихваченный тогда и почти не израсходованный. Она посмотрела на отборную клюкву в котелках и, улыбнувшись, завела тесто.
        Пироги, конечно, получились не те, что готовила ее мама — ни пышности, ни нежности,  — но после изнурительного пути, после работы и однообразной еды даже такие пироги мужчины встретили воплями восторга, настолько громкими, что Гердер не выдержал и рявкнул на них. Остаток клюквы Аир добавила в навар, который потому получился особенно вкусным. Мясо, конечно, тоже подъели, а потом разлеглись по сторонам от костра, само собой, не выпуская из виду оружие, продолжая внимательно коситься по сторонам, хотя в этих местах всякого рода тварей водилось немного.
        — Так,  — сказал Хельд.  — Завтра еще один короткий переход по болоту, а потом в обход гор и вдоль реки. Там начинаются опасные места.
        — Можно подумать, здесь неопасно,  — проворчал Ридо.
        — Там настолько опаснее, чем здесь, насколько здесь по сравнению с Беаной.
        Тагель хмыкнул.
        — В Беане опаснее. Там не нечисть, там люди…
        — Тагель!
        — Прости.
        — Я прошу тебя, Гердер, не спускай глаз с Аир.
        — Я и так с нее глаз не спускаю.
        — А ты, Аир, присматривайся к тому, что вокруг, и прислушивайся к своим ощущениям. Ни от одного ощущения не отмахивайся.
        — Хорошо.
        — И дай мне вот тот кусок пирога.
        — Это мой!  — шутливо возмутился Ридо.
        — Не хлопай ушами… Так, значит, отдыхаем как следует и завтра в дорогу.
        Они сидели на ровной, поросшей низенькой травой полянке, удобной, но расположенной не в глубине острова, а с краю. Аир все поглядывала на небо, надеясь снова увидеть то дивное сияние, которое так очаровало ее в прошлый раз. Деревья раскидывали свои кроны прямо над головами, но впереди их почти не было, и зрение ничто не застило…
        Девушка, конечно, не успела заметить мгновенную судорогу внимания, прошедшую по телу Гердера, полулежащего рядом. Он слегка поднялся, потом повалился обратно и крикнул ей (она как-то сумела понять, что ей, а не кому-либо еще):
        — Падай!
        Не раздумывая, девушка упала, прижалась к траве, а над головой ее что-то странно длинно свистнуло.
        — Отползай!  — прошипел ей Гердер.  — Да не так! Не поднимайся. Всем отползти!
        Кто-то схватил ее за ноги и потянул прямо по земле туда, за кромку костра. Пока она ехала лицом вниз, Тагель, расположившийся справа от Аир, вдруг крутанулся на месте, взмахнул оружием, одновременно от чего-то уклоняясь, снова свистнуло, и девушка расслышала, как молодой человек неразборчиво, на выдохе выругался.
        — Сильно задела?  — прошептал Хельд, и девушка поняла, что за ноги волочил ее как раз он. Муж прижал ее к себе, а потом пригнул пониже, так близко к костру, что стало жарко до боли.
        — Ерунда,  — с задышкой ответил Тагель.  — Скользнуло.
        — Впрыснула?
        — Бог ее знает. У меня же нет аллергии, как у Ридо…
        — Молчать!  — приказал Гердер.
        Он единственный встал во весь рост, и девушка, сумевшая-таки вырваться и тоже приподняться, увидела, что он смотрит пристально в болото, куда-то не слишком далеко от моховой кромки. Она попыталась проследить за его взглядом, это было невозможно, конечно, потому что смотрела она из-за слепящего костра и в темноту, но, присмотревшись все-таки, она различила какую-то темную тушу, выступающую изо мха наподобие валуна, только странной формы, необкатанного ветром и дождями сверху, в неровностях и выступах. Потом валун шевельнулся, дернулся, и Аир поняла, что это не камень, а живое существо, скорее всего нечисть.
        Слева от нее подползшего поближе, постанывающего сквозь зубы Тагеля Хельд тщательно вязал толстым шнуром — по рукам и ногам. Высунувшийся из-за костра Ридо привстал, дернулся вбок и отмахнулся мечом, судя по всему, удачно, шевельнулся и Гердер, но так быстро, что его движения Аир почти не различила. С болота донеслись неясные звуки, похожие на смесь стона и уханья, живой валун дрогнул и внезапно исчез.
        — Я сказал всем отползти!  — зашипел Гердер, повернувшись к Ридо.
        Тот, сидя на земле, тщательно протирал меч травой и мхом. Он поднял голову и дернул плечом.
        — Вот если бы я погиб, тогда ты был бы прав. А так стоило бы признать, что я тебе немного помог.
        — Я и без тебя бы справился.
        — Как говорлив сегодня наш Гердер,  — проворчал Фроун, привставая.  — Что она там, уплыла?
        — Уплыла,  — подтвердил Хельд.  — Кто будет держать Тагеля?  — Он копался в шкатулке с лекарствами.
        — Все будем… Ну повезло, повезло нам, что она напала только теперь.  — Ридо качал головой.
        — Что это было?  — тихо спросила Аир, встав.
        — Да тварь одна. Болотная лягушка размером с теленка, мы ее называем кауном. Очень опасная тварь, ядовитая. Главное, что у нее три языка, а не как у обычной лягушки, и любым она может не только схватить, но и свой яд впрыснуть. Вот как Тагелю.
        Девушка испуганно посмотрела на крепко связанного мужчину. Он лежал, закрыв глаза, стиснув зубы, и громко, со всхлипами дышал. Лицо у него было темным, а может, так казалось из-за тени от костра.
        — И что теперь с ним будет?
        — Да ничего. Побрыкается, пока противоядие не подействует. Понимаешь, если много яда попадает в ранку, то человек умирает, а если немного, то он буйствовать начинает, а еще идет туда, куда его эта тварь позовет. Прямо ей в пасть. Потому мы его и связали, чтоб он никуда случайно не отправился. Понимаешь, взрослого здорового мужика, которому после укуса кауна приспичило в болото лезть, даже четверо не удержат. О, смотри!
        Тело Тагеля вдруг содрогнулось, он дернулся и принялся изгибаться как полураздавленный червяк. Веревки глубоко врезались в тело, но, похоже, ему было все равно. Хельд мигнул товарищам, и они втроем навалились на обезумевшего рейнджера, двое как следует, а Фроун — слегка, чтоб не разбередить свои раны. Он прижал его голову, стиснул ее коленями, достал нож и ловко вставил его между Тагелевых зубов. Разжал, и Хельд влил в глотку пленника какой-то жидкости из флакончика.
        — Отпускай,  — разрешил он.
        Тагеля отпустили. Несколько мгновений Ридо внимательно смотрел, как связанный смуглый рейнджер извивается, иногда испуская неясное шипение, а потом спросил:
        — А долго он так будет?
        — Не знаю. Я на Тагеле противоядие еще не проверял. Ты дергался полчаса.
        — Ну а сколько может?
        — До трех часов.
        — Так, может, его к дереву привязать, чтоб не присматривать постоянно? А то уползет.
        — Ну, давай.
        Тагеля привязали к дереву так, чтоб мог лежать, но не мог далеко откатиться, и пристроились отдохнуть. Часа через два Тагель затих, а потом, вновь пошевелившись, но уже слегка, простонал:
        — Какого демона вы меня так скрутили? Полегче можно было? У меня все тело затекло.
        — Нечего было давать себя кусать,  — проворчал Хельд, развязывая его.  — Умойся и ложись. Спать надо. И так из-за тебя два часа потеряли. Даже больше.
        Они продвигались дальше и дальше. Болото осталось позади, и измученные лошади повеселели. Повеселела и Аир, поскольку гористая местность, изобилующая следами человеческой деятельности вроде прекрасно мощеных дорог, каменных строений, небольших ладных храмов и даже изваяний, расставленных на перепутьях или возле мостов, была весьма красива. Мрачны были только мужчины, справедливо ожидающие от этих мест только неприятностей.
        Теперь каждый вечер Хельд обязательно использовал магический артефакт, обеспечивающий компании безопасность на привале.
        То и дело по сторонам дороги встречались небольшие двухэтажные каменные строения, иногда со следами пожара, иногда целые. Ридо объяснил Аир, что раньше это были постоялые дворы, и располагаются они ровно в дне пути друг от друга, если передвигаться на телегах и не слишком торопиться. Иногда встречались небольшие поселки, покинутые жителями, их компания обходила по широкой дуге. От спутников девушка уже знала, что во всех населенных пунктах нечисти особенно много. «Дело, должно быть, в ауре обжитых человеком мест»,  — пояснил Хельд, и Аир вынуждена была согласиться. Она не раз уже по ночам видела висящий над поселками, которые они обходили, странный светящийся туман, но он был очень слаб, и девушка понимала даже, что видит этот туман не глазами. Не так, как обычно, когда магическое свечение было для нее столь же реально, как и то, что видели глаза всех.
        Схватки с нечистью отмечали почти каждый день, иногда рейнджерам приходилось отбиваться и несколько раз за сутки. Аир даже пыталась участвовать, но только первый день. Она быстро убедилась, что ее реакция все равно настолько посредственна, что даже сравнивать ее с реакцией рейнджеров просто смешно. Ее поражало, насколько они, вроде и расслабленные, и невнимательные, умели мгновенно собраться, в какие-то доли секунды понять, откуда исходит опасность, и отразить ее.
        Передвигались осторожно, прижимаясь к скальным обрывам, конечно, если в каменном монолите не наблюдалось трещин и разломов, где любили гнездиться гигантские летучие мыши, чем-то напоминающие внешне ящериц, ядовитые и очень агрессивные. На открытом месте они налетали тучей, как рассказывал жене Хельд, вырывали из тела куски мяса своими острыми как бритва зубами и улетали. За секунду от человека оставался только костяк с клочьями жил. Единственное спасение было не растревожить их, днюющих в изломах скалы, в тени. Встреча с ними была смертельно опасна даже для опытнейшего рейнджера, но к скалам они все равно прижимались, потому что тогда нападающие твари из тех, что жили и охотились на открытых местах, могли налететь только с одной стороны.
        Фроун, еще иногда морщившийся от боли, прокатывающейся по боку, участвовал в стычках в полную силу, разрабатывая мышцы. Он объяснил Аир, обеспокоенной его состоянием, что такие раны могут заживать очень долго, до года, а ему нужно поправиться как можно скорее. Девушка тихо восхищалась им — во время резких движений, которыми изобилует бой, от боли его пробивал пот, но Фроун не становился ни медлителен, ни менее внимателен. Так же и Тагель, плечо которого, задетое кауном, на следующий же день распухло и болело, не давал себе поблажки. Только после того, как нападавшая тварь переставала шевелиться, он позволял себе побаюкать плечо и пожаловаться иногда, при этом не переставая поглядывать вокруг. Гердер неизменно отвечал ему на это, что «не надо было хлопать ушами».
        Как-то раз стайка существ похожих на антилоп, только не с копытами, а с лапами, вооруженными длинными когтями, налетела на них настолько быстро, что Аир подумалось, не ослепла ли она временно, раз даже не заметила, как эти странные животные появились из-за гребня холмов. Команда немедленно бросилась врассыпную. Лошадь девушки, которую та вела в поводу, мгновенно пришла в неистовство то ли от страха, то ли еще почему, и дернулась в сторону, таща за собой потерявшую равновесие хозяйку. Аир не отпустила повода, проволоклась пару метров коленями по камням, пока не встала, но этот порыв лошади спас ей жизнь, как она потом поняла. «Антилопа» промахнулась, не достала ее ни лапой, ни рогами, и ускакала, собираясь заложить полукруг, и, вернувшись, снова атаковать коня и наездницу. Не успела, вовремя обернувшийся Хельд срезал стрелой угрожающее его жене животное и снова покатился по земле, спасаясь от другой резвой твари.
        Аир удалось остановить свою кобылку, взобраться ей на спину и уцепиться крепко. Лошадь сама знала, что делать, она, дико ржа, увернулась от одной «антилопы», потом от другой, видимо, почуяв в них хищника, и попыталась ускакать в степь. Девушке с трудом удалось ее обуздать, и когда она, справившись с лошадью, вернулась, драка уже закончилась. Рейнджеры меткими выстрелами из луков положили трех «антилоп», остальные ускакали. Хельд помог жене слезть с седла, хмыкнул и кивнул Фроуну:
        — Дров найди. Давай, Аир, я сейчас освежую и нарублю этих хищниц, а ты поджарь.
        — Они съедобные?  — удивилась девушка.
        — Они очень вкусны. И шкуры у них хороши. Жаль, у нас соли мало, нельзя взять с собой. Ладно.
        Аир зажарила на костре самые лакомые куски из филейной части «антилоп», в одном котелке сварила густую похлебку с овощами и травами, в другом — крепкий бульон, и весь вечер мужчины отъедались свежатинкой. Мясо и в самом деле оказалось довольно нежным и вкусным, хоть и несколько странным, сладковатым.
        — Черт побери,  — мрачно сказал Ридо, черпая из котелка остатки варева.  — Если так пойдет дальше, никуда мы не дойдем.
        — Чего ты ворчишь?  — недовольно спросил Тагель.  — Сегодня же отбились.
        — Да чудом! Хельд прибил тварь, которая у них, похоже, была за главную. Вот и все. Случайность.
        — Случайность не случайность — главное, что в нашу пользу.
        — Это сегодня. А завтра?
        — Пока нет причин паниковать,  — прервал спор Хельд.  — На сегодняшний день никто не ранен, все живы…
        — Ты будешь ждать, пока кто-нибудь погибнет?
        — Не перебивай меня. Что ты ноешь, как баба — извини, Аир… Осталось уже немного, и поворачивать назад с этого момента нелепо. Вы все согласились идти. Я никого силой не тянул. Никто не спорил с тем, чтоб я распоряжался. Значит, пока я не сочту нужным, мы будем идти вперед. Кому не нравится, может возвращаться один.
        Ридо отвернулся и ничего не сказал.
        Потом они оторвались от заворачивающего на восток хребта и пошли по открытому месту, вдоль реки. То ли так распорядилась судьба, то ли здешние места были почему-то менее уютны для нечисти, но только бывало, что в течение трех-четырех дней на команду никто не нападал, и по ночам их не будила предохранительная система, только кружили у самого купола крупные то ли бабочки, то ли мухи, слегка фосфоресцирующие, размером с ладонь или больше. Они показались девушке очень красивыми, радужными, к тому же оставляли в воздухе едва заметный цветной след, как быстро выцветающее пылевое облачко. Хельд предостерегал Аир от этих гигантских насекомых.
        — Если бы не артефакт, я никогда не решился бы здесь ехать,  — объяснил он.
        — Они настолько опасны?
        — Не больше, чем прочие ядовитые твари Пустошей. Но они налетают ночью, никакими навесами или одеялами от них не спастись. Главное, они бесшумны.
        — А противоядия нет?
        — Нет. Правда, у них и не яд в основном смысле этого слова. Укушенный жив, он как бы засыпает, разбудить его невозможно, все тело его сворачивает судорога, мышцы становятся как камень, человека очень трудно переносить, поднимать. А где-то через неделю он умирает от жажды. Поить его невозможно, зубов не разжать даже ножом. С одним моим другом такое произошло. Нам пришлось его убить. Нести с собой было невозможно, а оставлять на прокорм этим насекомым… Сама понимаешь.
        — Но зачем им это нужно?  — удивилась Аир.
        — Они пьют кровь. Но не из живого, а из вот такого, застывшего, и то не в первый день, а начинают где-нибудь через сутки-двое.
        — Гурманы,  — констатировала она.
        Муж в ответ едва слышно рассмеялся.
        Аир теперь со страхом поглядывала и на бабочек, и на радужных, поблескивающих над рекой красавиц-стрекоз, размеры которых иногда достигали полуметра в длину. Она уже знала, что повадки их схожи с повадками бабочек-мух, только сами они нападают редко, почти не агрессивны, главное — не приближаться к тому месту, где стрекоза села отдыхать.
        Вообще за водой теперь ходили только по двое и только мужчины. Растормошенный женою Хельд постепенно рассказал о самых разных тварях, подстерегающих у воды — лягушках, вооруженных острыми, тонкими, как иголки, коготками, о прыгающих пиявках, об обитающих в камышах тварях, похожих на стволики камышинок, которые атакуют очень быстро и всегда в глаза, о десятках других свирепых существ. Один раз Гердер принес с реки большую рыбину, похожую на щуку, которую поймал на поставленный час до того перемет (Ридо ужалила в колено «спица», нечто среднее между насекомым и странного вида животным, потому они были вынуждены остановиться на привал на несколько часов, пока не пройдет онемение), и Аир, сперва наблюдавшая за сложным процессом умерщвления рыбины, а потом разделывавшая ее, поразилась, насколько у нее длинные и острые зубы, да еще растущие в несколько рядов, до чего шершавая чешуя. Неловкое прикосновение к ней легко могло оставить без покрова кожи, до самого мяса. Гердер нес рыбу очень осторожно, вынимал еще осторожней, но все же не уберег пальцев, их пришлось заливать целебным раствором, затягивающим
мелкие ссадины почти мгновенно, а такие, более глубокие, но не обширные — где-то за полчаса.
        Зато похлебка из «щуки» оказалась очень вкусна и пришлась кстати. Аир сварила ее в двух котелках, почти ничем не сдабривала — овощей практически не осталось, и приходилось довольствоваться тем, что собирали в здешнем лесу,  — но получилось очень неплохо. Мужчины вычерпали оба котла, только часть бульона хозяйка отлила во фляжку, чтоб на следующий день перекусывать наваристым на ходу. Хельд пошутил, что в этом походе они едят лучше, чем даже на отдыхе, и что все идет хорошо только потому, что все пятеро мужчин всегда сыты и довольны стряпней. Шутку поддержали, и снова рейнджеры пошли поминать друг другу, кто как кого кормил. Снова смеялись, на время позабыв об опасностях, потому что Хельд предусмотрительно поставил вокруг лагеря защитную сферу и сам отдыхал от постоянной напряженности. Он ласково и гордо поглядывал на жену, довольный, что она так легко переносит трудности пути, что так ловко и быстро может приготовить прекрасную, вкусную и сытную еду из припасов, попадающихся в пути, что ее не надо подгонять, что она не ноет, не обижается, не спорит, не визжит от страха, что она не болтлива, как
многие другие женщины. Рейнджер любовался своей девочкой-женой и думал, как ему удивительно повезло.
        За следующие несколько дней миновали три прибрежных селения, сильно попорченных огнем и временем, с провалившимися крышами, с заросшими сорняком огородами. Аир рвалась там порыться, но Гердер не позволил ей даже приблизиться к околице, пошел сам и, вернувшись через час, принес несколько пригоршней мелкого, выродившегося, но вполне съедобного картофеля. За этот час на его левой руке появилась длинная царапина, но никто не стал спрашивать рейнджера, с какой тварью он там схватился. Картофель был уложен в одну из седельных сумок, и девушка твердо решила подождать следующей дичи, прежде чем использовать этот запас. Она пожалела, что сама не смогла посмотреть, какие еще овощи сохранились на огородах, уверенная, что смогла бы нарыть там больше съедобного, но спорить с Гердером было бесполезно. Убедившись, что девушка не превращается в тяжелую обузу, он перестал коситься на нее неприязненно, зато теперь старательно и бдительно опекал, не позволял отходить от компании ни на шаг за деревья, даже за грибами и по делам.
        А грибов и ягод вокруг было много, нетронутые людьми и животными, слишком часто гибнущими в пастях местных магических тварей (так что обычных животных в Пустошах было мало), они поражали обилием и размерами. Все чаще с тех пор, как компания вступила в область лесов, в котле оказывались собранные тут же дары природы, сдобренные небольшим количеством крупы и вяленого мяса. Аир несколько успокоилась, поняв, что запасов должно хватить надолго, если богатство здешних краев внезапно не иссякнет.
        Впрочем, богаты Пустоши были не только грибами и ягодами, не только съедобными травами и кореньями, но и магией. Теперь Аир уже ясно ощущала царящий в этих местах фон, он сгустился и воспринимался ею, как прикосновение тепла к коже, как более густой воздух, спертый и колкий. В некоторых местах давление фона еще более усиливалось, от таких мест ей хотелось держаться подальше, и команда обходила их, прислушиваясь к ее советам. Ночью воздух едва заметно светился, это видела только она, но непременно рассказывала спутникам, какой оттенок у этого свечения, какая интенсивность и насколько окружающее кажется ей опасным.
        Странно было наблюдать пятна магической активности в реке, когда вода начинала вдруг полыхать разноцветными пятнами, меняющими размер и цвет, иногда пятна вытягивались в полосы, Аир указывала, где они находятся, и воду черпали только из «бесцветных» участков. Сквозь толщу магических пятен, пронизывающих воду, девушка видела кипящую в реке жизнь, движения длинных гибких рыбьих тел и мельтешение мелких существ, не менее опасных для рыбы и человека, вздумавшего искупаться. Супруге Хельда давно уже не приходила в голову мысль войти в реку, чтоб помыться, специально для нее Хельд приносил воду в емкостях побольше и поливал супругу, позволяя хоть как-то, но привести себя в порядок. Сам он и его друзья привычно обходились, но Аир не могла обрастать коркой грязи.
        Места вокруг были красивые. Вокруг реки тянулись на много миль то леса, то поля, когда-то тщательно расчищенные и удобряемые, а теперь густо заросшие молодыми деревьями и кустами. Деревеньки, встречающиеся в этих новых лесах, производили жуткое впечатление, особенно если оказывались населены нечистью и даже иногда нежитью. Эта была опасней любой нечисти, потому что ее не брало обычное оружие, только особое, заговоренное, а такого у рейнджеров не водилось. Конечно, как и все, рейнджеры тоже знали, что от нежити помогают копья из некоторых пород дерева, но не от всякой и не всегда, так что лучше было с ней не встречаться. Все чаще и чаще Хельд доставал карту, уже не только по вечерам, но и днем, останавливаясь где-нибудь в удобном месте, разворачивал и сверялся.
        Местность снова начала повышаться, река свернула на запад, под ногами теперь чаще встречались скальные участки, почти не прикрытые дерном, ноги в побитой, изодранной обуви очень ясно ощущали все острые неровности скального грунта. В очередной раз Хельд остановился у поваленной стелы — четырехгранной мраморной спицы, украшенной красивыми барельефами у основания. Барельефы попортило время, и Аир нагнулась посмотреть. На одном из них смутно различима была женская фигура в лежащей красивыми складками пышной одежде, словно бы пытающаяся убежать от кого-то. Каждая черта ее тела выражала испуг. Над ней склонялось дерево, то ли ива, то ли береза, не понять, а в правом углу, совсем маленькой, была изображена мужская фигура с кнутом в руке, тоже не понять, то ли с боевым, то ли с обычным, ременным.
        Для того чтоб разглядеть еще два барельефа, нужно было обмять траву по сторонам стелы, еще один был недоступен, поскольку стела на нем лежала. Девушка принялась осторожно обрывать и приминать траву, очищая изображение, когда мужчины, над нею обсуждавшие дальнейший путь, вдруг как-то разом замолчали. Миг — в руках каждого появился лук (зная, что нет безопасного мгновения в путешествии по Пустошам, они только тогда, когда спали под заклинанием защиты, снимали с луков тетивы, и потому с собой прихватили не менее как по пять запасных тетив, а луки каждое утро и каждый вечер тщательно проверяли), а левая рука привычно передвинула колчан сбоку вперед, чтоб стрела оперением сама ложилась. Аир подняла голову и увидела бегущих к ним трех странных монстров, каждый выше среднего человеческого роста, кажущиеся темными и словно бы чешуйчатыми. Они бежали, по-обезьяньи низко, к самой траве опустив длинные руки, на головах подпрыгивали диковатые гребни больших треугольных пластин, и что-то очень жуткое, опасное чудилось в их движениях.
        Хельд, мельком глянув на присевшую жену, резко велел ей:
        — Беги!  — и в следующий миг стрела уже сорвалась с тетивы его лука.
        Аир метнулась в сторону, тоже прихватив лук, но больше для своего спокойствия, чем думая, что сможет отстоять себя с помощью этого оружия. Ее лук, впрочем, тоже был натянут, по вечерам его проверял либо сам Хельд, либо Гердер. Стрелы у девушки имелись, малый колчан.
        Она отбежала, оглянулась и замерла, охваченная одновременно страхом и восхищением. Прежде все поединки рейнджеров с нечистью были для нее только мигом-другим, самой драки она не видела, чаще всего пролеживая ее на животе носом в землю. А это была настоящая драка, да еще видимая со стороны.
        Твари оказались быстрыми и ловкими, не хуже лучшего из компании, Гердера. И живучими — даже утыканные стрелами, они не показывали следов болевого шока или вялости, нападали сильно и упорно. Мужчины, успев выпустить не больше пяти стрел, побросали луки, выхватили мечи, и теперь это был подлинный поединок, разбитый на три кучки — Гердер и Ридо против одного, Тагель и Фроун против другого и Хельд, взявший на себя последнего. Впрочем, разделение это было условно, и на неопытный взгляд Аир все смешалось в одну кучу, волнующуюся и перемешивающуюся, как два разноцветных варева в одном котелке. Взблескивали мечи, мелькали вооруженные длинными когтями лапы, то и дело отскакивали молодые парни, следя, впрочем, в пылу драки, чтоб не налететь спиной на другую тварь, ибо это сразу смерть, промахивались мимо добычи и пробегали лишних несколько шагов гребенчатые монстры, но девушка не решалась стрелять. Даже когда Ридо, получивший сильный удар в живот, упал едва ли не под ноги свирепому и вправду чешуйчатому существу, она не решилась подойти слишком близко. Только выпустила с короткой дистанции две стрелы, но ни
одна не попала в цель.
        Гердер почуял, что Ридо сейчас упадет, за миг до его реального падения и ринулся в атаку. Это движение было рассчитанно, красиво и точно, и можно было только пожалеть, что его никто не увидел, даже Аир, которая в этот момент стреляла. Опытный рейнджер увернулся от выпущенной девчонкой стрелы и сумел воткнуть твари меч в уязвимое место прежде, чем она добралась до упавшего. Монстр перекособочился, заревел, он пробежал еще несколько шагов, но из-за смещения центра тяжести не по Ридо, а слева от него, и рухнул.
        Примерно тогда же Хельд прикончил своего, отпрыгнул за пределы его досягаемости в мучительной агонии и принялся помогать Тагелю и Фроуну, которым приходилось хуже. То ли выпавшее на их долю существо было поопытнее двух других, то ли просто ловчее, но оно успело задеть обоих, Фроуна даже дважды, и теперь наседало на них, заранее скаля жадные до чужой плоти клыки. Отбежав, Хельд хладнокровно вогнал ему в пасть сперва одну стрелу, затем сразу другую, причем туда же, и, когда монстр, осатанев от боли, помчался прямо на него, не дрогнув ни одним мускулом, выстрелил, тщательно прицелившись, в маленький, прикрытый нависающей роговой пластинкой, налитый кровью глаз и попал. Тварь рухнула, не добежав пару шагов.
        Гердер, резким жестом отбросив волосы со лба, покосился на Аир, которую потихоньку начинало трясти позднее возбуждение страха.
        — Детка, кто тебя просил стрелять? С такой меткостью лучше держи руки подальше от оружия.
        Девушка растерянно пролепетала какое-то извинение.
        Хельд же, не выпуская из рук оружие и не поворачиваясь спиной к поверженным монстрам, подбежал к Ридо, перевернул его лицом вверх и вздохнул с облегчением.
        — Жив.
        — Жив,  — простонал раненый рейнджер.  — Только очень больно…
        — Терпи. Сейчас… Гердер, посмотри, нет ли еще каких-нибудь тварей в округе. Фроун, собери костер. Аир, кончай трястись и достань шкатулку с лекарствами. И мою сумку. Тагель, неси воды. Много. По крайней мере ведро.
        — Сейчас достану.  — Тагель полез в седельную сумку за кожаным ведром.
        Ран у Ридо оказалось много, но все поверхностные. Следы от когтей на плече, на груди, на боку, на бедре… Самым неприятным был ушиб, несмотря на крепкую мускулатуру живота (да и при чем тут мускулатура, она же не железная), и Хельд только головой покачал.
        — Жить буду?  — Ридо хотел это спросить с улыбкой, но она получилась кривая. Он был молод и, конечно, не хотел умирать.
        — Само собой.  — Хельд вывалил содержимое сумки на подложенный холст.  — Аир, смотри, берешь эти травки и перемешиваешь в равных пропорциях… Жить ты будешь, конечно, но могут быть осложнения. Может, я тебя разрежу да и посмотрю, чтоб верней?
        — Тьфу на тебя,  — облегченно буркнул пострадавший — уж если предводитель решил пошутить, значит, все в порядке.
        Ридо наложили компресс, продезинфицировали и перевязали царапины, но идти сам он не мог, и его взгромоздили на лошадь. Перемещались теперь с удвоенной осторожностью, Хельд даже отказался разговаривать с женой, пояснить ей, что за твари напали на них, поскольку не без оснований боялся, что может пропустить очередное нападение.
        Но серьезных нападений не было. Только уже к вечеру налетели на них две крылатые то ли птицы, то ли ящера (перья имелись — маховые, хвостовые и на спине,  — но и чешуя, и клыкастые пасти, и костяные гребни по хребту легко можно было разглядеть). Первую Тагель срезал еще в воздухе двумя стрелами, вторая на какой-то миг перепугалась, зависла в воздухе, окатывая ближайших рейнджеров предчувствием исходящего от нее смрада, и тем дала возможность легко справиться с собой. Морщась от отвращения, Хельд вскрыл обеих, покопался в «благоухающих» внутренностях и вытащил какие-то комки, темные, со множеством тонких отростков. Тщательно отмыл их в проточной воде (как раз кстати встретился ручеек), а потом долго оттирал руки.
        — Что это?  — заинтересовалась его жена.
        — Какие-то их внутренности. Я не вникал. Но они полезны при гниющих ранах, очень хорошо вытягивают гной. Помогают заживлению. Стал бы я иначе с этой падалью возиться…
        — Да, пахнет изысканно,  — подтвердил Тагель.
        — Прекрати!
        — Ладно-ладно…
        Хельд встал и оглядел своих спутников. Каждого, неторопливо, словно желая проникнуть в глубину их мыслей и понять, насколько их желание идти вперед велико или ничтожно.
        — Мы уже возле столицы. Возле Белого Лотоса. Осталось немного, но по густо заселенным прежде местам. Там очень много всевозможных опасных тварей. Мы будем обходить все населенные пункты, потому придем к городу не завтра к вечеру, а позднее. Но это не важно. Мы почти дошли. Понимаете?
        — Не говори гоп,  — проворчал Гердер и, отвернувшись, пошел искать место для ночной стоянки.
        Впрочем, он и сам был доволен.



        Глава 6

        Они лежали на плоской вершине скалы и смотрели вниз. Перед ними, как тщательно реконструированная архитектурная игрушка, лежала столица. Ее построили давным-давно, много веков назад, выбрав для города удобное место на берегу широкой реки, впадающей в море; защитные укрепления должны были опираться на высоченные неприступные горы — самый конец так называемого Песчаного Хребта. Весь лишний камень был вырублен и пошел на постройку домов, расположенные неудобно скалы убирали долгие годы, и ландшафт столицы, таким образом, был сформирован искусственно — как удобнее жителям, как эстетичнее, как более всего оправдано с фортификационной точки зрения. Так и осталось неподалеку от города только одно место, откуда на него можно было взглянуть сверху — северная часть со стороны Хребта.
        Размеры столицы могли поразить воображение не только Аир, которая вообще прежде городов не видела, но и рейнджеров, побывавших всюду.
        — Большая. И, смотри-ка, почти не порушена,  — удивился Хельд.
        — Чему удивляться?  — буркнул Гердер.  — Магия.
        Аир покосилась сперва на него, потом на мужа, от которого вернее можно было дождаться объяснений, но он, видимо, решил, что объяснять тут нечего. И так все понятно.
        Город с вершины скалы казался единообразным — крыши, крыши, крыши, кое-где деревья парков, улицы и площади, еще какие-то колоннады, галереи и арочные дворы. Разглядеть можно было мало, поскольку погода была бессолнечная, пасмурная, и то ли легонький туман заволакивал зрение, то ли что еще, но громада города казалась просто чем-то единым, и детали сложно было воспринять. Только и удавалось разобрать, что ближе к центру дома растут, набирают этажи, а за несколько кварталов от императорского дворца рассредоточиваются, перестают липнуть стенами один к другому, и промежутки между ними заполняют скверы и сады.
        А сам дворец воспринимался издали как еще один город, и большой, только плотно собранный, вознесенный в вышину не хуже, чем природа возносит холмы. Но он был изваян куда изящнее и украшен куда обильнее, чем то, что создавала природа, и человеческий гений сумел довести его до такого совершенства, чтоб ни единая черта не была лишней или недостаточно продуманной. Большого парка при дворце не было, зато были небольшие части его, отделенные друг от друга постройками и стенами. Былое обиталище Династии Хистим, а до них — трех других династий, производило на редкость величественное впечатление.
        Фон Аир теперь ощущала постоянно, и для ее чувств он был плотен, как текущая вода. Окутанная этим фоном, она сама себе стала неудобна, как-то неуклюжа и медлительна. Можно было усилием воли перестать его ощущать, но ей этого не хотелось. Почему-то казалось опасным. За время путешествий она убедилась, что ощущениям не только стоит доверять, но и зачастую тяжело поступать вопреки им. Внутреннее сопротивление давит любые возражения.
        Тагель вынул из свертка карту, доверенную ему Хельдом, и развернул. Потом сверился с тем, что видел перед собой.
        — Туда, кажется,  — указал он.  — Вон библиотека. В черте города.
        Хельд прикинул расстояние и нахмурился.
        — Пойдем туда по северному краю. Вот там.
        — Кто останется с лошадьми?  — проскрипел Ридо, уверенный, что назовут его. Несмотря на то, что у него все обстояло благополучно, несмотря на великолепные медикаменты и опыт Хельда, он двигался еще неуверенно, то и дело сгибаясь от боли в животе, и в бою оценивал невысоко свои шансы.
        — Никто,  — отрезал предводитель.  — Идем все. Спешивайтесь. Слева должна быть дорога.
        Дорога обнаружилась. Она была в хорошем состоянии, только с краев плиты и булыжник немного выкрошились, и проходила между двух укрепленных камнем крутых склонов. Стараясь идти бесшумно, рейнджеры миновали самое неприятное место спуска — там, где скальные края были особенно высоки,  — и дальше продвигались, таясь за кустиками и купами серых деревьев. Здесь все было серым, непроницаемо-однотонным, или, по крайности, белым и черным, но редко. Что-то давило на глаза, они слезились, словно туда попала мелкая пыль, это сильно мешало смотреть. Через сто метров пути Хельд остановил отряд, покопался в шкатулке с медикаментами, разлил воду из фляжки по плотно сомкнутым чашечкой ладоням каждого, покапал в воду по две капли чего-то желтого и велел выпить. Всех пробило жаром, из глаз слезы тут же хлынули потоком, потом, очень быстро, влага стала выделяться как-то странно, словно бы не из уголков глаз, не по периметру, а из самой роговицы, и эта тонкая пленочка, как только к ней притерпелись, позволила смотреть беспрепятственно. Более того, оказалось, что теперь и моргать без надобности.
        — Ты что, предвидел?  — буркнул Гердер, поднося край рубашки к лицу.
        — Глаз ничем не касайся,  — приказал Хельд.  — Век тоже. Даже близко… Как я мог предвидеть? Взял на всякий случай в расчете на пыльную бурю. Чтоб не моргать и не жмуриться. Пошли.
        Оглядываясь, Аир изумлялась, потому что как поверить, что все тут абсолютно серое? Все оттенки. Листья? И даже цветы? Нагнувшись с седла, она сорвала листок, помяла в пальцах, поднесла к носу… Выбросила и догнала Хельда.
        — У нас что-то со зрением,  — сказала она.  — Это нормальные деревья, нормальные цветы. Просто у нас зрение стало черно-белым.
        Снова остановились по его жесту.
        — Я тоже об этом думал. Но ты уверена?
        — В чем я могу быть уверена? Я же не маг.
        Хельд посмотрел на Гердера. Тот слегка кивнул.
        — А фон чувствуешь?  — спросил ее муж.
        — Да он плотный, как вода! Даже уже плотней. Если пешком, то вам придется меня тащить.  — Девушку непроизвольно передернуло.
        Теперь переглянулись все пятеро.
        — Поехали,  — снова приказал Хельд, уверенней, чем прежде, просто желая передать товарищам спокойствие, которого у него самого не было.
        Страшно было всем, кроме, пожалуй, Аир, которая просто не могла понимать всю глубину опасности, да за долгое путешествие еще и прониклась наивной верой в силу и возможности рейнджеров. Те же верили в себя куда меньше, чем она в них. Страх испытывал даже Гердер, который, казалось, был и вовсе неподвластен подобному чувству. Это выражалось у него в более, чем обычно, мрачном и хмуром взгляде и постоянном желании зло высмеять кого-нибудь из спутников. Он выговорил что-то обидно-смешное в адрес Фроуна (тот, привычный, просто не обратил внимания), сострил по поводу меткости Аир (она покраснела и отвернулась, смущенная) и наверняка задел бы еще кого-нибудь, если бы Хельд не приказал ему замолчать. Остальные, привычные к чувству страха, вели себя спокойней.
        Они, крадучись, проехали открытое место, где росли развесистые деревья и в садовой гущине прятались аккуратные виллы (теперь от прежней роскоши почти ничего не осталось — строения были изрядно порушены, а сады заросли бурьяном и каким-то неприхотливым кустарником). Потом потянулись предместья с миниатюрными храмами и маленькими домиками, сложенными куда менее добротно, чем виллы, почти все они за пятьдесят лет превратились в развалины. Рейнджеры передвигались тихо, настороженно, и на них — вот странно — пока еще никто не нападал. В городе царила тишина, даже птицы не подавали голос, и Аир даже казалось, что птиц здесь вовсе нет.
        Потом отряд повернул и стал пробираться по таким же предместьям, разрушенным до основания. Шли, то и дело останавливаясь, прислушиваясь и присматриваясь. Луки не выпускали из рук и успели даже подстрелить одну или две твари, но мелких, не слишком опасных. Во время одной из остановок, когда Хельд сверялся с картой и что-то обсуждал с Гердером вполголоса, Тагель осторожно коснулся своей рукой руки Аир.
        — Смотри,  — сказал он, показывая на небольшое насекомое, похожее на слепня, кружащее рядом.  — Тлейва.
        — И что?  — Девушка с любопытством посмотрела на насекомое.  — Ядовитое?
        — А то! В Пустошах других и не бывает. Но если его поймать — я знаю как — и откусить голову, то потом будешь видеть в темноте почти сутки.
        Аир недоверчиво посмотрела на Тагеля. Ей показалось, что он шутит.
        — В смысле, откусить голову?
        — Потом прожевать, конечно.
        Лицо девушки исказило отвращение, но рейнджер только усмехнулся.
        — Ну как хочешь,  — и протянул к «слепню» тыльную сторону ладони.
        Слепень закачался в воздухе, как качается из стороны в сторону деревянная птица, подвешенная на ниточке к потолку. Вместе с насекомым качалась рука Тагеля, так, чтоб лапки его постоянно приходились бы к ровной плоскости. Ловкость и верные движения рейнджера зачаровали Аир, и она смотрела, совсем забыв о том, что «слепень» может ужалить и отравить, и неизвестно еще, не насмерть ли. Тагель выглядел увлеченным и тоже нисколько не был похож на испуганного, еще пара мгновений — «слепень» сел на тыльную сторону его ладони и затих. Стремительное ловкое движение, и рейнджер схватил насекомое так, чтоб оно не могло ужалить его, кончиком ногтя нажал где-то в основании его головы, потом провел полосу между глаз, сжал… Наклонил руку, стряхнул какую-то желтоватую маленькую каплю, потом аккуратно откусил голову насекомого и стал жевать. Глаза его искрились.
        — Вот и все,  — пояснил он, дожевав и проглотив.
        — Бр-р…  — Аир отвернулась, борясь с позывами к рвоте.
        — Не обращай внимания, Аир,  — сказал подошедший Хельд.  — Там, у себя на родине, Тагель научился есть все что угодно. Хоть змей, хоть насекомых, хоть кактусы. Для него это нормально.
        — А что такое кактусы?
        — Я тебя как-нибудь угощу,  — пообещал смуглый рейнджер.
        Хельд прыснул в кулак. Аир покосилась на него и капризно наморщила носик.
        — Ну нет. Если это что-то вроде такой мухи — благодарю покорно.
        Тагель отмахнулся рукой и засмеялся.
        — Все, хватит развлекаться. Поехали.
        Миновав еще сколько-то домов, превратившихся в живописные и не очень живописные развалины, они выбрали удобную, чистую на первый взгляд улочку — та как раз вела в нужном направлении,  — но скоро уперлись в завал и замялись. Хельд обернулся, чтоб скомандовать возвращение, мазнув взглядом по возвышающемуся неподалеку остатку ограды, а может быть, и глухой стены, и рывком бросился на булыжник. Повинуясь его жесту, остальные сделали то же самое и положили лошадей.
        — Что там?  — прошептал Ридо.
        А Гердер и сам посмотрел, и выдохнул едва слышно. Казалось, он успокоился, видимо, присутствие реальной опасности его успокоило больше, чем могло ее отсутствие при уверенности, что таковая есть. Фроун, который оказался рядом с Аир, привстал слегка и, осторожно выглядывая из-за крупа своей лошадки, разглядывал что-то, находящееся в том же направлении. Рука его, лежащая совсем рядом с лицом девушки на точеном композитном луке, то сжималась, то разжималась, и что-то нервное было в движении ее пальцев. Глядя на это, Аир как-то разом взволновалась.
        — Что?  — повторил Ридо.
        — Что-что,  — проворчал Хельд.  — Сам посмотри. Вот в той стороне. Осторожней… Слева от яблоньки.
        — Демонская задница!..
        — Может, не заметил?  — предположил оптимист Тагель.
        — Какое не заметил?  — буркнул Гердер.  — Шестеро да с лошадьми.
        — Что будем делать?  — по-деловому спросил предводитель.
        Они замолчали, и девушка решилась-таки выглянуть, но ничего не увидела. Да, полуразрушенная стена, длиной не более пяти метров, дальше быстро сходит на нет. Да, яблонька, старая, больше пятидесяти лет дереву, небось и яблок уже давно не дает. Другие деревья поодаль, развалины, небо… Кстати, тоже серое.
        Ах да, какое-то холодное дуновение коснулось лица, и сразу стало неуютно. Словно ток воздуха от невидимых крыл, и крыл недобрых, обещающих какую-то беду. Глаза сильно слезились, и она быстро спрятала голову обратно, просто потому, что тяжело было смотреть туда. Да и внутреннее чувство говорило, что не стоит.
        — Может, через завал?  — В голосе Тагеля появились странные ноющие нотки. Таким тоном ребенок может упрашивать, чтоб мама дала ему крынку с медом.
        — С лошадьми?
        — Или попробуем проскочить мимо него?
        — Давай пробуй.  — Гердер потянул к себе свой меч.  — Не держу.
        — Что это?  — осторожно спросила Аир, не ожидая ответа.
        — Колючий демон,  — пояснил, повернув голову, Хельд.  — Может, у тебя есть идеи?
        Аир посмотрела на него беспомощно.
        — Отдаляется,  — проворчал Гердер.  — Но вдоль улицы. Так что, хотите не хотите, ползем через завал.
        — Лошади…
        — С лошадьми.
        Супруга предводителя поднялась первая и потащила за собой упирающееся животное, одновременно прикрываясь им же на всякий случай. С левой стороны завал оказался не слишком грозен, более или менее полог, если суметь заставить лошадей переступить через одну солидных размеров глыбу и одну балку, лежащую очень неудобно.
        — Опять приближается,  — заметил Гердер, подхватывая повод лошади Аир, чтоб поддержать ее.  — Пригнись.
        — А что он может сделать, этот призрак?
        Мрачный, неразговорчивый рейнджер покосился на нее с неразгаданным выражением — то ли насмешка, то ли презрение, может, и что-то совсем иное.
        — Давно истлели те, кто это знает,  — буркнул он.  — Хватит болтать.
        Холодный ветерок прокатился по улице, сметая мусор и сухие листья, тревожа песок, кое-где покрывший булыжник плотным слоем. Шедший последним Хельд вдруг охнул и повалился на камень, выпуская из руки ременный повод. Лошадь рванулась назад, дико ржа от необъяснимого страха, остальные тоже забились, но опытные мужчины почти одинаковыми жестами схватили их за морды, как раз там, где нужно, и сжали. С ними каждому уже не раз приходилось справляться в опасных ситуациях — хуже или лучше, но результативно. Ридо, постанывая от боли, подхватил Хельда под мышки (с его лошадью разбирался Тагель, этот лошадник от бога и по воспитанию) и поволок прочь от опасного места, волоча его ногами по камням и каким-то неясного назначения железкам. А Гердер, Аир и Фроун, вытянувшись, смотрели на вырвавшегося конька своего предводителя. Сперва с ним вроде ничего не происходило, но потом фигура поплыла, истончилась, словно бы размазалась в пластах воздуха, стала зыбкой, еще миг можно было разглядеть, как взметнулась точеная голова, плеснула грива, и животное исчезло.
        — Давайте-ка отсюда,  — подогнал Фроун.
        Завал преодолели благополучно, если не считать то, что Хельд так и не пришел в себя. Его взвалили на седло, кое-как, мешком, и повезли поскорей туда, где можно будет, затаившись, осмотреться и отдохнуть. Выбирать предоставили Гердеру, бывшему в отряде вторым после предводителя. Он как-то разом посправнел, успокоился (видимо, все-таки благополучно завершившаяся встреча с реальным, смертельно опасным врагом его очень приободрила) и зашарил глазами по развалинам. Когда миновали остатки большого двухэтажного дома, он вдруг махнул рукой в его сторону, и лошадей завели в пролом в ограде, мимо раскидистых кустов и зачахших плодовых деревьев, от старости уже обомшевших — к крепкому каменному строению, видимо, прежде служившему сараем или складом. Крыша его провалилась, обкрошилась верхняя часть стен, но в основном они держались замечательно, внутри было чисто, сухо и светло.
        — Ты уверен, что здесь безопасно?  — задыхаясь, спросил Ридо — он побелел, но стоял прямо, перемогая слабость.
        — Не поручусь.
        — Раз не «нет», значит, все в порядке,  — прокомментировал Тагель и сбросил с плеча сумку.  — Может, перекусим?
        — А защиту поставить? Это же только Хельд может,  — отрезал Ридо.
        — Почему только Хельд? И я могу. Только бы найти у него.
        — На груди висит наверняка,  — подсказал Фроун.
        Амулет нашли, передали Тагелю, и он, что-то сделав с ним, аккуратно вернул на прежнее место, под рубашку Хельда. Потом предводителя перевернули и стали приводить в себя.
        Это оказалось нелегко. Побили по щекам, побрызгали водой, пытались встряхнуть — ноль внимания. Аир достала булавку, которой скалывала косу на затылке, чтоб не мешала, уколола — нет результата. Рейнджеры беспомощно посмотрели друг на друга.
        — Может, его в воду головой окунуть?  — предложил Тагель.
        — Где мы здесь воду найдем в таких количествах? Ты на реку побежишь?
        Смуглый парень прикинул (до реки нужно было добираться через весь город) и приуныл.
        — Может, треснуть его?  — неуверенно проговорил Фроун.  — Поможет, а?
        — Тебя треснуть,  — отмахнулся Ридо.  — Аир, ты в хельдовских травках кое-что понимаешь, поищи, может, там что-нибудь есть?
        Девушка растерялась, но, понимая, что отказаться никак, нагнулась над сумкой. Если бы муж был ранен, ушибся, если бы даже был перелом или пришлось бы зашивать — она не растерялась бы так. Но что можно сделать в такой ситуации? Какое можно применить средство?
        Она открыла шкатулку с подаренными лекарствами, оглядела батарею коробочек и флакончиков, схватила наугад бутылочку тонизирующего, дала знак разжать мужу зубы и влила несколько капель.
        Хельд дернулся и взвился, как будто его прижгли каленым железом. Мгновение — он уже был на ногах и обводил товарищей дурным, никого не узнающим взглядом. Потом разинул рот, словно не мог набрать воздуха, закрыл и схватился за горло. Аир, сообразив, протянула ему фляжку с водой. Хельд приник к ней и с жадностью стал пить.
        — Жив,  — с облегчением выдохнул Тагель, по своей нерейнджеровской болтливости опять служа чем-то вроде общего голоса в ситуации, когда обычный рейнджер не скажет ни слова.
        Отдышавшийся Хельд покосился на него и снова припал к фляге.
        — Что ты мне дала?  — прохрипел он, когда фляга опустела.
        Испуганная жена протянула ему флакончик.
        — Тонизирующего,  — пролепетала она.
        — Сколько?
        — Несколько капель.
        — Сколько капель?!
        — Ну.  — Она, бледная, едва заметно вздохнула и продолжила: — Приблизительно восемь —десять…
        — Восемь — десять?! Полагается две-три на чашку воды — это на сутки, чтоб бежать не останавливаясь, чтоб не есть, не пить, и в любой момент можно драться! А ты мне восемь — десять?!
        — Я не знала…
        — Не ори на нее,  — проворчал Фроун.  — Если б она это не сделала, ты, может быть, и в себя бы не пришел. А если не так что-то, так это ты виноват. Почему заранее не рассказал?
        Хельд обернулся к Фроуну:
        — Что значит — в себя бы не пришел? Что со мной было?  — Он огляделся.  — Где мы?
        — То-то же. Сперва надо спросить и только потом орать. Тебя коснулся колючий призрак. Видимо, мы не знаем.
        — Если бы коснулся, он бы тут не стоял,  — хмуро добавил Гердер.
        — Ну, значит, и близко к нему нельзя находиться. Ты грохнулся в обморок, как дворцовая барышня, и растолкать тебя мы не смогли. Смогла только Аир.
        — Хм.  — Предводитель почесал в затылке и добавил: — Извини, Аир.
        — А о лошадке своей можешь забыть,  — прибавил Тагель и рассказал, что случилось у завала.
        Хельд посмотрел на него, на Гердера, потом обвел взглядом остальных и кивнул Ридо:
        — Я у тебя в долгу.
        — Пустое,  — отмахнулся тот.
        — Значит, по крайней мере мы теперь знаем, что такое колючий призрак и что он делает. Нам повезло.
        — Еще как. Мы, я так понимаю, первые,  — заметил Фроун и усмехнулся добродушно.
        — Тагель, далеко до библиотеки?
        — Немного совсем. За час дойдем, даже если пешком и останавливаться. Так, может, перекусим?
        — Обойдешься. Двигаем.  — Хельд сделал один шаг, пошатнулся и остановился, вслушиваясь в свои ощущения.  — Аир, детка, дай-ка мне флакончик. Сколько, говоришь, капель ты в меня тогда влила?
        Они двинулись сразу, как только подтянули ремни сумок и сдвинули с места лошадей, ставших на удивление вялыми. Животные мотали головами, прядали ушами и с места сходить не хотели, а норовили прилечь. Тагель, удивленный таким их поведением, сперва покосился на Гердера, а потом и на Хельда, мол, не слышали ли они о чем-либо подобном и не говорит ли это о чем-либо опасном? Не притаились ли поблизости какие-нибудь твари вроде колючего призрака, только не веющие сперва холодом, а действующие на лошадей? Оба рейнджера только развели руками.
        Следующая улочка была пошире, и дома сохранились намного лучше. Возле одной из оград все увидели уже почти рассыпавшиеся останки костей двух человек, судя по размерам и валяющимся рядом украшениям — женщина и ребенок. Тут же неровной, разметанной кучкой лежали золотые монеты, обляпанные чем-то черным (рейнджеры уже знали, что это — остатки плотной кожи, видимо, кошеля), и несколько ограненных драгоценных камней. Тагель, не останавливаясь, нагнулся и смел добычу в ладонь. Подмигнул товарищам. По традиции все, найденное в Пустошах, делилось на количество участников вне зависимости от степени их участия. Так укоренилась эта привычка, что и в голову никому не приходил вопрос, будет ли дележ. Аир же на останки только испуганно покосилась, сама же разглядывала дома — большие, в два-три этажа, с террасами и еще не обрушившимися галереями, с отделкой мрамором, с колоннами и резьбой по камню — все это еще можно было рассмотреть. При домах когда-то были палисадники, теперь же они превратились в маленькие неухоженные лески; корни деревьев взламывали плитки дорожек и дворов, рушили невысокие внутридворовые
стенки, подбирались к строениям.
        Хельд, отняв у Тагеля карту, сориентировался, отряд свернул в небольшой переулок, потом еще в один — сюда постройки в большинстве своем выходили глухими стенами, но кладка замечательно держалась, видимо, дома эти принадлежали богачам, на чьи деньги во все времена строили прочно. Второй переулок оказался сквозной, через него пробрались на широкую улицу, по которой шли только что не пригнувшись, а потом как-то сразу вывернули на площадь и остановились.
        — Вот задница!  — выругался Ридо.
        Но Аир даже не стала смотреть, что же такого неприятного он увидел, она, ошеломленная, любовалась площадью. Такого ей еще не доводилось видеть, и величественная колоннада (не каждое дерево в лесу могло сравниться высотой с этими колоннами) по правую руку, и храм как раз напротив, и мощенная большими плитами земля, мощенная настолько плотно, что плиты до сих пор не расселись, и трава пробивалась только по краям, где и не получилось бы плотно вымостить, где мостовая подступала к домам,  — поразили ее воображение. Она любовалась великолепной архитектурой здания напротив — пятиэтажного, узкого, увенчанного трехгранным низеньким шпилем, с огромными стрельчатыми окнами, в каждом из которых сохранилось стекло, значит, не без участия магии. Рассматривала девушка и дома по сторонам — двухэтажные с мансардами, сложенные из камня и дерева — вперемежку. Дерево прекрасно держалось.
        Кто-то дернул ее за руку, девушка упала, и тут же ее оглушил пронзительный свист, не свист даже, а тонкий рев, заходящий за границы воспринимаемого, от которого темнело в глазах, который сбивал с ног и ощущался как удар. Лошади тоже не удержались на ногах, а рейнджеры, с усилием, рывками, приподнимаясь с земли, пытались достать из-под себя луки. В коротком перерыве Аир удалось поднять голову, и, присмотревшись, она заметила несколько кружащих возле пятиэтажного фасада крупных птиц, две, а потом и третья неторопливо повернули в их сторону, и рев немедленно возобновился. Девушка, как и мужчины, вжалась в камень, жалея, что нельзя слиться с ним и перестать чувствовать что бы то ни было, потому что звук этот был пронзителен, страшен и осязаем, почти уже не звук. Волны его усиления и ослабления отзывались в теле взрывами боли. Аир с ужасом поняла, что не может шевельнуться, потому что во время перерывов тело ее настойчиво требовало отдохновения и отказывалось подчиняться приказам хозяйки. Когда же звучал вой, о движении и думать было нечего.
        Потом совсем рядом с ней щелкнула отпущенная тетива, и одна из птиц, оказывается, уже успевшая подобраться на пять шагов к распластавшимся на камне жертвам, кувырнулась назад, убитая наповал. Девушка смогла повернуть голову и увидела, что Гердер с искаженным от боли лицом и уродливо перекособочившись, привстал и теперь трясущимися пальцами ладит к тетиве еще одну стрелу. Вторая птица, заклекотав и тем тоже прервав сбивающий с ног вой, попыталась наскочить на Гердера, но он успел первым и принялся нашаривать третью стрелу. Аир, пытаясь подняться, подтянула к себе руку и с оцепенением отчаяния поняла, что двинуться по-прежнему не может. Все тело звенело, как натянутая струна, и было неживым.
        Третья тварь (приподняв-таки голову каким-то нечеловеческим усилием, Аир это увидела) подлетела к Гердеру, опять натягивающему тетиву лука, и рявкнула прямо ему в лицо. Рейнджер, словно получив удар в лицо от могучего силача, безвольно опрокинулся назад, и инерция проволокла его по мусору и камню еще метров пять. Но за ним, чуть сбоку, так что не был сбит с ног, поднялся Тагель с луком и срезал крикушу. Рядом с ним, не имея сил подняться, валялся Ридо, а с другой стороны ворочался Фроун, сумевший достать кинжал и приноравливающийся теперь его метнуть. Ему это не удалось, потому что подлетевшая птица гаркнула на него прямо сверху и так, покрикивая, стала снижаться кругами, как стервятник на падаль. Фроун лежал неподвижно, но в тот миг, когда тварь, ликуя, коснулась когтями булыжника, неуклюже, но довольно быстро метнулся и смял, навалился на отбивающееся существо всей тяжестью своего тела, ломая ему перья и хрупкие косточки крыльев, добираясь до шеи. Свистнула в воздухе еще одна стрела Тагеля, от прикосновения к луку словно бы ободрившегося, потом другая, и последняя громкоголосая птица полетела
головой вниз на булыжник.
        Смуглый рейнджер сразу будто обмяк, опустились плечи, он обвел площадь дурными глазами и как-то криво, боком рухнул лицом вниз. С сопением ворочался Фроун, еще не понявший, что его противник мертв, заламывая и расплющивая птицу своим весом. Хельд и Гердер лежали неподвижно, а Ридо вяло пытался поднять голову, но пока ему это не удавалось. Поднатужившись, Аир подтянула руки — тело словно превратилось в студень, наподобие желе мелко тряслись мускулы, и это безостановочное движение не подчинялось приказаниям разума. Девушка попыталась приподняться один раз, второй — руки подламывались,  — потом-таки как-то утвердилась и поползла. Четыре метра по булыжнику до мужа показались ей бесконечной и безнадежной пробежкой по песку, но она все-таки добралась до него, пошарила по карманам, достала флакончик с тонизирующим, вытянула пробку и сделала маленький глоток.
        Словно жидкий огонь потек по пищеводу и мгновенно, тонкими иголочками прокалывая тело во всех направлениях от желудка, принес силы. Она сама не заметила, как оказалась на ногах, потом закашлялась и поняла, что у нее сожжено горло. Фляга оказалась у нее на поясе, и она ее опустошила так стремительно, что сама не заметила как. Но это ее не напугало, во-первых, в городе должны были сохраниться колодцы и каналы, которые, помнится, были изображены на карте, во-вторых, во вьюке лежал бурдюк, полный питьевой воды, и, кажется, даже не один. Аир сделала несколько шагов, подрагивая всем телом и поминутно рискуя завалиться набок, тело одеревенело и плохо слушалось даже после такой дозы тонизирующего.
        Она, постанывая от напряжения, вынула из своей сумки деревянные пиалы, из которых они пили воду и лекарства, не всегда попадая в развал чашки, налила воды и покапала туда по три капли из флакона. В горле сильно першило, к голове то и дело подкатывала волна дурноты, но не от слабости, а скорее от избытка сил в теле, не могущем сейчас соответствовать их обилию, так что девушка вполне понимала теперь реакцию мужа. Аир, осторожно ступая, подошла к Ридо и поднесла чашку к его губам. Потом напоила Фроуна, наконец оторвавшегося от птицы и сумевшего перевалиться на спину. Голову он уже поднять не смог, и девушке пришлось предпринимать целую серию сложных трюков, чтоб суметь положить его голову себе на колени и влить жидкость в рот. Фроун закашлялся.
        — Как там… Гердер?  — просипел он, когда к нему вернулась возможность говорить (Аир же замерла с опущенными руками, какое-то время лишенная возможности двигаться).
        — Лежит,  — ответила она бесцветно — с ощутимым усилием пришлось выталкивать из себя даже одно это слово.
        — Пойти посмотреть.  — Рейнджер заворочался неуклюже, совсем как медведь.  — Если б не он, так…
        Он не стал договаривать. И так было все ясно.
        Фроун встал раньше Аир, он поднял ее и, придерживая под мышки, подволок к неподвижному Гердеру.
        — Лечи. Что нужно нести?
        — Воду,  — шепнула она.
        Гердер пришел в себя только после двойной порции зелья. Его не стали тревожить, пытаться поставить на ноги, Фроун пинками поднял Ридо и заставил его помогать Тагелю следить за окрестностями, завернул Гердера в меховой плащ Аир и стал приводить в себя Хельда. Предводитель очнулся не скоро, только через полчаса, но встал на ноги легко, насколько можно было понять, его свалили в глубокий обморок не вопли птиц, а последствия предыдущего приключения с колючим призраком. Покачивая головой, он делился с Фроуном опасением, что из-за этой треклятой встречи с прозрачным монстром он теперь практически небоеспособен, падает от любого воздействия извне, и надолго ли это — боги знают. Вполне оклемавшийся Фроун рассудительно указал, что даже если и так, Валена Рутао можно будет заставить это все вылечить, а пока они вчетвером его уж как-нибудь доволокут до границ. Главное — уцелеть здесь, в столице.
        — Верно,  — согласился Хельд и огляделся.  — Что с Гердером? Он жив?
        — Жив,  — подтвердила Аир, складывая в сумку вещи.  — Только ни говорить не может, ни руками-ногами шевелить.
        — Это ничего. Главное, чтоб был жив. Так, собираемся и идем. Библиотека, слава всем богам, перед нами, так что нечего тянуть.
        — Это библиотека?  — Девушка с любопытством посмотрела на пятиэтажное здание впереди.
        — Она самая. Ридо, что ты башкой мотаешь, как баран?
        — Плохо мне.
        — Всем плохо. Вот Гердеру больше всех плохо, так что бери его и громозди на лошадь. Да осторожней громозди! Тагель, помоги ему.
        — Какая закономерность, после каждого боя кого-нибудь на лошадь громоздить,  — проворчал Тагель.
        — Заткнись, говорливый. Идем, быстро. Мало вам этих милых птичек, еще хотите чего-нибудь дождаться на свою голову?
        Они пересекли площадь бегом, как только могли, впереди ступала Аир, которую уже почти не качало, а замыкал отряд Хельд — он-то чувствовал себя лучше всех. Дверь в библиотеку была сорвана с петель и валялась в стороне, потому в просторный холл въехали беспрепятственно.
        А он был величествен, даже у видавших роскошь и грандиозные постройки рейнджеров пораскрывались рты. В середине потолок поднимался на четыре этажа, по краям этого огромного купола шли галереи, одна под другой, а к ним — широкие лестницы, отделанные мрамором. Пол был выложен разноцветной, почти не поблекшей за столько десятилетий мозаикой, простенки нижнего этажа под галереями украшали статуи. Некоторые Аир даже узнала по изображениям на листах берестяной книжечки, которую жрец приносил показывать детям (взрослым тогда тоже было интересно). В этой книжечке были чьей-то искусной рукой нарисованы чтимые боги Белого Лотоса, которым продолжали поклоняться на просторах расколотой Империи. Вот Араэ, покровительница искусных рисовальщиков, ваятелей, архитекторов, словом, всех, кто создает прекрасное. А это ее муж, Одор, который дарует ремесленникам истинное мастерство и учит стремиться к совершенству. Это Мар, бог мудрости, которому молятся неравнодушные к учению и постижению истины, а это Велея, добрый дух ярких красок…
        — Мда-а,  — протянул Фроун.  — Где ж искать?
        — То, что ценные книги хранятся внизу, в запасниках, это точно,  — ответил Хельд.  — В надземных этажах их нечего и искать. Вон лестница вниз. Пошли. Гердер, как ты?
        — Порядок,  — едва слышно простонал рейнджер.  — Сейчас…
        — Да ты лежи, чего там. Спустимся сейчас на этаж и оставим тебя с кем-нибудь, да хоть с Ридо. Что-то я тут не чую никаких опасностей, должно быть, их тут и нет.
        — Кто его знает,  — вставил Тагель.  — Но следов не видно, это верно. Пошли?
        Лошади не с первого раза согласились идти по ступеням. Особенно тяжело стало на втором подземном этаже, света там не было, никаких окон, раньше, видимо, подвалы освещали с помощью магии, потому что и колец для факелов, и самих факелов не оказалось.
        — Да ты что, жечь тут огонь!  — возмутился Ридо.  — Тут же и папирусы есть, и бумага, они только так полыхнут, от одной искорки.
        — А что делать?  — Хельд пожал плечами.  — Впрочем, у нас есть свечи, несколько штук. Аир, у тебя в сумке?
        — Нет. Я не знаю…
        — Сейчас найдем… Вот они. Идем, Тагель, зажжем на лестнице, а то и верно, полыхнет.
        Зажгли свечи, и в их неровном, колеблющемся свете стали различимы стеллажи со стопками сшитых по корешку листов, коробки свитков, стоящие вертикально фолианты. Кое-что было порушено, часть хранимого грудами валялась на полу, но рейнджеры даже и приближаться к этим завалам не стали, потянулись к лестнице вниз.
        — Сама посуди,  — пояснил жене Хельд.  — Вот у тебя есть ценная вещь, так ты ее в ухоронке хранить будешь или на виду? Вот я и думаю, что эти ценные книги будут в самой глубине.
        На самом нижнем, четвертом подземном этаже было и вовсе темно, огоньки свечек съедались непроницаемой мглой, поселившейся здесь, казалось, навсегда. Аир, напрягая зрение, разобрала, что на стеллажах теперь лежат только фолианты, никаких непереплетенных стоп листов, никаких свитков. Были, кроме того, какие-то густо исписанные затейливыми знаками таблички, которые она на ощупь определила, как глиняные, и нанизанные на большие проволочные кольца тонкие пластинки, будто бы металлические. Над одной такой стопкой Тагель наклонился, махнул Аир:
        — Свет отведи.
        Она отвела, прикрыла ладонью, и убедилась воочию, что о том «слепне», чью голову сжевал, смуглый рейнджер не лгал — он и в самом деле видел в темноте. Он пощупал металл, попробовал на зуб и, повернувшись к товарищам, возгласил:
        — Да это же золото! Точно говорю, чистое золото.
        — Что там нарисовано?  — спросил подоспевший Хельд.
        — Не разберу. Написано что-то, но я этих знаков не знаю. Хотя кое-какие буквицы вроде знакомые. Но точно на золоте гравировано. Давайте прихватим?  — Он посмотрел почти умоляюще.  — Сказано же было, что остальное, что возьмем, все наше будет. Возьмем, а?
        Хельд с сомнением взвесил одну из пачек на ладони.
        — Да весу здесь всего ничего…
        — А мы несколько возьмем. Она тут не одна.
        — Качество не разобрать? Насколько чистое золото?
        — Да по цвету… И на ощупь… Я б сказал, что червонное.
        Рейнджеры переглянулись.
        — Отбери штук десять пачек, не больше,  — жестко распорядился Хельд.  — Выбирай только червонное, остальное и тащить не будем. Ребята, разбирайте полки, ищите эти книги. Что там на переплете должно быть, пирамидка?
        — Ага…
        — А ты, Тагель, отложишь пачки, тоже будешь искать. Гердер, не суйся, сиди там спокойно!
        Аир вместе со всеми зарылась в книги. Она ласково оглаживала переплеты, иногда раскрывала, хоть было это бессмысленно — темно, ничего не разобрать, кроме того, читать она не умела, но раскрыть книгу означало для нее прикосновением к чему-то сакральному. Ее даже не столько занимало найти ту или те самые книги, за которыми они сюда пришли, а просто посмотреть на сокровища библиотеки, ведь такого количества их она не видела никогда и даже не думала, что такое возможно. Она за свою жизнь в деревне только одну книгу видела — у жреца. Да и та была ненастоящая, как девушка теперь понимала.
        Рейнджеры обыскали весь нижний этаж хранилища, а потом, уже нервничая, предпоследний. Переглянувшись и почесав в затылках, перерыли второй, а потом и первый, нигде не найдя нужных книг. Хельд растерянно перевел взгляд с лица на лицо и отправил Ридо и Фроуна осматривать верхние этажи, а сам с Тагелем спустился на четвертый подземный — простукивать стены. Поняв, что, видимо, и ночевать придется здесь же, Аир с помощью Гердера, который уже немного пришел в себя, раздобылась дровами (в костер пошли три стола и несколько легких табуретов, оказавшихся на первом этаже галерей) и стала готовить еду. Гердер, передвигая один предмет мебели из тех, что помассивнее, за другим, забаррикадировал вход в библиотеку. Вряд ли он был уверен, что подобная неубедительная баррикада станет препятствием для нечисти, если уж она пожелает войти, но с завалом было как-то спокойнее. Кроме того, у мужчин всяко будут лишние мгновения ответить на нападение.
        Рейнджеры собирались к костру обескураженные и хмурые.
        — Нет,  — ответил Хельд на немой вопрос Ридо и Фроуна.  — Нет там никаких тайников. А если и есть, то они нам не по зубам. По вашим лицам вижу, что вы тоже ничего не нашли.
        — Ничего.
        — Так как же быть?  — растерянно спросил Тагель.  — Ради чего же мы сюда перлись?
        — Вот что,  — прервал Хельд.  — Будем логичны. Есть только три варианта — проверить все хранилище еще раз, предположив, что мы могли пропустить нужное нам…
        — Этого не могло быть.
        — Значит, остаются два — либо нам эти книги недоступны, либо их здесь просто нет.
        — Может, посмотрит Аир?  — предложил Ридо.  — Может, какая магическая шутка?
        — Аир, ты что-нибудь видела в нижних этажах?
        — Нет, ничего.
        — Да даже если и есть магический тайник, что с ним девочка сделает?  — мрачно спросил Гердер.  — Она не маг.
        — Тогда исходим из того, что книг здесь нет. Где они могут быть?
        — А если они здесь? А мы будем искать их в других местах?
        — Тогда давайте их искать там, где можно поживиться и другими ценными вещами. Чтоб уж если возвращаться без книг, то не с пустыми руками.
        Мужчины загоготали так, будто в их кругу только что была сказана грубая шутка о женщине. Аир, ничего не понимая, лишь растерянно улыбалась.
        — Но посудите сами!  — упорно спорил Хельд, словно ему кто противоречил.  — Вот есть ценные книги (а то, что они ценные, не стоит подвергать сомнениям, за какие еще предметы будут предлагать такие деньги?), где ты их будешь хранить? Верно, в самом охраняемом месте. Так что предлагаю попытать счастья либо в городском золотом хранилище, либо во дворце.
        — В казну хочешь залезть?  — усмехнулся Фроун и тут же посерьезнел.  — Вот что. В городской казне этих книг не может быть никак, потому что там могут храниться только всевозможные городские средства. Городу не могут принадлежать магические книги, сам посуди, а если ими город и обзаведется, то тут же и продаст. Деньги важнее. Значит, книги могут быть либо в личном хранилище какого-нибудь мага, но такие мы искать, понятно, не станем, либо в императорской казне.
        — В твоем голосе отчетливо слышится какое-то «но»,  — заметил Хельд.
        — Да. Потому что я уверен, что и сейчас казна охраняется еще как. Ты уверен, что мы сможем в нее проникнуть?
        Рейнджеры переглянулись.
        — Посмотреть надо,  — проворчал Гердер.
        — Именно,  — кивнул глава отряда.  — Гердер прав. Мы сюда уже пришли, и надо обязательно использовать все возможности. Посмотрим и, если не справимся с замками, уйдем. А на случай магических ловушек с нами есть Аир.
        — Не слишком ли ты полагаешься на свою жену?  — недоверчиво спросил Тагель.  — Она может ошибиться.
        — Я постараюсь не ошибаться.
        — Точный ответ, милая… Что, Тагель, отправимся восвояси со стопочкой золотых листочков? Или, может, все-таки поищем что поценнее?
        — Да я что?  — отбивался смуглый рейнджер.  — Я как все.
        — Ну и все тогда. Завтра идем во дворец.
        Хельд достал защитный артефакт и жестом показал, чтоб ложились, сам остался сидеть. Дозор был ни к чему, даже в этом опасном месте, но ему нужно было подумать. Остальные, измученные, повалились на каменный пол, на подстеленные тонкие плащи как на перину, с не меньшим наслаждением, и тотчас уснули.



        Глава 7

        Утро было мрачным. За ночь в здание заполз туман и окутал тела спящих пронизывающей сыростью. Камень под ребрами не грел и не мог греть, и оттого, когда они проснулись, почти у всех ломило тела, а потому и на жизнь, и на все происходящее рейнджеры смотрели особенно мрачно. Они уже просто были уверены, что пришли сюда зря, что ничего стоящего не найдут и не могут найти, только ран заработали, да еще наверняка отравлены висящим тут фоном — и все зря. Аир молчала, но и ей казалось, что это их путешествие складывается неудачно, что пропало ее «медовое время» брака.
        Но тем не менее принятое решение нужно было осуществлять. Все пожевали лепешки с остатками окорока, запили водой и отправились в путь.
        Дворец должен был лежать где-то поблизости, но, посовещавшись с Гердером, Хельд решил зайти не в главные ворота, а подбираться сбоку, по окраинам города, а дальше через проломы в стенах и парки. Ридо предположил, что проломов нигде не окажется, поскольку уж дворец-то укрепляли магией в первую очередь, на что глава отряда парировал, что на месте они смогут придумать что-нибудь еще. До окраин города рейнджеры добрались без приключений, отчего Гердер снова стал нервным и даже разок против своего обыкновения заговорил не по делу, довольно резко и обидно сострил. Хельд резко оборвал его, и тут Аир поняла, что он тоже нервничает. Она-то была спокойна, какое-то нездешнее просветленное состояние снизошло на ее душу, и, хотя идти ей было очень трудно, так что приходилось постоянно цепляться за седло, она задумчиво улыбалась чему-то и почти не смотрела и не слушала, что происходило вокруг.
        Пролом в стене вопреки ожиданиям нашли, забрались в него, хоть он был узковат и загроможден камнем, по которому лошади пошли неохотно, и оказались в дворцовом парке, вернее, даже не в парке, а в придворцовом саду. Даже теперь, спустя пятьдесят лет, лишенный ухода, но все-таки, видимо, поддержанный какой-то магией, он был прекрасен. Очарование этого места в первый же миг вырвало Аир из состояния задумчивости, охватило все ее существо, и она поняла, что никогда уже не сможет забыть его. Даже черно-белая гамма зрения не мешала наслаждаться видом. Дорожки, присыпанные светло-серым песочком, по которому, должно быть, приятно было бы ступать босиком, огибали тщательно подобранные по форме купы деревьев, цветущие кусты и клумбы, больше напоминающие скалистые горки естественного происхождения, но редкостной красоты. Между живописных валунов до сих пор цвели цветы всех сортов и форм, завезенные из разных уголков мира или выведенные здесь, какие-то из них чахли, но все равно цвели, подгоняемые иссякающим заклинанием, какие-то бурно разрослись, но впечатление было прелестное. Между этих клумб, для которых
название «клумба» казалось слишком уж простым, текли ручейки, изгибались легкие, ажурные мостики, прятались в густой зелени беседки и павильончики, такие игрушечные, такие маленькие, что, казалось, годились они лишь для фей. А поодаль над всем этим изысканным великолепием вздымался императорский дворец — подлинный символ единой Империи.
        — Гхм.  — Хельд прочистил горло, не прекращая разглядывать дворец, этот шедевр архитектурного искусства. Взгляд у него был враждебный.  — Пошли, что ли?
        — А кто знает, где располагается казна?
        Все замялись.
        — Давайте рассуждать логично,  — сказал Ридо.  — Наверняка в подвале. В каком-нибудь.
        — Именно что в каком-нибудь,  — отозвался Фроун.  — Ну и громада. Тут подвалов небось не один десяток. Все, что ли, будем обыскивать?
        — Важно решить, откуда мы начнем.
        — Так откуда?
        — Да с административной части, конечно. Там небось и подвалы административные.
        — Ага… Тюрьмы.
        — Одно другому не мешает. И казна хорошо охраняется, и тюрьма.
        — А это идея,  — оживился Тагель.  — Где могут быть эти административные подвалы? Наверняка ближе к главному входу. Не через покои же императора просители ходили.
        — Резонно. Так и надо было через главный вход идти.
        — Как пошли, так пошли,  — оборвал Хельд.  — Все найдем. Нечего спорить.
        Они пробрались по дорожкам — рейнджеры были особенно насторожены, да и понятно, поскольку парк изобиловал уголками, где можно спрятаться. Но ничего опасней парящих над клумбами туч крупных насекомых не имелось, и, хоть существа эти вполне могли отправить на тот свет целую дивизию рейнджеров, а многие — даже тех, которые были готовы к бою, пока насекомые не обращали на пробирающийся мимо отряд никакого внимания. Впрочем, Хельд сразу предупредил, что так оно и будет, а Аир подтвердила — для нее каждая клумба и каждая группа кустов были окутаны плотным магическим сиянием, и она видела, как все эти бабочки, слепни и стрекозы погружаются в него и пьют. Диковатое, в чем-то пугающее зрелище.
        Аир вырвалась вперед, мотивируя это тем, что прежде чем вступить в магию, ее лучше всего увидеть, и какое-то время возглавляла шествие. А потом, проходя мимо невысокой, да к тому же еще и частично обрушенной стеночки, отделяющей укромный уголок сада от общего парка, как она поняла, девушка замерла и почему-то ощутила острое нежелание идти дальше. Ей хотелось войти сюда, в этот закуток, да так и остаться.
        Он был маленьким и скорее всего предназначен для женщины — наложницы или жены императора. Здесь сохранилось совсем немного магии, но вполне достаточно, чтоб цветы и кусты продолжали расти там, где их посадили, и не переступали раз и навсегда очерченных границ. Само собой, в создание всей этой чарующей парковой системы лучшие мастера-архитекторы ландшафта вложили очень много труда и выдумки, очень много художественного вкуса, но над этим уголком, видимо, даже они поработали особо. В цветущих и благоухающих зарослях были расставлены беломраморные статуи, уютные скамеечки, валуны на клумбах были уже не просто валунами, а арками, ступеньками или сияющими слюдяным вкраплением изломами. Между камней, узких, будто бы парящих колонн струился ручеек, впадал в миниатюрное озерцо, окруженное цветами, а потом, видимо, незаметно разливался по земле. Дорожки здесь вымостили мраморными плитками.
        Аир отпустила повод лошади и шагнула в пролом. Она слышала протестующий голос Хельда, но не обратила внимания, да и его-то слышала, будто во сне. Ее охватила какая-то странная нервозность, ощущение, словно это место она уже когда-то видела, и даже сидела вот на этой скамеечке у куста шиповника… Нет, вот на этой, здесь! Аир обогнула куст и замерла, глядя на поставленный у скамейки столик. Время, конечно, уничтожило и листы бумаги, лежавшие на нем, и перо, и чернила в чернильнице (инкрустированная хрусталем и серебром белая поверхность деревянного столика была покрыта бледными обширными темными пятнами и потеками), но следы того, что здесь что-то писали, остались. Девушка наклонилась и коснулась рукой столика. Он хрустнул и практически рассыпался.
        — Аир,  — муж схватил ее за руку,  — что на тебя нашло?
        — Подожди,  — шепнула она.
        Подошла и наклонилась над ручьем. Вода в нем пахла магией, но какой-то иной, чем все вокруг. Над ней не кружилось ни одного «насекомого», ни одного представителя популяции нечисти, выросшей в Пустошах, не крутилось поблизости. А магический отзвук был сильный, значит, раз он не привлекает всех этих существ, он им не органичен. Девушка присела, потом опустилась на колени, погрузила в воду руки и, зажмурив от наслаждения глаза, поднесла пригоршню к лицу.
        Под приоткрытые веки брызнуло искристым светом, и, ошеломленная, не поднимаясь с колен, она увидела, как сад вокруг заиграл всеми цветами радуги. Ослепительно желтое солнце светило с пронзительно-синего неба, но даже не эта синева заставила девушку замереть, а великолепие сада. Все оттенки зеленого, все оттенки желтого, полыхающие чистотой своей короткой жизни цветы, белизна мрамора, пошедшего на скамьи, розоватый его оттенок под ее коленями, и красиво переливающиеся камешки на дне ручья… Аир впитывала в себя красоту мира, и никогда он еще не казался ей столь совершенным, как сейчас. Быть может, потому, что в окружающую ее природу вмешивались в свое время настоящие искусники, гениальные творцы, а любое произведение искусства близко к той естественности, прекрасней которой ничего не может быть. Девушка жадно оглядывала с выдумкой сложенные альпийские горки, колонны, арки и купы кустов, сильно разросшиеся, но оттого не потерявшие, а, пожалуй, только прибавившие композиции законченность и подлинную естественность. А более всех ее внимание привлек куст, притулившийся у самого пролома, маленький и уже
наполовину алый. Он облетал, словно на дворе стоял конец сентября. И именно на его сказочном буйстве красок Аир поняла, как окружающий фон влияет на зрение. Сначала краски выцвели, побледнели, а в тот момент, когда на ее лице и руках высохла последняя капля воды, слились в однообразный монотонно-серый фон.
        — Аир,  — обеспокоенно окликнул Хельд,  — что с тобой?
        Рейнджеры молча ждали за чертой садика.
        Девушка подняла на мужа расширенные глаза.
        — Эта вода, она… Понимаешь, она наполнена магией. Она позволила мне какое-то время видеть все в цвете. Господи, как тут красиво!.. Нет, не касайся ее, для тебя это может быть опасно.
        — А для тебя нет?  — проворчал встревоженный Хельд.
        — Для меня, кажется, нет.
        — Если опасно для меня, то и для тебя.
        — Но я не совсем такая, как ты.
        Рейнджер только пожал плечами.
        — Дай мне твою фляжку,  — попросила Аир.  — Твоя побольше. Я в нее налью этой воды. Может, в какой-то момент все вокруг надо будет видеть в цвете.
        Она черпнула воды из ручья и тщательно завинтила флягу. В ее сердце еще жило воспоминание об увиденном, и какая-то тоска оттого, что нельзя здесь поселиться. И что вряд ли после того, как их команда отсюда уйдет, она когда-либо снова вернется в столицу, а если и суждено будет вернуться, то ненадолго. Какое-то особенное это было место, недаром на нем поставили город, да и не только потому, что здесь так красиво или так много магии. Особенным это место было и для нее самой, а почему — боги знают.
        Перед глазами у нее смутно встало видение дворца изнутри.
        — Я, кажется, знаю, куда идти,  — сказала она неуверенно.
        Мрачный Гердер перевел на нее взгляд.
        — Откуда ты можешь это знать?
        — Не знаю. Мне кажется. Но я представляю, где может быть нужное нам место.
        — Хельд, твоя жена, кажется, помешалась.
        — Оставь ее. Что мы знаем о мире? Теперь хоть не наугад идти, а куда-то.
        — Куда-то, следуя женским фантазиям?!
        — Разговорился ты, Гердер. Утихомирься. Идем.
        Они заспешили за Аир, а она торопливо шагала вперед, подгоняемая то ли желанием проверить свои неизвестно откуда появившиеся «воспоминания», которых не могло быть, то ли простым любопытством — что же на самом деле окажется там, куда она всех ведет? Но пока все было правильно. За углом, образованным премиленьким павильоном с колоннадой, действительно оказалась высокая арочная дверь и широкая лестница, ведущая на первый этаж, а затем и выше.
        — Лошади пройдут?  — уточнил у Тагеля Фроун.
        — Пройдут, само собой. Лестница словно нарочно для них сделана.
        Аир фыркнула в кулачок.
        Они проходили анфилады роскошных покоев, несколько подпорченных пятидесятилетним отсутствием внимания к себе и мало-мальского ремонта, но почти не обращали внимание на окружающее богатство и великолепие. Впрочем, часть ценных вещей из дворца успели вывезти, но многое осталось, и, разумеется, никуда не делись великолепные резные стенные панели из ценных пород дерева, мозаики и витражи, резьба по камню, люстры и даже стенные канделябры. Один из таких канделябров Тагель подобрал с пола, пощупал подвески и, охнув, сорвал со стены второй, парный.
        — Что это?  — поинтересовался, обернувшись, Ридо.
        — Сам канделябр — серебро, а вот подвески у него — драгоценные камни. Тут есть, кажется, рубины, сапфиры, изумруды. Может, и что поценнее.
        — Намекаешь на бриллианты?  — фыркнул Фроун.  — Вот выйдем туда, где все в цвете видно, и окажется, что это простые стекляшки.
        — Ну и брошу. Что они, такие тяжелые, что ли?
        Спорить с ним никто не стал, тем более что комната эта, в которой он обнаружил канделябры, принадлежала, похоже, какому-то знатному и богатому придворному. Зашли в нее по ошибке, поскольку она не была проходной, и рядом, на столе, обнаружили массивный золотой письменный прибор, серебряное пресс-папье и горсть драгоценных украшений, видимо, оброненных из кармана или шкатулки при бегстве. Украшения Гердер сунул в свою сумку, и выражение лица его при этом было равнодушно-брезгливое. Впрочем, друзья и раньше замечали у него довольно спокойное отношение к выносимым из Пустошей ценностям. Деньги он не ценил, но, как говорил сам, жить-то надо.
        Аир ждала их в коридоре, притоптывая ногой. Она почти не смотрела по сторонам, потому что запустение, царящее в прежде роскошных покоях (даже сейчас красоту отделки можно было легко угадать под покровом разрушения, пыли и плесени), щемило ее сердце. Взяв Хельда за рукав, она потянула его дальше.
        — Вот отсюда через те комнаты. Дальше будет лестница вниз, а потом — подвалы. Там будет сложно что-либо найти. Там лабиринт.
        — Гердер, у тебя есть мелок?  — спросил глава отряда.
        Мрачный рейнджер вместо ответа вынул из кармана белый кусок мелового камня и протянул Хельду.
        Подземелья удивили их в первую очередь тем, что там было светло, а во вторую — что были обильно заселены. Заметив движение в боковом ответвлении, Хельд тут же толкнул жену себе за спину, и она, сжавшись, спряталась за мужчин так, чтоб им не помешать. В какой момент мечи появились в их руках, она не заметила, но можно было предположить и прежде, что спокойствие дворцовых парков не повлияло на них расслабляюще. Они не умели расслабляться в пределах Пустошей, и только это раз за разом спасало им жизнь.
        Из полутемного, плохо освещенного (откуда брался свет, рейнджеры так и не поняли, что-то похожее на рассеянный дневной, когда солнце спрятано за плотным покровом туч) коридора выползла змея, потом вторая. На первый взгляд обычные змеи, но у них до странности ярко искрилась чешуя, и были они очень крупны. Первую, настороженно косящуюся на людей, Хельд и Гердер обошли с двух сторон, примериваясь мечами, и приготовились защищаться сразу от второй, но ни первая, ни вторая змеи не обратили ни малейшего внимания на рейнджеров. И первые две, и пять остальных, спешащих по коридору во всю мочь своих хвостов, нацелились на Аир.
        Девушка, поняв, на кого обращен холодный немигающий, гипнотизирующий взгляд ползущих тварей, сперва окаменела, а потом пронзительно завизжала. Она не испугалась ни «кузнечиков», ни кауна, ни «антилоп» или гориллоподобных монстров, ни даже колючего призрака и птиц-крикуш, но это холодное, прямое стремление к ней, к ее плоти и ее жизненным силам испугало ее до дрожи.
        — Стой спокойно!  — гаркнул Хельд.
        Понявшие, в чем дело, рейнджеры набросились на змей.
        Оказалось, что твари эти весьма живучи. Они не обращали внимания на сыпавшиеся на них со всех сторон удары, даже не огрызались, но чешуя их, такая нежная на вид, сопротивлялась острому металлу. Отшвырнув меч, Фроун сдернул с седла дроворубный топор и принялся орудовать им, причем довольно успешно, остальные просто приналегли на клинки, даже рискуя их сломать. Но и разрубленные напополам, змеи продолжали пытаться ползти с завораживающим и пугающим упорством, и приходилось рубить их снова и снова. А Аир, онемевшая от ужаса, вжималась в стену и не могла даже двинуться. Да и некуда было двигаться, она стояла так, что рывок влево или вправо только приблизил бы ее к змеям.
        Последняя тварь, разрубленная Фроуном, рухнула на каменный пол к самым ее ногам, и девушка, измученная ужасом почти до обморока, закрыла лицо руками. Ее трясло.
        — Ну-ну…  — Волос Аир коснулась жесткая, но уже знакомая и потому приятная рука. Хельд не умел успокаивать женщин, но теперь чувствовал, что постараться просто необходимо.  — Ну… Все уже прошло, малыш…
        Аир заплакала. Ноги ее подломились, и она неловко села на подвернутые ступни.
        — Все в порядке,  — отдышавшись, сказал Фроун. Он был когда-то женат, давно, в забытой прошлой жизни, пока еще не стал рейнджером, и немного знал женщин.  — Сейчас успокоится. Налей ей воды, Хельд.
        — А чуют они все-таки в ней реда,  — ворчнул Гердер.
        — И что?  — недовольно оборвал его глава отряда.  — Только один раз.
        Вместо ответа Гердер слегка развел руками. Хельд умел понимать своего неразговорчивого друга по жестам, мимике или выражению глаз, и потому не стал уточнять, что он имеет в виду. Только то, что сказал, и никаких намеков.
        Аир медленно поднялась. Слезы еще струились по щекам, но ее уже не трясло, да и вообще, она взяла себя в руки. Хельд дал ей еще раз глотнуть из фляги (он отдал ей свою, с водой из сада, а себе взял ее, наполненную обычной жидкостью из бурдюка), и помог привести себя в порядок. Лицо у него было жалкое, потому что он не знал, что можно сделать или сказать. Но девушка довольно быстро заставила себя успокоиться, еще раз покосилась на туши змей, лежащие на полу, ее передернуло, но дальше этого не пошло.
        — Пошли,  — сухо сказала она.
        Гердер, не отвечая, нагнулся и пнул одну из тварей носком сапога.
        — Нам повезло, что они… так…
        — Да, боюсь, нас ждал бы печальный конец,  — согласился Фроун и погладил пальцем иззубренное лезвие топора.  — Молодец, девочка.
        Аир опустила глаза и спорить не стала.
        За следующим поворотом была лестница вниз, но Аир отсоветовала по ней идти, сказав, что сперва надо попробовать вторую по этой стороне лестницу. Прошли еще несколько коридоров. Свет все не убывал, и, поинтересовавшись у жены, Хельд определил, что он идет от некрупных белых камней, вделанных в стену почти у самого потолка. Магия в них была несильная, как объяснила Аир, зато, видимо, надежная, поскольку прошедшие полстолетия нисколько не повлияли на налаженную систему. Услышав ее объяснение, глава отряда переглянулся с Гердером, но оба ничего не сказали, хотя подумали об одном — если сохранилась в неприкосновенности система освещения, то и система ловушек, видимо, тоже. Но пока Аир ничего особенного не видела.
        Слева снова оказалась лестница, и Аир завернула на нее с уверенностью, удивившей даже ее. Лошади сперва отказались идти по ней, поскольку она была куда круче предыдущих, рейнджеры заспорили, не стоит ли оставить животных здесь, но решили, что никак не стоит, поскольку неизвестно, какие еще твари могут появиться из-за угла, и отряд тогда останется без лошадей. Оставлять кого-то одного охранять животных было сомнительно, поскольку опыт приучил команду в опасных местах не разделяться. Одиночка может немногое, особенно если он полагается на свою силу и меч, а не на скрытность. В результате лошадей свел по лестнице Тагель, способный, кажется, заставить их делать что угодно, хоть вальс на углях танцевать.
        Нижний коридор оказался куда выше и шире нижнего, и почти у самого его начала Аир обнаружила первую магическую ловушку в виде натянутой невидимой сети. Она долго рассматривала ее, пытаясь решить, что делать, потом ее осенило, и она попросила рейнджеров поймать ей что-нибудь вроде летучей мыши или большой местной стрекозы. Когда у мужчин иссякли шутки, связанные с проблемой поимки ядовитой местной стрекозы, Ридо ушел куда-то и скоро вернулся с большой бабочкой, которую он держал за крылышки с такой осторожностью, словно она была сделана из стекла. Его осторожность стала понятна, как только Аир разглядела у «бабочки» солидных размеров, весьма подвижное жало. Рейнджер осведомился у девушки, что нужно делать с его добычей, ловко подкинул ее в воздухе так, чтоб она оказалась ближе к сети, чем к нему, и тут же схватился за меч. К счастью, бабочке понадобилось какое-то время, чтоб сориентироваться в пространстве, и за эти короткие мгновения, беспорядочно мечась, она коснулась магической сети.
        — Приготовились,  — шепнула Аир.
        Сеть ярко полыхнула, но, видимо, не сумев определить попавшую в нее бабочку как объект, против которого она была поставлена, на короткое время погасла, судя по всему, пытаясь принять решение. Этот миг рейнджеры уловили самостоятельно, без подсказки спутницы, а поскольку окружающий фон сильно сбивал налаженную магическую систему, им как раз хватило времени, чтобы проскочить. Взмахом меча Ридо рассек ошеломленную магической хваткой бабочку и задумчиво посмотрел на то место, где Аир теперь снова видела сеть.
        — И как мы пойдем обратно?  — спросил он.  — У тебя есть идеи?
        — Я что-нибудь придумаю,  — ответила Аир, несколько приободренная успехом своей идеи. С каждым днем она чувствовала себя все более и более уверенной, все более нужной.
        Следующая ловушка заставила девушку поломать голову, но разобрав всю схему по деталям (то и дело поглядывая на светящуюся систему, Аир кусочком мелового камня нарисовала ее на полу, и рейнджеры сообща решали, что тут можно придумать) и поэкспериментировав с серебряной монеткой, найденной в кармане у Тагеля, сумела пристроить ее так, чтоб круглый кусочек металла отражал сканирующий луч в потолок. Как объяснил Фроун, на изумление всей команды немного знакомый с теорией магии, здесь скорее всего сыграло роль постоянное вмешательство инородной магии, напрочь сбившее настройку, потому им и удается справляться с ловушками при помощи простейших приемов. На недоумевающий вопрос Хельда рейнджер со смехом ответил, что магии не обучался, но в течение четырех лет прислуживал одному магу и много чего наслушался.
        Системы защиты дворца и в самом деле были продуманы прекрасно, отлично замаскированы, но все то, что произошло здесь пятьдесят лет назад и с тех пор происходило каждый день, изрядно их попортили. Следующие две ловушки отряд прошел без труда, поскольку одна совершенно вышла из строя, а вторая работала хаотически, и у рейнджеров была уйма времени, чтоб проскользнуть мимо. Потом им встретилась колеблющаяся плита, подкрепленная магией так, чтоб, как разобрала Аир, сразу отправлять ступивших на нее куда-то вниз. Видимо, прямиком в камеру. Ее они тоже смогли обойти.
        А вот следующий «сюрприз» поставил девушку в тупик. Она долго вертелась у места, где дворцовые маги зацентровали заклинание, но так и не смогла определить, чем же оно может угрожать. Посовещавшись, рейнджеры пришли к выводу, что это оповещающая система, и потому ее не надо бояться. Это заключение подтвердила верховая лошадка Аир, пущенная вперед и без проблем преодолевшая зону досягаемости заклинания. Отряд прошел этот участок так же легко, как и животное. Даже Аир не ощутила какого-либо воздействия на себя или спутников. Она все равно чувствовала беспокойство, но не могла определить его источника и потому предложила рейнджерам идти немного позади. Гердер выразил свое несогласие с таким предложением, но девушка сумела их убедить еще и тем, что признаков присутствия в подземелье нечисти не было.
        Аир прошла еще несколько десятков шагов — медленно, очень осторожно, дав рейнджерам знак, чтоб они тоже не торопились. Коридор еще сильнее раздался, и отделывавшие его ложные прямоугольные «колонны» превратились в настоящие, почти вплотную прилегающие к стене, круглые и очень изящные, с легкими, будто бы парящими капителями. Замысловатая вязь, выполненная бронзовой проволокой почти под самым потолком, в одном из мест ставшая особенно густой, привлекла ее внимание, девушка замерла, и остальные остановились тоже.
        — Что там?  — негромко спросил Хельд.
        Голос его гулко отдался в стенах, заметался меж колонн, и глава отряда умолк почти испуганно. Что-то напряженное повисло в воздухе, один за другим рейнджеры извлекали мечи из ножен, но медленно, не так, как обычно.
        Аир, разглядывающая загадочную вязь, замерла шагах в десяти впереди, потом сделала маленький шажок вперед. Глаза ее расширились, она побледнела, но поскольку стояла к мужчинам спиной, они этого не увидели. Что-то приближалось к ней… нет, к ним, и это что-то, ощущаемое ею куда более отчетливо, чем тот же пресловутый колючий демон, направлялось к ней сквозь толщу стены. В следующий момент она поняла, что это существо, кто бы оно ни было, шло не сквозь стену, а в стене.
        — Осторожней,  — размеренно произнесла она.  — Не шевелитесь…
        В последний миг рука ее цапнула флягу, отвернула колпачок, девушка плеснула воды сперва на руки (стены мгновенно заиграли всеми оттенками розового и голубоватого мрамора, которым и были отделаны, а бронзовая вязь, по-прежнему начищенная, вспыхнула золотом), а потом ей пришло в голову, что одежда будет высыхать значительно дольше кожи. И остаток воды она опрокинула на себя, да так, чтоб промочить и куртку, и штаны, и волосы. Холодные ручейки хлынули по ее телу, впитываясь в ткань, заливаясь в сапоги и растекаясь остатками по полу. Получив обратно свое цветное зрение, Аир испытала редкое, прежде никогда не выпадавшее ей подлинное блаженство.
        А в следующий миг в лицо ей ударило полыхание огня, кожи коснулся пронзительный жар. Секунда — и посреди коридора, в двух шагах от нее полыхал столб пламени, ярко-желтого, оранжевого по краям и почти белого в середине.
        — Демон!  — завопил Хельд, вырывая из-за пазухи артефакт.  — Огненный демон! Аир, беги!..
        Гердер резко ударил его в бок.
        — Болван, она уже мертва! Включай свой амулет. Ну!
        — Аир…
        — Идиот, мы все умрем!!!
        Тагель вырвал у Хельда артефакт и, сразу справившись с задачей, включил защитную сферу. Сперва она заколебалась, а потом сжалась, приспособившись к границам стен. В следующее мгновение ее омыли снаружи волны пламени. Огонь заполонил коридор и растекся по полу жидкой лавой, колеблющейся, словно вода под ветром. Рейнджеры с ужасом смотрели на творящееся вокруг них буйство огненных стихий.
        Аир стояла, раскинув руки, посреди полыхающего огня, и ей было на удивление спокойно. Ощущение пронизывающего жара исчезло почти сразу, как она потянулась к нему по какому-то наитию, из тех, что в последнее время все чаще посещали ее. Из ослепительного полыхания через какие-то несчитанные мгновения доступно для ее взгляда проступила фигура — странная, колеблющаяся, не слишком человеческая, но и не пересекающаяся чертами с каким-либо животным. Она была, вот что можно было сказать точно, нечеловеческая, и потому определить ее было недоступно человеческому сознанию и человеческому языку.
        Взгляд больших удлиненных глаз демона показался Аир доброжелательным, на секунду он замер в том же положении, что и она, а потом медленно протянул ей… то ли руку, то ли лапу, нечто неопределимое, может быть, потому, что колеблющиеся вокруг языки пламени съедали реальные очертания, если они вообще были. Девушка, не торопясь, подала ему свою руку и осторожно коснулась его пальцами. Кончики их слегка ожгло, но не болезненно, а скорее приятно, перед глазами замельтешило, очертания коридора поплыли, меняя оттенки цветов от одного края видимого спектра до другого. На какое-то мгновение Аир видела сквозь стены переплетение других коридоров и проходов, потайные лестницы, двери и землю, пронизанную корнями, в которой копошились черви и другие существа из живущих под землей.
        Это прикосновение длилось лишь пару-тройку мгновений, а потом демон отступил и исчез, словно впитался в пол под ногами, как впитывается капля в ткань, на которую она упала. И тут же схлынул огонь.
        Гердер перевел дыхание, которое затаил до того, и (не он один, конечно) с удивлением и напряжением впился взглядом в стоящую посреди коридора Аир. Она не шевелилась сначала, и все мужчины ждали, что вот сейчас тело опадет на камень легким пеплом. Но она не упала, только развернулась медленно и посмотрела на рейнджеров.
        — Аир,  — позвал Хельд, вырвал у Тагеля артефакт, погасил поле — никто из мужчин не успел ему помешать — и, пошатываясь, шагнул к жене. Ему снова стало плохо, обрушилась слабость, та же, которая раньше опрокидывала его в беспамятство. Гердер попытался удержать его, но Хельд стряхнул его руку.
        Девушка быстро подошла к мужу — остальные рейнджеры отпрянули от нее,  — коснулась его руки, и тотчас Хельд с изумлением ощутил, что слабость покинула его, и он чувствует себя по-прежнему, так, словно встречи с тем прожорливым призраком и не было. Отпустив руку супруга, Аир посмотрела на остальных, и в девичьих глазах они прочитали живую улыбку и какую-то мысль, и поняли, что спутница их осталась прежней.
        — Идемте. Все в порядке. Уже почти пришли.  — И зашагала вперед.
        Хельд, потирая то место, к которому прикоснулась жена, с любопытством оглядывался.
        — А знаете, ребята,  — сказал он.  — Я все вижу в цвете.
        — Ну и как оно?  — поинтересовался Ридо.
        — Красиво.
        Гердер лишь покосился на друга с иронией, но никак не откомментировал.
        Они, должно быть, не прошли и ста метров, и остановились перед огромной дверью, скорее напоминающей своими размерами ворота, чем дверь, плотно закрытую, освещенную сиянием двух больших камней, вделанных по сторонам, и красиво украшенную. Впрочем, великолепие отделки этой двери из шестерых могли по-настоящему оценить только двое, и то залюбовался один Хельд. Аир словно бы не обратила внимания, подошла и потрогала ручку, выполненную в форме львиной головы, а потом замок рядом.
        — Закрыто, разумеется.  — Она обернулась к мужчинам и добавила туманно: — Ладно, думаю, мы справимся и вдвоем. Пойдем, милый.
        А в следующий миг положила руку на дверь и непринужденно прошла сквозь нее.
        Рейнджеры онемели. Прошла целая минута, прежде чем они переглянулись по своей привычке, чтоб увидеть реакцию друг друга на происходящее и убедиться, что это не видение.
        — Гхм.  — Фроун прочистил горло.  — Может, мне кажется?
        — Что, и мне тоже?  — враждебно спросил Тагель.
        — Хельд,  — непривычно спокойно осведомился Гердер.  — Ты уверен, что твоя жена все еще человек?
        — То, что она необычный человек, мы знали с самого начала,  — буркнул глава отряда.  — Так,  — он зачем-то закатал один рукав,  — дайте-ка, я попробую.
        Он тоже потрогал ручку, потом положил ладонь на дверь, но холодящий кожу металл не пожелал его пропускать. Хельд досадливо крякнул и встряхнул рукой, которую в последний миг словно что-то ожгло.
        Из гладкого металла, будто это была просто стена густого тумана, вдруг высунулась голова Аир.
        — Ну, так что ты?  — спросила она укоряюще.  — Не бойся, смелее. Ну?
        — Я не могу, милая. Эта штука меня не пропускает. Видимо, я не такой эфирный, как ты,  — легко пошутил Хельд.
        Девушка вышла из двери и, обернувшись, посмотрела испытующе сперва на створку, а потом и на супруга.
        — Да? Не получается?  — Она огладила дверь с такой лаской, как могла бы гладить кошку.  — Ну, ладно, тогда я сама поищу. Думаю, если эти книги тут есть, то они не настолько тяжелы, чтоб я не могла их поднять.  — И исчезла снова.
        Рейнджеры снова переглянулись, на этот раз с каким-то истерическим юмором. Нервы четверых были на пределе, только Хельд, успокоенный то ли странным магическим прикосновением жены, то ли просто уверенностью, что происходящее слишком нереально, чтоб быть правдой, еще раз оглядел дверь. Гердер, как наиболее здравомыслящий и выдержанный из пятерых, а потому менее нервозный, потянулся потрогать тоже.
        В последний миг, когда пальцы Гердера уже почти коснулись львиной головы, Хельд перехватил его руку — хватка его потрясла мрачного рейнджера, потому что была до болезненности горяча.
        — Не трогай. Мне кажется, тут какое-то заклинание.
        — Но ты ее трогал.
        — А Аир прошла сквозь нее. И меня она касалась, если помнишь. А тебя нет.
        — Но я касался тебя.
        — Думаешь, этого достаточно? Я же не ред и с огненными демонами общаться не умею. Хочешь рискнуть?
        Признав, что довод Хельда убедителен, Гердер отказался от своего замысла, огляделся, сел на край подстеленного плаща и враждебно посмотрел на Ридо.
        — Ты возле сумок с едой. Дай мне.
        Ридо снял с седла провизию и принялся раскладывать ее на подстеленном плаще. Если мужчина не знает, что делать, сперва ему стоит перекусить.
        А Аир бродила по сокровищнице. Она все прекрасно видела, потому что внутри тоже светили те магические камни, что и снаружи, но блеск драгоценностей и золота ее почти не привлекал. Она наслаждалась видом того и другого только потому, что зрелище это было воистину прекрасно и необычно. Алчность была чужда Аир хотя бы потому, что денег она почти никогда не видела, и в ее глазах они, а тем более драгоценные камни, были ценностями неабсолютными. В тяжелые времена ей и ее сородичам помогали запасы пищи, а не припасенные в укромном месте монеты. Ценность золота, пожалуй, по-настоящему знал только староста их деревни, который вел все дела с лордом, сборщиками налогов от императора, а также с торговцами.
        Но изысканность и чарующая красота ювелирных изделий не могли не тронуть сердце женщины, и она с любопытством перебирала их, присев у одного из открытых сундуков. Потом вспомнила, для чего она здесь, и стала оглядываться в поисках хоть чего-нибудь, похожего на книги.
        Нужные фолианты она обнаружила в самом дальнем углу четвертой залы, заставленной сундуками иногда в три яруса, иногда открытыми, иногда закрытыми. Книги лежали на подставке, и их, сложенных стопкой, оказалось пять — массивных, больших, переплетенных в кожу с серебряной оковкой, и в каждом правом верхнем углу была рельефная четырехгранная пирамидка, блестящая, словно ее только что начистили. Впрочем, и в других местах оковка была без каких-либо признаков черноты, которая со временем ложится на серебро, но Аир успела к этому привыкнуть и давала этому самое расхожее объяснение — магия. Она осторожно подняла один фолиант и убедилась, что вполне способна нести его в одиночку.
        В дверь она не стала выходить, а опять просунула только голову и руки с тяжелой ношей. Вскочивший Ридо — он оказался всех ближе,  — прожевывая откушенный кусок, принял у нее книгу и уставился на нее с восхищением.
        — Ты молодец, Аир! Ну, мужики, живем!..
        — Там их много?  — уточнил Хельд, тоже поднявшийся на ноги.
        — Пять.
        — Отлично. Волоки, а мы их тут упакуем.
        — Хорошо…
        — Аир, подожди! Подожди. Посмотри там еще что-нибудь ценное, хорошо? Если только пять книг, то мы и дополнительно ценностей увезем.
        — Посмотрю.
        Она перенесла книги одну за другой, и только уже вынеся, обнаружила, что нижняя книга лишена обязательной пирамидки в правом верхнем углу, и вместо нее там имеется изящно выполненное плоское изображение лотоса. Мужчины в азарте упаковки этого не заметили, и, поколебавшись, Аир не стала им говорить. Ей почему-то захотелось забрать отсюда эту книгу, она показалась ей очень красивой и, наверное, древней. Должно быть, тоже магическая. Не просто же так она лежала с требуемыми книгами вместе, вероятно, это тоже большая ценность. Успокоив и подбодрив себя этими соображениями, девушка отправилась назад.
        И почти сразу почувствовала, что вряд ли стоит ей проводить здесь чересчур много времени. Даже не будучи магом, она догадалась, что прикосновение демона открыло ей путь в сокровищницу, но ненадолго, и чтоб не застрять здесь навсегда, стоит поторопиться.
        Она пробежалась вдоль ряда открытых сундуков, прихватывая оттуда то, что наметил глаз, решив, что разберется потом. Набрав, сколько поместилось в руках, она вывалила все это через дверь в коридор, но сама выглядывать не стала, чтоб не зацепили разговором. На чьих-то песочных часах падали вниз последние крупинки ее возможности находиться здесь, и следовало торопиться. Решив, что ненужного в сокровищнице быть не может, она прихватила одну маленькую шкатулку, потом еще одну, потом горсть украшений из груды, и вернулась к тому месту, где лежали книги. Миг постояла над пустой подставкой, а потом покосилась вбок.
        Рядом, на другой подставочке, высокой и особенно бросающейся в глаза потому, что она была красива и старательно отделана (если бы Аир шла по главному проходу, оставленному точно посередине залы, между рядами плотно закрытых сундуков, она как раз уперлась бы в эту подставку, но девушка пошла по боковому проходу, где сундуки были открыты), стояла шкатулка. Черного дерева, простенькая, если сравнивать с другими вокруг, в серебряной, сильно потертой с краев оковке, сразу видно, древняя. Времени раздумывать не было, Аир схватила ее, чуть не выронила от торопливости, и бросилась к двери.
        Она вылетела наружу прямо в объятия мужа, а следующее мгновение по полированному металлу прошла короткая, едва заметная бледная волна, и Хельд перестал видеть иные цвета, кроме черного и белого. Цветное зрение у Аир сохранилось, поскольку, несмотря на недавнюю близость к огню, одежда ее осталась мокрой и холодной, она неприятно липла к телу, но зато давала возможность видеть в цвете, что сейчас было для девушки дороже всего.
        — Что, все?  — уточнил Хельд.
        — Да. Я больше не смогу туда пройти.
        — А зачем тянула до последнего?  — укорил он.  — А если бы не успела?
        — Но я же успела,  — ответила она, прижимаясь к нему. В его объятиях ей было очень хорошо.
        — Ну, ребята.  — Тагель, успевший упаковать в сумки то, что Аир вынесла прежде, укладывал последние вещи.  — Ну, теперь мы богаты…
        — Не говори гоп!  — оборвал его Фроун.  — Еще надо отсюда выйти. Кстати, Хельд, может, пойдем? Чего тянуть? Только новых приключений на свои… хм, головы найдем.
        — Ты прав. Пакуемся и уходим. До темноты лучше отойти подальше от города.
        Они благополучно прошли все ловушки в обратном направлении, к своему удовольствию обнаружили, что последняя почему-то перестала действовать — возможно, здесь сыграло свою роль появление огненного демона. Проходя по парку, Аир оглядывалась, словно старалась увидеть и запомнить побольше, и с тоской думала, что вряд ли ей доведется еще раз все это увидеть. И из того пролома, сквозь который они проникли во дворец, посмотрела с тоской в последний раз.
        Должно быть, только это и спасло ее. Девушка увидела бесшумно пикирующее на нее существо, похожее на обросшего крыльями крокодила (крокодилов она тоже не встречала никогда, но изображения их видела, поскольку торговцы дешевыми картинками любили привозить на север изображения самых необычных южных животных, а на юг, соответственно, северных), только очень поджарого, словно бы высохшего. Она завизжала и повалилась на землю.
        На ее крик обернулись Хельд и Гердер и метнулись в разные стороны с быстротой, которой позавидовала бы самая опытная кобра, чей боевой бросок — молниеносен. Одновременно мужчины повыхватывали стрелы, вслед за ними, лишь чуть помедлив, отпрыгнули с дороги остальные рейнджеры. Крылатый крокодил отхватил голову кобылке Аир и, не замедляясь, прянул в небо, собираясь заложить еще один вираж. Ридо и Тагель почти одновременно пустили стрелы вдогонку, но не попали.
        — Не стрелять!  — гаркнул Хельд.  — Только когда тварь уже повернет!
        Совет оказался дельным, и когда существо развернулось и стремительно кинулось в новую атаку, столь же бесшумную, как и прежняя, его нашпиговали стрелами все пятеро, а Гердер успел спустить тетиву даже дважды, хоть это и казалось невозможным. Тварь перекувырнулась в воздухе — сила выстрелов сильно замедлила ее полет — и обрушилась на землю.
        — Дерьмо,  — выругался Ридо.  — Чуть не…
        Он не закончил. И так было понятно.
        Пятеро мужчин переглянулись. Аир не подняла головы — она заливалась слезами над безжизненным телом своей лошадки.
        — Ладно,  — выдохнул Хельд.  — Сними сумку.  — Он показал Тагелю на мертвого коня.  — Возьми к себе.
        — А седло?
        — Черт с ним. Поехали быстрей. Идем, Аир.
        Девушка встала и поплелась за мужем. Было очень жалко кобылку, к которой она успела привыкнуть. Конь ведь для наездника не просто средство передвижения, а скорее друг. Впрочем, трезвое сознание девушки нашептывало ей, что, не оглянись она, оказалась бы на месте своей лошадки. Так что еще нужно радоваться. Второй раз за этот день, хоть и несколько запоздало, ее посетил страх смерти.
        Отряд торопился до темноты покинуть прежде блестящую, всемирно знаменитую столицу некогда могущественной Империи.



        Глава 8

        Валена Рутао пригласили на совещание знати всего за полдня до его начала и предупредили, что сохранение тайны необходимо. Гонцами были старшие сыновья графа Тайверского из рода Экзор, и на мага они смотрели с нескрываемым презрением, изо всех сил постаравшись дать понять, что, несмотря на приглашение, плебею из Академии нечего там делать. Из этого Вален сделал вывод, что предстоит тайная встреча знати, где будет положено начало дележу имперского трона. Мага совершенно не задело роскошное пренебрежение графских отпрысков, разве что, любезно улыбаясь одними губами, он развлекся на пару мгновений мыслями, как их будет трясти, если его план удастся. Если власть окажется в его руках, и уже никто не сможет ее оспорить.
        На совет маг явился без опоздания, в сопровождении одного лишь Маддиса. Но и это сильно не понравилось представителям знатных фамилий, Валену намекнули, что посторонним здесь не место. Рутао спокойно заверил, что этот юноша подождет его снаружи. Лео, советник, который, разумеется, присутствовал тоже, несколько поморщился, но выговаривать магу не стал. Он понимал, как сложно сохранить тайну, когда посвященными оказываются представители всех знатных семейств с домочадцами, и еще один человек в сложившейся ситуации роли не играл. Лео никогда не решился бы ни на что подобное, если бы императора хоть немного интересовало, о чем говорят и что думают в среде знати.
        Заговорщики (их вполне можно было так назвать, и любой из предшественников отца ныне царствующего императора счел бы это собрание первым шагом к измене) собрались в одном из помещений, с таким старанием пробитых в скалах и великолепно защищенных как от чужих глаз, так и от чужих ушей. Нелюбовь Вема к этим пещерным кабинетам открыла их для нужд благородных семейств, чем теперь они и воспользовались. Нельзя сказать, что присутствующие считали, будто эта встреча вступает в противоречие с присягой, принесенной ими императору, скорее почитали себя патриотами, не желающими, чтоб в неразберихе, которая должна была последовать за смертью бездетного правителя, пострадала страна. Но, по сути, все они преследовали только собственные цели, хоть и не признавались в этом даже своим домочадцам, а некоторые и самим себе.
        Вален сел в кресло, поставленное специально для него у самой двери, на единственном оставшемся удобном месте. Разумеется, его присутствие было для всех остальных непривычно, а поскольку состав совета знати не менялся из десятилетия в десятилетие, новый его участник обратил на себя всеобщее внимание.
        Рутао держался подчеркнуто спокойно. Он пользовался случаем хотя бы по внешним признакам оценить своих соперников, которых прежде никогда не видел сразу всех вместе. Он не склонен был считать их глупцами, главы благородных семейств, как правило, отличались здравостью суждений и если не природным умом, то мудростью, перешедшей от предков, и чутьем. Они все несли в себе следы той силы, которая помогла их предкам превратить свои семьи в рода, и здание их власти было сложено на надежном камне. Кое-кого из них он знал и теперь обменялся вежливыми кивками с графом Сохам, старшим сыном графа Тевега и еще с некоторыми из своих бывших учеников.
        Многие из тех, с кем он не был хорошо знаком, магу нравились, например, граф Маймер Нарит Руйвесский или граф Родбар Хельден Бибрак из Велона, но личные симпатии Рутао не должны были повлиять на его решимость обойти их. Подспудно в нем по-прежнему тлела давно изжитая, как ему казалось, нелюбовь к тем, кому все досталось слишком легко, по праву рождения, и которые еще к тому же имеют наглость презирать менее везучих. Он давно уже не обращал внимания на этот незначительный огонек, но в минуты душевной слабости, настигающей каждого из смертных, он мог ярко полыхнуть.
        Рукотворная пещерка была отделана со вкусом, обшили деревом стены и пол, и только отсутствие окон и тишина могли теперь подсказать, где находится это помещение. Сидя внутри и пользуясь всем комфортом, предоставленным создателями этого убежища, легко было забыть, что это не покои какого-нибудь замка. Краем глаза Вален с интересом рассматривал красивые канделябры, большую люстру, изящную мебель и гобелены. Судя по обстановке (предполагаемые рабочие помещения были куда как скромней), эти покои предназначались для представителей правящей фамилии, или же для кого-то из их приближенных.
        Главы дворянских семейств расселись так, как привыкли на советах, собираемых довольно часто, не реже двух раз в год. Они негромко переговаривались с соседями по креслам, обсуждали какие-то повседневные дела когда поместий, когда семей, но мысли у всех были заняты вопросом, который с сегодняшнего дня им предстояло решать вместе.
        — Господа!  — Лео поднял руки, привлекая к себе внимание.  — Господа, у нас не так много времени. Желательно, чтобы слухи о нашем сегодняшнем собрании не дошли ни до чьих ушей, поскольку собрались мы, так сказать, предварительно. Было бы неплохо, чтоб мы нашли решение сегодня же, потому я хочу как можно скорее и яснее ввести вас всех в курс дела. А задача перед нами стоит только одна, но сложная — предотвратить безвластие в стране, которая, возможно, скоро останется без законного правителя.  — Он перевел дух и оглядел собравшихся — все слушали внимательно.  — Всем известно, что у ныне царствующего императора нет ни детей, ни потенциальных наследников из числа ближайших родственников. Император не расположен решать эту задачу самостоятельно…
        — Его величество выразил желание предоставить право делать выбор Храму,  — вставил Эрно Рутвен, который тут, конечно, тоже присутствовал.
        Графы зашумели, как, бывает, шумят мужики на сельской сходке, где объявляют новые налоги.
        — Господа!  — Лео повысил голос.  — Тише, позвольте договорить. Разумеется, история и традиции велят нам оставить этот вопрос для рассмотрения Храма, но я хочу сказать.  — Он помолчал и добавил куда тише: — Времена изменились. Судьбу Империи должна решать знать.
        Все присутствующие выразили согласие кивками, либо же еще как-то. Один Вален не шевельнулся.
        — В этом нет сомнений,  — произнес Маймер. Это был массивный мужчина с окладистой бородой, и, хоть борода никогда не считалась модной в кругу знати, оставаясь скорее признаком простолюдинов, упрямо не сбривал ее. Его «родовой свиток» насчитывал пятьдесят восемь поколений от Хогана Нарит, знаменитого полководца, покорителя изрядной части южных областей той части Империи, которая теперь именовалась Пустошью, выслужившегося из сотников и за великую доблесть и воинское умение пожалованного дворянством. Род был один из древнейших в Империи, один из самых уважаемых.  — Власть слишком важная вещь, чтоб доверять ее тем, кто не имеет к ней отношения. Но кто на данный момент сомневается, что решать судьбу трона будет совет знати?
        — Начнем с самого первосвященника,  — назвал Эрно.
        — Вы забыли императора,  — недовольно поправил Огнер Асбит.
        — Его мнение важно ровно до того момента, с которого мы уже всерьез будем решать поставленный перед нами вопрос,  — остроумно парировал кто-то из Тевега, кажется, старший сын графа.  — То есть до момента смерти.
        — Его величество остался в стороне от династических вопросов.  — Эрно выглядел недовольным.  — Это его право. Но мы должны думать о благе Империи.
        Слегка хлопнув рукой по подлокотнику, чтоб привлечь к себе внимание, встал с места граф Велонский, Родбар Хельден. Он был худощав и высок и обладал таким резким и проницательным взглядом, что, говорили, мог одним усилием воли заставить собеседника говорить правду. Вален уважал его за незаурядность ума и характер, хотя по опыту знал, что способен выдержать взгляд графа, даже разгневанного. В жизни им случалось сталкиваться, и не по-хорошему, но нельзя было не отметить, что, признавая за своим соперником право иметь особое мнение, Родбар враждовал тогда с позицией Рутао, а не с ним самим. Впоследствии они встречались, всегда мирно, без следов враждебности. Глава Дома Бибрак должен был стать самым серьезным противником Валена.
        — Благо Империи превыше всего,  — сказал он.  — Но почему ты собрал нас уже теперь, советник? Разве его величество лежит уже на смертном одре? Разве что-нибудь говорит за то, что он не проживет десяти — двадцати лет? Или больше?
        — Император не так крепок, как можно подумать,  — улыбаясь, негромко сказал маг, и граф обернулся в его сторону.  — Его дни сочтены. Разумеется, говоря так, я не имею в виду дни. Недели, может быть, месяцы. Но вот уже годы вряд ли.
        — Разве я говорю с врачом?  — осторожно осведомился Родбар.
        — Нет.  — Вален легко поднялся с места.  — Но когда речь идет о царствующей династии, представители которой, как известно, живут дольше, чем простые смертные, врач может сказать меньше, чем маг. Причины особенного долголетия, такого, как у Хистим и у некоторых других знатных семейств, в необычной энергетике, особенно располагающей тех, кто ею отмечен, к занятиям магией. Либо к долгой жизни, разумеется. И смерть приходит тогда, когда сила личности почти исчерпана. Так, как теперь это можно наблюдать у императора.
        Помолчав, Родбар, тщательно подбирая слова, уточнил:
        — Ты хочешь сказать, что его величество… скоро умрет?
        — Именно.
        — По меркам рода он довольно молод.
        — Младшая ветвь Хистим давно обращала на себя внимание слабым естественным энергетическим фоном. Так можно было сказать об Одении, так можно говорить о Веме. Это то, в чем нельзя помочь со стороны, только изнутри.
        — Возможно, причина этого в том, что матери и Одения, и Вема — простые смертные женщины,  — предположил Лео.
        — Нет,  — отмел Вален.  — Как раз это не имеет ни малейшего значения. Либо сила есть в человеке, либо ее нет. Прежде среди правящих представителей Династии такое случалось. Редко, правда.
        — Мы не вдаемся в причины слабости императора,  — сказал Родбар. Он все еще стоял.  — Тем более на обсуждение магических подробностей не стоит тратить время. Достаточно одного заключения… Да, вот еще что я хотел бы уточнить, отсутствие наследника у его величества имеет ту же причину?
        Вален слегка развел руками.
        — Возможно, да. А возможно, и нет. Маги мало что знают об особенностях энергетики представителей правящего дома. По понятной причине.
        — По какой?
        — Что-то конкретное можно было бы сказать только после тщательнейших проверок и экспериментов. Проводить такие было не в нашей власти.
        — И слава Богу,  — проворчал граф Дома Опинео.
        — Но я могу сказать, что у правителя осталось совсем мало времени для того, чтоб завести ребенка, прежде чем силы окончательно оставят его,  — закончил Рутао.  — Если время у него вообще еще есть.
        Гул прошел по собранию, но ненадолго. Советник снова встал, призывая к тишине и вниманию, Вален и Родбар сели, поскольку каждый сказал то, что считал нужным.
        — В любом случае,  — отметил Лео Тайрвин,  — даже если случится чудо и у его величества появится ребенок, необходимо выбрать регента.
        — Регента, который в случае чего станет и новым императором?  — уточнил Маймер.
        — Разумеется.
        Первый взрыв обсуждений, кто более всего достоин стать преемником последнего из рода Хистим, вполне ясно свидетельствовал о том, что выбор этот — дело нелегкое. Через полчаса графы и их старшие сыновья сошлись на том, что будущий императорский дом должен быть сильным, но дальше этого дело не пошло. Вален поразился, насколько много, оказывается, в Империи сильных и знатных домов, поскольку, вопреки его ожиданиям, названо было не пять родов, а одиннадцать, включая даже дом Сохам, нынешний глава которого способен был назвать только шестнадцать поколений, носивших титул, но зато в прапрабабках имел принцессу из Династии, младшую — и единственную — сестру правившего тогда императора. Это было еще до образования Пустошей и перенесения столицы в Беану, но имело немалое значение.
        Впрочем, все присутствующие могли посчитаться родством с Хистим в той или иной мере, а также и с другими Династиями, некогда правившими Империей. Могли назвать с десяток предков, знаниями и кровью послуживших стране, столько же, а может, и больше, родственных связей между собой, словом, привести уйму различных доводов в свою пользу. Конечно, среди домов были и те, которые сразу не пожелали участвовать в схватке за власть и не предложили свою кандидатуру. Они предпочитали смотреть со стороны, и это был со своей позиции весьма мудрый подход.
        Вален слушал и смотрел, и в нем крепла уверенность, что, если не вмешается нечто непредвиденное, все пойдет, как ему нужно. Не так-то просто в этих условиях выбрать достойного претендента на престол. Если бы в недавнем прошлом была хоть какая-нибудь война, лучше, конечно, тяжелая, но завершившаяся полной победой Империи, выбор бы сильно облегчился, и первым претендентом стал бы временный Военный Лорд — тот, кто принес победу стране. Но уже почти сто лет Империя жила в мире (приграничные стычки, конечно, не в счет, равно как и разного рода экспедиции), даже внезапной катастрофой, которая сделала нежилой почти четверть страны, соседи не решились воспользоваться. Государство было сильным, набеги северных племен и южных дикарей отражало без особого напряжения, и эти конфликты местного значения нельзя было поименовать войной даже с самой большой натяжкой. Ни один из представителей нынешней знати ни на одной из границ, понятно, не успел отличиться.
        Единственное исключение представлял собой граф Рутвен, не нынешний, Эрно, а предыдущий, Гордон. Он успел повоевать на юге и, хоть войной это тоже не было, откромсал у южного соседа несколько больших островов в пользу Империи, привез в казну богатейшую добычу и был встречен как триумфатор. Но его больше не было.
        А значит, не имелось и легкого решения. Лео понимал это не хуже Валена, и, как и магу, ему ни к чему была возможная гражданская война. Советник хотел, чтоб все ограничилось горячими спорами на совете. И он собирался добиваться этого всеми силами. А Рутао понимал, что немало обеспокоил дворян своим заключением. Это замешательство надо было использовать. Но делать решительные шаги предстояло позже, когда реальная смерть правителя (пройдет совсем немного времени и, наблюдая на приемах и балах здорового и веселого Вема, они в глубине души перестанут верить словам Валена) повергнет их в куда более глубокое смятение. Тогда-то и разгорится схватка за власть, из которой желанен будет любой выход. Рутао знал, что ему нужна в первую очередь поддержка советника, если ее не будет, магу ни в чем не удастся убедить совет. Значит, надо будет припугнуть Лео реальной возможностью войны.
        Риск, да, но что в этом мире дается даром? Мало что.
        Советник свернул совещание, когда понял, что обсуждение начинает затягивать графов в дебри таких вопросов, которых сейчас лучше не касаться. Он и не рассчитывал, впрочем, что все удастся решить за один раз, но начало было положено, а это самое главное.
        Когда присутствующие потянулись к выходу, Лео нагнал Валена и придержал за рукав.
        — Я хотел бы с тобой поговорить, Рутао,  — сказал он, хмуро глядя исподлобья.
        Маг остановился, любезно глядя на советника. Он знал Лео как очень опасного противника, которого не так-то просто обмануть, а потому предстояло следить не только за своими словами, но и за выражением лица. В глубине души, где еще оставались следы прежнего Валена, честолюбивого и упрямого молодого ученика мага, жаждущего достичь самого высокого положения, которое только возможно, тлел огонек азарта. Обыграть самого опытного игрока в Империи — разве это не заманчивая цель? Руками проницательного противника достичь желаемого, да так, чтоб он был уверен, будто стремится к собственной цели.
        Советник отвел собеседника в сторонку.
        — То, что ты говорил об императоре, совершенно серьезно?
        — Ты думаешь, я стал бы шутить на совете?  — изумился Рутао.
        — Я совершенно серьезен, Вален. Насколько ты отвечаешь за свои слова?
        — Я за них отвечаю.
        — И сколько, ты думаешь, у нас времени?
        — Не знаю.
        — Жаль.  — Лео пожевал сухими губами.  — Ладно. Что ты думаешь по поводу сегодняшнего?
        — Я думаю, что мирное время опрокидывает все возможности сделать выбор быстро. Если б у нас на примете имелся хороший военачальник с длинной родословной, это облегчило бы дело. Я не стал бы рассчитывать, что выбрать нового императора удастся раньше, чем через год.
        — Ты мрачно смотришь на мир.
        — Скажу тебе откровенно, я хотел бы и для себя что-нибудь получить от тех изменений, которые грядут.
        — Например?
        — Например, не отказался бы от места в совете для представителя Академий. Все-таки магия — это немаловажная сила, и даже знать вряд ли сможет обойтись без нее.
        — Ты хочешь место для себя,  — тоном утверждения проговорил советник.
        Маг не заметил на его лице удовольствия, мол, я наконец-то раскусил тебя, Рутао, и знаю, что тебе нужно. Было бы замечательно, если бы удалось убедить в этом советника. Если б Лео считал, что знает точно, какой кусок планирует отхватить его соратник, он успокоился бы. Но по лицу опытного придворного ничего нельзя было сказать.
        — Для себя?  — Взгляд Валена построжел и стал откровенно холоден. Взгляд человека, озабоченного своей выгодой и готового добиваться ее любой ценой. Или почти любой, что, если смотреть строго, одно и то же.  — Пожалуй, и для себя. Но я не вечен, так что речь идет не столько обо мне, сколько о магах в целом. О сословии магов, которое сейчас порой оценивается знатью не выше, чем ремесленники и торговцы. Меня это не устраивает. И потому я никогда не поддержу Герваса Опинео. И, наверное, с сомнением отнесусь к кандидатуре Маймера Руйвесского. Он, кажется, тоже относится к магии… с недоверием.
        — Твоя позиция понятна. Я не во всем с тобой согласен, конечно, но… Да и хочу обратить твое внимание, что сословие обладает ровно той властью, которую способно поднять.
        — Интересно, что Империя будет делать без магов,  — вспылил Вален. Это негодование было наигранным, но не настолько, чтоб фальшь стала ощутима.
        — То же можно сказать и о торговцах.
        — Но не к торговцу же ты обратился за поддержкой,  — холодно улыбнулся Рутао.
        Советник какое-то время молчал, разглядывая лицо собеседника. Морщины, исчертившие лоб и щеки Лео, углубились, и потому он выглядел теперь особенно мрачным и даже обозленным.
        — Я не к одному тебе обратился. Следующий в моем списке настоятель Серой школы.
        — Первой школы меча?  — уточнил маг, мысленно сделав себе пометку.  — А то я знаю еще одну школу под этим названием. Там готовят писарей.
        — Школа меча,  — подтвердил Тайрвин.
        — Я сомневаюсь, что они откликнутся. Насколько я знаю, Серая школа не очень любит вмешиваться в политические события. Тем более что поддержать тебя они смогут только старым добрым дедовским способом, то есть мечом. Кажется, ты этого не хочешь.
        — Я несколько сомневаюсь и в твоем влиянии. Твои возможности — это твоя сила.
        — О, не только. Далеко не только. Ты позволишь?  — и Вален откланялся.
        Он шел по аллеям замкового парка и думал. На лице его было скучающее выражение праздного бездельника, не знающего, чем себя занять, по крайней мере он старался сохранить именно такое, но под удобной маской прятал лихорадочную работу мысли.
        Значит, Лео решил опереться не только на него. Настоятель Серой школы… Да, это серьезно, репутация у ее выпускников великолепная, твердая. Как правило, там готовят офицеров элитных частей императорской гвардии и телохранителей высшей марки, разумеется, таких, чтоб могли не только заслонить собой, но и сражаться, и хорошо. Кроме того, там учатся юноши самых благородных семейств. Учатся владеть мечом так, как это прилично дворянину, то есть хорошо.
        Другое дело, что Серая школа никогда не выступала в качестве импровизированного войска на чьей бы то ни было стороне. Как говорил ее настоятель, они призваны учить, а не исполнять обязанности наемников. И образование там давали действительно прекрасное, каждому свое. Выходили оттуда и учителя, те, кто мог и хотел передавать свое искусство без потерь, без изъянов. Школ, где учили военному делу, в Империи было несколько, но Серая по праву занимала среди них ведущее место.
        Следовало бы заручиться ее поддержкой. Но как? И если это удастся Лео, перед Валеном встанет проблема. Возможно, серьезная. Но вряд ли настоятель станет участвовать в чисто политическом деле — выборе преемника нынешнему императору. Он уже как-то говорил, что ему совершенно все равно, кто сидит на троне. Лишь бы не требовал от него и его питомцев невозможного. Так что не стоит волноваться преждевременно.
        Но влияние. Надо ли ему подтверждать перед Лео свое влияние? Пожалуй, пока излишне, пусть думает как хочет. Насчет плана дальнейших действий надо поразмыслить. И, пожалуй, посоветоваться с Маддисом, который шел по левую руку учителя и молчал, уважая его размышления. Возможно, мальчишке придет в голову какая-нибудь головоломная идея. Хотя какой он мальчишка…
        Вален Рутао помимо запредельного терпения был одарен твердокаменной сдержанностью, которая давала ему преимущество в схватке воль. Кроме того, он не отличался азартностью и предпочитал всегда играть наверняка. А потому теперь, прикинув сложившееся положение, принялся корректировать свой план, продумывая поступенно и шаги, и время, которое на них может понадобиться. Да, конечно, еще надлежало заручиться поддержкой, да такой, которая не обратится для него угрозой, когда союзники поймут, что их обманули. Значит, надо заранее сформулировать свое предложение так, чтоб им не показалось.
        — Огнер!  — окликнул Вален, внезапно заметив неподалеку графа Асбита. Тот прогуливался между рядами миниатюрных тисов и не видел Рутао.
        Поняв, что учитель желает побеседовать с графом наедине, Маддис незаметно отстал.
        Огнер был молод — тридцать два года. Его отец умер сравнительно недавно, и шутники поговаривали (правда, с оглядкой, потому что нужно обладать немалой смелостью, чтоб вслух пропевать пасквили об одном из самых могущественных лордов Империи), что молодая жена сыграла здесь не последнюю роль. У Лотара не было детей, и он женился на шестнадцатилетней дочери барона Груэв, через год она родила ему Огнера, потом еще четырех сыновей и пять дочерей. До самой смерти отец Огнера практически не отходил от жены, ну, да и возраст у него уже был приличный. К моменту смерти мужа хрупкая шестнадцатилетняя красавица уже успела превратиться в дородную матрону, уверенную в себе и крайне крикливую. Впрочем, молодой наследник Лотара довольно быстро справился с властной матерью и был теперь бесспорным владыкой обширных плодородных областей Асбита.
        Кроме всего прочего, он когда-то был учеником Валена Рутао, причем совсем недавно, так что не мог об этом забыть.
        — Вален.  — Огнер улыбнулся и пошел ему навстречу.  — Рад, что могу с тобой побеседовать. Как у тебя дела?
        — Неплохо.
        — Я тоже могу похвастаться… Но, впрочем, уверен, что проблемы моего графства тебя совершенно не интересуют.
        — Нет, почему же,  — вежливо ответил маг.
        — Ладно, я знаю.  — Огнер махнул в сторону скамейки в тени кустов шиповника.  — Присядем?
        — С удовольствием.
        — Скажи,  — начал граф почти сразу, как они устроились на полированном камне,  — о возможной и скорой смерти императора ты… говорил серьезно?
        — Совершенно.
        — Но… Возможно, ты несколько сгустил краски, чтоб совет выбирал быстрей.
        — А ты веришь, что совет выберет быстро даже в том случае, если его величество скончается завтра?  — спросил Рутао, серьезно глядя на Огнера.
        Граф Асбит задумчиво рассматривал глаза бывшего учителя, причем так сосредоточенно, словно увидел там что-то необычное.
        — Нет. Не думаю,  — сказал он наконец.
        — Вот и я не думаю.
        — Но тогда зачем?
        — Что? Зачем я сказал правду?
        — Нет.  — Огнер слегка смутился, как тогда, когда на уроке у Валена делал ошибку в расчетах или энергетической композиции заклинания.  — Мне показалось, что ты пытаешься форсировать события.
        — Вот уж нет. Но я хотел теперь выслушать твое мнение. Кого ты считаешь в должной мере достойным короны? Скажи мне сейчас.
        Граф Асбит улыбнулся.
        — Если бы это было просто, неужели ты думаешь, совет тянул бы?
        — Я думаю, что один человек скорее придет к какому-нибудь решению, чем пятьдесят. Кроме того, каждый обычно имеет свое мнение по поводу сложившейся проблемы.  — Вален незло усмехнулся.  — Или ты просто стесняешься назвать себя?
        Огнер еще раз смутился. При этом румянец приливал к его тонкой, еще нежной коже, и молодой мужчина становился юн и красив.
        — Честно говоря, сильно сомневаюсь, что у меня есть шансы. Я слишком молод. Что же касается претендента… Маймер или Родбар… Или Гервас. Скорее Родбар. А вообще…
        — А вообще все это пахнет гражданской войной. И большими неприятностями.
        — Возможно.
        — …Которые нельзя допускать. Ты согласен?
        — В общем, да.
        — Кажется, в тебе играет кровь. И ты явно не против повоевать.
        — Да нет, я понимаю, что без войны лучше обойтись. Потому что междоусобная война откроет нашим соседям путь в столицу.
        — Образно. Но верно. Ты увлекся поэзией?  — Вален доброжелательно покачал головой.  — Впрочем, не важно. Ты прав. А пока наш глубокоуважаемый совет будет выбирать главнокомандующего, вражеская армия доберется до стен Беаны.
        — Почему ты думаешь, что выбор главнокомандующего затруднится?
        — Легко ответить. Потому что тот, кто будет стоять во главе армии, непременно станет после войны императором.
        — Хм,  — задумался Огнер.
        — Не пытайся ломать голову над вопросом, кто из троих — Маймер, Гервас или Родбар — лучше как военачальники. Потому что есть генштаб, есть военные советники, словом, победить может любой, кто умеет слушать. Важно лишь, чтоб был кто-то, кто встанет во главе, чтоб не было раздоров. Понимаешь?
        Граф моргнул.
        — Ты что-то задумал,  — сказал он.  — Я слушаю.
        — Я предлагаю пока (в смысле, сразу, как только его величество скончается) избрать регента, который и будет осуществлять организационную функцию, пока совет не изберет императора.
        — Кого же ты прочишь регентом?
        — Себя,  — улыбнулся Вален.
        — Хм!  — удивился его собеседник.
        — Знаю я этих графов. Они не смогут решить, кто из них троих достойней, пока не померяются силой на поле боя, а это уже будет гражданская война. А подобная война имеет привычку затягивать в себя все новые и новые силы, как водоворот. Она не закончится, пока не истощит страну. Этого нельзя позволить.
        Огнер смотрел на своего бывшего учителя сосредоточенно и задумчиво.
        — Но если ты хочешь стать регентом, то в дальнейшем, как я понимаю, уже не захочешь, чтоб совет принимал какое-то решение.
        — А я могу ему запретить? Если знать выберет себе вождя, что же останется мне, кроме как покориться? Но вот если нет, и все упрется в войну, я заставлю драчунов покориться себе. Ты достаточно умен, Огнер, чтоб понять, что это наилучший выход.
        Какое-то время граф Асбит молчал, и молчание это затянулось, но Рутао его не торопил. Он знал, что бывший ученик не выскажется, пока все не обдумает, а уж если ответит, то его ответ будет окончательным.
        — Пожалуй,  — сказал тот.  — Ты хочешь моей поддержки?
        — И не только твоей. Не один ты учился у меня. Я надеюсь и на тебя, и на твоего шурина, к примеру.
        Огнер смотрел на мага спокойно и немного грустно.
        — Разумеется, я поддержу тебя,  — ответил граф.  — Разве может быть иначе?



        Глава 9

        Тем, что на обратном пути все кажется легче, грешат многие, но только не рейнджеры. Фраза, вырвавшаяся у Тагеля, когда он укладывал в тюки драгоценности, была скорее выплеском эмоционального отношения к удаче, а не отражением его реального отношения к делу. Пройденный путь со всеми своими неожиданностями, опасностями и страхом снова ждал их.
        Из города, впрочем, они выбрались в приподнятом настроении. Только Аир выглядела грустной, но на это никто не обращал внимания, решив, что девушка просто устала. Немудрено было умаяться на таком пути, и Хельд старался лишний раз подать ей руку или поддержать при подъеме, а Гердер — не спускал глаз. Ехать верхом больше не могли, потому что из шести лошадей осталось только четыре, и те уставшие, но хоть та была радость, что не нужно было тащить на себе все припасы и добычу. Все-таки нашлось, на кого взгромоздить вещи.
        Вопреки ожиданиям, от столицы до реки добрались сравнительно легко. Были всего три стычки, и закончились они благополучно для рейнджеров. Путь вдоль реки оказался не более труден, и путешественники как-то сумели обойтись без серьезных травм. Аир стряпала из остатков припасов, стараясь разнообразить меню, хоть особой нужды в этом не было — мужчины согласны были бы питаться и одними бобами с вяленым мясом — лишь бы питательно. И того и другого имелось в достатке, и запасы очень радовали бы путников, если бы не были так тяжелы. Лошадям то и дело приходилось давать роздых, и даже Тагель не мог понять, в чем тут дело. Видимо, сыграл свою роль плотный магический фон в Белом Лотосе.
        Только Хельд и Аир не испытывали никакого недомогания, а вот у Ридо что-то происходило со зрением, он то и дело жаловался на пелену, застилающую взгляд. Правда, длилось это недолго, но повторялось довольно часто. Благо, что рейнджер мог биться и не видя врага отчетливо, ориентируясь на слух или даже чутье — если б это было не так, он недолго бы прожил здесь. У Гердера то и дело случались проблемы со слухом, да к тому же донимала сильная головная боль, к счастью, не постоянная. Фроун страдал от болей в боку и ноге, иногда прихрамывал, а у Тагеля по вечерам бессистемно и нерегулярно повышалась температура, мутилось сознание, начинался бред. В этом случае ничего не помогало, даже заветные снадобья из аптечки Валена, и оставалось только поплотнее закутать молодого парня в плащи и ждать, пока придет в себя.
        Вдоль реки пробирались дольше, чем по пути в город, и уже у горного хребта, которого Аир встретила, как старого доброго знакомца (она продолжала тосковать по Белому Лотосу, но и Пустоши ей поднадоели, хотелось миновать их поскорее), начались споры, как идти назад. Никому не хотелось вновь лезть в болото, но это был кратчайший путь. Тагель пытался доказать Хельду, что лошади в их нынешнем состоянии по нему просто-напросто не пройдут, Ридо вторил, что с кауном снова встречаться неохота, а придется. За то, чтобы идти по болоту, стоял Гердер, а Аир и Фроун предпочли остаться в стороне от спора. Им было, в общем, все равно.
        Ничего не решили и пока пошли дальше прежним маршрутом. У того леса, за узкой кромкой которого начиналось пресловутое болото, стояли почти целый день, не снимая защитного купола, чтоб ничто не отвлекало от споров. И так и сяк повертев карту, решили все-таки не изобретать ничего нового и на следующий день двинулись в болото.
        Этот переход Аир запомнила особо. Уже к середине пути в первый день она совершенно выбилась из сил и с ужасом думала, что же будет дальше. Дело в том, что, как оказалось, лошади действительно совершенно не были расположены лезть на столь зыбкое место и заартачились. С них поснимали всю поклажу, и четверо мужчин едва справлялись с тем, чтоб суметь перевести коней с одного застеленного слегами места на другое, да еще и успеть настелить новый участок импровизированной гати. Потому обязанность таскать вещи легла на Фроуна и Аир. Отдаляться от отряда было нельзя из соображений безопасности, тяжелые сумки приходилось протаскивать на несколько шагов, потом возвращаться за остальными, снова тащить, и так до самого островка. Перетаскивая тяжести, девушка угрюмо думала, что, несмотря на разного рода тяжелые работы в деревне, она все-таки непривычна ко всем этим тяготам. Или опасности и постоянная необходимость быть настороже тоже укатали ее? Аир вздохнула и подумала, что до отдыха надо еще проделать немалый путь.
        Но болото миновали благополучно, если не считать, что все до крайности перемазались, промокли и устали. Ни каун, ни прочие опасные твари их не донимали, а что касается пары сшибок с нечистью помельче, то об этом не стоило и упоминать. Рейнджеры привыкли. Зато до крайности приятно было отмыться у источника и потом, просушив одежду у костра, поесть свежей дичины (Гердер подстрелил двух тетеревов и помог Аир нарыть глины для обмазки). Девушка выпотрошила птиц, натерла их солью изнутри и, плотно обляпав глиной, закопала оба бесформенных кома в угли. Кроме того, начистила сберегаемой картошки и сварила, словом, ужин получился почти домашний. Двух птиц как раз хватило на пятерых прожорливых мужчин, Аир не чувствовала особого голода и только пощипала ароматное, с дымком, мясо.
        — Нет, Хельд, все-таки здорово,  — мечтательно проговорил Тагель, растягиваясь на земле. Его не томил жар, не наваливалось беспамятство, и в сочетании с сытной вкусной пищей это было необычайно приятно.
        — Что здорово?  — колко спросил предводитель.  — Еда или добыча?
        — Все вместе. Обжитые земли, чай, уже недалеко…
        — Заткнись,  — грубо оборвал Гердер, и Тагель прикусил язык. Гердер был очень суеверен.
        Больше молодой смуглый рейнджер об этом не заговаривал.
        Прошли и степь. Только здесь случилась первая действительно опасная встреча — из-за густых зарослей какого-то кустоподобного растения налетела стайка мелких — размером с дворняжку — тварей, похожих на собаку только издали, а вблизи не похожих ни на что. Отбиться от них оказалось невозможно, можно было только прикончить всех до единой, потому что, не испытывая ни перед чем страха, они продолжали наскакивать, угрожая вцепиться зубами или когтями, и, пока не была зарублена последняя, оказались покусаны почти все рейнджеры, даже Гердеру досталось. Только Хельд чудом избег общей участи — и тут же принялся промывать всем раны и обрабатывать их какими-то целебными отварами. На лошадей эти существа, к счастью, не покушались, потому они не пострадали. За это можно было только благодарить судьбу.
        Аир разглядывала искусанное запястье и беспокойно думала, что раз так, ей какое-то время будет тяжело даже готовить.
        — Все в порядке.  — Хельд перевязал жене руку и ласково погладил ее по голове.  — Больно?
        — Да…
        — Ну, ничего. Скоро заживет.
        — Они не бешеные?  — жалобно спросила девушка.
        Рейнджер расхохотался.
        — Будь спокойна, детка, тебе ничего не грозит.
        Больше всего рейнджеров заставили поволноваться дни пути по гористой местности, лежащей сразу за степью. Мелкие и крупные твари так и летели на них, как мухи на мед, и, поразмыслив, Хельд пришел к выводу, что, побывав в густом фоне, они впитали в себя какую-то часть его и теперь этой магией привлекали к себе нечисть. Открытие это их сильно обескуражило и даже напугало, хотя мужчины были уже приучены ничего не бояться в Пустошах, где страх может оказать дурную услугу. Теперь спать ложились только под куполом защиты, а днем не решались отвлечься и постоянно с напряжением оглядывали окрестности.
        Долину с рекой решили объехать по дуге, поскольку, если уж местные существа избрали ее для своего водопоя, они оттуда не уйдут. Гердер помнил родник примерно в двух днях пути от долины, и, решив наплевать на то, что крюк увеличивал путь, отряд свернул туда.
        — Кроме того,  — заметил Хельд,  — даже если нам удастся добраться до озера с запасом воды, нас учует вся эта толпа, и тогда нам несдобровать.
        Аир ахнула, воочию представив себе это, и присоединила свой голос к тем, кто желал обойти опасное место.
        Свернули на восток. Дороги там не нашлось, и кое-где приходилось продираться прямо сквозь заросли кустов. Это было неприятно, тяжело и на редкость утомительно. Аир, лишившаяся своей лошади, теперь вела в поводу коня Гердера, а освобожденный от обязанности следить за животным рейнджер шел впереди, почти никогда не опуская лука. Впрочем, его реакция была такова, что опущенная рука не помешала бы ему сделать выстрел в следующее мгновение за тем, как сознание его уловило бы опасность. И периодически прерывающийся слух не помешал бы ему в этом — он больше полагался на внутреннее чувство, чем на что-либо еще. Хельд шагал последним, а те, кто шел в середине, постоянно менялись обязанностями в зависимости от того, кто из них насколько хорошо себя чувствовал.
        Они выбрались на открытое место — должно быть, прежде где-то рядом располагалось большое селение, и эти места занимали пашни и луга. Теперь все сильно заросло, но за пятьдесят лет на чистом месте вряд ли способен вырасти кондовый лес, так что отличить прежде расчищенные области не составляло труда. Хельд нагнал жену и взял ее за локоть.
        — Устала?  — спросил он ее сочувственно. По нему самому ничего нельзя было сказать, словно он только что вышел из таверны, где хорошо отоспался после далекого пути. Он был вынослив, как любой путешественник, привык терпеть неудобства, есть что придется, спать тогда, когда получится, а если не получится, то и не спать. Таковы же были и остальные рейнджеры. Вернее, были бы, если б их не донимали обрушившиеся недуги.
        — Нет. Просто… Солнце уже низко.
        — Да. Придется искать место для стоянки. Должно быть, тут поблизости есть вода. Не хотелось бы трогать бурдюки.
        — Да, конечно.
        Девушка отвернулась и стала смотреть на север, вперед, туда, где за редколесьем уже чувствовалось чистое пространство, незанятое молодым лесом. Впрочем, и лесом все это нельзя было еще назвать, так, кусты и молодые деревца. Солнце уже ушло за деревья, но из-за начинающих желтеть крон оно пока щедро бросало пригоршни света на небо и землю, и узкая полоса алого вдоль горизонта еще не растеклась на полнеба.
        Крик Гердера застал ее врасплох, но привычка, уже приобретенная в Пустошах, сделала свое дело. Хельд и его супруга повернули головы на крик одновременно.
        Из леса, языком загибающегося с юга на восток, уже появились темно-бурые тени и неслись, сшибая деревца и топоча кусты, как пятилетнюю поросль, в сторону отряда. Миг — и Хельд взбросил Аир на спину коню, которого она держала, видимо, поняв, что это за существа. Он лишь раз оглянулся на нее, и она увидела страх в его глазах.
        А с высоты лошадиной спины уже можно было разглядеть существ, которые двигались, как оказалось, очень быстро, и уже были совсем близко — рукой подать. Лошадь, прежде несшая Гердера, испугалась и прыгнула вбок, и крупная бурая тварь пролетела мимо цели, которую себе наметила. Аир быстро развернула крутящего головой коня и сумела увидеть напавшее существо во всех подробностях. Двигалось оно очень быстро, но, судя по всему, только по прямой, а вот для того чтобы развернуться, ему нужно было сперва затормозить, затем переступить тонкими ногами, найти новую цель, словом, оно показалось даже с разных сторон. Это оказалось нечто, напоминающее дикого быка, только менее горбатого и более поджарого. Что-то подсказало Аир, что оно способно легко вставать на дыбы и в этом положении, удерживая равновесие, опасно так же, как опытный наемник с мечом. Тело твари покрывал гладкий мех, похожий на мех бобра или выдры, но соответствующий размеру. Должно быть, его нелегко будет пробить мечом или стрелой, подумала девушка, снова отпуская поводья, задиравшие голову коню и не дававшие ему скакать вперед, не разбирая
дороги.
        Этот «бык» был не один, и Аир нечего было рассчитывать на чью-либо помощь. Остальные рейнджеры были заняты своими противниками, а их, помимо того, который нацелился на Аир, оказалось трое. Конечно, Хельд не собирался оставлять свою жену на растерзание твари, но ему нужно было время.
        Лошадь опять прянула в сторону. Девушка рассудила, что животное, конечно же, заинтересованное в том, чтоб выжить, само сообразит, что нужно делать. Они снова пропустили «быка» мимо себя, он пронесся, ломая тяжестью разогнавшегося тела молодые деревца, начал заворачивать все так же неуклюже, и тут на намеченную им дорогу выбежал Хельд с луком. Он действовал, как всегда, хладнокровно и успел не только спустить две стрелы, не только попасть животному в глаза, но и отскочить с дороги. Впрочем, этого оказалось недостаточно, чтоб свалить его, и, переключившись со зрения на обоняние и слух, существо живо погналось за обидчиком.
        — Разбегайтесь!  — крикнул Гердер.
        Нельзя сказать, было ли это предупреждение своевременно, рейнджеры и так уже неплохо сориентировались в ситуации, трое из них были в седлах и теперь кружили по расчищенному грузными тварями пространству, улучая момент спустить тетиву так, чтоб стрела без промаха попала в уязвимое место. Другое дело, что ни один из пятерых не знал, где у них уязвимое место. Что же касается Ридо, то тот и вовсе сноровисто лез на дерево — судя по всему, его не ко времени прихватил приступ слепоты. Дерево, впрочем, он выбрал старое, толстое, не вдруг сшибешь, и держался на всякий случай покрепче.
        Аир, от которой ненадолго отвязались, торопливо направила лошадь в сторону, но недалеко. Она уже знала, как опасно отдаляться от тех, кто сможет ее защитить. Что, если рядом поджидают еще какие-нибудь твари? Что тогда?
        Хельд, улепетывавший от «быка», даже не оборачиваясь, понял, что не уйдет. Впрочем, это понял и Тагель, сразу направивший своего жеребца в его сторону. В последний момент муж Аир сумел схватиться за узду и буквально упорхнул из-под ног противника. Впрочем, он почти сразу отцепился и, вскочив на ноги, послал стрелу в другого «быка», повернувшегося к нему боком — в ухо. И, должно быть, попал, потому что окрестности огласил трубный рев, и существо, забыв о погоне, замотало головой. В него полетело еще несколько стрел.
        Тагель ловко развернулся в седле с луком — он чувствовал себя на спине лошади едва ли не увереннее, чем на земле,  — и тут один из «быков», выскочивший на него сбоку, подогнул ноги — и прыгнул. Аир завопила. Молодой рейнджер обернулся, но существо смело его с седла, и конь, обезумев от страха, понесся прочь от хозяина и твари.
        Тагель был ловок и подвижен, и быстр, очень быстр. Он умудрился извернуться так, чтоб не попасть под острые копыта поросшего мехом «быка», но не до конца. Удар, пришедшийся по ноге и боку, по самым ребрам, парализовал все его тело дикой болью, и от подвижности не осталось ничего. Пока «бык» закладывал короткий вираж, рейнджер попытался подняться, но встать смог только на колени, и одним взмахом рога существо швырнуло Тагеля обратно на землю.
        Это был тот самый «бык», у которого в каждом глазу сидело по стреле, и ему это, похоже, все-таки немного мешало. Потому Аир и успела. Она, почти не сдерживая галопа испуганной лошади, подвела ее к тому месту, где лежал рейнджер, нагнулась с седла и потянулась к нему рукой.
        Он был жив и даже в сознании, несмотря на то, что кровь, испятнавшая его одежду и траву вокруг, была, несомненно, его кровью. Он схватился за нее, и, ожидая этого, она держалась изо всех сил — и ногами, и свободной рукой за луку, а потому не вылетела из седла. Несколько шагов лошадь проволокла Тагеля по земле; от боли мужчина едва не потерял сознание. Но руку Аир он не отпустил, и, когда конь почти остановился, умелым рывком за приспущенную узду заставил животное лечь. Если б не его выучка и навык обращения с лошадьми, такой трюк ни за что не прошел бы, потому что, найдя жертв по запаху, «бык» уже начинал разгоняться в их сторону, и конь дрожал всем телом. Потому, должно быть, скакун так быстро поднялся на ноги, когда Тагель вскарабкался на его спину, и потому же понесся вперед так быстро.
        Но и эта скорость была недостаточна. Конь нес на себе двух седоков и седельные сумки, да к тому же не отличался резвостью после похода в Белый Лотос. Впрочем, даже будь он в порядке и без груза, он не ушел бы от «быка». Очень скоро девушка начала различать сзади топот ног, треск ломаемых ветвей и сипение.
        — Падаем!  — взвыла она вне себя от страха, и оба скатились с седла.
        Даже в полузабытьи Тагель соображал, а потому, упав, покатился вбок и двигался, пока хватило сил. Аир, слегка оглушенная ударом о землю, осталась лежать, но, на свое счастье, в стороне от копыт «быка». Он мелькнул мимо, в два прыжка догнал коня, сбил его своей тяжестью, навалился, рванул. Конь завизжал в агонии, забился, и какое-то время в мелькании массивных тел неясно было, что там происходит. Аир, пошатываясь, встала, пошарив рукой в траве, нашла лук, принадлежащий Тагелю, потом, еще пошарив, разжилась и стрелой — колчан рейнджера, само собой, был открыт, в готовности для немедленной стрельбы, потому кое-что выпало из него, но не поломалось.
        Дитя Пустошей, когда лошадь затихла, медленно встало на ноги. Конь постарался дорого продать свою жизнь, успел, видимо, приложить противника сильнее, чем можно было от него ожидать. «Бык» неуверенно стоял, поматывая головой, и, похоже, чувствовал себя не лучшим образом. Аир подняла лук и прицелилась, старательно наводя на ухо. Вряд ли у нее будет другая возможность выстрелить. Несмотря на опасность ситуации, девушка была на удивление хладнокровна, словно прежде никогда не расставалась с луком. В конце концов, терять ей нечего. Плавным рывком оттянув тетиву к лицу (растянуть до конца она не смогла бы и резким рывком, но это было не нужно, раненый «бык» стоял едва ли в тридцати шагах от нее), она пустила стрелу и тут же отпрыгнула, опасаясь рывка в свою сторону.
        Рывка не последовало. После, вспоминая все, что случилось в тот день, Аир признавалась сама себе, что, должно быть, неведомый Бог хранил ее, потому что она попала как раз туда, куда было нужно. «Бык», раненный до того и изнуренный бегом и схваткой, получив еще и стрелу в ухо, прошедшую насквозь, дрогнул всем телом и завалился набок.
        Аир провела ладонью по лицу и огляделась. Она стояла у самого леса, не там, откуда появились «быки», а несколько севернее. Прикинув пройденное расстояние, она подивилась, насколько далеко ускакала перепуганная лошадь, прежде чем они свалились с нее. Пожалуй, пройти это расстояние в обратную сторону одна она не решится. И тут же, вспомнив о спутнике, девушка бросилась в ту сторону, куда он укатился.
        Тагель лежал на животе, перекособочившись, прижав руку к раненому боку. Он был без сознания. Аир перевернула его на спину, осмотрела рану и вздохнула. Она не слишком хорошо разбиралась во врачевании, но поняла, что это нужно зашивать. У нее были при себе иголка, нитки и бутылочка настойки, прогоняющей из раны гниль, такой простенький набор стараниями Хельда имелся у каждого из отряда. Но еще нужна была вода, тряпки для перевязок — это самое малое. Собравшись с духом и пригибаясь за кустиками, девушка двинулась в ту сторону, где должна была лежать мертвая лошадь.
        Клочья тела коня она нашла почти сразу и, стараясь не смотреть на то, во что копыта «быка» превратили его, отцепила от непонятно как уцелевшего седла седельные сумки. Подумав, отволокла седло и оттащила в сторону уздечку — никогда не знаешь, что может понадобиться. Жизнь крестьянки приучает к бережливости, потому что всегда может наступить такой момент, когда с сожалением вспомнишь о выброшенной нитке или спаленной в костре чурке. Морщась от отвращения, Аир очистила уздечку от окровавленных обрывков и кусков кости и заспешила обратно.
        Тагель уже пришел в себя — похоже, у него был шок, потому дикую боль, которую он, покалеченный, должен был испытывать, не доходила до его сознания — и перевернулся на бок, так, чтоб было легче. Услышав шорох в кустах, он попытался привстать, цепляясь за кинжал, но, увидев Аир, облегченно вздохнул и снова откинулся.
        Она положила на землю сумки и принялась их потрошить. То место, где на траве лежал рейнджер, было окружено кустами, и они давали обоим некоторую иллюзию безопасности. В сумке оказался полный бурдюк с водой, смятый маленький котелок, тряпки и провизия. Кроме того, кое-какие вещи Гердера, например смена одежды, которую Аир без колебаний решила тоже пустить на перевязки, если понадобится. Она осторожно промыла рану, изо всех сил экономя воду, покропила лечебным средством из бутылочки, а потом, пошарив в окрестных кустах, нашла и нажевала, чтоб наложить на рану, листьев тысячелистника и чистотела. Кровь удалось остановить давящей повязкой, после чего, отчаянно боясь что-нибудь сделать не так, Аир зашила рану. Почти все это время Тагель оставался в сознании, и у него явно начинался жар.
        — Дай мне флягу,  — простонал он под конец операции. Аир молча протянула ему воду в чашке.  — Да не ту… Я точно знаю, что Гердер возит с собой фляжку самогона. Дай ее мне.
        Пошарив в сумке, девушка и в самом деле нашла небольшую, с ладонь, флягу и протянула ее Тагелю. Тот приник к горлышку, но тут же отпрянул, отирая слезы.
        — Ох, крепка,  — и прижался снова.
        — Отдай.  — Аир требовательно протянула руку.
        — Тебе не стоит,  — предостерег он.
        — Я не собираюсь это пить. Но я знаю, что крепкое вино хорошо выводит гниль из раны. Отдай. Я тебе буду рану смачивать.
        Тагеля передернуло при одной мысли, что его рану обольют самогоном, похоже, он знал, что это такое, но, признав основательность доводов спутницы, флягу вернул. Она тщательно заткнула ее и спрятала обратно в сумку.
        Она надеялась, что остальные рейнджеры быстро их найдут, но вокруг царила тишина, и ее охватил ужас, что все погибли, и она осталась наедине с раненым, беспомощным рейнджером, без надежды на помощь. Впрочем, горевать было некогда, и если это и так, то надо добраться до места драки и попробовать хотя бы найти живых лошадей и вещи.
        — И не вздумай,  — приказал Тагель. Он был плох, но спиртное немного поддержало его, и речь звучала довольно четко.  — Ты даже не представляешь себе, что такое местные трупоеды. Даже приближаться к тому месту, где лежит свежее тело, нельзя. Если они мертвы, им уже не поможешь. Если живы, они либо найдут нас, либо тоже отправятся к краю Пустоши. Туда и мы с тобой поползем.
        — Ты?  — Она с сомнением посмотрела на него.
        — Я постараюсь,  — ответил он и скоро впал в забытье.
        Аир быстро поняла, что встать он не сможет, потому, подхватив его под мышки, поволокла под ближайший куст поуютней и поукромней. Здесь уже были густые заросли, и девушка надеялась, что никакие местные твари их не найдут. Она перекусила чем-то и принялась как следует укутывать пострадавшего. У него начался жар, а солнце почти село, и нужные травы она искала на запах и на ощупь, но все-таки искала, потому что иначе надежда стала бы совсем ничтожной. Даже раненый рейнджер, за которым надо было ухаживать, как за младенцем, казался ей защитой, и больше всего девушка боялась остаться в Пустошах одна.
        Ночью она поплакала, но потихоньку, чтоб не потревожить погрузившегося в забытье Тагеля. Не потому она опасалась его разбудить, что раненому необходим был отдых, а потому, что боялась — будет смотреть презрительно, мол, чего еще ожидать от девки. Рейнджер, который от боли не мог заснуть и воспринимал происходящее сквозь пелену, разумеется, не стал этого делать, хотя и услышал всхлипы. Он, несмотря на то, что был мужчиной, мог понять, насколько это тяжело для девушки — остаться вдовой, едва выйдя замуж, да еще и не узнав супруга как мужа (ничего из отношений Хельда и Аир нельзя было скрыть, конечно, уж слишком тесно они жили эти два месяца в Пустошах). То, что она мужа не любит и еще не могла полюбить, не имело значения — он понимал.
        Она боялась развести костер, но это надо было сделать, чтоб приготовить целебные отвары, и утром Аир разожгла маленький, предварительно огородив место вокруг колышками и натянув на них свою куртку, куртку Тагеля и плащ — так у нее оставалась надежда, что свет не будет замечен кем-нибудь посторонним. Сварив отвар для питья в маленьком котелке, она заставила Тагеля его выпить, хотя он до конца не пришел в себя и неразличимо тихо бредил. Ей было страшно спать, но усталость брала свое, и девушка прикорнула, предварительно со старанием забросав костерок землей.
        И утром никто из спутников не явился, и оба уверились, что остались одни. Не было слышно и каких-либо звуков, ни ржания, ни голосов, ни треска веток. Напоив Тагеля и обработав его рану, Аир оставила его в покое. Рейнджер лежал в забытьи, его то и дело пробивала дрожь, но согреть его костром девушка не решалась. Зато нашла неподалеку бархатное дерево, надрала его луба и коры и, скрывшись все с тех же кустах, рядом с Тагелем, от окрестной нечисти, принялась растирать добычу в порошок. У нее не было ни жира, ни воска, но в сумке оказался кусок сала, видимо, припрятанный в виде последнего неприкосновенного запаса. На крышке котелка она вытопила немного жира — много было и не нужно, смешала с крупинками луба и сделала мазь, которая предназначалась на сильно опухшую ногу рейнджера. Серьезного перелома там, судя по всему, не было, но следовало принять меры, чтоб не закончилось бедой. Аир наложила мазь и накрепко обмотала поврежденную ногу. Теперь необходимо было приготовить отвар.
        — Что ты сделала,  — простонал Тагель.
        Обернувшись, она заметила, что молодой мужчина тянется к ноге.
        — Не трогай. Я наложила мазь.
        — Больно…
        — Терпи. Больно, конечно, но как иначе? У тебя маленький переломчик. Может, даже и трещина, будем надеяться. Ты иначе и идти не сможешь.
        — Я и так не смогу.
        — Я тебе костыль сделаю.
        Они замолчали, и какое-то время Тагель молча терпел давление повязки, а потом незаметно дотянулся и ослабил ее сам. Аир этого не заметила. Она приготовила отвар, отставила его в сторону — настояться, и процедила через край рубашки в чашку. Следующее, что она сварила, был бульон из мяса, который она влила в Тагеля, несмотря на его сопротивление.
        — Мне кажется, нам стоит двигать,  — проговорил он.
        Аир посмотрела на него удивленно.
        — Да ты и на костылях сейчас не удержишься, ты что?
        — Лучше не зависать на одном месте долго. Поверь моему опыту.
        Девушка пожала плечами и молча занялась костылями. Она не слишком хорошо умела работать с ножом и деревом, но на какое-то время этих подпорок должно было хватить. Когда девушка с трудом подняла Тагеля на ноги, он побледнел и едва не упал, но упорно пытался ковылять вперед, отвоевывая шаг за шагом микроскопические кусочки пространства у Пустошей, пока не свалился без сознания. Аир, нагруженная сумкой и седлом, подставила ему плечо, а потому шаталась никак не меньше раненого, и, когда он рухнул, свалилась рядом.
        Потом они снова поднялись и снова поползли вперед.
        Как ни странно, ни одно опасное существо им по дороге не попалось. Только какая-то оранжевая муха с налету укусила Аир в плечо, в следующий миг девушка почувствовала онемение, холод, а затем и сильную боль. Впрочем, боль скоро схлынула и не мешала даже нести на этом плече сумку, а что укушенную то и дело пробирала дрожь и хотелось закутаться во что-нибудь плотное, так это можно и перетерпеть.
        Прошли они в тот день совсем мало, но диво, что вообще прошли. К вечеру Тагель свалился на землю замертво, и Аир снова пришлось тормошить его и заставлять поесть. Она готовила с оглядкой, понятно, без каких-либо хитростей, потому что в сумке Гердера не было ни овощей, ни муки — ничего, кроме вяленого мяса, овечьего сыра в тряпице и соли. Было немного овса, его Аир растирала между камнями и кормила Тагеля овсяной размазней. У нее дома такой кашей всегда кормили больных. Она бросала в котел все, что попадалось им по дороге, один раз набрела на дуб, уже начавший ронять желуди — рановато, что ее удивило, но желуди оказались спелые. Девушка набрала их, вымочила как следует и растерла. Каша получилась мерзкая на вкус, горьковатая, зато сытная. Тому, кто голоден, все сойдет.
        Тагель терпел молча, только по ночам, засыпая, стонал и хрипел. Ему было плохо, слабость пригибала к земле, боль постоянно туманила взгляд, но он шел вперед, заставляя Аир забираться поглубже в кусты и залезая туда тоже при малейших признаках опасности. Он знал себя смелым, но так, посреди Пустошей, на костылях, едва способный шевелиться, он был совершенно беззащитен, и слишком хорошо это понимал. Окажись он один, выжить ему не удалось бы, легко догадаться. Аир ухаживала за ним так настойчиво, словно нисколько не уставала, кормила, поила, растирала ногу, когда онемение становилось настолько сильным, что не получалось сделать ни шага. Но девушка не смогла бы защитить его при нападении даже самого обычного «кузнечика». Это он должен был бы защищать ее. Но не смог бы.
        Страх подстегивал его, заставлял ковылять быстрее, падать реже и слушать внимательней, и можно было только подивиться, сколько сил способно таить человеческое тело, на какие невозможные подвиги может подвигнуть его страх. Не зря говорится, что человек способен на все что угодно, если только по-настоящему захочет.
        В день они делали примерно шестую часть того пути, который проходили бы всем отрядом, даже при отсутствии лошадей.
        Два раза Аир находила воду, один раз это был родник, а другой раз — речка, чьи берега поросли кустами, травой и камышами так густо, что подобраться к воде девушке удалось только с пятой попытки. Она тоже очень боялась, но еще и уставала как никогда, потому по большому счету бояться у нее не было ни времени, ни сил. Через речку (бродов искать не было возможности, да и боязно, очевидно, что брод скорее всего там же, где водопой) она перетащила сперва вещи, а потом и Тагеля. Он подсказал ей самый простой способ, то есть разделся и плашмя лег на воду лицом вверх, а она, взявшись за сжимаемые им костыли (сперва их приходилось чинить каждый день, но потом рейнджер сделал их себе сам), просто отбуксировала его на другой берег. Одежду он сумел сохранить сухой, оделся почти без ее помощи, но к вечеру его снова стал бить озноб, и девушке пришлось отпаивать его настоями. Впрочем, она и так делала их для него каждый вечер и каждое утро, боясь, что рана все-таки загноится.
        Два раза они отлеживались в кустах от нечисти, шастающей поблизости, и боялись даже дышать. Тагель держался за лук, как за спасительную волшебную палочку, но и сам понимал, что вряд ли способен на что-либо серьезное, и потому молился, чтоб их не заметили. Услышали ли боги его молитвы либо помогло везение, но их не учуяли.
        Аир не знала, куда они двигаются, но Тагель примерно представлял и держался направления. Он не слишком надеялся выбраться из Пустошей, но хотел пройти как можно больше, чтоб, может быть, вышла хоть девчонка. По его прикидкам опасную долину они уже миновали, и до края Пустошей оставалось немного. Но немного не значит менее опасно. Тагель, готовый теперь следовать любым правилам, пусть даже суеверию, лишь бы приблизить возможность спасения, боялся даже думать о том, что конец пути близок. Рейнджер знал, что приметы не всегда только бессмысленное суеверие, и вот эта — молчать о результате, не достигнув его,  — разумна, потому что, поверив в благополучное завершение, человек расслабляется. Расслабляться было нельзя, и Тагель спал с луком в руках.
        Вечерами они забивались в гущину ветвей и листьев, все так же надеясь, что их не заметят. Аир разжигала маленький костерок и готовила еду, потому что холодную нутро Тагеля не всегда принимало. Его все так же донимали приступы бреда и беспамятства, а в сочетании со слабостью и болезненностью раненого они становились особенно опасны. Тогда Аир укутывала его всем теплым, что у них было, и дремала, свернувшись клубочком для тепла. Она мерзла.
        В очередной раз приступ затянулся, и он пришел в себя только под утро, обессиленный, слабый, как новорожденный котенок, стуча зубами в ознобе. Он посмотрел на спутницу мутно и попытался сесть. Со стоном, корчась, упал обратно.
        — Лежи.  — Она поправила седло, которое клала ему под голову, и стала разжигать костер. Под глазами у нее углубились тени, появились морщинки в уголках глаз и на лбу, и он понял, что она так и не уснула.
        Теплый настой зверобоя и коры бархатного дерева немного привел его в себя, но Тагель быстро понял, что не сможет идти. Он немного полежал, собираясь с силами, потом попытался встать. Крепко схватив его за руку, девушка удержала спутника на месте.
        — Ты слаб. Тебе нужно полежать.
        — Да, ты права.  — Он вздохнул и слегка подтянул к себе лук. По привычке.  — Пожалуй, сегодня придется отдыхать.
        Она пожала плечами.
        — Можно и отдохнуть. Спеши — не спеши, все равно еще долго идти.
        Они помолчали. Они вообще больше молчали, то ли не о чем было говорить, то ли страшно не услышать что-нибудь опасное.
        — Тагель,  — тихо позвала она спустя полчаса молчания.
        — У?
        — Тагель, как ты думаешь, мы выживем?
        — Надеюсь.
        — А думаешь как?
        Он вздохнул, но тут же замер. Осторожно поднял глаза. Всмотрелся в заросли…
        — Пригнись,  — едва разжав губы, шепнул он.
        Аир сперва взглянула непонимающе, но тут же сообразила и рывком бросилась на землю — этому она хорошо научилась за время пребывания в Пустошах. Рука не подвела Тагеля, несмотря на слабость, и стрела свистнула прямо над головой у девушки, едва не дернув ее за волосы.
        За ее спиной послышался писк, но она не разгибалась, и правильно — почти сразу мимо прошмыгнула еще одна стрела. На этот раз писк ее не сопроводил.
        — Подними меня,  — нервно приказал рейнджер.
        Аир зашелестела сухими листьями, спеша подползти к спутнику, едва не вскрикнула, наткнувшись на древесный корень, твердый как камень, и принялась поднимать Тагеля, стараясь справиться со слезами, неудержимо хлынувшими из глаз. Рейнджер замер, подняв лук, и, как оказалось, не зря. Еще пара ударов сердца, и на них обоих через заросли, почти беззвучно метнулось что-то маленькое и дышащее злобой. На Тагеля и Аир оно свалилось уже в агонии — девушка и не заметила, когда спутник спустил тетиву. Существо оказалось небольшим — размером с крупную кошку,  — но зато почти целиком состоящее из когтей и зубов. Впрочем, и из крови тоже, теперь она испятнала все вокруг, испачкала одежду, вещи, и Аир с досадой подумала, что все придется стирать.
        Тагель отшвырнул бездыханное тело в сторону и лег обратно головой на седло.
        — Повезло,  — прошептал он.
        — При чем тут повезло?  — возмутилась девушка, стаскивая с себя грязную рубашку и юбку и облачаясь в запасную одежду Гердера.  — Просто ты прекрасно стреляешь, вот и все.
        — Повезло, что заметил,  — возразил он.
        Она пожала плечами и принялась прикидывать, как будет отстирывать запачканное.
        Они услышали движение в кустах почти в тот же момент, как рука Хельда отодвинула ветви, и он посмотрел на обоих мрачно и как-то особенно бесстрастно. Покосился на лук в поднятой руке Тагеля, на жену в мешковатой и слишком большой для нее одежде, на все еще сочащийся кровью трупик когтезубастой кошки.
        — Ну-ну,  — произнес он немного невнятно.  — Живы-таки. Это вы правильно,  — и тут же протянул руки к жене.
        Аир, взвизгнув слегка, бросилась к нему и повисла на шее.
        Подоспевшие Гердер и Ридо вытащили Тагеля и, несмотря на его протесты, донесли раненого до своей стоянки. Оказалось, что они стояли едва ли в километре, а отошедший за сушняком Гердер увидел, как прилетела из зарослей и воткнулась в дерево стрела. Тогда он позвал Хельда и остальных и привел их сюда.
        Как рассказал Хельд, они тогда сумели покончить с «быками», обошлось все вполне благополучно, только вот предводителю досталось немного — тварь умудрилась сильно толкнуть его, сбить с ног, и он выбил зуб о стволик осины. Остаток вечера ушел на то, чтобы поймать оставшихся лошадей и собрать вещи. Обшаривать окрестности ночью было бессмысленно и очень опасно, до безрассудства, потому они отложили это на утро. Но утром, как теперь выяснилось, пошли искать совсем в другую сторону, потому что в пылу драки никто толком не заметил, куда же ускакали Аир и Тагель. Это место они обшаривали несколько дней, надеясь, что, может быть, товарищи все-таки живы, и добрались до места боя «быка» и лошади только тогда, когда товарищи уже ушли оттуда. Лошадь и «быка» местные трупоеды не только обглодали до костей, но и сами кости поразгрызали, так что понять, есть ли там человеческие останки, было уже невозможно. Решив, что в такой свалке рейнджер и беззащитная девушка вряд ли остались живы, мужчины мысленно поставили на них крест и направились к границам Пустошей.
        — Я почему-то не мог поверить в твою смерть,  — сказал Хельд Аир.  — Как будто чувствовал. Сам на себя злился, что не испытываю горя, а только беспокойство, да и то легкое. Теперь понимаю почему,  — и обнял ее, да так крепко, как прежде не обнимал.
        — Да, мне небось так не радуешься,  — обиженно протянул Тагель.
        Хельд развернулся и пошел на него, слегка пригнувшись, как делают борцы для устойчивости, и разведя руки.
        — Давай я тебя обниму, мой любимый!  — свирепо прорычал он.
        Объятия, впрочем, больше похожие на бойцовскую хватку, были слабыми и осторожными. Тагель, хохоча, отталкивал друга от себя, но очень осторожно, чтоб не разбередить свою рану. Гердер, Фроун и Ридо, стоя кругом, смеялись, и Аир чувствовала, что все пятеро просто не умеют другим способом выразить свое огромное облегчение. Чему удивляться, многочисленные походы в Пустоши и прогулки по самому краю смерти должны были спаять их в единое целое.
        Отбесившись, Хельд посерьезнел, уложил Тагеля поудобней, размотал повязку и со вниманием осмотрел. Он остался доволен состоянием раны, покропил ее из одной баночки, потом из другой, и осторожно снял швы. В ноге он, как и думала Аир, нашел трещину, одобрил избранное женой лечение, но добавил и что-то от себя. Быстро приготовил какой-то отвар — под куполом защиты эти четверо не боялись разжигать огонь любой высоты,  — напоил размякшего Тагеля, дал глотнуть обезболивающего средства, укутал его, уложил спать и заключил, что на этом месте они задержатся. Никто не противоречил. Аир порывалась было приготовить что-нибудь поесть или постирать свою одежду, но Хельд заставил ее переодеться в сохраненную сменную юбку и рубашку, пообещал, что сам выстирает все грязное и уложил жену отдыхать. Она заснула сразу же, как только коснулась головой земли.
        Впрочем, странно ли, что облегчению Аир не было предела?
        Границу Пустоши, вернее, ненаселенной ее части, они миновали несколько восточней родной деревеньки Аир и решили туда не заглядывать. Как это было привычно, на первой же стоянке в сравнительно безопасных местах (здесь не бродили самые неприятные из нечисти, так, всякая мелочь, и встречалась она редко) мужчины распотрошили вьюки. Сперва оприходовали остатки провизии и вещей, а потом, старательно разостлав плащи на ровном месте, разложили добычу. Сначала распаковали книги, осмотрели каждую. Эти фолианты, переплетенные в кожу, натянутую на тонкие доски и отделанную серебром, представляли для них главную ценность, а потому каждый счел необходимым подержать их в руках. Последней взялась за книги Аир. Она полистала один том, потом другой — читать ее никто не научил, так что она сама не знала, зачем это делает. Но от строгой вязи букв на нее потянуло каким-то таинственным, древним духом, не магией, а как-то иначе, но как — было не понять. Потому она отложила фолианты и помогла их упаковать обратно в тонкокованую серебряную фольгу.
        Потом настал черед драгоценностям, шкатулкам и той книге, которую тогда прихватили по ошибке. Пока это знала только Аир, они принимали ее за такую же. Теперь девушка намеренно задержала ее в руках.
        — Чего ее-то не упаковала?  — добродушно поинтересовался Хельд.  — Хочешь попробовать почитать? Колдовскую книгу?
        — Я же не умею. Только ты вот на что посмотри.  — И девушка повернула книгу лицом к мужу.
        Тот посмотрел равнодушно.
        — А что тут смотреть? Книг он, что ли, не видел?  — лениво спросил Фроун.
        — Пирамидки нет.
        — Почему не… Что? Смотри, и правда нет. Зачем же мы ее тащили?  — Фроун нагнулся и щелкнул по переплету.  — Цветок тут какой-то.
        — Ну, уж дотащили, не бросать же,  — рассудительно заметил Ридо.  — Может, она тоже магическая, может, маг ее купит.
        — А можно…  — Голос Аир прервался от волнения.  — Можно я ее себе… Себе оставлю?
        Рейнджеры переглянулись, но взгляды их были вполне доброжелательны. Традиция требовала, чтоб все, добытое сообща, было поделено на равные части между участниками, но… Но если смотреть строго, какой дележ может быть между членами одной крепкой семьи? И даже больше, чем семьи, и в самой крепкой может случиться раздор. Между этими мужчинами раздора не случалось.
        Да и добыто все это было с живейшей помощью Аир. Если б не она, ушли бы они оттуда несолоно хлебавши. Так что, почему бы и не одарить ее больше, чем остальных? Тем более что Хельд уже предложил делить обещанную тысячу фунтов не на шестерых, а на пятерых, но зато выделить его жене большую долю украшений. «Женщина же,  — пояснил он.  — Ее сам бог велел украшать». С ним легко согласились.
        А книга… Жалко, что ли?
        — Конечно, можно,  — ответил за всех Хельд.  — Только положи пока ко всем. Кто ее знает, вдруг опасна.
        Аир без споров положила. В тот же вьюк отложили и золотые пластинки с выбитыми на них письменами.
        Стали перебирать украшения. О дележе речи не шло, но девушке предложили выбрать себе все, какие больше понравятся, чтоб сразу не думать о том, как обратить их в золото. Она отобрала немного, те, которые понравились ей больше всего, те, которые тронули какие-то неведомые струнки ее души. В ее глазах они все слегка светили магией, но те, чей свет был поярче, она и выбрала себе.
        Потом вскрыли две маленькие шкатулки. В одной нашли крупные драгоценные камни и закрыли, решив, раз так получилось, оставить напоследок, во второй лежали какие-то странные, на первый взгляд не слишком дорогие предметы — тонкая пластинка прозрачного хрусталя, окованная сталью, бронзовое кольцо с агатом, ожерелье из мелких бусин, проволочный браслет (правда, проволока серебряная), еще пластинка, только деревянная… Аир, нагнувшись над шкатулкой, слегка подалась назад.
        — Эти предметы магические,  — сказала она твердо.
        — Сильно?  — уточнил Хельд.
        — Да. Даже странно, что я этого не почувствовала раньше.  — Она осторожно взяла в руки шкатулку.  — А-а… Ясно. Дело в ней.
        — В шкатулке?
        — Да.
        — Тогда давайте-ка закроем. Потом посмотрим, ладно? Не здесь. А то еще набегут разные твари.  — Муж аккуратно забрал у Аир шкатулку и плотно закрыл ее.  — Давай последнюю вскрывай.
        Гердер, а потом и Фроун, и сам Хельд долго возились с деревянным ящичком с лотосом на крышке. Аир молча сидела рядом, потом протянула руку, взяла большую шкатулку из рук раздраженных рейнджеров, повертела и мягко прижала рукой рельефный цветок. После чего без напряжения подняла крышку.
        Внутри, на складчатой подкладке черного бархата лежала корона. Это была именно корона, белый ободок, густо искрящийся драгоценными камнями, отделанный вертикально поставленными цветками лотоса по всей окружности. Венчики тоже были украшены драгоценностями, и одного взгляда было довольно, чтоб понять — это работа гениальнейшего художника. Легкая и на вид, и на вес, корона, как показалось, вышла из-под руки, осененной божественным благословением, но вместе с тем она, несомненно, была по-своему величественна. Пожалуй, по сравнению с тяжеловесными массивными украшениями, модными у знати, она могла показаться скромной, даже простенькой, но только на первый взгляд. Второго же взгляда от нее невозможно было оторвать. Аир гладила изысканный, искрящийся мелкими бриллиантами кружевной узор, и поражалась, каким мастерством может сталь обычное ювелирное дело. По сравнению с этой короной украшения, вынесенные ею из сокровищницы, казались грубыми и примитивными. Так трудно было поверить, что эта корона вышла из человеческих рук.
        Рейнджеры долго молчали.
        — Да-а…  — протянул кто-то из них.
        — Да.
        — На женскую голову,  — с видом знатока заметил Тагель, дотянулся, взял корону и попытался надеть ее на голову Аир. Та отпрянула с испугом. Ей этот жест показался почти святотатством. Должно быть, только альвийские принцессы и юные прекрасные богини могли носить это, подумала она.
        Тагель, засмущавшись чего-то, вернул венец девушке.
        — В самом деле,  — подумав, согласился Гердер.
        — Пусть берет себе,  — согласился Ридо.  — Продавать такую красоту как-то…
        — Ага, неохота,  — поддакнул Фроун.
        — Бери себе, Аир. Ты наша принцесса…
        Девушка смущенно зарделась. Ей было необычайно приятно, и, конечно, что тут удивительного. Какой девушке не стало бы приятно? Она аккуратно уложила корону в футляр и закрыла его. Ей и в самом деле не хотелось расставаться с короной, но вместе с тем была уверенность, что сама она никогда не решится надеть ее себе на голову.
        Пожалуй, только в этом Аир серьезно ошибалась, но кому дано видеть свое будущее во всех подробностях? Пожалуй, только пророкам, и вряд ли они бывают этому рады.
        Рейнджеры порылись по карманам и собрали все деньги, которые у них еще остались. Оказалось их немало, вполне достаточно, чтоб добраться до Беаны.
        — То есть ты договорился с этим магом, что мы к нему приедем с книгами?  — уточнил Хельд.
        — У него какие-то дела, это же понятно,  — ответил Тагель.  — Не стал бы он нас ждать в том сельце. Ну, съездим в Беану, не так уж и далеко. Денег нам на лошадей хватит.
        — Хватит-то, конечно, хватит, но и отдохнуть не мешает,  — протянул Хельд.  — Всем нам и тебе в особенности.
        — Тоже проблема. Оставьте меня в трактире, а сами съездите в город. Что, в первый раз, что ли? Можете и Аир оставить.
        — Ну нет, вот уж жену я на тебя не оставлю,  — расхохотался глава отряда.  — Был бы ты больной все время, а то ведь скоро встанешь, оправишься. Ну нет…
        Рассмеялись и остальные, за компанию.
        Так и порешили, что оставят Тагеля, а с ним Фроуна, в сельском трактире, у Топтуги. Хозяин знал их, верил им, и в крайнем случае оба рейнджера смогут жить и питаться у него в кредит. Трактирщик уже привык, что товар, который они везут из Пустошей, как правило, редкий, иногда опасный, и не на каждой ярмарке его можно продать. Но знал также и то, что раз вернулись с добычей, то будут при деньгах, и не обманут, заплатят все оговоренное. Так почему же им не помочь? Аир с жаром согласилась последовать за мужем в столицу, ей хотелось посмотреть город, который заменил Империи так поразивший ее Белый Лотос.
        В трактире они поели и отмылись как следует в специально приготовленной для них бане. Потом снова ели. Топтуга устроил их не в самом трактире, а в садике, где его дочь и жена выращивали зелень к столу и где под грушей были вкопаны стол и скамьи. Усталые, измотанные и потому особенно счастливые, что можно отдохнуть, они неторопливо брали тонкие ломтики мяса и теплый хлеб с подставленного блюда, пили пиво из холодных запотевших кружек и с наслаждением вдыхали кристальный холодный августовский воздух. Осень уже была не за горами, и по утрам подмораживало. Небо не дышало зноем даже тогда, когда выглядывало солнце, словом, все шло к осени.
        — У нас сейчас варенье варят,  — проговорила Аир.
        — Хочешь варенья?  — спросил ее муж.
        — Нет. Просто. У нас сейчас заготовки, а я ничего не делаю.
        — Это исправимо. У меня в Юбеле (это маленький городок неподалеку от Беаны) небольшой дом поблизости от рынка. В Беану мы доберемся за неделю, вряд ли больше, а оттуда до Юбеля два дня. И уж там тебе заготовок можно будет наделать сколько угодно. Хотя это и не обязательно, потому что на рынке круглый год продаются любые припасы. Соленья, варенья… А денег у тебя будет в достатке, это я тебе обещаю.
        Аир снова расслабленно облокотилась на стол. Не то чтоб она так уж любила работать на кухне, но процесс заготовки припасов на зиму был для нее необычайно сладостен. И это легко можно было объяснить. Недаром говорили, что первый осенний месяц кормит год, и то, что удавалось засолить, замариновать, закоптить, сварить с сахаром и медом, вытомить в печи или просто засушить, чем мать и мачеха Аир заполняли полочки в кладовке, обещало разнообразие стола зимой. И девушка не могла представить себе, как вступить в зиму, не заполнив все свободные емкости вареньями, соленьями и квашеньями.
        Рейнджеры наслаждались покоем, казалось, они даже не расслабились, а полностью отключились от мира, но когда из дверей трактира появился какой-то незнакомый мужчина и направился к ним, все пятеро подняли головы. Приближение чужого почуяли все, и были готовы при необходимости отражать нападение, это девушка прочитала по их лицам и поняла, что рейнджер даже на отдыхе остается рейнджером.
        Впрочем, в подошедшем не было угрозы. Он встал так, чтоб его видели все пятеро, и приветливо улыбнулся. Он был рыжий, лицо усыпано конопушками, но глаза казались черными, а на самом деле были обычными карими. Легкий налет смуглоты на обветренной коже говорил о его южном происхождении по кому-то одному из родителей. Впрочем, немалый рост и прекрасное сложение могли быть свойственны скорее северянину. Словом, молодой человек — на глаз не более тридцати — представлял собой явный и довольно часто встречающийся пример смешанного брака.
        Он улыбался, и у глаз и губ давно залегли морщинки, свидетельствующие, что улыбка этому человеку привычна от рождения. Улыбались и его глаза, ясные и открытые.
        — Приветствую вас, господа,  — сказал он.  — Хозяин этого заведения сообщил мне, что вы — команда Хельда, рейнджеры, верно?
        — Мы не принимаем заказов,  — ответил Хельд, протягивая руку за кусочком окорока.  — Мы на отдыхе.
        — Я не собирался немедленно нагружать вас заказами, поверьте. Мне нужно только подтверждение.
        — Да, я — Хельд, а это мои товарищи.
        — Отлично.  — Молодой человек шагнул ближе.  — Позвольте присесть?
        — Садись.
        — Благодарю. Я — Маддис Огереда. Ученик Валена Рутао Седьмого.
        — Вот как?  — Хельд проницательно покосился на Маддиса.  — Доверенное лицо? Пасете нас здесь?
        — Ни в коем случае. Просто задание, данное вам моим учителем, для него необычайно важно. И ему как можно скорее надо знать, удалось вам выполнить его или нет. От этого будут зависеть его действия в ближайшее время. Вы понимаете?
        — Не очень,  — проворчал Хельд.  — Но, честно-то говоря, меня его планы и не должны интересовать, верно?
        — Верно. Вас, думаю, интересует одно — как поскорее получить деньги за свою нелегкий труд. И избавиться от опасной ноши.  — Маддис снял с пояса невидимый прежде кошелек.  — Вот. Это на случай, если у вас недостаточно денег, чтоб позволить себе тут же отправиться в Беану. Это не аванс, а небольшая премия за срочность. Будьте добры,  — и протянул кошелек Хельду.
        Рейнджер взвесил мешочек на ладони, потом раздернул завязки и высыпал содержимое на столешницу. Это оказалось золото.
        — Фунт как минимум,  — сказал он больше для друзей, чем для Маддиса или себя.
        — Полтора,  — улыбнулся ученик мага.
        — А если случилось так, что мы вернулись налегке?  — хмуро осведомился Хельд.
        — Тогда это за беспокойство. Путешествие опасное. Негоже отправлять в него людей и не платить за это.
        — Верный принцип.
        — Но, судя по вопросу, вы вернулись-таки с книгами.
        — Да.
        Маддис улыбнулся.
        — Очень рад. Вален будет ждать вас с оговоренной суммой. Не скажете ли, сколько книг вы привезли?
        — Столько, сколько там было,  — проворчал Гердер.  — Четыре.
        — Я сообщу мастеру. Он велел передать вам адрес дома, где вы сможете с ним встретиться. И заодно просил узнать у вас, предпочитаете ли вы наличные либо согласитесь принять чеком на имя любого из известных банков? Разумеется, с оплаченным переводом.
        — Частным чеком,  — переглянувшись с друзьями, которые согласно покивали, ответил Хельд.
        — Разумеется. На сколько частей?
        — Пять. Равных.
        — Я передам мастеру. Он будет рад. С чеком куда проще иметь дело, чем с наличными.
        — И с оплаченным переводом.
        Маддис вынул записную книжку — изящную, маленькую, с плотными листами рисовой бумаги, переплетенную в кожу. Раскрыл и вынул из корешка заостренный свинцовый стержень.
        — В какие города?
        — Прямо сейчас?
        — Конечно. Я свяжусь с мастером сегодня же, и к вашему приезду все будет готово. Деньги будут переведены. Так кому куда?
        Рейнджеры назвали города. Оказалось, что Гердер, как и Хельд, живет в Юбеле, Фроун — в столице, Ридо заказал перевести деньги в какой-то Ховостол, а Тагель — еще раз поделить, половину отправить в банк в Бесме, а другую — в южный городок, название которого состояло почти из одних гласных.
        — С уведомлением,  — предупредил он.  — На имя Навы Абиры Гдева.
        Маддис записал.
        — Но деньги — это не все, что нам обещал твой учитель,  — напомнил Хельд.
        — Что еще?
        — Лечение. Он не помнит?
        — Наверняка помнит. Просто я не в курсе. Какого лечения?
        Хельд объяснил. Маддис заинтересовался, достал какие-то камешки из пояса, разложил перед собой, сообщил, что учился лекарской магии и немедленно сцапал Ридо за руку. Вернее, попытался сцапать, поскольку Ридо непринужденно и молниеносно убрал ладонь со столешницы. Но когда ученик мага пояснил, что хотел посмотреть, не требуется ли немедленного вмешательства, рука вернулась на прежнее место.
        Маддис положил свои пальцы на жилистую, потемневшую ладонь Ридо, прикрыл глаза. Один из камней полыхнул так, что Аир невольно отвернулась. Засияли и остальные, но не так пронзительно и даже приятно для глаза. Красиво.
        — М-м…  — протянул ученик Валена.
        — Ну и что?  — осведомился Хельд не без насмешки.  — Возьметесь или предоставите учителю?
        Маддис насмешку проигнорировал.
        — Я бы взялся. Но нужно кое-какое оборудование, а оно в Беане, где вас прекрасно может вылечить и сам Рутао. Думаю, ему вы доверяете больше, верно?
        Хельд пожал плечами.
        — Так что вам всем лучше ехать в Беану как можно скорее. То, что с вами творится,  — не опасно. Пока. Так что лучше всего заняться этим как можно быстрее.
        — Говорите не опасно,  — протянул Тагель, которого сильно донимали приступы беспамятства по вечерам.  — А сами без специального оборудования не можете…
        — Я могу снять проявления,  — холодно ответил Маддис, сразу перестав улыбаться и превратившись во вполне серьезного, знающего себе цену зрелого чародея.  — И, разумеется, кое-что сделаю сегодня же. Но вам нужна полная дезактивация, если вы понимаете, что я имею в виду.
        — Понимаем, представьте себе,  — ответил, помолчав, Хельд.
        — Я не хотел вас обидеть. Но вы пропитались дурной, так называемой мертвой магией, и убрать ее всю я не могу вот так с ходу. Для этого и нужны те артефакты, о которых я говорил. Я могу вам помочь, чтоб временно, хотя бы по пути в Беану, вас не донимали ее проявления, но не более того. По прибытии в столицу господин Вален Рутао, разумеется, проведет все необходимые процедуры.
        Хельд кивнул в знак согласия.
        Аир наблюдала за процессом лечения, а вернее, снятия симптомов, как выразился Маддис, из любопытства, да еще потому, что ей хотелось понять, что же такое магия, и нельзя ли по внешним признакам, по цвету, интенсивности и виду определить, какое действие предпринято магом. Ученик Валена явно заметил ее пристальный интерес и даже, наверное, понял, в чем дело, но ничего не сказал.
        Хельда и саму Аир Маддис посмотрел в последнюю очередь. Посмотрел и недоуменно нахмурился.
        — Знаете, в вас обоих я не чувствую следов фона, как в ваших спутниках. Но в то же время не вижу и следов дезактивации. И такого впечатления, что фон на вас не воздействовал вообще, тоже нет. Как будто есть что-то, но непонятное, незнакомое мне и совершенно по визуальным признакам не опасное,  — и посмотрел вопросительно.
        Рейнджер только плечами пожал в знак того, что не понимает тоже. Аир вообще никак не дала понять, что слышала. Она смотрела мимо Маддиса и почему-то вспоминала дворцовый сад, ручеек, столик, рассыпавшийся под ее руками, и разноцветье красок.
        Ученик мага покачал головой.
        — Думаю, вам надо будет показать это Валену. Может, он с чем-то подобным встречался, сможет сказать, что это.
        — А это необходимо?  — спросила Аир.  — Мы оба с мужем здоровы, никаких проблем, как у остальных.
        Маддис перевел на нее заинтересованный взгляд.
        — Видите ли,  — вежливо ответил он,  — проявления могут появиться после. Думаю, вам этого не надо. А насколько все это безопасно, сможет судить только маг.
        — Разумеется.  — Хельд взял жену за локоть и потянул за собой.  — Идем, Аир. Я снял нам комнату. Ты устала, я думаю.
        — Хельд, а ты умеешь писать?  — тихонько спросила она.
        — Умею.
        — Научи меня, а?
        — Хорошо. Что, прямо сейчас?
        — Ты устал?
        — Нет. Ну… давай.
        На следующий день все пятеро отправились в Беану. На деньги, отданные Хельду Маддисом, на ярмарке удалось купить трех прекрасных лошадей, так что передвигался отряд достаточно быстро. Они проезжали селения, где вовсю шла уборка урожая, где снимали пшеницу и уже начинали жать рожь, где женщины хлопотали по хозяйству, и даже дети трудились во всю силу, копали и таскали, потому что в деревне нет возможности благополучно, без нужды жить, если не трудишься летом. Да и в остальное время года тоже. Аир вертела головой, узнавая все признаки страды, а вечерами набирала в лесу грибов, если они останавливались не в трактире, а на обочине дороги. Впрочем, здесь было довольно безопасно, особенно для пятерых крепких в драке мужчин, не везущих слишком много золота.
        В пути, конечно, по вечерам, доев из котелка похлебку или кашу, что там было, Хельд начинал объяснять Аир принципы грамоты и чертил на кусочках бересты буквы того языка, который считался в Империи основным и был известен каждому. Это был родной язык отца Аир, так что она его прекрасно знала. Искусство грамоты к ее изумлению оказалось не таким уж сложным, и уже через пару недель она была способна читать многие слова, а большую часть остальных разбирать по буквам.
        В день прибытия в Беану рейнджеры договорились, что лучше всего сходить к магу сразу, решить все вопросы, распланировать день, а потом можно гулять в свое удовольствие. Ридо и Фроун порешили от мага тут же отправиться по трактирам лакомиться пивом, Тагель высказался в пользу вина, и даже Гердер что-то пробурчал на тему достоинств и недостатков одних спиртных напитков перед другими. А Хельд, взяв в руку маленькую ладошку Аир, пообещал поводить ее по лавкам.
        Дом у мага оказался внушительный, в престижной части города, окруженный небольшим садиком, двухэтажный, если не считать мансард под крышей, предназначенных скорее всего для слуг или подсобных помещений. Привратник, старик в строгом суконном одеянии, судя по всему раб, не стал томить их и тут же проводил внутрь, как только они назвали свои имена. Он был неразговорчив, жестом предложил следовать за собой, а когда привел в довольно большую, роскошную комнату, так же безмолвно велел ждать и ушел.
        Вален появился почти сразу. Он отирал руки полотенцем, но на пальцах еще видны были пятна чернил, не смытые обычным мылом. Видимо, маг что-то писал или чертил. Он вежливо кивнул всем присутствующим и сел в оставшееся незанятым кресло.
        — Рад видеть вас в добром здравии,  — мягко сказал он.  — Вижу, путешествие обошлось без потерь.
        — Едва-едва,  — ответил Хельд. Остальные рейнджеры молчали, привыкнув, что все дела с работодателями, как правило, ведет предводитель. У них не было оказии пожалеть об этом.
        Аир же просто оглядывалась. Ей очень понравились деревянные панели и гобелены, закрывающие стены, понравилась изящная мебель и два напольных светильника, которые пока не были зажжены. Произвел на нее впечатление и книжный шкаф, на котором было расставлено около сотни томов разного размера. После библиотеки Белого Лотоса это число, конечно, не впечатляло, но если сравнивать с родной деревней Аир, где не было ни одной…
        — Тем не менее. Маддис передал мне, что ваше путешествие завершилось благополучно.
        Хельд молча кивнул головой. Еще раньше, заведя об этом разговор, он предупредил, чтобы его спутники даже случайно не обмолвились о том, что книги они взяли в сокровищнице. «Пусть думают, что в библиотеке,  — сказал он.  — А то сразу появится интерес — да как открыли, да как нашли, да что еще взяли, да не должны ли все найденное сдать в казну, вы же понимаете…»
        — Вполне.
        — Я могу взглянуть?
        Рейнджеры переглянулись, Гердер поднял с пола сумку, раскрыл ее и выложил на стол четыре тома, завернутых в серебро.
        Хельд заметил, как вздрогнули руки Валена, когда он развернул фольгу и увидел на переплете рельефную пирамидку. Длинные пальцы мага осторожно погладили оковку переплета одной книги, другой, потом он взял самую нижнюю и стал ее листать. Движения его были почти благоговейные. На самого же Хельда книга не произвела особого впечатления, хоть он сидел рядом и видел, что там внутри. Какие-то чертежи, четкая, хоть и явно рукописная вязь, и переписчик наверняка не профессионал, а так.
        — Это они?  — осведомился он у мага, устав ждать.
        — А?
        — Это то, что вы заказывали?
        — Вне всяких сомнений. Да. Это они.  — Вален поднял глаза.  — Благодарю вас.
        Он придвинул к себе шкатулку, принесенную слугой, незаметно появившимся в комнате и столь же незаметно исчезнувшим, и стал выкладывать на стол листки плотной бумаги, покрытые вязью скорописи. Отдельно стояли только цифры. Хельд потянулся к одному из них, прочел и отдал Ридо. Следующие три — Тагелю, на которые тот посмотрел с изумлением.
        — Почему три?  — спросил он.
        — Этот — в южный городок, который ты назвал, этот — в Бесму, а это — документ, подтверждающий, что уведомление послано, и за него заплачено,  — объяснил Тагелю Хельд, и Аир поняла, что южанин тоже не умеет читать.
        — А-а…
        — Все верно,  — сказал Хельд то ли для товарищей, то ли для Валена.
        Рутао улыбнулся и пожал плечами.
        — Что ж, все честно,  — еще раз подтвердил рейнджер.  — Но остается еще одно…
        — Да, разумеется. Я и невооруженным глазом вижу, что вам нужна помощь. Маддис, как я заметил, кое-что сделал для вас.
        — Только для спокойного путешествия.
        — Конечно, без специального оборудования он и не смог бы сделать больше. И я бы не смог. Надеюсь, вы имеете возможность задержаться в Беане.
        — Насколько надолго?
        — Вас,  — Вален повел глазами,  — пятеро. На шесть дней.
        — Нас шестеро.
        — Вы опытный рейнджер, разве вы не знаете, что хорошему реду никакая дезактивация не нужна? Он сам себе дезактиватор. Да и вам, кстати.  — Вален прищурился, глядя на Хельда, словно смотрел на свет, протянул руку и провел ею вверх-вниз. Тускло полыхнул перстень у него на руке, полыхнул и заиграл разноцветными искрами. Впрочем, как всегда, видела это одна Аир.  — Странно. Какое-то вмешательство магического плана. Естественно-магического. Никаких следов заклинания, но тем не менее…  — Он перевел взгляд на Аир.  — Это вы сделали?
        Она покраснела.
        — Я не знаю, о чем вы. Я ничего не делала.
        — Не привораживали своего мужа? Уверены?
        — Никогда!  — с гневом возразила девушка. В крестьянской среде чары такого порядка, накладываемые на домашних, считались бесчестием и скверной. С домашними надлежало быть откровенным.
        — Я не хотел вас обидеть. Впрочем…  — Он помолчал.  — Да, конечно, не приворот. Только показалось. Интересно. Вы позволите мне изучить это?  — спросил Рутао Хельда.
        — Ни в коем случае,  — решительно ответил тот.
        — Это может быть опасно.
        — Так снимите.
        — Я не могу снять, не зная, что это.
        — Ну, хорошо,  — сдался рейнджер.  — Но никаких экспериментов.
        — Конечно.  — Вален улыбнулся.  — На это у меня, к сожалению, нет времени. Иначе, думаю, я смог бы вас уговорить.
        — Сомневаюсь.
        — Не будем ссориться,  — примирительно проговорил он.  — Я и не думал причинять вам вред. Что ж,  — он оглядел рейнджеров и показал на Гердера,  — начнем, пожалуй, с вас. У вас, кажется, поражение наиболее глубокое.
        Гердер ничего не ответил.
        — Я жду вас завтра с утра. Вы, Хельд, тоже приходите,  — добавил Вален, встал и, раскланявшись с гостями, ушел.
        В дверях дома мага Аир мимолетно прижалась к мужу, и он с удивлением ощутил, что в нем вспыхивает ласковая и мечтательная страсть к этому гибкому, стройному телу и его обладательнице — то, чего с ним прежде не было.
        — Как только маг закончит все лечить, мы поедем домой, да?
        — Конечно,  — он приобнял ее за плечи,  — поедем домой.
        А в своем кабинете, бережно разложив тома на столе, Вален несколько минут разглядывал их, наслаждаясь мыслью, что теперь они ему доступны, затем резковатым жестом придвинул к себе маленькую шкатулку, стоящую на краю стола, и достал оттуда бабочку, выполненную из золотой проволоки. В украшение были вставлены три небольших рубина редкого, багряно-бурого сорта, они искрились полированными гранями и иногда вспыхивали затаенным внутренним огнем. Он какое-то время смотрел на нее, потом слегка улыбнулся одними губами и подбросил ее в воздух.
        Пока еще никто, кроме него, не знал и не мог знать, что императору осталось жить всего ничего. Ну, может быть, до этой ночи. Или до следующей…



        Глава 10

        Солнце палило песок, и залившая его кровь начинала парить. Гордон, стоявший, опустив меч, посмотрел на поверженного им, уже переставшего двигаться противника, медленно поднял голову и обвел взглядом трибуны. Зрители бесновались. Трибуны, опоясывающие арену, всегда казались воину чем-то единым и живым, вроде зверя, свернувшегося кольцом и содрогающегося от ярости и сладострастного возбуждения. Гордон привык видеть их так, вернее, не видеть, не воспринимать бьющуюся в экстазе толпу, не обращать внимания на ее крики, пока не будет одержана победа и не затихнет в поверженном теле последнее биение жизни. До того момента следовало не отрывать взгляда от противника и быть готовым в любой момент противопоставить чужому желанию жить всю свою силу и опыт. И только после того, как он убеждался, что душа покинула лежащее перед ним тело, поднимал глаза.
        Он был гладиатором со стажем, уже пять лет развлекал толпу боями, несколько раз бывал смертельно ранен, но всегда выкарабкивался. Причем очень быстро. В тех городах, где выступал, он быстро становился любимцем публики, поскольку умел сражаться красиво, уверенно и зрелищно. Но его отношение к толпе-зверю бывало разным в зависимости от состояния и настроения. Иногда его тешили приветственные крики и восхищение, бурное выражение чувств, которое он созерцал, наполняло его силой, и в последующие вечера он с особенным пылом любил рабынь, которых приводили к нему по приказу хозяина, или знатных женщин, заплативших за ночь с ним большие деньги.
        Бывало, что чужое восхищение оставляло его равнодушным, и тогда, после представления, он просто напивался, чтоб стереть из памяти события дня. А бывало, что беснующееся от восторга чудовище его раздражало, особенно часто это случалось тогда, когда он бывал ранен. Тогда дурнота и тошнота подкатывали к голове, темнело в глазах, и, если бы не слабость, сковывавшая тело усталостью, Гордон однажды не выдержал бы и бросился на зрителей, на этих кровожадных и трусливых тварей, обожающих смотреть на смерть, но боящихся взять в руки оружие.
        На этот раз состояние его было необычно, он устал, как земледелец устает после работы, равнодушно, с желанием добраться до постели, с мечтой об интересной книге, ждущей его у кровати, о холодном кувшине пива, о закуске… Обо всем очень земном и успокаивающем. И даже женщины не хотелось, разве чтоб полежала рядом и погрела постель. Хотелось покоя.
        Прежде, скажи ему кто, что он станет мейвинским гладиатором и вполне подчинится воле купившего его хозяина арены, он убил бы сказавшего, если б тому не было значимых препятствий. И в самом начале он пытался бунтовать. Но хозяин попался умный, не стал применять обычные средства вразумления вроде плетей, голода или жажды, просто приказал запереть и кормить, как на убой — сытно, с мясом. И когда Гордон в своей камере был уже готов на стены лезть от тоски, предложил ему полюбовную сделку. И тот признался самому себе, что лучше так, чем маяться взаперти, от безделья сходить с ума. Он всегда был деятельным человеком. Так что лучше было подчиниться.
        А потом втянулся как-то. Его обихаживали особо, не смешивая с общей массой, и еще таким способом примирили со сложившимся положением. Особенно это привилось тогда, когда, выжив после десятого боя, он перешел из статуса новичка в разряд опытного. Удовольствием для Гордона стали тренировки — и простые, и усложненные, вроде фехтования на бревне над лужей грязи (грязь на тренировках заменяла огонь, который разжигали под бревном на представлениях). Он с азартом занимался борьбой, фехтованием и даже стрельбой из лука — все лучше, чем киснуть от безделья. Кормили его не так, как остальных рабов — хозяин и по манере держаться, и по фехтовальной технике понял, что имеет дело с представителем знати, не обязательно мейвиллской, но тем не менее. Привычка повелевать чувствуется. А поскольку только добрая воля этого раба приносила хозяину прибыль — бог их знает, этих дворян, сочтет для себя унизительным и откажется выступать, что с ним тогда сделаешь,  — владелец цирка в первый же год решил с Гордоном не ссориться. Да и так ли это дорого — хорошая еда, приличная обстановка, женщина раз в три дня, вежливое
обращение? Гордон быстро стал популярен и приносил хозяину денег во сто крат больше, чем тот на него тратил.
        Да и выгодней теперь было владельцу, чтоб этот раб выживал в боях. И Гордон знал, что пока он нравится публике, его смерть маловероятна. Это его забавляло, но не обескураживало превращением из смертной драки в балаган, потому что ни один гладиатор не даст запросто убить себя только из опасения вызвать недовольство хозяина. Никто не станет ему поддаваться, что очевидно. Но и слишком сильных против него не выпускали, разве что на главных годовых праздниках, а только таких, с кем у Гордона был реальный шанс справиться. Хозяину очень нравилось, как его раб сражался на арене — вроде и всерьез, но так изящно, так изысканно… Гордон управлялся с мечом так, как его учили, а юношу предназначали не для серьезных боев, а для поединков, дуэлей, да чтоб отбиться от шпаны, обязательно при этом произведя впечатление на дам. Впрочем, знать редко ездила без охраны. Конечно, Гордону случалось в юности шляться по кабакам и драться там с кем попало — только этот навык спас его в первый год на арене, пока он не научился. А потом все пошло само.
        А толпа вокруг продолжала шуметь, выражая свое одобрение, в котором гладиатор совершенно не нуждался, и Гордон вяло подумал, не заставили бы его еще раз биться, раз у народа такой ажиотаж. Так уже бывало. Он не боялся смерти, мысль, что он может погибнуть, его никогда не посещала иначе, чем в тишине своей кельи, когда нет ничего более важного и хочется подумать. Но в те минуты смерть была далека, не ближе, чем за стеной, а потому не беспокоила. Даже представителю знати, живущему раза в три дольше, чем простые смертные, нельзя было до конца отрешиться от сознания конечности своего существования. Но, как и простые смертные, долгоживущий об этом не задумывался, пока холод смерти не начинал ощущаться затылком, вот он, здесь. Только коснувшемуся смерти человеку страшно, иначе разве можно было бы жить?
        А зрители все не отпускали Гордона, и, вопреки желанию прислушавшись к выкрикам, он вдруг с изумлением понял, что они кричат:
        — Свободу ему! Свободу!
        Воин не верил, что хозяин решится на убытки, чтоб удовлетворить желания толпы, но что-то кольнуло ему сердце, заставило прижмуриться, чтоб справиться с резью в глазах. Он, казалось, уже вполне смирился со своей жизнью, с тем, что, родившийся наследником графа, с неизбежностью рано или поздно умрет рабом. Первые два года рабства, еще не гладиатором, он бунтовал, бежал несколько раз, и ничем — ни наказаниями, ни заключением, ни угрозами — не могли с ним справиться. Но это прекрасно сделало чувство безнадежности. В самом деле, что тут можно сделать? Что можно изменить?
        Но что-то странное происходило. Толпа все скандировала, и из-за колонн, ведущих к лестнице наверх (проход на время поединка закрыли решеткой, как всегда, но теперь спешно отперли), появился хозяин Гордона, подошел к нему через пол-арены, вынул ключ из пояса и снял с раба ошейник. Красивым жестом поднял его над головой и отбросил на песок. Трибуны, хоть и до того не молчавшие, взорвались приветственными криками.
        Ошеломленный, Гордон коснулся горла, а бывший его владелец, сохраняя на лице равнодушно-радушное выражение — по привычке, должно быть, поскольку публика его лица видеть не могла,  — буркнул:
        — Счастлив твой Бог, гладиатор. Что, нет смысла предлагать тебе остаться у меня?
        — Никакого.
        — Ну-ну. Впрочем, если понадобится работа, ты всегда знаешь, где ее найдешь,  — и пошел прочь с арены.
        Тот, кто стоял рядом с хозяином арены, а до того шел по правую руку от него, но на кого Гордон сперва не обратил внимания, остался и обратился к нему на уже почти забытом им языке его родины — на общеимперском языке.
        — Приветствую вас, граф.
        Гордон смотрел на него долго, все так же поглаживая шею, избавившуюся от ошейника, пытался вспомнить, но не мог.
        — Какой уж там граф,  — проворчал он наконец.
        Незнакомец с вежливой улыбкой на губах слегка поклонился.
        — Мне кажется, титула вас никто не лишал, ваша светлость… Думаю, нам стоит удалиться, как вы думаете?
        Гордон обвел взглядом трибуны и досадливо поморщился.
        — Да, пожалуй.
        — Вам нужно забрать какие-либо вещи? Одежду, ценности?
        — Книги.
        — Я прикажу своему слуге позаботиться об этом. Идемте, думаю, вам необходимо перекусить.
        — Отдохнуть.
        — Ну разумеется, граф.
        Уходя с арены, Гордон постарался не обернуться. Теперь, когда в его руках была свобода (может, и сомнительная, недаром же этот тип торчит рядом и никуда не отходит), стало противно до тошноты, что он, потомок знатного рода и в родстве со всеми тремя династиями Империи, мог запросто подохнуть на арене под вопли толпы. В небольшой каморке у двери Гордон переоделся, и впервые за несколько лет ему при этом помогал слуга. Переоделся во что-то свое, из того, что надевал в город, когда выпускали, и откуда взялись здесь эти вещи, лежавшие в его сундуке, не стал спрашивать. Еще одна особенность жизни раба та, что ничего в его жизни не может быть в достаточной степени ограждено от возможного любопытства хозяина. Никто не может помешать хозяину рыться в вещах раба, если такая блажь вдруг придет ему в голову.
        Незнакомец оглядел Гордона с одобрением, забрал из рук слуги плащ — темно-синий, расшитый по краю серебряной ниткой — и сам набросил на плечи бывшего невольника и гладиатора.
        — Идемте.
        Щурясь, Гордон вышел за ворота цирка. Впервые днем, а не вечером, как их обычно выпускали — погулять по кабакам, пошляться по улочкам, полюбезничать с гулящими девицами.
        — Куда мы идем?  — спросил он спутника.
        — В «Ибискуру». Вы слышали об этом заведении?
        Гордон поморщился.
        — Оно чересчур дорого для моего кошелька.
        Незнакомец сочувственно покивал, и Гордон почему-то на мгновение почувствовал к нему неприязнь. Впрочем, это ощущение быстро испарилось. Зато осталось напряжение.
        — Понимаю. Но не теперь. Думаю, вам там понравится.
        — Между прочим, вы все еще не представились,  — угрюмо напомнил бывший гладиатор.
        — Да? Простите. Меня зовут Оубер Вирелл Товель.
        — Младший сын старого Оубера?
        — Старший внук,  — улыбнулся Товель, и напряжение Гордона сразу куда-то пропало.  — Сын Трогнана.
        — Да, помню вашего батюшку. Мы с ним как-то дрались на дуэли… из-за вашей матушки, насколько я понимаю.
        — Да. Вы все так же злитесь на моего отца за то, что она стала его женой, а не вашей?
        Гордон поморщился.
        — Нисколько. Говоря откровенно, ваша благородная матушка поступила правильно, поскольку я вряд ли женился бы на ней. Да и сам бы мог помнить, что женщинами скорее управляет сочувствие, чем восхищение. Но я рад, что у нее все в порядке.
        — Не совсем.  — Оубер смотрел вперед, так что его собеседнику был виден только непроницаемый профиль.  — Матушка овдовела год назад.
        — Мне очень жаль.
        — Не стоит. Отец отошел легко. Был серьезно ранен на дуэли. Он знал, что дуэль рано или поздно станет причиной его смерти. Собственно, я тоже в этом не сомневался.
        Оба рассмеялись вполне искренне. Гордон еще раз оглядел своего спутника с ног до головы.
        — Вы не носите родовых цветов,  — заметил он.  — Значит ли это, что Мейвилл находится в состоянии войны с Империей?
        — Нет. Просто я уже много лет, как считаю себя не столько наследником барона Товель, сколько братом Ордена Лунного Потока. Я был рукоположен в священнослужители шесть лет назад.
        — Вот как?  — Гордон с интересом посмотрел на молодого священника.  — А как же с наследованием баронства? Разве законы Храма за семь лет так кардинально изменились, и священник может носить титул и владеть поместьями?
        — Ни в коем случае. Но наследовать деду сможет и мой брат. На крайний случай у меня их трое.
        Гордон вежливо улыбнулся.
        Они добрались до «Ибискуры», устроились в кабинете, отделенном от общей залы плетенной из тростника перегородочкой и поставленными рядом растениями в кадках, и скоро бывший гладиатор, уже давно привыкший к самой простой пище, получил возможность воздать должное искусству местного повара. Адепт священнического Ордена, видимо, совершенно не стесненный в средствах, заказал самые изысканные яства. Пиво и вино, принесенные на стол расторопной служанкой, оказались великолепными, закуска — сочной и нежной на вкус, а когда дело дошло до супа, пряного по мейвиллским традициям, но и густого, к тому же сдобренного изрядным куском телятины, Гордон едва не проглотил ложку. Другое дело, что в присутствии Товеля он живо вспомнил, что сам принадлежит к древнему и знатному роду, и постарался есть так, как диктуют приличия.
        — Скажите, Оубер,  — проговорил он, когда суп в миске закончился,  — что могло убедить моего хозяина отпустить меня на свободу? Была какая-то особая причина?
        — Как вам сказать.  — Молодой священник отодвинул от себя наполовину опустевшую тарелку и придвинул другую — с мешаниной из разных сортов рыбы и моллюсков, приправленной острым соусом.  — Я смог его убедить. Особенно этому помог увесистый мешочек с золотом.
        — Ах, вот оно что! Впрочем, никогда не сомневался, что для него золото — самое главное в жизни. Желание толпы ни в чем не способно его убедить.
        — Ну, не скажите, граф. Вздумай я купить вас у него в другое время, вы обошлись бы мне раз в пять дороже.
        — Не зовите меня графом, уверен, титул в Империи давно принадлежит другому. Я прав?
        — Да.  — Оубер поднял глаза от тарелки.  — Графом Рутвен сейчас считается ваш брат.
        — Очевидно.
        — Вы числитесь мертвым. От корабля, на котором вы плыли, не осталось даже обломков, а поскольку примерно в то же время у побережья был сильный шторм…
        — Да, помню. Я в это время уже валялся в трюме пиратского корабля, спеленатый как младенец. Они не стали брать корабль, потопили его. А всех оставшихся в живых увезли в Мейвилл и продали.
        — Понимаю. Но поймите и императора, что он мог еще подумать? Как решить судьбу вашего графства?
        — Да я понимаю. И не сержусь. Так что зря вы именуете меня графом.
        — Не зря. Раз вы живы, его решение теряет силу.
        — Думаете, он посчитает нужным его отменить? Разве его величеству не все равно?
        — Отменять его нет нужды, граф. И Вему было бы не все равно. Но теперь он просто не сможет ничего сказать по этому вопросу.
        — Почему?
        Оубер посмотрел на Гордона через стол, и его потрясло, насколько у молодого священника чистый, ничем не замутненный взор. Похоже, внук барона Товеля был служителем божьим по самому глубокому призванию.
        — Его императорское величество скончался.
        Рутвен вздрогнул.
        — Как?.. Давно?
        — Неделю назад.
        Они помолчали. Подошедшая рабыня убрала ненужные тарелки и поставила на освободившееся место блюдо с омарами и лангустами в листьях салата, со сметаной и соусом в маленьких чашечках, а рядом — миску с маринованными овощами, грибами и кусочками свинины. Гордон потянулся к ближайшему кушанью с лопаточкой, но в задумчивости, так что не с первого и даже не со второго раза сумел положить себе нужную порцию.
        — Что произошло? Отчего он умер?
        — Маги говорят, что от старости. Да и возраст императора был уже… вполне.  — Оубер пошевелил пальцами.
        — Ты этому веришь?  — Они как-то незаметно перешли на «ты».
        — Все этому верят. Никаких следов насильственной смерти или ядов. По традиции тело императора проверили всеми возможными способами.
        — Ясно. И кто же будет наследовать?
        — Этот вопрос висит в воздухе, поскольку Вем умер бездетным.
        — Вот как… Послушай, закажи улиток с раками и перцем, замечательное блюдо. Наверняка его здесь делают.
        — Закажу.
        — Судьбу трона собирается решать совет?
        — Совет настоятельно желает решать этот вопрос самостоятельно. Но древние традиции говорят, что не он должен это делать.
        Гордон посмотрел на Оубера с любопытством. Ускоренное поглощение изысканных яств не мешало ему быстро соображать и непринужденно вести беседу.
        — Ты имеешь в виду право Храма?
        — Вряд ли это можно назвать правом. Скорее уж обязанность. И эта обязанность подкреплена законом.
        — Я знаю. Но все ли об этом помнят? Книга коронных законов была в Белом Лотосе, ее точно так же забыли прихватить, как и королевские регалии.
        — Не все. Далеко не все.
        — Но многое и оставили. Как это можно было?.. Не понимаю.
        Товель пожал плечами.
        — Всякое бывает.
        — И тебя это заботит.
        — Еще бы. Собственно, об этом я и хотел с тобой поговорить. О том, что ты жив и находишься в рабстве в Мейвилле, мне стало известно буквально месяц назад. Об этом Храму сообщил один священник, который видел тебя на арене.
        — Странный священник, который посещает бои гладиаторов…
        — Ты его знаешь. Брат Эйгрев.
        — Как, этот старый пьянчужка еще жив? Очень рад. Я думал, его давно хватил удар.
        — Нет. Но твой брат отказал ему в своем покровительстве…
        — Да, Эрно Эйгрева на дух не переносил. Он у меня ханжа.
        — Брата Эйгрева отправили в Мейвилл по делам веры. Не важно, в чем их суть, главное, что он узнал тебя и сообщил Храму, что ты жив. Ему хватило соображения никому, кроме священнослужителей, об этом не говорить. Он очень любит тебя, граф. Первосвященник, узнав об этом, отправил меня с тем, чтоб я тебя выкупил. К счастью, все обошлось благополучно, поскольку сомневаюсь, что хозяин продал бы мне тебя даже за большие деньги. Разве что за очень большие. Возможно, пришлось бы пускать в ход другие средства, не самые законные…
        — Ты, священник, пошел бы и на это?
        — Ты — граф, знатный дворянин и не последнее лицо в Империи.  — Оубер посмотрел строго.  — Ты думаешь, меня не интересует судьба моего собрата?
        — Но ты сказал, что Эйгреву хватило ума больше никому не говорить… Почему так?
        — Легко ответить. Тебя постарались бы убрать. В борьбе за власть и трон у тебя были бы неплохие шансы. Остальные претенденты попытались бы обеспечить себе шанс. Твоя смерть в море всех устраивала. Твоего брата тоже.
        Гордон задумчиво жевал листок салата.
        — Думаешь, мне надо будет опасаться и Эрно?
        — Я не знаю,  — честно признался Оубер.  — Я плохо знаю Эрно, но уверен, что, если он сочтет что-то необходимым и важным, его не остановят братские узы. Он производит впечатление человека, способного во имя идеи прирезать собственную мать.
        — Быть может. Я всегда думал, что Эрно лучше всего было бы принять сан.
        — Не согласен. Фанатики не нужны нигде.
        Подозванная Оубером рабыня бегом принесла заказанных улиток, смахнула со стола крошки и подала вино. Какое-то время оба молча наслаждались необычным вкусом сухопутных моллюсков, которым повар сумел придать совершенно особый вкус какими-то приправами и перечной подливой, а также раками, чье мясо остается деликатесом в любых краях и странах. Цельные перцы, высовывающиеся из тонко нарезанного салата, сдобренного уксусом и все той же подливой, напоминали лисьи мордочки. Рядом стояла плетенка с хлебом, вынутым из печи не далее как полчаса назад. Гордон наслаждался всей этой позабытой им роскошью с восторгом, который способен испытывать только совершенно здоровый человек.
        — Как насчет фруктового салата?  — спросил Оубер, делая знак выглянувшему из внутренних помещений хозяину заведения. Тот мгновенно скрылся.  — Его здесь делают отлично.
        — Давай. Хотя я, кажется, сейчас лопну.
        — Передохнем,  — согласился Товель, отодвигая тарелку.  — Так вот, что касается Храма и его планов. Первосвященник отправил меня выкупить тебя и заодно поговорить.
        — Догадываюсь, что он предпринял все это не из соображений благотворительности.
        — Из соображений долга. В любом случае ты свободен, я помогу тебе добраться до Империи, кроме того, Храм гарантирует тебе защиту и помощь, если ты пожелаешь принять ее от него, что я тебе настоятельно советую. Повторяю, все это будет вне зависимости от твоего ответа на мое — вернее, не мое, а первосвященника — предложение.
        — Я слушаю.
        — Император умер.  — Оубер понизил голос.  — И судьба трона должна быть решена Храмом.
        — Непременно Храмом?
        — Таков закон.
        — Да, конечно, я уважаю законы Империи. Я не спорю.
        — Но страна на пороге гражданской войны, думаю, ты должен это понимать. Храм считает своим долгом предотвратить ее. Всеми силами. Так что, если быть кратким, первосвященник предлагает тебе место первого офицера Ордена Лунного Потока с полномочиями Верховного Магистра, разумеется, без посвящения и без каких-либо обязательств духовного плана.
        Гордон долго молчал. Он вертел в руках пустую клешню рака, то и дело постукивая ею по чистой, белесой столешнице, и напряженно размышлял. Сквозь плетеную перегородку было видно движение в зале, рабыни мелькали из угла в угол, разнося заказанные блюда, притулившийся в закрытом такими же плетеными экранами эркере арфист начал наигрывать что-то негромкое, ему вторил флейтист, и тут же появились две или три танцующие пары. Танцевали медленно и осторожно, видимо, чтоб не растрясти полные животы.
        — То есть первосвященник предлагает мне место главы всех военных сил Храма? Верно?
        — Совершенно.
        — Мне? Человеку, далекому от религии?
        — Дело сейчас не в религии.
        — Но зачем?
        — Ты не понимаешь?
        Рутвен молчал. На лице его, семь лет назад таком юном (Оубер помнил его, но нисколько не удивлялся, что Гордон его не признал), теперь собрались морщинки, и выглядел молодой граф никак не меньше, чем лет на тридцать пять. Прошли те годы, когда при первом знакомстве ему давали двадцать лет, не больше. Он то ли думал о чем-то, то ли и в самом деле не мог понять, что происходит, но Товель ему не помогал. Если захочет понять, задаст прямой вопрос. Не время было играть словами, предстояло все обсудить открыто.
        — Я понимаю,  — сказал наконец Рутвен.  — Я должен буду обеспечить поддержку тому претенденту на престол, которого изберет Храм.
        — Нет, тому, кого укажет Бог. Ты прекрасно знаешь, что первосвященнику нет дела до проблем светских.
        — Почти.
        — Он не пойдет против воли Бога.  — И Рутвен понял, что спорить небезопасно. Можно было крупно поссориться с хорошим человеком только потому, что к религии Гордон относился довольно легкомысленно.
        — Да, конечно,  — легко согласился он.  — Но если не спорить о форме сказанного — я прав?
        — Да.
        — Понятно.
        — Скажи, а кому из знатных домов ты отдал бы ветвь первенства?
        Граф Рутвен пожал плечами.
        — Затрудняюсь сказать.
        — Не ты один. И ты должен понимать, что это будет означать.
        — Войну. Я понимаю. Войну, причем долгую и изнурительную. Скорее всего закончится тем, что Империю раздерут на части, да еще в этом наверняка поможет парочка соседей.
        — Если ты это понимаешь, не могу предвидеть, что сможет тебе помешать принять это предложение.  — Оубер опустил глаза.  — Разве что ты захочешь побороться за трон сам.
        — Вот уж никогда. Предпочитаю свободу. Но ты упустил еще одно обстоятельство, могущее помешать.
        — Какое?
        — Я — слуга императора. Нельзя служить двум господам.
        — Но императора нет.
        — Это сейчас. Если все пойдет так, как планирует первосвященник, император будет.
        Он замолчал, потому что в кабинет проскользнула рабыня и поставила на стол две миски с фруктовым салатом, покрытым изящно уложенным слоем взбитых сливок. Она убрала ненужную посуду, выслушала заказ на коктейли, поклонилась и исчезла.
        — Твоя присяга будет временной,  — тихо ответил Оубер.  — Вернее, никакой присяги не будет вовсе. Ты будешь помогать Храму до тех пор, пока на трон не сядет новый император. Или пока сам захочешь.
        — Демон тебя унеси, ты неплохо меня знаешь. Небось догадался, что отказаться от такой авантюры и бросить все на полпути я не смогу!  — воскликнул Гордон, ударив ладонью по столу. Вино сделало свое дело, и Рутвену стало весело. Азарт щекотал нервы и горячил кровь.
        Товель улыбнулся.
        — Я надеялся на это.
        Он дотянулся и разлил по бокалам остаток вина.
        — Ты согласен?
        — Да.
        — Первосвященник будет рад. Думаю, облегчение испытают и большинство братьев. Тебя уважают, Гордон. Тем более в Ордене Лунного Потока. Завтра же мы отправимся в Империю.
        — Боже мой,  — Рутвен прикрыл глаза рукой,  — я уже и отчаялся при жизни увидеть вновь серые башни Беаны. Скажи, ты что-нибудь слышал о моей матери? Она жива?
        Оубер отвел глаза.
        — Графиня мертва уже шесть лет как. Мне жаль.
        Гордон не отвел руки от лица, только слегка вздрогнул.
        — Да, помню, она болела.  — Он сжал губы.  — Ладно. Я буду рад еще хоть раз взглянуть на столицу. Или на Кон-Тегу.
        — Уверен, и то и другое ты будешь видеть еще неоднократно.  — Товель вытер руки салфеткой.  — Идем. Я заказал нам номера. Ты наверняка смертельно устал.
        — Не то слово.
        Гордон добрался до снятой для него комнаты, со стоном стащил куртку и повалился на постель. Его уже не интересовало, что за служанка стаскивала с него сапоги и штаны, и он совсем не обратил внимания на то, насколько приятно прикосновение много раз стиранных полотняных простыней к телу. Он слишком устал, а тот, кто уставал по-настоящему, знает, что в подобной ситуации не так уж важно, что у тебя под ребрами, мягкая кровать, солома или твердая земля. Главное — поспать.
        Столица встретила Гордона не так радушно, как ему того хотелось, не солнцем, рассыпавшимся горстями своего сияния по всему небосводу, не блеском белоснежных и серых камней пристани и припортовых строений, не пронзительной зеленью садов, а дождем. Ветер нанес с моря пасмурную погоду, она была нередка здесь, вблизи устья самой широкой реки Империи, неподалеку от морского побережья. Впрочем, даже дождь не обескуражил Рутвена. Он, одетый просто и удобно, только прихватил из сундука плащ плотного сукна и распрощался с Товелем. Оубер попытался предложить графу охрану, но Рутвен убедил его, что находится в безопасности, поскольку о его пребывании здесь никому неизвестно, и в такую погоду вряд ли на улицах окажется множество людей, способных его опознать. Молодой священник нехотя согласился и еще раз напомнил, что будет ждать Гордона в центральном храме города.
        Рутвен не прихватил с собой ничего, кроме меча и кошелька с золотом. Он соскочил со сходней на влажный камень пристани и заспешил с открытого места, которое дождь прометал особенно охотно. Пристань была почти пуста по сравнению с тем, что творилось там в ясные дни, под дождем толклось лишь несколько носильщиков и разносчиков, оживленно торгующихся с матросами, которым до окончания разгрузки не разрешено было сходить с корабля. Нужда не знает удержу, и коробейники готовы были бы на мачты лезть, если так увеличивалось количество продаваемого товара. Капитаны не возражали против подобной практики, поскольку все настоящие матросы отличаются удивительной способностью хорошо делать свою работу в любом состоянии опьянения, а что касается лакомств, которые продавали разносчики, то тут уж и вовсе нет причин быть недовольным.
        А вот в проулках и улочках, отходящих от порта, как стержни ограды из камня, даже в дождь кипела жизнь. Гордона то и дело хватали за руки, предлагая все что угодно — пирожки, спиртное, наркотики, драгоценности, одежду, рабов и обученных животных. Под навесами трактиров и постоялых дворов те посетители, которые не хотели сидеть внутри, пристраивались на вытащенных скамьях или прямо на мостовых, пили, ели, смеялись, кое-где, завлекая новых посетителей и развлекая тех, что уже есть, пели и играли, представляли комические сцены бродячие комедианты, которых за это кормил хозяин заведения, выступали жонглеры и акробаты. Нужда не знает удержу в выдумке.
        Гордон шел неторопливо, чтоб успеть увидеть побольше, потом зашел в один из трактиров и выпил там пива. Пиво было средненькое, но не в этом состояла главная прелесть. Рутвен с удовольствием наблюдал за маленькой, гибкой, стройной, как тростинка, танцовщицей, а когда она закончила, кинул ей золотую монету. Его не беспокоило, заметит ли это кто-нибудь из тех, кому достаток лучше не показывать. Гордон за пять лет на арене успел понять, что такое драка, и нисколько не боялся схватиться с охотниками за чужим добром.
        Потом на углу он угостился пирожком с копченостями, потом лазой — лакомством из свернутых трубочкой плоских ломтиков картофеля со вставленным в середину стерженьком свинины в пряном соусе. К лазе полагалось красное вино, и за ним пришлось пройти еще квартал до старой таверны, отделанной потемневшим деревом, где продавалось вино — стаканами или в маленьких бурдючках. Подумав, Рутвен ограничился стаканом. Ему становилось все веселей, совсем не хотелось заниматься делами, а потому Гордон продолжал, как мог, оттягивать возвращение под крыло Товеля. Разум говорил ему, что не следует очень долго торчать на улицах Беаны, где велика вероятность того, что его узнают, а сейчас, вдали от своего графства и личного войска, он беззащитен, но веления рассудка слишком часто оказываются беспомощны перед простыми человеческими желаниями.
        Он заглянул на рынок, но миновал его довольно скоро, потому что отвык от такого многолюдства и шума, даже дождь здесь был не помеха ни торговцам, ни покупателям, вышел на одну из ближайших тихих улочек и тут почувствовал, что за ним идут. Привычка выживать заставила его тут же выхватить меч, хотя он еще даже не понял, откуда на него собираются нападать.
        Они налетели толпой с двух сторон, видимо, привычные сразу сминать жертву своим напором, мигом обшаривать ее с ног до головы, а если пытается сопротивляться, прирезать и уходить в переулки. Гордон успел вывернуться из смыкающегося круга и даже рубанул мечом кого-то из бандитов. Он прижался спиной к стене и приготовился защищаться. Положение его было незавидное, но выбора не оставалось. К тому же не опытному ж гладиатору бояться какой-то мелкой шушеры.
        А мгновением позже из-за угла появился и суматошно ринулся в схватку еще один человек, на ходу выхватывающий меч. Рутвен с досадой подумал, что нежданного избавителя, похоже, сейчас придется выручать, но скоро понял, что неуклюжесть новоприбывшего была деланной. Конечно, может статься, что ему просто очень везет, но такое везение, как правило, боги не дают просто так. У Гордона не было возможности наблюдать за помощником, но кое-что он разглядел краем глаза. Неизвестный не стал пробиваться к Рутвену, чтоб встать с ним спина к спине, что сделал бы любой профессиональный военный, предпочел вертеться в самой гуще нападающих, но почему-то до сих пор был жив. И — вот нравы больших городов — поодаль уже собралась толпа, заинтересованная необычным зрелищем. Зрители вели себя тихо, разве что изредка показывали пальцами, и Рутвен с досадой вспомнил свое гладиаторское прошлое. Как на арене, честное слово.
        Бандиты кончились довольно быстро, и Гордон с удивлением обнаружил, что их было семь человек — больше, чем он мог с уверенностью прикончить сам, да и не новички в драке. Наверняка кто-нибудь, а может, и не один, успели бы пырнуть его.
        — Ты в порядке?  — спросил непрошеный помощник, вытирая меч чьим-то плащом.  — Хотя, кажется, я зря прибежал. Ты не промах.
        — Спасибо. Но не думаю, что справился бы один. Не понимаю только, почему их так много,  — проворчал Гордон.
        — Сперва их было пятеро. Потом еще набежали из подворотни.  — Он протянул Рутвену руку.  — Ты ранен.
        Оглядев себя, граф с изумлением увидел кровь на куртке. Он и не заметил, когда его умудрились ранить.
        — Да уж…
        — Идем ко мне. Я посмотрю, что у тебя там.
        — Это просто царапина.
        — Если ее не обработать, может превратиться в нарыв. Тебе это надо?
        — Нет,  — рассмеялся Рутвен.  — Иду… Кстати, как тебя зовут?
        — Хельд.
        — Гордон. Прекрасно бьешься.
        — Ты тоже неплохо.
        — Не странно для бывшего гладиатора, верно?
        — В самом деле. Ну, идем, я живу недалеко. Ты же не хочешь, думаю, объясняться со стражей.
        Они подхватились и заспешили прочь от места бойни. Толпа тоже торопливо рассосалась. Все знали, что стража, найдя груду трупов тех бандитов, которых уже не первый год ловят, не станет особенно стараться разобраться, в чем дело и кто их уложил. А вот если найдет очевидца, то из одних только соображений законности затаскает свидетелем.
        Хельд уверенно завернул в переулок, который оказался сквозным (в этих местах Беаны Гордон еще ни разу не бывал), и перешел на следующую улицу. В руке у него, подобранная после боя с земли, куда он ее кинул, для быстроты, не разбираясь, болталась корзинка с какими-то покупками, прикрытыми тряпкой. Судя по всему, он шел с рынка и действительно оказался возле места драки случайно. По тому, как Хельд двигался, Рутвен понял, что он и в самом деле владеет мечом недурно, своим телом и того лучше, но кто может быть этот человек, ему не приходило в голову. По технике он мог узнать выпускника любой военной школы или академии Империи, и сейчас поручился бы, что если этот мужчина и учился там чему-нибудь, то недолго, и, уж конечно, не полный курс. Движения его чем-то напоминали повадки опытного и очень хорошего акробата, но в то же время и зверолова. Наконец, махнув рукой, граф пришел к выводу, что не сможет разгадать род занятий человека, оказавшего ему помощь.
        — Слушай, кто тебя учил владеть мечом?  — спросил он как бы раздумчиво.
        Хельд обернулся, сверкнул зубами. Они как раз заворачивали во двор, против обыкновения довольно чистенький, метеный, с тростниковыми циновками у каждой из шести выходящих в него дверей.
        — Жизнь… Ну вот, пришли. Заходи.
        Дверь была крепкая, дубовая, с оковкой. За ней оказалась лестница на второй этаж, темная, но довольно широкая, и ни одна ступенька не скрипнула под ногой. Сразу было видно, что дом содержат в порядке.
        На верху лестницы, прямо на полу, сидел крепкий, мускулистый мужчина, мрачный и неразговорчивый — он ни словом не ответил на приветствие сперва Хельда, а затем и Гордона, только кивнул. Он орудовал топориком и ножовкой, прилаживал новую деревянную панель взамен старой, треснувшей. Стало понятно, кто обеспечивает порядок в доме. Хельд задержался возле него.
        — Гердер, где Аир?
        Не выпуская ножовку из рук и не прекращая прилаживать деревяшку, неразговорчивый плотник мотнул головой в сторону коридора.
        — На кухне,  — понял Хельд.  — Идем,  — это уже Гордону.
        Рутвен последовал за ним и через десяток шагов оказался на большой кухне, где вкусно пахло мясной похлебкой и приправами. У печи стояла молодая красивая девушка, одетая так, как привыкли одеваться имперские крестьянки, и сосредоточенно варила варенье. Несмотря на скромную одежду, она сразу понравилась бывшему гладиатору, и он подумал, что хозяйка дома интересна, куда интересней, чем большинство благородных дам, разодетых в шелка, бархаты и золото. Она обернулась на звук шагов и улыбнулась — сперва Хельду, а затем и Гордону. Граф вежливо поклонился.
        — Принес?  — Девушка отложила большую деревянную ложку, вытерла руки передником и потянулась к корзине.
        — Принес. Только сдается мне, чтоб удовлетворить твои аппетиты, нужна как минимум подвода.
        Она пожала плечами.
        — При чем тут мои аппетиты? Фроуну тоже надо будет что-то есть зимой. Думаешь, ему не захочется варенья?
        — Ему много чего захочется. Но прежде он как-то обходился.
        — Тебе что, жалко?
        — Дурочка ты. Я же шучу.  — Хельд слегка приобнял девушку за талию.  — Принеси-ка шкатулку. Законопатим гостю руку.
        Девушка перевела взгляд на Гордона.
        — Снимайте куртку,  — велела она.  — Я ее сейчас постираю.
        — Не стоит волноваться,  — слегка смутился он.  — Не стоит.
        — В самом деле? Предпочтете ходить по городу в окровавленной одежде?  — удивилась она.
        Рутвен, проглотивший возражения, стал стягивать верхнюю одежду.
        Девушка, которую, как догадался граф, звали Аир (весьма типичное крестьянское имя, кстати), ушла и вернулась с какой-то объемистой сумкой. Хельд забрал ее, распотрошил на столе, и по обилию трав и готовых снадобий Гордон понял, что ему повезло столкнуться с травником, пусть и не профессиональным лекарем, но опытным. Радушный хозяин помог гостю снять рубашку, за которую тут же взялась девушка, промыл ранку, к счастью, неглубокую, настоем из маленького бурдючка, побрызгал из одного флакончика, из другого, потом наложил какую-то мазь и плотно забинтовал. Все это он проделал очень быстро, ловко, почти не причиняя боли.
        — Ты практикующий лекарь?  — поинтересовался Рутвен.
        Хельд расхохотался.
        — С чего ты взял?
        — Ну… Готовый отвар, мази…
        — Разве я похож на лекаря, только тем и занимающегося, что лечением людей? Нет, просто за время похода я сильно потратил готовые снадобья, а жизнь приучила меня, что готовым надо быть всегда, причем к разным неожиданностям. Разумеется, храню я только те отвары, которые не становятся от хранения хуже, и не дольше, чем положено, не беспокойся.
        — И не думал.
        — Отлично. Жена, прервись и попотчуй голодных мужиков своей стряпней.
        «Жена»,  — отметил Гордон и тут же отказался от первоначальных планов. Говоря откровенно, планы эти еще не успели у него сформироваться, просто очень молодой по меркам долгоживущих мужчина, а в прошлом еще и знатный бездельник, привык ухаживать за любой девушкой, которая обратит на себя его внимание. На всякий случай. А вдруг не просто грошовое чувство, а нечто большее? Эта привычка часто доводила Гордона до дуэлей и серьезных ссор с представителями своего пола. Годы и испытания хорошо обтесали его, научили уму-разуму, но какой-то след старых привычек остался.
        Аир, ни словом не споря, отложила рубашку гостя, достала две чистые миски и налила в них густую ароматную похлебку. Окунув в нее ложку и попробовав на вкус, Гордон отметил про себя, что пусть и не столь изысканное, но по качеству приготовления и вкусу это блюдо не уступает тем, которыми он лакомился в «Ибискуре». Следовало воздать должное искусству молодой поварихи, и Рутвен с готовностью рассыпался в комплиментах. Девушка покраснела от удовольствия и заспешила вновь склониться над рваной рубашкой.
        — Окорок будешь?  — спросил Хельд.  — Я напластаю.
        — Не откажусь… А о каком походе ты говорил? Ты наемник?
        — Вот уж нет. Разве я похож на наемника?
        — Нисколько. Вот я и удивляюсь. И не могу понять.
        — А что тут понимать?  — лениво протянул Хельд.  — Поход был в Пустоши.
        Гордон опустил ложку и посмотрел с любопытством.
        — Ты рейнджер?
        — Ага… Вкусно, Аир, подлей-ка еще.
        — Лопнешь. Еще есть второе.
        — А, ну давай.
        — Никогда не видел рейнджера в деле.
        — Только сегодня видел.
        — Ну, это разве видел… Хотя я успел обратить внимание на то, как ты двигаешься. Очень плавно и быстро.
        — Не так быстро, как мог бы.  — Хельду явно было приятно.  — А ровно так, как было нужно.
        — Что за происшествие?  — уточнила Аир, ставя на стол большое блюдо со сметанными лепешками, мелко резанными овощами и мясом. Рутвен ожидал обычной ссоры между тревожащейся женой и любящим подраться мужем, но девушка смотрела на супруга с любопытством и доверием. Похоже, она не сомневалась в его способностях. «Что не странно,  — одернул себя Гордон.  — Уж она-то наверняка видела его в деле. И наверняка не в самом тяжелом, но и того хватило».
        Хельд, ломая лепешки, быстро и без подробностей обрисовал ситуацию. Аир поморщилась.
        — Все-таки ты прав был, что купил дом не в столице, а в Юбеле. Уверена, там будет спокойней,  — сказала она.
        — Честно говоря, тогда я не выбирал,  — ответил рейнджер.  — Это теперь я мог бы позволить себе… Но ты права, в Юбеле нам будет лучше. Там и зелени больше. Городок маленький, лес отовсюду подступает.
        — Ну и хорошо,  — вздохнула она, достирывая куртку Рутвена.  — А то меня эти сплошные каменные стены угнетают. В Пустошах было лучше.
        — Вы были в Пустошах?  — изумился Гордон.
        Она равнодушно кивнула, не поднимая головы. Но сам граф не мог оторвать глаз от этой, как ему и казалось с самого начала, необычной девушки.
        — Жена рейнджера, чему же удивляться?  — гордо ответил Хельд, тоже любуясь ею.
        — И как вам там?  — спросил Рутвен, не придумав ничего лучше.
        — Страшно,  — с удивительным спокойствием ответила она. Тон ее совершенно не вязался со смыслом слов.  — То и дело случаются минуты, когда только и думаешь, как бы выжить. А иногда и о том не думаешь. Страх все застит. Но и красиво.  — Она вздохнула.  — Белый Лотос так красив…  — Она призакрыла глаза и помотала головой, не в силах передать всю пленительность своих воспоминаний.
        — Вы были в Белом Лотосе?  — негромко спросил Гордон.
        — Да.
        — А по чьему заказу, не можете сказать?
        — У нас так не делается,  — построжел Хельд.
        — Я не настаиваю! Только… Не по заказу первосвященника? Главы Храма?
        — Нет.
        Рутвен незаметно вздохнул и сам не понял, чего в этом вздохе было больше. Облегчения? Удивления? Наверное, первого. Ему очень хотелось верить в искренность главы Храма и Товеля, который привез его сюда. Верить, что его не будут использовать в интригах, задуманных тщательно и давно.
        Впрочем, подумал он в следующую минуту, странно было бы ожидать, что первосвященник отправил бы обычных рейнджеров за тем, что ему может быть нужно. А что может быть нужно Храму? Оставшиеся невынесенными регалии императорского Дома? Книга Закона? И то и другое не отыскать людям без особенных способностей. Легко догадаться, что императоры хранили эти предметы на виду, так, чтоб каждый мог добраться. Наверняка их скрывают и заклинания, и особая охрана.
        В самое сердце Пустошей рейнджеров обычно отправляют за магическими предметами и книгами. За тем и другим, естественно, в столицу рейнджеров мог направить только маг. Кому еще могут быть нужны магические вещи и кто может достаточно щедро заплатить за подобный рискованный поход?
        Гордон еще раз вздохнул и принялся за мясо.
        Закончив в коридоре, на кухню пришел Гердер и, помыв руки над тазом, тоже сел за стол. Он поглощал суп равнодушно, но повариха, похоже, не обижалась. Она разлила по кружкам горячий настой, предложила пива (Хельд и Гердер отказались, Рутвен тоже решил, что ему хватит) и подала мисочку еще теплого варенья. Сама же, принеся из соседней комнаты утюг, набила его углями из печи и принялась выглаживать мокрые куртку и рубашку. От ткани повалил пар, но девушка устроилась с глажкой у окна, так что пар не докучал мужчинам, лакомящимся ее стряпней. Одежда быстро просохла, отставив утюг, Аир достала из шкатулки иголку с ниткой и занялась штопкой. Дело у нее пошло быстро, и к тому моменту, когда Гордон опорожнил свою кружку, он уже смог одеться.
        — Вот спасибо,  — искренне поблагодарил он.  — Почти не видно.
        — Куда уж там почти… Но еще послужит.
        — Благодарствую.  — Он затянул поверх куртки пояс с мечом и попрощался.  — Пора. Надеюсь, Хельд, мы еще встретимся.
        — Тоже надеюсь. Бывай.
        Рейнджер проводи его, но на улицу не вышел, прощально махнул рукой и исчез. А Рутвен поспешил в храм.
        Красивое, надстроенное около сорока лет назад здание храма не господствовало над городом, как религия Серебряного Бога — главы всего божественного пантеона — не претендовала господствовать над всем в жизнях людей. Но тем не менее была очень влиятельна. Жрецы культа делились на три категории — учителя, лекари и воины. Учителями называли служителей культа, которые справляли службы, проповедовали и никогда не отказывались от духовной, а иногда и материальной помощи нуждающемуся. К ним шли, если сердце терзали боль, тоска, если давило к земле совершенное преступление, отягощала несправедливость, если за спиной стояла такая потеря, которую нелегко было вынести.
        Впрочем, четкой границы между учителями и лекарями не было, потому что в деревнях, в глуши жрец чаще всего бывал единственным мало-мальски образованным человеком. Он сочетал в себе, как правило, обе ипостаси, таких служителей Серебряного было большинство, и они пользовались огромным уважением и авторитетом. Во многих краях и местностях, слабо схваченных рукой закона, живущих по своим традициям, жрецы выступали и в роли судей. Конечно, среди них бывали разные люди, но обычно посвящение принимали люди строгих принципов, сочетающихся с терпимостью к человеческим слабостям, воспитанные в глубоком уважении к справедливости как стержневой основе любого поступка, словом, в большинстве своем люди достойные.
        Ну а воины служили Храму и совсем не обязательно были такими же рубаками, как наемники, проливавшие кровь за государей и магнатов — любого, кто заплатит. Тот, кто принимал посвящение, должен был в первую очередь быть священником. Конечно, у Храма имелись и такие воины, на воспитание которых тратилось куда меньше усилий — обычная храмовая гвардия,  — но они не могли даже мечтать подняться выше десятника, если не могли проявить хоть какую-то способность к служению, что-то большее, чем навыки воина. Священников-воинов объединяли полумонашеские Ордена, некоторые более, некоторые менее могущественные и уважаемые.
        Среди офицеров Ордена Лунного Потока было немало представителей знати, особенно младших сыновей баронов и графов. Гордон еще помнил разговоры матери о том, что Эрно неплохо было бы отдать в этот Орден. Она же не могла знать, как сложится жизнь. Графиня размышляла над этим вопросом вполне серьезно, но Эрно проявил неожиданную стойкость, сопротивляясь ее желанию, да и отец, умирая, не высказал желания, чтоб младший сын его служил кому-то из богов, и мать отступилась. Гордон и тогда, и сейчас не мог понять, почему брат так сопротивлялся этой участи, если учесть, что характер у него вполне подходящий, да и к религии он всегда относился куда более серьезно, чем старший брат. Но факт остается фактом.
        А Храм был красив. Его возвели вокруг старого здания, сложенного из глыб синеватого, потемневшего от времени гранита с искрой, возвели из самого лучшего мрамора, укрепив конструкцию базальтовыми колоннами, особенно прочного и красивого, а простенки заполнили резными алебастровыми панелями, как это было принято. Разумеется, не обошлось без магии, которая должна была сделать мягкий и хрупкий материал крепче. Храм Беаны уступал по красоте и величественности храму в Белом Лотосе, уступал сильно, но что поделаешь. В создание этого здания было вложено очень много труда и человеческого мастерства. Стены украшали великолепные барельефы и статуи в неглубоких нишах, дивная резьба по камню и стрельчатые, замысловатых очертаний окна. Места в городе было мало, храм сильно вытянули вверх, и, благодаря особенному мастерству каменщиков и архитекторов, ревниво хранящих старинные секреты, в результате получилось величественно-массивное и вместе с тем легкое, парящее здание.
        Выйдя на площадь перед храмом, Рутвен задержал шаг, быстро сотворил знак дуги и направился к главному входу, но почти у самых ступеней, у фонтана его схватил за локоть мальчишка в серой одежде послушника младшей ступени.
        — Господин,  — веснушчатый мальчишка, на вид не больше семи-восьми лет, шмыгнул забитым носом.  — Господин, идите туда,  — и указал на боковую дверку, куда входили священники или гонцы.
        — Ты уверен?  — Рутвен оглядел мальчишку с ног до головы.
        — Да, господин.  — Мальчишка снова шмыгнул носом.  — Идите.
        Гордон пожал плечами, повернул и вступил в низкую дверку, искусно замаскированную между двумя статуями. Закрытую, ее невозможно было разглядеть среди всякого рода скульптурных ухищрений. Но дверку кто-то держал открытой. Рутвена пропустили беспрепятственно, хотя по ту сторону — он увидел — возле двери стоял храмовый страж с копьем.
        Впрочем, за спиной Гордона дверка немедленно закрылась. Темноты не было, потому что свет пробивался через узкие окошки над головой, да к тому же на лестнице, которая начиналась почти у самого входа, горели светильники. Воин в отороченной серебряной каймой тунике поверх кольчуги с наплечниками и наручами вежливо указал Гордону на лестницу.
        — Туда, господин. На третий этаж.
        Рутвен с любопытством посмотрел на стража. Судя по ширине серебряной полосы на ткани, он занимал в иерархии Ордена довольно высокое место. Не иначе офицера поставили туда, где вполне хватило бы рядового, не просто так. Гордон вежливо кивнул ему и зашагал по лестнице.
        На третьем этаже его уже ждал Товель.
        — Долго ты,  — заметил молодой священник, облаченный уже не в простенькую льняную одежду, в которой можно увидеть представителя почти любого сословия, а в роскошную белую тогу с полосами серебряной парчи и скромной вышивкой жемчугом. Гордон оглядел его с ног до головы.
        — Так,  — сказал он холодно.  — Один из Магистров. Ты мог бы и сказать мне.
        — А какое значение имеет занимаемое мной место?  — удивился Оубер.  — Речь шла о тебе.
        — Но ты неплохо продвинулся.
        — Это не важно. Идем. Я не вырядился бы так, если бы нас не ждало важное мероприятие, на котором должны присутствовать все Магистры. Кстати, и посмотришь на них.
        — Что за мероприятие?
        — Месса в память покойного императора. Как раз две недели со смерти. Служить будет сам первосвященник.
        — Хм,  — ответил Гордон и больше ничего не добавил.
        Первосвященник, он же Высший Магистр Серебряного Храма, он же Эдвард Рено Ондвельф де Навага, в миру Рено Ондвельф-младший, когда-то представитель не слишком знатного дворянского рода, а теперь человек, чье имя повторяли чуть ли не благоговейно, встретил его в своих покоях. Многие, особенно из крестьянской среды, считали его воплощением Серебряного Бога на земле, хотя Храм не поддерживал подобных воззрений. Невысокий, седоволосый человек, выглядящий лет на пятьдесят, а в действительности перешагнувший через пятисотлетний рубеж, уже больше четырехсот лет управлял Храмом, и управлял уверенно. Его долгожительство поражало, пожалуй, только магов. Знать привыкла, что он есть, поскольку не жили уже те, кто помнил предыдущего Высшего Магистра, а простолюдины, повторяя сомневающимся «Бог благосклонен к своему первому слуге», не могли даже подумать, что придет и его время. Он казался вечным.
        Рено был худощав, суховат, но выглядел таким здоровым, что любому сомневающемуся становилось ясно — он продержится еще долго. Несмотря на простоватые, ничем, казалось бы, не замечательные черты лица, в нем чувствовалось глубокое благородство, а глаза, сияющие такой чистой синевой, какой в ясный день поражает небо, были прозрачны до самой своей глубины. Первосвященник был очень умным и вместе с тем мудрым человеком, а подобное сочетание в жизни встречается редко, поскольку зачастую одно исключает другое. Пожалуй, можно было сказать, что ум этого человека оказался настолько глубок, что не помешал ему стать мудрым с годами, накопив обширные закрома опыта. Вряд ли самая невзыскательная женщин назвала бы Высшего Магистра красивым в первый момент их знакомства, точно так же, как в последующие мгновения скорее всего не смогла бы оторвать от него взгляда. В Рено было нечто много большее, чем красота.
        Он обернулся к вошедшим с легкостью юноши, и Гордона ослепило сверкание его облачения. Рено был уже одет для церемонии, а одеяние было призвано восхищать, поражать и вызывать уважение с благоговением пополам. Это была серебряная парча, прошитая полосами белого шелка и жемчугом, и она еще должна была помнить плечи прежнего Первосвященника. Роскошное одеяние, складки которого лежали продуманно и красиво, должно было привлекать к Высшему Магистру взгляды, когда он будет служить на возвышении возле алтаря, даже в полутьме храма. Гордону прежде не случалось видеть первосвященника в полном облачении так близко, и хоть он считал себя человеком совершенно равнодушным к религии, его что-то будто подтолкнуло, и он сам не заметил, как склонился перед Рено в почтительном поклоне.
        — Ну, не надо, Гордон.  — Первосвященник протянул графу руку, и, разогнувшись, Рутвен увидел на его лице искреннее радушие.  — Рад тебя видеть. Присаживайся. К сожалению, у нас не так много времени.
        — Товель не напомнил мне, а я, признаться, и не помнил, что сегодня четырнадцатый день…
        — Возможно, Оубер и сам не помнил,  — улыбнулся Рено.  — Он передал тебе суть моего предложения?
        — Да, но я хотел бы завершить этот разговор с вами.
        — Законное желание.
        — Я не понимаю, что вы хотите от меня. Только, если можно, прямо.
        — Конечно. Как, надеюсь, сказал тебе Товель, я хотел бы всеми силами избежать гражданской войны. Того, кто взойдет на престол Империи, мне укажет Бог, но, разумеется, совет знати будет категорически против того, чтоб я служил проводником божьей воли. Они твердо считают, что этот вопрос будет решать не Бог, а я. Я ничего не имею против совета знати, но если даже отрешиться от требований закона, вряд ли от представителей высоких Домов можно ожидать скорого и единодушного решения.
        — Я тоже так думаю.
        — Мне необходимо, чтоб ты силами Храма поддержал того, кого назовет Бог. Если нужно будет, своим авторитетом. Если понадобится, силой.
        — Думаю, скорее последнее. Мой авторитет не идет ни в какое сравнение с вашим. И если не хватит вашего, то, боюсь…
        Рено смотрел на него проницательно.
        — Ошибаешься. Тебя обожают в войсках, и если ты позовешь, многие пойдут за тобой. Скажу откровенно, многие пошли бы за тобой, вздумай ты провозгласить себя императором.
        — Я уже говорил Товелю, что не хочу этого, и повторю вам.
        — Я знаю.  — Высший Магистр грустно улыбнулся.  — Я помню тебя еще ребенком. Я потому и обращаюсь к тебе. Я знаю, ты предан трону и законам Империи. Знаю, ты поддержишь их. В любых обстоятельствах.
        Они смотрели друг другу в глаза, и в этой ситуации невозможно было солгать ни тому, ни другому. Но Рено, как говорили, и говорили верно, не лгал никогда, а Рутвен не видел смысла. Он не собирался отвечать. А зачем? И так все понятно.



        Глава 11

        Месса, отслуженная лично первосвященником Серебряного Храма, могла поразить воображение любого, даже привыкшего к роскоши человека. Сам храм, на украшение большой залы которого пошло несколько десятков килограммов серебра, а отделка малой поглотила почти в два раза больше этого драгоценного металла, был прекрасен настолько, что щемило сердце. То, что это творение архитекторов, скульпторов и ювелиров поистине совершенно, признавали все, кому не довелось увидеть Большой Храм Белого Лотоса. Впрочем, таких становилось все больше. Когда искрящееся, а когда мягко мерцающее в живом свете серебро завораживало. Помимо серебра в отделке присутствовали кусочки горного хрусталя, оникс, опалы самого лучшего качества и благородная древесина. Если же говорить о малой зале… Повседневно ее могли видеть только священнослужители, представители Династии и самых знатных из Домов Империи. Теперь же, повинуясь жестам вышедшего из внутренних помещений Высшего Магистра, служки распахнули большие, в три человеческих роста, врата, раздвинули экраны между колонн, и перед изумленными взорами тех простолюдинов, которые успели
набиться внутрь, развернулось ошеломляющее зрелище. Впрочем, традиция требовала, чтоб, немного послушав мессу и тем самым почтив усопшего императора, первые давали место последующим, так что за пять часов, что длилась служба, полюбоваться малой залой, где и свершалось священнодействие, удалось многим.
        Красоту ее трудно было описать словами. Если большее помещение отделали серебряной фольгой, то здесь имело место литое и чеканное массивное серебро, украшенное инкрустациями из жемчуга, аметистов и сапфиров, арки, в которых стояли статуи апологетов религии Серебряного Бога, обрамляло ажурное кружево, созданное из белого золота, а канделябры, расположенные справа и слева от алтаря и статуй, искрились бриллиантовыми подвесками. Алтарь был выполнен в виде застывшего словно по мановению чародейской руки фонтана, который выточили искуснейшие мастера. Когда шла служба, в предусмотренный под алтарем проем ставили большую толстую свечу, и хрустальный монолит начинал искриться, словно изображал собой не воду, а небесное сияние. Свет этот, преломляясь в гранях, отражался на стенах и украшениях и наполнял малую залу светом, который невозможно было назвать земным. Сорок лет назад, когда Империя все еще находилась в состоянии, близком к кризису, Храм, как говорили, потратил на это великолепие почти все свои запасы. Но нельзя было не признать, что оно того стоило.
        Месса близилась к концу, когда Высший Магистр, нисколько, казалось, не утомленный пятичасовым бдением, отступил от алтаря, давая место Магистрам, которым теперь следовало завершить церемонию, и оказался совсем рядом с советником, Лео Тайрвином, стоявшем на одном из почетных мест. Советник покосился на Рено, слегка поклонился и прошептал, чтоб не тревожить занятых священнослужителей:
        — Зала воистину прекрасна. Жаль, раньше мне не доводилось бывать здесь.
        — Она — младшая сестра храмовых покоев в Белом Лотосе,  — тихо ответствовал Высший Магистр. Глаза у него сияли чистым, ровным спокойствием, и Лео молча подивился, какое счастье составило для первосвященника общение с его Богом.
        — Впрочем, и хорошо, что она будет закрыта сегодня,  — добавил советник.  — И, даст Бог, не откроется еще много лет.
        Рено обернулся к Тайрвину и какое-то время смотрел сосредоточенно, словно пронизывая взором.
        — Она будет открыта завтра,  — проговорил он наконец, и в наступившей после возложения на алтарь чаши тишине его услышали все, в том числе и те, кто толпился в большем помещении. Оказывается, подумал Лео, слабый голос Высшего Магистра способен загораться в стенах Храма и, отражаясь в сводах, звучать подобно колоколу.  — Завтра же, когда я короную нового императора. Нового повелителя нашей великой страны.
        Один миг упустил советник, чтоб сказать что-то, и из общей залы первосвященнику ответил гром приветственных криков. Люди слышали.
        — Император вряд ли будет избран советом завтра,  — холодно ответил Лео, и в голосе его послышался звон стали.  — Поэтому вряд ли возможно будет провести завтра коронацию. Придется отложить.
        — Будет так, как пожелает Бог,  — ответил ему Эдвард Рено Ондвельф де Навага, чей голос, оказывается, тоже мог звучать металлом.  — Завтра я приглашаю вас, Лео Тайрвин, и всех вас, господа, сюда же к полудню. Да свершится воля Господня, и да будет так, как пожелает Он.
        И сделав обеими руками благословляющий жест, он развернулся и ушел в глубь внутренних помещений. Метя мрамор пола полами пышных тог, за ним последовали все восемь младших Магистров. Советник проводил эту процессию полным ярости и бессилия взглядом.
        — Тебе не следует волноваться,  — произнес, появившись рядом, Эрно.
        — Не стоит? Разве то, что он сказал, не означает, что он собирается всеми силами отстаивать свое право делать выбор?  — громко прошептал Лео, впервые в жизни потеряв самообладание.
        — Тише,  — прошипел Рутвен.  — Ты слышал, он попытается это сделать завтра. Что ты можешь оспорить сегодня? Вполне можно сделать это завтра. Если мы все откажемся приносить присягу новому императору, то каким императором он будет? Да и, быть может, первосвященник поступит разумно и выберет того, кого мы ему посоветуем. Возможно, так и будет лучше. Кому нужна война?
        — Кого же ты предложишь? Маймера? Или Родбара? Или Кербина Экзор? Кого?
        — Если нужна будет война, пусть будет война. Пусть претендент докажет свою силу.
        — И раздерет Империю на куски? Умно…
        — Зачем обсуждать сейчас? В конце концов нашим правом будет потребовать завтра от Рено какого-нибудь знамения, подтверждающего права его претендента. А откуда он его возьмет? Из кармана достанет?
        — Тоже верно…
        — Идем. И, думаю, следует собрать внеочередной совет. Пусть подтянут к столице войска. Возможно, они понадобятся.
        Это все Эрно и Лео говорили, уже выходя из храма через «малые врата» — дверь, предназначенную для знати и ведущую на малую площадь сбоку от храма, где их ждали кареты. Да и не был оригинален их разговор — последнее заявление Высшего Магистра было у всех на устах. И далеко не все говорили об этом так же сдержанно, как советник и секретарь покойного императора. Многие размахивали руками, кричали и ругались, и начали сразу же, как вышли из-под крыши храма. Все-таки употреблять черные слова в пределах божьего дома не решился даже грубый и несдержанный Гвесмир Тевега, скорый на гнев и необдуманные поступки.
        Самым последним из малой залы храма вышел Вален Рутао, единственный допущенный туда человек незнатного происхождения. Впрочем, для мага, как сказал Магистр Слова, с которым посоветовались по этому вопросу, происхождение не имеет никакого значения, как и для священнослужителя. Рутао очень внимательно выслушал краткую речь Рено и задумался. В словах Высшего Магистра звучала глубокая уверенность, которая не могла зиждиться только на одной вере. Либо же следует признать первосвященника фанатиком, а фанатики не бывают мудрыми.
        Нет, Рено не фанатик. Если же его уверенность и в самом деле только на вере и зиждется, подумал маг, то, должно быть, в самой вере что-то есть. А возможно, у первосвященника есть какой-то свой план, который кажется ему достаточно надежным. Рено не выглядел простодушным. Впервые за все время в сердце Валена закралось сомнение, насколько осуществим его план и удастся ли обмануть главу Серебряного Храма. А если нет, то что можно предпринять? Что бы такого хитрого придумать?
        На собранном впопыхах совете знати, где присутствовала от силы половина обычного числа графов и баронов, порешили быть как можно более внимательными и придирчивыми к претенденту, которого выдвинет первосвященник. Трудность состояла в том, что авторитет Храма был все-таки велик, и глубоко уверенный вид Высшего Магистра в какой-то степени поколебал уверенность самых набожных. Голоса в глубине их души спрашивали, а надлежит ли идти против воли Бога и его главного слуги на этой земле, ежели ему благоугодно будет таковую изречь. Но сошлись на том, что Рено де Навага придется подтвердить свой выбор чем-то более весомым, нежели простые слова. С этим согласились даже те, кто почитал первосвященника голосом Серебряного Бога — разве Господу сложно явить свою волю в доступной для понимания простых людей форме? С этим согласились и те, кто мало верил в то, что божеству есть дело до земных забот, если он вообще существует где-то там, в заоблачных высях. Раз так, то неоткуда будет взяться тому знамению, которое потребует совет. И тогда судьба трона окажется в руках знати, а не Храма.
        А Рено, поднявшись к себе, переоделся в простенькую хламиду, в которой ходил почти всегда, и замер над большим фолиантом, отделанным бронзой по черной коже переплета. Серебряным на нем был только маленький рельефный цветок лотоса. Это был самый старый из существующих списков Книги Серебряного Древа, где первые четырнадцать страниц были написаны рукой самого Бернгара Солемского, шестого апологета. Книга эта была спасена первосвященником из Белого Лотоса и теперь всегда лежала в его личных покоях в пределах храма. За его пределы ее не выносили ни разу за сорок лет и более чем тридцать лет не перемещали с места на место. Переплет был потертый, с неразличимыми пятнами на коже, но тем не менее держался прекрасно, любой сказал бы, что дело здесь в магии. Так мог сказать и сам Рено, только добавив, что магия эта особенная. Он имел в виду естественную магию, дитя Бога, которую нельзя было отнести ни к науке, ни к искусству, а только к дару, даваемому от рождения.
        Высший Магистр положил ладони на переплет и осторожно открыл книгу. Страницы были толстые, из пергамента старинной, тщательной обработки, но грубоватой выделки, покрытые ровными строчками черных мелких букв. Тоже свидетельство древности, потому что уже четыреста лет, как в Империи была принята так называемая книжная скоропись, которая требовала от каллиграфа меньших усилий и меньшего времени, затраченного на работу. Правда, и большего усердия, потому что в противном случае скоропись получалась неразборчивой. Но на то и существовали каллиграфы, чтоб радовать своих читателей красотой и разборчивостью шрифта.
        Первые четырнадцать страниц книги были исписаны неровно, непрофессионально, но каждая черта дышала непосредственностью и страстью человека, увлеченного верой, последующие же были заполнены явно рукой профессионального писца. Они мало занимали первосвященника. Он уже не первое столетие знал всю книгу наизусть, мог точнейшим образом процитировать любую главу, любую строку, даже если назвать ее не по смыслу, а по номеру. Но вид этих строк, написанных собственноручно тем, кто видел и говорил с Серебряным Богом, глубоко трогали сердце Высшего Магистра. Он положил обе руки на первую страницу, а на руки — голову, и замер. Можно было подумать, что он молится, но это было не так. Первосвященник просто отдыхал. Он даже не думал ни о чем, просто сидел в предельно расслабленной позе, а перед плотно сомкнутыми веками его плыли клубы мутного света.
        Потом он вздохнул, оттолкнулся ладонями и сел прямо. Еще несколько мгновений смотрел на книгу, после чего закрыл ее, встал и приказал подавать обед.
        Он ел и думал о той книге, которая осталась в Белом Лотосе, Книге Закона, к созданию которой приложили руку все девять апологетов Серебряного Храма. Он не мог себе простить, что тогда положился на тогдашнего Магистра Слова, жившего при дворе, не предпринял все возможное, чтобы вывезти и ее. Конечно, если говорить откровенно, он и не мог ничего сделать тогда, не успевал, но теперь, глядя в прошлое, казалось, что мог. Но не сделал. Это грызло его. Потому что, будь Книга Закона у него в руках, никакой совет знати не смог бы противостоять ему. Рено не был простодушным и прекрасно понимал, что ему попытаются помешать продиктовать божью волю, как это и надлежит. И страшно подумать, что будет, если на благословенный трон Империи взойдет Династия, не благословленная Серебряным Богом. Как бы в этом случае Пустоши не заняли и оставшиеся земли, пока еще чистые и свободные. Как бы не пал на землю огненный град. Он не может этого допустить.
        Рено встал из-за стола и отправился прогуляться по галереям, которые были настолько искусно сделаны, что, казалось, парили над внутренним двориком храма, где росли фруктовые деревья, цветочные кусты и был разбит роскошный розарий. На зиму вокруг него возводился павильон, ставились две печи, и в самую лютую стужу (которая, впрочем, в этих краях никогда не бывала настолько суровой, чтоб хотя бы кусты померзли в открытом грунте) священнослужители могли класть на алтари свежие цветы. Садик был приятным местом; когда к первосвященнику приезжал император или кто-нибудь из светлейших, чтоб побеседовать о жизни, то под грушей ставили столик и два кресла, и хозяин с гостем могли наслаждаться приватной беседой. Если же посещение имело место зимой, то столик и кресла ставили в павильоне, возле черно-багряных роз, которые Высший Магистр особенно любил.
        Подступал вечер, и осенняя прохлада потревожила задумавшегося Рено. С некоторых пор он стал особенно чувствителен к прохладе, должно быть, годы напоминали ему, что он уже не мальчик. Первосвященник поежился, поплотнее закутался в свою хламиду. Подошедший служка сообщил, что ужин готов, и Высший Магистр с удивлением понял, что простоял на ветру несколько часов. Понял, но не вспомнил даже, о чем думал все это время. И думал ли вообще.
        Он жестом отослал служку, кратко сообщив, что ужинать не будет, и спустился в храм. Там гасили расставленные прихожанами почти прогоревшие свечи, собирали насыпанные горками монеты (денежные приношения обычно шли на содержание больницы при храме), обтирали от возможной пыли статуи и выступы рельефной отделки. Два послушника терли пол там, где его истоптали простолюдины и знать. Высший Магистр, стоя в тени, подождал, пока они закончат, потом отослал всех и закрыл двери.
        Он извлек из шкатулки охапку толстых восковых свечей с примесью ароматических масел и осторожно расставил их по местам. Собственноручно распахнул затворенные днем врата, ведущие из большой залы в малую и к алтарю, а одну свечу, самую большую, поставил под него. Хрустальное творение мастеров снова заиграло живым светом, но на этот раз некому, кроме Рено, было любоваться невиданным зрелищем. Он постоял, глядя, как переливается и играет теплое сияние на гранях алтаря-фонтана, потом медленно преклонил колена, не заботясь, что тонкое сукно хламиды служило самой незначительной преградой для холода и не могло защитить его колен. Рено уже ничто не заботило, потому что восторг и благоговение, поднимающееся из глубины его естества, стер следы всех остальных чувств.
        Кроме одного, конечно, но для него и восторг, и благоговение были лишь топливом, как дерево для костра, и на их основе оно вспыхнуло тем светом, который то и дело отражался в глазах Высшего Магистра, а для окружающих был отражением божественной силы. Те, кто считал так, были правы, потому как что такое Любовь, как не истинно божественное чувство? Потому что именно она владела теперь первосвященником, но не та, о которой на улицах поют менестрели, а та, которую можно назвать матерью всех прочих видов любви, та, которая стоит в основе всего. Та, которая создала бесконечные миры и подарила им красоту.
        Преклонив колена, Рено молился. Он не повторял заученных с детства молитв, а просто думал, думал, и это устремление духа было в его понимании молитвой высшей, чем та, что отшлифована столетиями и повторяется бездумно, механически. Он молился, а мысли, освобожденные от контроля, текли как-то сами собой. И Высший Магистр вдруг вспомнил себя ребенком, голоногим и проказливым третьим сыном барона Ондвельфа, владевшего землями в захудалой провинции, вспомнил леса, окружавшие маленький, плохо отстроенный з а мок, который уже двести лет как существовал только в воспоминаниях Рено, вспомнил сельцо, которое давным-давно превратилось в солидных размеров городок. Вспомнил ту девушку, которую обнимал в пятнадцать лет, вспомнил мать, которая давала ему подзатыльники, а потом обнимала и плакала у него на плече, вспомнил отца. Почему-то болезненно и вместе с тем приятно вспомнился тот вечер, когда он, семнадцатилетний мальчишка, промерзший и усталый, слегка раненый в руку, вернулся из леса с кабаном, собственноручно им забитым, и выпил первую в своей жизни большую кружку пива (до того ему доставались только
маленькие). И дальнейшие события его жизни проскользнули перед его внутренним взором гибкой лентой, то тянущейся, то сворачивающейся в петли, так, чтоб явить ему не событие, а его изнанку, так, как оно отпечаталось в его памяти.
        Первосвященник поднял невидящие глаза; из них струились потоком слезы, которых он не ощущал. Он видел сияние, бушующее в глубине алтаря, но и не видел одновременно. На мгновение ему явилось узкое лицо девушки в обрамлении густых темно-русых волос, а потом появилась и впечаталась в сознание мысль ясная и настойчивая: «Будет так, как должно». Рено понял, что это и есть ответ, и, преисполненный благодарности, опустил голову на руки. И в тот же миг заснул, да так скоро, что даже не заметил этого.
        Он понял, что спал, только когда проснулся на рассвете и, подняв голову, увидел, что в стрельчатые окна струится утренний свет. Рассвело. Рено поднялся на ноги и отпер двери храма, впуская тех, кто должен подготовить его к церемонии. Он чувствовал себя таким свежим, словно проспал ночь в удобной постели, а не провел ее на ледяном мраморном полу. Вошедшие служки, предводительствуемые старшим священником седьмой ступени, поклонились первосвященнику с особенным почтением, и не один украдкой посмотрел на него с любопытством и благоговением. Зачем еще мог Высший Магистр провести ночь в храме, как не для того, чтоб говорить с Богом?
        Священник поклонился первосвященнику еще раз, уже формально.
        — Какое одеяние готовить к церемонии для нового правителя, Святейший?
        Рено задумался. Разумеется, надо было приказать приготовить камзол, малую кольчугу, тунику и соответствующие штаны, а также сапоги, но почему же ночью ему привиделась девушка? Значило ли это что-то, либо же всего лишь страница его памяти, им позабытая? Высший Магистр нахмурился.
        — Приготовьте рубашку и мантию, а остальное… В зависимости от обстоятельств.
        Священник взглянул с недоумением, но незамедлительно поклонился, выражая готовность исполнять то, что велено. Первосвященнику виднее.
        Приготовления шли полным ходом. Необходимые гирлянды из поздней зелени и цветов были сплетены, принесены скляницы со священным маслом и благовониями, одеяния для того, кто будет признан наследником Династии Хистим, и все прочее. Рено, поднявшись к себе, с помощью служек облачился в тогу из серебряной парчи, ту же, которая была на нем накануне. Собрались и Магистры, тоже облаченные соответственно. И уже около полудня, когда народ, собравшийся снаружи храма, вовсю шумел, предвкушая невиданное зрелище, да и большая часть знати тоже стянулась, обнаружилось, что из дворца не доставили императорские регалии.
        — В этом, бесспорно, виновен Эрно Рутвен,  — сказал первосвященнику мрачный Оубер Товель. Но сказал тихо, потому что это были дела политические, в которые не следовало никого посвящать.  — Он всеми силами будет пытаться помешать вам.
        — Мне он может помешать, но Богу — нет,  — невозмутимо ответил Рено.  — Что же касается регалий, то, уверен, все образуется.
        — Но как? Прикажите немедленно послать за регалиями. Я могу съездить сам…
        — Никакого раздора.  — Рено сурово сверкнул на молодого Магистра глазами, и тот потупился.  — Тем более сегодня. В конце концов, важны не регалии, а сама церемония. Во время каковой мы при необходимости можем заменить корону даже и венком из цветов. Это не важно.
        По лицу Оубера легко можно было понять, что он придерживается другого мнения, но спорить с Высшим Магистром младший Магистр не стал.
        Первосвященник глубоко вздохнул и вышел из храма, из главного его входа, на ступени, широкой складчатой лентой стекающие на площадь, уже запруженную народом. Вышел и остановился на самом верху, неподалеку от входа. За ним следом вышли Магистры и встали рядом. Еще по правую руку Высшего Магистра встал высокий мужчина в длинном белом плаще без каких-либо знаков, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Никто из Магистров не попытался ему помешать, и потому знатные дворяне скоро перестали обращать на него внимание. Раз стоит здесь, значит, должно быть, так надо.
        Рено поднял голову и оглядел ожидавших его представителей дворянства — те, что познатней, те ближе, остальные поодаль,  — вежливо поприветствовал их и произнес негромко, но звучно:
        — Прошу вас, господа, встать по краям лестницы, дабы посередине остался проход.  — Он повернул голову к Магистру Лунного Потока.  — Пусть те, кто стоит на площади, сделают то же самое.
        При прямом участии храмовой стражи посреди площади образовался довольно широкий коридор. На тех частях площади, которая была занята людьми, стало еще теснее, и движение, которое там прежде было почти незаметно, стало напоминать горную реку в перекатах. Но мгновением позже почему-то воцарилась тишина, все смотрели туда, где стоял, задумавшись, Высший Магистр Серебряного Храма и смотрел куда-то в пространство.
        — Итак,  — нетерпеливо спросил Гвесмир Тевега у первосвященника.  — Кого же вы назовете, Святейший?
        Его вопрос был верхом неприличия, но никто из знати его не оборвал, потому что всех интересовал тот же вопрос. Только Эрно Рутвен чуть презрительно скривил губы. Он искренне верил в богов, но священникам не верил, почитая их ухищрения простыми уловками, придуманными для того, чтоб держать в повиновении чернь, и был уверен, что вся эта торжественность — тонкая задумка первосвященника, ничего, действительно имеющего отношения к богам, за ней нет. Кроме того, ему было интересно и даже немного тревожно, какими же средствами де Навага попытается добиться своего. Украдкой он оглядывался, но храмовых воинов, собранных где-нибудь в больших количествах, не мог разглядеть. Он понимал, конечно, что это ничего не значит, и обещал себе быть настороже. Почти рядом с ним стоял и Вален Рутао. Он выглядел спокойным, но тоже не мог отделаться от тревоги. Что-то чувствовалось.
        Рено повернул голову и посмотрел на Гвесмира Тевега, причем довольно снисходительно.
        — Не я назову,  — поправил он.  — Господь изречет свою волю, и будет это в полдень. Ровно.
        Большинство графов и баронов, стоявших на верху лестницы и потому слышавших все до единого слова, начали оглядываться, чтобы посмотреть на солнечные часы, укрепленные на стене храма, хотя в этом не было необходимости, поскольку полдень неизменно возвещался колокольным звоном и пропустить его было невозможно. Все замерли в ожидании. До полудня оставалось совсем мало времени…
        Аир не могла понять, почему с самого утра ее так трепало беспокойство. Ближе к полудню оно стало нестерпимо. Почему-то никак не удавалось, как обычно, увлечься хозяйством. Оказавшись в городе, в доме, пусть и не своем, она рьяно взялась за дело. Сперва привела запущенное жилье Фроуна в божеский вид, все выскребла и вымыла, даже выбила пыль из трех наличествовавших гобеленов. А потом взялась за заготовки. Страх перед голодной зимой родился вместе с нею и, потом глубоко укорененный жизнью в деревне, стал инстинктивным. Не имея ни желания, ни сил справиться с ним, Аир стала раздумывать, что бы тут такое можно было засолить, заквасить или сварить с медом или привозным сахаром. Хельд разрешил ее сомнения, познакомив жену с городскими рынками.
        Погуляв по одному из них, девушка должна была нехотя признать, что ее волнение беспочвенно. Имеющий деньги человек мог найти здесь почти все что угодно, даже зимнюю зелень, даже варенье в кадках, даже соленые грибы. Само собой, там продавались и сырые грибы, собранные в ближайшем или весьма отдаленных лесах, всевозможные ягоды и фрукты. Все, накупленное Аир в первый же день, с трудом донесли до их пристанища четверо рейнджеров. И тогда-то она принялась за заготовки. В печи и теперь стояло несколько больших горшков с пареными ягодами, которые постепенно должны были превратиться в такое варенье, для которого не нужна была дополнительная сласть. Фроун, сперва недоумевающе покачивавший головой, самолично купил и приволок домой несколько больших деревянных кадок и помог гостье (впрочем, больше, чем гостье, потому что она не только была женой его близкого друга, почти брата, но и сумела за время путешествия сама стать своей) засолить грибов, отжать и поставить под гнет капусту. Он уже предвкушал приятную зиму в окружении домашних заготовок, хотя и обещал клятвенно, что с Хельдом, когда тот соберется к
себе в Юбель, отправит подводу и уж по крайней мере половину того, что Аир тут наготовит. Так что девушка старалась на всех.
        Но в этот день все почему-то валилось из рук. Она не могла понять, что же случилось. Попыталась пошить — иголка так и осталась в ткани непотревоженной. Наконец встала и, накинув короткий плащ, засобиралась на улицу. Погулять. Никого из мужчин дома не было — Гердер пошел к кузнецу править инструмент, Фроун и Хельд — к сапожнику, Тагель — к цирюльнику, а Ридо — на рынок, тот, что побольше, присмотреть себе рабыню. Он планировал взять ее с собой в Ховостол, чтоб не было необходимости готовить и стирать самому, да заодно рассчитывал добиться от нее кое-чего еще, того, что способно подсластить мужчине жизнь. Аир не думала, что ее может поджидать что-либо опасное, но по уговору с мужем, старательно подбирая буквы, нацарапала у входа мелом на стене «ушла гулять» и, сама уж не зная зачем, подхватила с собой свою тяжелую сумку. Не ту сумочку, которая могла сойти за кошелечек и которую можно было пристегнуть к плащу или поясу, а большую, седельную, даже не выложив оттуда вещи, которые там лежали. И, только уже выйдя на улицу, заглянула внутрь.
        Поверх прочих вещей в сумке лежала книга.
        «Почему бы и нет,  — слегка оживилась Аир.  — Пойду в книжную лавку… Или нет, лучше в храм, вот куда. Наверняка книга на старинном языке, а такой если где и читают свободно, то среди жрецов. Узнаю у них заодно, что это за книга».
        Она и раньше заглядывала в нее, гладила толстые пергаментные страницы, рассматривала единственную в книге миниатюру с изображением женщины в тоге, держащей в руках меч и щит, причем не так, как их держат воины, а словно бы напоказ, любовалась аккуратным, тщательным строем букв и закрывала опять. Она еще не могла понять в этой книге ни одного слова сложней простенького местоимения. Но ее почему-то влекло к этому тому, и она уже сомневалась, что когда-нибудь захочет его продать, даже если предложат очень большие деньги.
        Но почему бы не спросить? Разве кто-нибудь станет отнимать у нее эту книгу силой? Вряд ли. Не те в Беане законы.
        На улицах почему-то было очень мало народу, но, охваченная какой-то лихорадочной жаждой, Аир не обратила на это внимания, она все шла и шла вперед, захваченная своими мыслями, только придерживала на боку сумку. Иногда поглядывала по сторонам, потому что в этой части города бывать ей раньше почти не приходилось. Конечно, она знала дорогу к храму, Хельд в первый же день подробно ей объяснил, и Аир как-то даже прогулялась в ту сторону, полюбовалась изящной архитектурой Божьего Дома. Она вообще была поражена до немоты размахом строительства в Беане и количеством домов, самых разных, которые для нее прежде вполне сошли бы за дворец, если б она не видела в Белом Лотосе настоящего дворца. Но тамошнего храма она не видела, потому не смогла припомнить что-либо более величественное и прекрасное, чем беанский Дом Бога. Первое впечатление ничем не было испорчено.
        Аир шла и постепенно начала понимать, что увязает в толпе. Людей вдруг в момент стало очень много, и стояли они плотно… Вернее, не стояли, а перемещались, и весьма хаотично. Девушка подалась назад. Она плохо знала, что может быть в этой части города, и решила, что попала на еще один рынок, может быть, какой-то особый, имеющий отношение к храму. Прошла немного назад и выбрала другой путь.
        С другой стороны проход оказался свободным. Аир миновала несколько домов и уже подошла к площади, когда вдруг поняла, что она движется в широком коридоре между двумя плотными толпами, и люди, стиснувшись плечами, стоят и молча смотрят на нее. Девушка опешила и остановилась, оглядываясь, но никто не спешил гнать ее, даже солдаты в белоснежных туниках, которые, видимо, следили за тем, чтоб проход этот, в который она уже заступила, оставался широким. На одного из них, высокого, чья туника была прошита серебряной нитью, Аир посмотрела беспомощно, надеясь, что он сейчас подскажет ей, что делать, может быть, махнет, или даже прикрикнет, велит убираться… Воин посмотрел в отчаянные глаза девушки, шагнул к ней, слегка взял за плечо и подтолкнул вперед.
        — Иди уж,  — добродушно сказал он.
        И, перепуганная, она пошла вперед, прижимая к груди сумку с книгой.
        Шла, оглядываясь, и видела, как люди по сторонам прохода становились на вид все богаче и богаче. Они стояли молча, лишь изредка перешептывались о чем-то и смотрели на нее с ожиданием и любопытством. Аир не знала, откуда в ней взялось достаточно уверенности в себе, чтоб находиться вот так вот, на всеобщем обозрении, возможно, то, что за нее опять сделали выбор. В конце концов, раз солдат сказал ей идти вперед, то на него при случае и свалить можно будет.
        Она шла, и постепенно испуг снова вернулся на свое место, потому что девушка перестала разглядывать стоящих справа и слева простых горожан и посмотрела вперед. И увидела заполнившую ступени толпу в шелках, бархате и парче, при мечах и изукрашенных поясах, мрачную и выжидающую. Аир споткнулась, но в тот же момент на колокольне храма стали бить колокола, возвещая полдень. Толпа (и та, что победнее, и та, что в роскошных одеяниях) дрогнула и заволновалась, и тут стоящий на самом верху человек в серебряной парче, лежащей на фигуре красивыми складками, поднял руку.
        — Подойди сюда, дитя,  — сказал он мягко.  — Подойди ко мне.
        Девушка принялась поспешно подниматься по лестнице, все так же прижимая к себе сумку, а знать, окружавшая первосвященника, просто онемела. Какое отношение эта девчонка может иметь к выбору преемника императора? Почему первосвященник вдруг занялся посторонними делами? И если дела не посторонние, то какие же?
        А девушка, чувствуя все-таки, что здесь она не к месту, и желая хоть как-то оправдать свое появление на ступенях храма в таком блестящем обществе, запустила руки в сумку, выудила книгу и, робея, протянула ее человеку в серебряной парче. Высший Магистр осторожно принял у нее тяжелый фолиант, вгляделся — и обмер.
        — Господь сказал свое слово,  — провозгласил он через некоторое время, чувствуя, как восторг и благоговение, оставившие его прошлой ночью в успокоении, возвращаются, чтоб придать сил.  — Господь назвал свою избранницу.
        Заявление это было так неожиданно, что какое-то время на площади и на ступенях царила полная тишина. Но, конечно, оцепенение не могло длиться долго.
        — Что?  — заревел несдержанный Гвесмир Тевега.  — Что значит избранница? Она, что ли, будет выбирать?
        — Нет.  — Первосвященник по сравнению с графом был сама сдержанность. Хотя, говоря откровенно, сам немного удивился своей невозмутимости.  — Выбор делает Бог. И он выбрал ее.
        — Что?!  — Этот выкрик был еще громче.  — Ее?..
        — Постойте.  — Эрно слегка придержал графа за рукав.  — Святейший, вы хотите сказать, что в качестве нового правителя называете ее?
        — Да.
        Большинство присутствующих в этой почетной части площади относились к Высшему Магистру с должным уважением, потому смех, прозвучавший в ответ, получился жидковатым — смеялись разве что Эрно, советник Лео, Маймер и Родбар. Даже Вален, который во всем мире верил по-настоящему только в магию и ее возможности, воздержался от надменного смеха и, пощипывая подбородок, стал ожидать продолжения. Остальные, слишком набожные, или слишком умные, чтоб смеяться в ответ на слова Рено де Навага, приготовились оценить пояснения первосвященника.
        А Аир просто ничего не понимала и потерянно стояла перед Высшим Магистром, смущенно тиская на груди плащ.
        — Я ждал веления Господа и сказал, что он явит свою волю. Он явил ее.
        — Что за воля?  — рявкнул Гвесмир, но увял под взглядом Рено. Первосвященник нисколько не хуже Родбара Хельдена умел смирять противников взглядом, особенно крикливых. Крикливый противник легко поддается чужой сильной воле, если он, конечно, трезв.
        — Я ответил,  — холодно произнес Высший Магистр.
        — Постойте.  — Эрно отстранил с дороги графа Тевега, причем даже не слишком уважительно.  — Мы все хотим слышать, что же решило ваши сомнения и что же явилось для вас знамением? Развейте и наши сомнения, Святейший.
        Рено де Навага спокойно поднял и показал всем книгу.
        — Я советую вам присмотреться. Это потерянная Книга Закона, написанная девятью апологетами под присмотром и по благословению Господа нашего. Такое чудо Бог являет мне впервые за мою жизнь, и за вашу, думаю, тоже.
        На мгновение Эрно Рутвен опешил. Он, несомненно, по описаниям знал Книгу Закона, по крайней мере знал о ней и догадывался, что уж первосвященник-то, видевший и державший ее в руках не раз, сможет узнать реликвию, но, говоря по правде, ничего подобного не ожидал. И отрицать, что видит перед собой именно Книгу Закона, не мог тоже. Как это отрицать? Разве что усомниться…
        — А вы уверены, что эта книга — именно та, которая была написана апологетами, а не копия, к примеру?
        Вместо ответа Рено де Навага открыл книгу и показал всем. И не то чтобы вокруг него стояло много тех, кто способен был разобраться в шрифте или сыграть роль экспертов. Но почему-то никто не стал выражать сомнения в подлинности книги. От нее веяло древностью, и что-то чувствовалось в шрифтах, в малых и больших буквицах, в отделке страниц. Что-то глубоко древнее и священное, такое, чего не подделать.
        Рено сделал шаг назад и водрузил том на немедленно подставленный младшими священнослужителями столик. Сердце у него пело — не далее как вчера он скорбел, что не позаботился спасти священную реликвию из бывшей столицы, и вот Господь являет ему все свое могущество, возвратив свой былой дар из небытия. Высший Магистр огладил переплет, после чего поднял благосклонный взгляд на принесшую его девушку. И узнал ее. Это она, та, что явилась ему на одну краткую долю секунды во время ночного бдения. Это ее густые темно-русые волосы и ясные, слегка испуганные голубые глаза. Последнее сомнение покинуло его сердце, и первосвященник понял, что только что сам Господь говорил его устами.
        — Да, Книга Закона наверняка послана нам самим Богом,  — дипломатично согласился Эрно.  — Но разве это говорит о том, что девушка должна быть коронована? Вовсе нет. Это не говорит ни о чем.
        Знать вокруг одобрительно и согласно загудела. Не все, надо признать. Не все.
        — Для вас, возможно. Потому говорю я,  — спокойно ответил Высший Магистр.
        — Вы не можете назвать ее императрицей,  — холодно сказал Маймер, граф Руйвесский,  — хотя бы потому, что она простолюдинка.
        — Это не имеет никакого значения. Ваш предок, получивший дворянство из рук Гваэра Огдевер, тоже был простолюдином,  — невозмутимо сказал Рено, проявив недюжинные знания истории рода Нарит.
        Маймер нахмурился. А Эрно стал оглядываться.
        Многие из графов и баронов молчали и, похоже, совершенно не желали спорить с Высшим Магистром. То ли боялись, то ли сомневались…
        — Господа,  — рассудительно и негромко заговорил Вален, почувствовав, что столь близкая цель уверенно ускользает у него из рук и что теперь остался едва ли не последний шанс добиться своего. Он был уверен, что гражданская война начнется прямо здесь и сейчас, и сделать с этим ничего нельзя.  — Святейший. Надлежит ли нам множить рознь? Думаю, нет. Также, думаю, со мной согласятся все — правитель должен восходить на трон при всеобщем одобрении. Если мы не пришли к какому-то единому решению, быть может, стоит отложить принятие окончательного решения? Мне кажется, коронация должна быть предпринята в условиях полного единодушия хотя бы для того, чтоб потом не случилось гражданской войны.
        — Империи нужен правитель,  — сказал первосвященник.
        — Совершенно верно,  — внутренне Вален возликовал, поскольку услышал как раз то, что хотел, но внешне остался невозмутимым.  — И как можно скорее. Потому у меня есть такое предложение — пусть будет назначен временный правитель, регент. На все то время, которое будет необходимо на решение проблемы трона.
        Аир, продолжая стоять в шаге от Рено де Навага, ничего не понимала из того, что происходило вокруг. Она была в состоянии смятения и даже, пожалуй, одурения, и понимала из всего только то, что книгу ей, похоже, не вернут.
        А предложение Рутао не кануло в тишину и забвение, запорхало от графа к графу, от барона к барону. Каждый понял одно — есть возможность принять временное решение, а потом делить Империю в свое удовольствие. Мало кто из знати не любил приятные и необременительные междоусобные войны, которые вроде охоты и развлекают, и горячат кровь, и не слишком опасны.
        Но Рено не склонен был давать драчунам шанс.
        — Господь сделал свой выбор, и она, эта девушка, кто бы она ни была, избранница Божия!
        — Судьба трона — дело светское, а не религиозное!  — резко бросил советник.
        Высший Магистр величаво повернул в его сторону голову.
        — Вы ошибаетесь, лорд Тайрвин. В былые времена волей Серебряного Бога трон был основан, и он волен в нем и его судьбе.
        А вокруг закручивался спор, каждый твердил свое, и на площади, где толпились и напирали простолюдины, уже не осталось и следа широкого прохода, по которому к ступеням подошла Аир. Горожане не слышали, конечно, о чем шла речь у входа в храм, но по жестам и движениям понимали, что Высшему Магистру, Устам Божьим на земле, отказываются повиноваться, и им это не нравилось. Плебсу было безразлично, кого назовут наследником почившего императора, но первосвященник пользовался у них слишком большим уважением, перед ним преклонялись и не могли без сопротивления снести небрежение к его выбору. И самые разумные из дворян, даже те, что верили не в Бога, а в силу, стали понимать, что Эдвард Рено Ондвельф де Навага переиграл их. Потому что, махни он сейчас рукой, толпа растерзает их, невзирая на титулы и те войска, которые ждут их в родовых замках. Потому что его авторитет куда выше в глазах черни, чем золоченые гарды мечей и графские и баронские перстни.
        Особенно охотно в это поверили те, кто не имел больших шансов на корону. Да и немного было тех, кто живо на нее рассчитывал — граф Нарит, граф Бибрак, граф Опинео, да и, пожалуй, все. Тем же, что поменьше властью и владениями, по большому счету было все равно, кто сядет на трон, и даже, пожалуй, неплохо, если это будет кто-нибудь слабый. За слабого правителя кто-то должен править из более опытных, кроме того, слабый император будет не в силах держать дворян в руках. Вот когда можно будет всласть повоевать и поразбойничать. И вообще пожить в свое удовольствие, не оглядываясь на отблеск короны. Кроме того, когда поводья выпадут из рук, не привычных к такому бремени, почему бы не свергнуть неудачливую правительницу? А при таком раскладе случай может швырнуть на вершины власти того, кто никак не способен рассчитывать на такую удачу сейчас. Почему же не подыграть Высшему Магистру, коль скоро в ближнем загляде это более опасно, чем в дальнем?
        Так большинство баронов и многие графы стали подумывать о том, чтоб согласиться с первосвященником, и это начало отражаться на их лицах. Кто по какой причине готов был сдаться — не суть важно. Просто Вален спиной почуял это и понял, что проиграл.
        Но он был умен и умел мириться с проигрышем. Да и что можно сделать теперь? Перед яростью толпы ему мало поможет обретенное магическое искусство и вся магическая мощь его Академий. Слишком много сил надо, чтоб сотворить волшебство, достаточное, чтоб усмирить дикого зверя-толпу, у Рутао вне острова и магических артефактов не было таких сил. Не было даже людей, могущих помочь. А потом… Потом можно посмотреть. Главное — терпение и осторожность.
        И маг тоже решил не спорить. Пока.
        — Она — избранница Божия,  — повторил первосвященник звучно, так, что его услышали и на площади.  — Кто посмеет противиться Его воле?
        Эрно, который, конечно, как хороший политик не мог не принять в расчет всех факторов, не собирался и сдаваться.
        — Если эта девушка — избранница Господа,  — начал он спокойно и внушительно,  — то никто из нас, конечно, не станет оспаривать этого. Но мы не освящены Его вниманием, и дела небесные для наших душ не так понятны и близки, как для вашей, Святейший,  — вежливый поклон в сторону Рено. Окружающие прислушались со вниманием, и даже приунывший, напряженный советник немного воспрял духом. Ему никак не хотелось умирать даже за такую святыню, как трон или власть совета знати, ущемляемая на его глазах, но не хотелось и отступать, и он поверил, что Эрно сумеет найти выход.  — Явите нам знамение, подтверждающее, что эта девушка и в самом деле избранница Божья, и мы склонимся перед ней.  — Взгляд налево, взгляд направо, ищущий поддержки.
        Идея понравилась всем. Впрочем, ее и раньше одобряли. Эрно повернулся к Высшему Магистру и, ожидая хоть тени растерянности на его лице, вежливо поклонился и показал рукой, мол, не соблаговолите ли?..
        Рено улыбнулся и протянул руку к девушке, все еще неподвижно стоящей перед ним (судя по ее лицу, она по-прежнему не понимала, что же происходит).
        — Дитя мое,  — ласково сказал он,  — помоги мне.
        Она подняла глаза и, зачарованная, уже не смогла их опустить. Во взгляде первосвященника она увидела ослепительно синее небо и ту благодать, которой нельзя пренебречь. Но это вовсе не помешало ей безошибочно сунуть руку в сумку на плече и с некоторым трудом вытянуть наружу плоскую деревянную шкатулку с серебряной оковкой. Аир наконец выпутала ее и доверчиво протянула синеглазому первосвященнику. И только после того, как он коснулся шкатулки, смущенно отвела глаза. Рено осторожно перехватил шкатулку, открыл… и только выдохнул.
        На темном складчатом бархате в углублении деревянного футляра лежала, искрясь в полуденном свете, императорская корона. Такая, какой ее описывали летописи, та, которая была оставлена в Белом Лотосе во время бегства. Та, о судьбе которой ничего не было известно.
        — Знамение!  — крикнул он и высоко поднял корону, решившись-таки дотронуться до нее.  — Вот оно, знамение.
        И толпа ахнула единообразно — что плебс, что знать.
        Драгоценные камни на белом ободке и цветках лотоса полыхнули блеском в свете полуденного солнца. Казалось, первосвященник держит в руках живой огонь. Скромная на первый взгляд, изящная корона ослепила Валена, он прикрыл глаза и тут же понял, что дело не в блеске. Драгоценность полыхала магией, древней и совершенной. Рутао первым понял, что регалия подлинная и слегка подался назад. Он уже понял, в чем дело, поскольку узнал девушку — супругу того рейнджера, с которым договаривался о деле. «Значит, они проникли в сокровищницу,  — зло подумал он, но тут же оборвал себя.  — Не они. Кишка тонка у этих наемников. Это она. И она же сумела распознать корону… Или нет…» Но потом вспомнил, что короны, как говорили, могли коснуться только коронованные особы и первосвященник, и понял, что ничего тут уже не сделаешь. Если корона заранее признала в девчонке хозяйку…
        Эрно смотрел на происходящее с беспомощной яростью. Его же оружие обернулось к нему острием.
        — Она законная наследница трона Империи,  — уже тише произнес Рено, опуская корону и аккуратно укладывая ее в футляр, на изумление легкий, хоть и деревянный. Он уже почти не чувствовал вокруг себя сопротивления — большая часть дворянства, особенно незнатного, согласно склонила головы. Почти все…
        — Что?  — взревел Гвесмир Тевега.  — Наследница? А еще какие побрякушки у нее окажутся в сумке? Думаете, нас убедит какой-то кусок золота с камешками? Мы не так легковерны!
        — Возьмите себя в руки, граф,  — холодно одернул Оубер Товель.
        — Заткнись, сопляк! Еще ни один святоша не смел так оскорблять меня! Чтоб я преклонил колено перед этой пейзанкой? А может, и оба?
        — Почему бы вам не преклонить оба колена, граф,  — сказал, не оборачиваясь, Высший Магистр.
        И всегда-то несдержанный, Гвесмер в ответ выдернул из ножен огромный меч и свирепо махнул им — то ли в сторону Аир, то ли в сторону Рено. Вернее, попытался махнуть…
        Человек в длинном белом плаще, который стоял за плечом Оубера Товеля, скользяще стремительно шагнул в его сторону, одним движением головы откидывая капюшон, из-под которого рассыпались на плечи темные волосы и сверкнули серые глаза. Матово блеснул в полуденном солнце выхваченный из-под плаща клинок и заскрежетал, столкнувшись в воздухе с мечом графа Тевега. И замер в напряжении, сдерживая напор закаленной стали и всего солидного веса графского тела.
        — Вам следовало бы убрать меч, сударь,  — проговорил он с опасной интонацией, но не угрожая, а скорее предостерегая.  — И взять себя в руки. И никогда больше не повторять подобного.
        — Граф Рутвен?  — Тевега замер в изумлении, с некрасиво отвисшей нижней челюстью.
        Гордон не счел нужным подтверждать очевидный факт, лишь слегка подтолкнул меч Гвесмера и отшвырнул его от себя эффектно легко, поскольку давление тела исчезло. И встал отчасти демонстративно, отчасти продуманно, так, чтоб каждому стало ясно — он защищает эту девушку.
        Эрно поднял голову, посмотрел на того, кого Тевега поименовал графом Рутвеном, и отшатнулся. Между братьями не существовало любви, а теперь Эрно вдобавок напугала реальная, по его мнению, возможность, что порывистый родственник пожелает наказать его за то, что семь лет с его исчезновения Эрно именовали графом. Это был лишь минутный страх, и зиждился он на той бешеной нечестивой радости, которую младший брат испытал в тот момент, когда ему сообщили, что старший пропал без вести в море. И на миг Эрно показалось, что Гордон прочтет его мысли и взъярится. Потому он попятился так испуганно, словно сам приказал похитить его и продать в рабство, а вот теперь пришла расплата.
        — Граф Рутвен,  — повторил за Гвесмером Маймер и отступил на шаг.  — Вы живы…
        — Да, я жив,  — подтвердил Гордон, после чего повернулся к Аир, преклонил перед ней колено и положил свой меч у ее ног.
        Рено Ондвельф де Навага получил возможность убедиться, что авторитет молодого Рутвена был даже выше, чем он ожидал. При виде его движения большая часть тех, кто подумывал все-таки как-то увильнуть от присяги и вообще, может быть, не присутствовать на коронации в знак неприятия, явно решили остаться. Горячий граф Тевега скис и будто бы совершенно примирился со сложившимся положением дел. Остальных же появление лорда, считавшегося мертвым, произвело впечатление едва ли не более серьезное, чем демонстрация Книги Закона и древней короны династии Огдевер.
        А толпа на площади уже вовсю приветствовала ту, которую Высший Магистр, Уста Бога на земле, провозгласил новой правительницей. Никому из простолюдинов в общем-то не было дела до того, кто она и как выглядит. Это заинтересует людей потом.
        Первосвященник потянулся и взял девушку за руку.
        — Идем, дитя мое. Тебе нужно приготовиться.
        И Аир, вялая и ошеломленная, словно напоенная зельем полусна, какое дают приготовленным для приношения жертвам, покорно пошла за ним.
        Вален был ошеломлен. Эта неожиданность, свалившаяся на него, да и не только на него — на всех, кто еще вчера серьезно решал судьбу трона, и был уверен, что властен ее решить,  — совершенно выбила его из колеи. Он хотел уйти, но обнаружил себя уже в дверях храма и понял, что демонстративно покинуть назревающую церемонию прямо сейчас может быть опасно. Он был игрок, нет слов, и многое поставил на свой выигрыш, но играть до последнего, ставить на кон свою жизнь и существование Академий он не собирался. Следовало смириться. И попытаться возможно скорее заручиться поддержкой новой правительницы, если она окажется дельной и сильной.
        Кто-то вдруг схватил его за рукав, и, обернувшись, он увидел искаженное лицо Ирлины. Оказывается, она присутствовала на площади.
        — Что это?  — шепотом взвизгнула она.  — Что это, а? А вы мне сказали, что будете править! Что защитите!
        — Заткнись!  — прошипел он, оттаскивая ее в сторону.  — Нашла место кричать!
        — Вы обещали!  — Она захлебывалась воздухом.  — Вы обещали титул моему старшему сыну. И деньги. Где все это? Как вы этого добьетесь?
        — Я обещал тебе титул, если стану правителем.
        — Неправда!..
        — Заткнись! Если будешь себя хорошо вести и не орать на всех перекрестках, я дам тебе деньги. Обеспечу тебя на первых порах, чтоб ты не побиралась. А будешь работать — будешь хорошо жить. Детей у тебя много, прокормитесь.
        Ирлину трясло, она захлебывалась от обиды и ярости на человека, который так ее обманул.
        — Зачем я только пошла на это?!  — выдавила она.  — Зачем? Он, может, еще лет десять протянул бы. Он бы сам мне титул дал…
        — Ты уже это сделала, чего теперь причитать?  — раздраженно отмахнулся Вален. Он хотел обдумать сложившееся положение и составить план действий на будущее, но причитания женщины мешали.
        Она вцепилась в его рукав.
        — Если я не получу титул, я всем расскажу, слышишь? Слышишь, чертов маг? Я всем расскажу, отчего умер император!
        Рутао посмотрел на Ирлину отстраненным, холодным любопытством.
        — Да? А ты знаешь, как казнят цареубийц? Не знаешь? Рассказать?
        — Тебя казнят!
        — Меня? Вот и нет. Это ты прикончила своего благодетеля, человека, который любил тебя и дал тебе все. Это ты, простолюдинка, воткнула императору в ухо отравленную булавку,  — нагнувшись, Рутао шептал это в ухо Ирлине почти ласково.  — Иди расскажи об этом всем!
        — Я скажу, что ты меня заставил!  — тихонько вскрикнула она.
        — И кто тебе поверит?
        Она лихорадочно шарила рукой у горла.
        — Я покажу им твою бабочку! Бабочку…
        — Эту, что ли?  — Вален на мгновение развел пальцы, и Ирлина узнала это изысканное ювелирное украшение. Ахнула, зашарила в одежде. Бабочки не было.
        Рутао холодно рассмеялся. Потом нагнулся и сказала ей на ухо:
        — Выбирай, девочка. Если будешь молчать, я дам тебе денег. Если шепнешь хоть слово — умрешь в пытках. Новый император постарается наказать тебя зрелищно, уж поверь мне. Чтоб его считали справедливым. А я докажу, что никогда не был с тобой знаком.
        И, закончив, поспешил уйти, потому что на них уже посматривали с удивлением. Муж с женой ссорятся, что ли? Нашли место, тоже, на пороге храма!
        Вален ушел, а Ирлина осталась сидеть на камне, куда опустилась, и плакала, закрыв лицо руками. Несчастная и испуганная, как все обманутые жертвы любого из миров…



        Глава 12

        Аир не сопротивлялась, когда ее раздели, тем более что, оставив девушку с двумя высокими, похожими друг на друга как сестры, рабынями, первосвященник тактично ушел. Аир не спорила, когда стали надевать новую одежду. Сперва шелковую белую рубашку с широкой парчовой полосой по подолу, потом откуда-то принесенный синий бархатный лиф и такую же юбку, тоже расшитые серебром, а поверх — роскошную широкую хламиду из чередующихся полос серебряной и золотой парчи (это чередование символизировало близость и в то же время отсутствие единства между властью духовной и светской, к которым император либо же императрица равно должны иметь отношение). Принесли и надели уйму украшений на руки, шею и голову Аир. Многие были чересчур тяжеловесны, но зато роскошны, бесценны, и им вели строгий учет. Одевание не заняло много времени, и спустя полчаса причесанная, надушенная и наряженная девушка уже была приведена в малый притвор храма по боковой галерее, которую называли Золотой, во-первых, потому что она единственная была отделана золотом, а во-вторых, предназначалась исключительно для представителей императорской
семьи.
        Ее поставили у алтаря, полыхающего всеми оттенками свечного пламени, распахнули врата, отодвинули деревянные ширмы, и церемония началась. В отступление от обычаев при помазываемой императрице находились не только первосвященник, Магистр Закона, державший чашу со священным маслом, и Магистр Слова, поддерживающий корону на бархатной подушечке, но и сухонький, почти незаметный старичок в золотистом бархате. Он то и дело наклонялся к уху девушки и шепотом подсказывал, что и как нужно делать. В какой момент преклонять колени на ловко подложенный под ноги шерстяной коврик, в какой вставать, когда снимать с рук и раскладывать на больших серебряных блюдах, бесшумно подносимых служками, браслеты и кольца, когда скинуть с плеч хламиду и когда положить на алтарь руку. Он тихонько шептал ей на ухо слова, а она повторяла их голосом глухим то ли от волнения, то ли от непонимания, поскольку до сих пор не могла понять, снится ей или нет. Высший Магистр звучно спрашивал ее о чем-то, но она не вникала ни в то, что слышала, ни в то, что говорила сама. Потом первосвященник коснулся лба Аир смоченной в масле рукой,
осторожно, словно драгоценную вазу из фаянса, взял девушку за руку и подвел к трону, установленному поодаль от алтаря, совсем близко от изображения Серебряного Бога и большого окна, в которое врывался солнечный свет.
        Она села и слегка прижмурилась. Отражаясь от полированных украшений арки алтаря, от граненых кусков хрусталя и стекла, ей в лицо били солнечные лучи. Аир зажмурилась, и потому прикосновение к волосам стало для нее неожиданностью. Она вздрогнула, но тут же притихла, не желая никому помешать. Тяжесть на голове и ликующие крики, затопившие храм до самого верха купола, подсказали ей, что корона была возложена на ее голову.
        Потом нажатием на руку первосвященник заставил ее встать, и слегка озябшие плечи девушки охватило мягкое, нежное, ласковое тепло. «Мех»,  — определила она и скосила глаза. Великолепие горностаев, которых ей набросили на плечи, поразило ее. Снова у самого уха зашелестел шепот, и Аир покорно повторила все, что ей нашептали. Покорно и бездумно.
        А спустя несколько десятков минут она уже смотрела на Высшего Магистра, сидя в одной из уютно убранных комнат, и тупо разглядывала поставленные перед нею блюда с лакомствами.
        — Думаю, вам необходимо подкрепиться, ваше величество,  — ласково и очень мягко заметил Рено.
        Она подняла голову.
        — Вы что, все это всерьез?  — спросила она.
        Он улыбнулся.
        — Совершенно всерьез.
        — Но вы даже не знаете, кто я! Не знаете ни происхождения моего, ни имени…
        — Поверьте, это не имеет значения, если Господь высказался в вашу пользу.
        — Но я простая крестьянка, э-э…
        — Рено де Навага. Я первосвященник Серебряного Храма.
        — Святейший,  — ахнула Аир и попыталась преклонить колени.
        Высший Магистр удержал ее, только и позволил, что поцеловать свой перстень.
        — Вам не подобает это, ваше величество.
        — Какое я величество,  — отмахнулась она, смущенная, что не признала первого Божьего слугу.
        — Послушайте, вас совершенно серьезно короновали, и теперь уже не имеет значения, кто вы были раньше. Теперь имеет значение только то, что вы — императрица.
        Аир вздохнула, опустив голову. Потом вдруг вздернула ее и посмотрела на Рено внимательно и не без проницательности.
        — Но вы, я думаю, понимаете, что я не умела и не умею повелевать. Почему бы вам было не выбрать кого-нибудь из знати?
        — Выбирал не я. Выбирал Бог.
        — А зачем было привлекать его к решению этой проблемы? Можно было обойтись силами простых смертных.
        — Династия должна быть благословлена Богом,  — назидательно проговорил первосвященник.  — Дело в первую очередь в этом.
        — И вы выбрали такого правителя, за которого можно будет править, верно?
        Рено запрокинул голову и расхохотался.
        — Дитя мое, если ты задала подобный вопрос, то это уже означает, что ты не из тех, кем можно легко управлять.
        — Совсем не обязательно,  — ответила она.
        Ее взгляд был остр, как игла, его же — мягок и ласков. Он никогда не смотрел ни на кого разгневанно или холодно, но ему этого и не требовалось. Его мягкость способна была крошить камень.
        — Дитя мое — надеюсь, вы простите мне, ваше величество, что я называю вас так…
        — Вне всяких сомнений.
        — Дитя мое, искусству повелевать учатся, как и любому другому.
        — Чтоб овладеть искусством, нужен талант.
        — Зачастую его можно искупить опытом и советами тех, кто искушен. Поверьте, у вас будут те, кто захочет обучить вас искусству править.
        Аир встала и отошла к окну — большому, хоть с земли оно казалось не шире бойницы, вытянутому вверх, уже забранному зимней рамой с кусочками стекла в переплете. Стекло было мутное, малопрозрачное и пропускало только свет. Разглядеть через него сад было невозможно. Девушка все еще была одета в плохо сидящий лиф и слишком длинную юбку из синего бархата, вышитого серебряными цветками, похожими на лотосы, потому что подходящую одежду еще не доставили. Какое-то время она разглядывала песчинки, попавшие в оконное стекло и так и оставшиеся там навсегда, потом вернулась к столу. Яства, которые ждали ее там, никогда не попадались ей прежде, да она и не стала бы мучиться, приготавливая нечто подобное. Если ей хотелось сладкого, она ела сдобные булочки или мед, а нечто более сложное представлялось уже излишеством.
        Но и они не слишком привлекали ее сейчас. Смятение лишало девушку аппетита. Задумавшись, она поднесла к лицу руку.
        — Господи, мой муж, наверное, умирает от тревоги,  — проговорила она внезапно.
        — Вы были замужем?  — уточнил Рено.
        — Почему была?  — удивилась Аир.  — Или вы будете настаивать на разводе?
        — Нисколько. Просто, думаю, свадьбу нелишне будет сыграть еще раз, так, как подобает играть императорские свадьбы. Чтоб не возникало вопросов и сомнений… Скажите, у вас есть дети, ваше величество?
        — Нет.  — Девушка непонятно почему покраснела.
        — Тем лучше. Дети родятся уже под сенью короны, и не будет сомнений в их правах. А за вашим мужем, если желаете, я прикажу послать.
        Аир кивнула и села к столу. Придвинула к себе тарелочку и принялась лакомиться орехами в застывшем слитком медовом сиропе. Рабыня — одна из тех двух, которые одевали ее к церемонии,  — подала ей кубок и налила туда темно-алой жидкости из хрустального графина. Новоиспеченная императрица прежде никогда не пила вина, только пиво, и то не лучшего качества, домашнее, и поразилась аромату и сладости вина. И сама не заметила, как захмелела, потому что этот хмель был иным, чем от пива, незнакомым ей. Попробовав орехи, она придвинула к себе блюдо с черносливом, изюмом и финиками, а потом отрезала пирога с ягодами и сливками. Все это были лакомства, но несколько кусков вполне утолили внезапно обрушившийся на Аир голод, а вино утолило жажду.
        В комнату вновь вступил первосвященник и с улыбкой сообщил:
        — Ваш супруг был так любезен, что избавил нас от поисков и сам искал случая к вам попасть,  — и посторонился.
        Внутрь влетел Хельд и остановился у стола, глядя на супругу в красивом бархатном платье, с изящной прической, с розблеском драгоценных камней на шее. Высший Магистр тактично отступил и закрыл за собой дверь.
        — Что случилось, Аир?  — спросил рейнджер.  — Я не понимаю…
        — Я тоже,  — перебила она.
        — Но я был на церемонии. Я видел… Видел то, что с тобой делали. Я не понимаю.
        — Первосвященник сказал мне, что это была подлинная церемония… Ты собираешься и дальше стоять? Может, присядешь?
        Хельд опустился в кресло и уставился на подставленный ему бокал. Когда его окрасило темно-алое вино, он порывисто поднес его к губам и опорожнил одним духом. Приготовился сморщиться, как привык, но обнаружил, что напиток прян и мягок, что он ароматен и ласков, почувствовал, как он тут же растекся по жилам терпким огнем и подарил телу легкость.
        — Знатное вино,  — отметил он.  — Из императорских подвалов, я угадал? Или это первосвященник потчует тебя своим?
        — Я его не спрашивала.
        — Понимаю, были вопросы поважнее. Так что он сказал?
        — Что я избранница Бога и что теперь мне предстоит сидеть на троне.
        — Но это же абсурд!  — Хельд вскочил на ноги.  — Ничто не дается даром, тем более такие подарки! Кроме того, ты даже не дворянка.
        Аир пожала плечами.
        — Может, ты сам поговоришь с ним? Что поделать, я плохо понимаю, что происходит, но церемония была настоящей, это точно.
        — Я поговорю с ним,  — пообещал рейнджер.
        В следующий миг, прерывая их разговор, раздался осторожный стук в дверь, и в покои заглянула рабыня. Лицо у нее было смущенное и слегка испуганное.
        — Госпожа… э-э… Ваше величество, доставили платье. Изволите посмотреть?
        Аир кивнула и встала из-за стола. Вторая рабыня, которая оставалась в комнате, стала поспешно принимать у первой свертки и разворачивать их на низкой тахте у стены.
        — Очень кстати,  — сказала императрица своему мужу.  — Я переоденусь, а ты поговоришь с первосвященником.  — Она быстро пересекла комнату и на миг приникла к Хельду, жалобно глядя на него снизу вверх.  — А потом приходи, ладно? Мне так страшно одной.
        Рейнджер обнял ее и слегка прижал к себе. Рабыни поглядывали на них искоса и с глубоким любопытством.
        — Я сейчас,  — пообещал он, слегка расправляя плечи, словно бы казаться сильнее — ничто так благотворно не действует на самочувствие мужчины, как трогательная в своей хрупкости женщина, просящая защиты.  — Только поговорю и вернусь. Но надо все прояснить, ты же понимаешь. Я сейчас выясню точно, что им от тебя надо. Только не волнуйся раньше времени,  — и вышел.
        В свертках оказалось все, что только может понадобиться знатной женщине — до батистового белья, до тонких шелковых чулок, таких невесомых и прозрачных, что их можно было принять за творение фей, до вуали, затканной цветами по кромке. Рабыни, не позволяя Аир даже самую малость делать самой, сноровисто раздели ее, а затем облачили, да так ловко, как могут только привычные к этому занятию служанки. Оба платья — и нижнее, гладко-белое, и верхнее — тяжелое, парчовое, в вышивке, были из тех, что подгоняются по фигуре, шнуруясь на боках. Легко догадаться, что даже волшебная игла в руках опытного портного не смогла бы так споро сшить платье по мерке девушки, конечно, ей принесли готовое, лишь позаботившись, чтоб оно подходило как можно лучше.
        Аир никогда даже не видела подобных нарядов (женщины, которые так одеваются, не ходят по улицам, они ездят в экипажах или их носят в паланкинах) и только наблюдала за работой служанок, в восхищении замирая в неподвижности. В обилии шнуровок, завязок, застежек и крючочков она сама тут же запуталась бы, но никто и не думал предоставлять юной императрице разбираться с этими премудростями в одиночку. Она старалась запоминать последовательность действий, поскольку ей пришла в голову мысль, что снять этот наряд будет так же сложно, как надеть. А ложиться в нем спать — она решила — будет неудобно. Привычная сама себя обслуживать, она не подумала, что перед сном ее точно так же разденут, как одевают сейчас.
        Вернувшийся мрачный Хельд сперва замер в восхищении, рассматривая свою разодетую и причесанную заново жену, потом подошел и по-хозяйски обнял ее. Ему пришло в голову, что, такая красивая и теперь еще и знатная, она захочет развестись с ним, и решил, что без боя ее не отдаст. То, что она красива, он раньше почти не замечал, вернее, не обращал внимания, но теперь, когда эта привлекательность была воочию явлена ухищрениями портного и парикмахера, в Хельде проснулось восхищение. И упрямство.
        — Ну что?  — спросила она, настойчиво освобождаясь из его объятий (не то чтоб они были ей неприятны, просто она стеснялась присутствия посторонних).
        — Я поговорил. Первосвященник утверждает, что все это вполне серьезно и что когда прибудет глава имперской службы безопасности с известием, что все подготовлено, ты поедешь в императорский дворец. Теперь в твой дворец.
        — Ты тоже.
        — Само собой.  — Хельд хмурился.  — Но я хотел бы прихватить наших ребят.
        — Я не хочу, чтоб ты уходил,  — пролепетала Аир.
        — Нет нужды,  — сказал вошедший в комнату Гордон Рутвен.  — Вы позволите, ваше величество?  — и поклонился ей.
        — Проходите. Я, кажется, должна вас поблагодарить — вы спасли мне жизнь.
        — Вам нет нужды меня благодарить,  — улыбнулся граф.  — Во-первых, Гвесмер не собирался убивать вас, по крайней мере сразу, хотел только припугнуть. А во-вторых, это мой долг. Я служу императору… Или императрице.
        Хельд хмуро переводил взгляд с Гордона на жену и обратно.
        — Что за опасность?  — резко спросил он.
        — Вполне понятная несколько резковатая реакция одного из графов на избрание ее величества,  — вежливо ответил Рутвен.  — Не волнуйтесь, я все время был рядом и не позволил бы случиться беде.
        Хельд пристально окинул взглядом графа и понял, что именно от него будет исходить основная опасность. Гордон же, искоса поглядывая на мужа столь понравившейся ему девушки, прикидывал, что, пожалуй, борьба того стоит. И даже не то, что девушка вдруг в одночасье стала императрицей, имело для него вес, а сама она, внезапно расцветшая. Дело стоило любых жертв.
        — Я хотел сказать, что нет нужды вам самому отправляться за вашими друзьями,  — пояснил Гордон.  — Я отправлю людей, и их привезут.
        — Да, так будет лучше всего,  — обрадовалась Аир и благодарно посмотрела на Гордона.  — Надо же, когда вы были у нас, я даже и не подумала, что вы можете быть графом.
        — Тогда я еще, можно сказать, не был графом,  — ответил Рутвен.  — Тогда для всего света графом Рутвеном был мой брат, а я считался мертвым.
        — Я так и поняла. Но теперь-то…
        — Теперь, конечно.  — Он рассмеялся.  — По лицу моего брата нельзя было сказать, что он рад. Скорее наоборот… Но, ваше величество, я, собственно, к вам по делу. Прибыл эскорт. Вы можете отправляться во дворец, как только захотите.
        — Сейчас,  — кивнула Аир.  — Я и мой муж.
        Гордон немедленно посторонился в дверях.
        Во дворец императрица прибыла без особой помпы, потому что так спешно нельзя было приготовить сколько-нибудь блестящую встречу, да и глава службы безопасности настаивал на скрытности. Но ближе к вечеру должна была произойти присяга, на которой Аир непременно следовало присутствовать, и к назначенному времени рабыни едва успели подготовить новой правительнице подобающий наряд. Чтоб скрыть недостатки платья, на Аир надели побольше украшений, так, что их совокупный и весьма солидный вес ощутимо пригнул ее к земле, и накинули роскошную горностаевую мантию, которую она уже примеряла на коронации и которая была достаточно величественна. Правда, она была с плеча предыдущего императора и потому оказалась длинновата и широка, но мех неплохо скрадывал эти недостатки. Измученный старичок в золотистом бархате помог императрице усесться на троне (она уже знала, что этот человек — распорядитель и знаток всяческих церемоний и этикета), пошептал, что ей можно сидеть молча, только кивать, и остался рядом, заверив, что немедленно подскажет, если понадобится.
        Аир сидела на троне — массивном сооружении из «каменного дерева» (дерево это серовато-белого оттенка, если его отполировать, очень похоже на отделанный гранит, почти столь же долговечно и стойко к огню), вознесенном на пять ступеней,  — и молча смотрела на подходящих по мозаичному полу лордов. Они подходили строго по старшинству титулов, а если титулы были равны, а земли одинаково богаты, то проблему решала древность рода, преклоняли колена и укладывали правую руку на лезвие императорского меча, уложенного у ног новой правительницы. Мозаика, которую они безжалостно топтали грязными сапогами, блистала яркостью красок, словно свежеположенная, и изображала подробную карту имперских земель. Те, что теперь занимали Пустоши, были отмечены серым, и Аир поразилась, насколько широко это серое пятно расползлось вокруг города Белый Лотос. Она прежде никогда не видела карты и не могла представить себе границы напасти, но теперь это зрелище впечатлило и напугало ее.
        Тронная зала, где проходили все важные и зрелищные церемонии, была отделана белым мрамором, фальшивые колонны, стройные и тонкие, поднимались на головокружительную, с точки зрения Аир, высоту, а там их капители плавно переходили в арки сводов. Зала была светлой, потому что огромные окна были забраны рамами с самым прозрачным стеклом, какое только могло выйти из рук мастеров, а если этого оказывалось недостаточно, то под потолком зажигали пять больших люстр.
        Лорды подходили один за другим, соблюдая очередность. Здесь были не все, конечно, хоть по тем или иным соображениям сюда не явилась лишь меньшая их часть, и девушке само собой пришло в голову, что, похоже, первой ее тронной заботой будет привести оставшихся к присяге — силой или убеждением. Задумалась и поразилась, насколько легко и гармонично она вступила в область, в которой понимала ровно столько, сколько может понимать сторонний человек, ни на грош не знакомый с подлинной «кухней» придворного мира. Так уж сложилось, что, всерьез приняв свершившееся, она начала думать об Империи, как о своем хозяйстве, с которым необходимо как можно быстрее ознакомиться, привести в порядок в соответствии со своими привычками и желаниями и дальше уже выполнять свои обязанности так, чтоб каждый сказал — вот хорошая хозяйка.
        Церемония принятия присяги верности оказалась длинной и утомительной, юная императрица почувствовала, что уже отсидела себе все, что только можно (она не привыкла так долго сидеть на одном месте, в памяти постоянно всплывали дела, которые еще малое время назад ей следовало делать, как единственной хозяйке дома, и так и тянуло бежать их выполнять), но не двигалась. К ее удовлетворению количество лордов явно иссякало, впрочем, как разъяснил ей на ухо распорядитель, к ней явились только те лорды, которые приняли ленные владения из ее рук, если же помножить их на количество вассалов, имеющихся у каждого, то число имперских дворян будет куда более внушительным. Впрочем, вассалов она даже не была обязана видеть, поскольку за них несли ответственность их сеньоры, они принимали у них присягу, следили за их поведением и разбирали их жалобы.
        Аир подумала, что явились еще не все, и пообещала себе быть с ними помягче, если это будет возможно, потому что они избавили ее от обязанности отсиживать себе зад на этом троне лишние полчаса.
        Поток лордов иссяк, и, после того, как меч был со всей почтительностью уложен в футляр и унесен в сокровищницу, девушке позволили спуститься с трона. Она встала, сделала шаг и охнула, прижимая руку к затекшей пояснице. Старичок в золотистом бархате помог ей спуститься по ступенькам и сочувственно покивал.
        — Вы привыкнете, ваше величество.
        — Есть хочу,  — простонала она.
        — Слуги немедленно подадут на стол.
        Покои Вема, которые спешно подготовили для девушки, поразили ее воображение, несмотря даже на тяжелейшую усталость. Комнаты правителя когда-то были весьма велики, но Вем приказал разгородить их, чтоб из пяти огромных сделать двенадцать небольших помещений. Архитекторы и мастера всех мастей поработали на славу, и в покоях императора стало уютно. Стены были обшиты деревянными панелями, укрыты гобеленами и коврами, а мебель из ценных пород древесины представляла собой произведение искусства, каждый предмет был самобытен, но тем не менее вместе они смотрелись настолько гармонично, что, казалось, ни единой самой маленькой части нельзя убрать или прибавить. Аир обежала покои и, облюбовав спальню, пожелала обедать там.
        Спальня, отделанная в зеленых тонах, окнами выходила на тот укромный уголок парка, который считался «садом императора», увиденное напомнило девушке парк в Белом Лотосе. Она остановилась у окна, оперлась о подоконник и замерла. Все происходящее, как и тогда, в Пустошах, казалось нереальным, странным, а вся эта роскошь, эти гобелены, едва различимо пахнущие розами, эта мебель, к которой просто страшно прикоснуться, так она красива и хрупка — это было больше похоже на мечту, осуществляющуюся в грезах. Впрочем, у Аир и не могло быть такой мечты, поскольку нельзя мечтать о том, чего не представляешь. А такого она себе представить не могла.
        В комнату осторожно вошел слуга и сообщил, что может подавать на стол, если угодно. За ним размашистым шагом последовал Хельд, а поодаль появились и остальные рейнджеры. Аир заулыбалась и махнула им рукой.
        — Заходите. Сейчас поедим вместе.
        Стол накрыли не в самой спальне, а в соседней комнатке, где был большой стол. Аир не стала спорить, подумав, что, должно быть, есть в спальне не принято. Широкий стол отодвинули от стены, развернули, застлали чистой хрустящей скатертью и стали расставлять тарелки и блюда. Старший слуга принес извинения, что обед готовился в спешке и без учета желаний ее величества, поскольку не было времени, после чего предложил присаживаться. Двое слуг остались в комнате, чтоб резать хлеб и подливать вино, остальные исчезли столь же бесшумно, как и появились.
        Аир оглядела разложенные вокруг блюда приборы, украдкой покосилась по сторонам, нет ли где поблизости старичка в золотистом бархате, и стала есть руками, лишь изредка помогая себе ножом. У остальных рейнджеров забота о том, что их кто-нибудь может увидеть, даже не появилась, они принялись разрывать мясо пальцами, ломать пироги с запеченными в них певчими птицами, первой попавшейся ложкой вылавливать из супа лакомые куски и выковыривать фрукты из соусов.
        — Ну и что ты можешь сказать?  — проворчал Ридо, пробуя на зуб раковую клешню.  — Прояснилась ситуация?
        — Куда запутанней. Я знаю только то, что вам рассказал.
        — Мне это не нравится,  — заявил Фроун.  — Сам посуди, разве так бывает?
        — А что мы можем знать о законах престолонаследия? Первосвященник показался мне вполне искренним человеком.
        — Господи, Хельд, ты же здравомыслящий человек.
        — Но, кажется, это все всерьез…
        — Молчи, женщина, когда мужчины разговаривают.
        — Не забывай, Фроун, ты нынче хамишь самой императрице.
        — Да. Прощения просим.
        — Я вот что скажу,  — вставил Тагель, разламывая пропеченный паштет и заглядывая внутрь.  — Такими штуками не шутят, тем более если была присяга.
        — Именно,  — проворчал Гердер.
        — Ты что, считаешь, Аир и в самом деле дали в руки власть?  — взвился Фроун.
        — Угу…
        — Но…
        — Заткнись, Фроун, разве ты не знаешь, что Гердер никогда не ошибается?
        — Значит, будем исходить из того, что на Хельда нынче свалилась каменная плита под названием «обязанности правителя»,  — фыркнул Тагель.
        — Не на Хельда, а на Аир,  — проворчал былой глава отряда.
        — Так ты ж ее муж!
        — Хе! По нынешним временам я даже не знаю, по какому разделу прохожу.
        — Наложник,  — ответил Гердер, пальцем выковыривая из золотисто зажаренной тушки куропатки виноградину.
        — Шутки у тебя…
        — Тогда у нас проблемы,  — заявил Ридо.  — Сами посудите, да на Аир нынче половина знати зубы точит.
        — Те, что принесли присягу, воевать с ней пока не будут. Присягу-то принесла большая часть знатных, так что ты загибаешь.
        — Им вообще нельзя дать воевать,  — хмуро заметил Хельд.  — Сами посудите, если начинаешь пить вино, то остановиться трудно. Для многих невозможно. Если начинаешь воевать, случается то же самое. Начнут пересчитывать друг другу ребра, так доберутся и до Аир.
        — Я вообще не понимаю, как мы сможем что-то сделать.  — Фроун был хмур, даже отодвинул от себя тарелку с отбивными из индейки.  — Ты, Хельд, что-нибудь смыслишь в управлении государством? А ты, Гердер? Да нас скоро в стену замуруют!
        — Ты слишком мрачно смотришь на жизнь. Разве пятеро здравомыслящих мужиков не разберутся во всем этом деле? Графы как-то управляют своим хозяйством. Думаешь, у них мясо на костях другое? Кровь желтого цвета?
        — То графство, а то Империя.
        — Один хрен. Только что побольше. Да и нас тут много. Аж пять рыл.
        — Шесть!  — обиделась Аир.
        — Маленькая, ну какое же ты рыло?  — Хельд ласково обнял ее за плечи измазанной в жире рукой, на что ни он, ни она не обратили внимания.  — Ты же личико! Милое, славное личико. Конечно, ты права, но отчасти, у нас тут дивное лицо моей жены и пять рыл. Мерзких и жадных… Тагель, оставь тарелку в покое! До дыр протрешь!
        — Но там же еще уйма соуса!
        — Кажется, вылизывать тарелки не принято,  — задумчиво проговорила императрица.
        — Устами младенца…  — прокомментировал мрачный Фроун.  — Оставь тарелку, Тагель, можно приказать принести еще.
        — Так жалко же…
        — Отдай, я сказал!  — Фроун отнял у Тагеля блюдо и поставил перед ним другое.
        Слуга, невозмутимый, как каменная статуя, забрал блюдо и унес. Другой продолжил подливать вино. Впрочем, полный бокал у Тагеля тоже был отнят, причем тем же Фроуном, потому что у смуглого рейнджера уже начали лихорадочно поблескивать глаза, и он теперь посматривал вокруг лукаво, словно прикидывал, какую бы каверзу замыслить. То, что Тагель слаб на спиртное, друзья уже знали, потому остереглись.
        Наконец принесенное было съедено, выпито вволю вина, и рейнджеры, придя к заключению, что нужно ознакомиться с ситуацией, но делать это можно начать завтра, разбрелись по комнате. К императрице подошел слуга и подал чашу для мытья рук. Полотенце держал второй. Аир, принюхавшись, с удовольствием погрузила руки в ароматную воду.
        — Переодеваться, ваше величество?  — осведомился слуга.
        — Зачем?  — удивилась она.
        Слуга покосился на жирные пятна, оставленные рукой Хельда на переливчатой ткани, и девушка залилась краской.
        — Да,  — подтвердила она.  — Пожалуйста.
        Было очевидно, очень многие из лордов выразят свое недовольство тем, что на троне оказалась случайная девушка, да еще неблагородного происхождения, и потому Гордон Рутвен сразу стал собирать войска, не дожидаясь прямой угрозы. Первосвященник подсказал ему, что недовольство будет, даже не зная заранее, кого назовет, и граф согласился с ним. Даже если бы Рено выбрал кого-то из знати, то все равно не мог выбрать так, чтоб все остались довольны. И что трон придется отстаивать для избранника Храма, тоже было понятно. Первые несколько дней Гордону были доступны только храмовые отряды, но после коронации и разговора с Аир он получил практически полный карт-бланш на обращение к королевским войскам, чем не замедлил воспользоваться.
        Как-то незаметно он вырос до Военного Лорда, заместителя императрицы по делам войны, и использовал свои полномочия и возможности по полной программе. Он даже решился отвести некоторые крупные отряды с границ, справедливо рассудив, что пока прямой угрозы, к примеру, с севера, не наблюдается, войска там и не нужны. Южные моря патрулировали крупные корабли, часть из которых была построена при Одении и Веме, то есть считалась новейшей, и, сочтя, что на первое время этого вполне достаточно, Рутвен забрал войска и с южного хребта, оставив только минимальный гарнизон и обслуживающий персонал горных крепостей, который при необходимости мог обеспечивать безопасность перевалов для нужд торговых караванов до подхода подмоги. Как правило, ста человек на небольшой укрепленный форт хватает с лихвой.
        Кроме того, Гордон решил прикупить наемников, благо Империя соседствовала с Мейвиллом, а там можно было легко нанять целые сработавшиеся и закаленные в боях отряды, кроме того, знающие, что такое дисциплина — не только в том, что имеет отношение к военным действиям, но и к мирному населению тоже. Они ценили свою репутацию, от которой зависело, будут ли их использовать как пушечное мясо, или бережней, были хороши в боях, а закончив контракт, уходили обратно в Мейвилл, потому что там скорее можно было получить следующий заказ. Конечно, и стоили такие отряды дорого. Потому на это необходимо было согласие императрицы.
        Рутвен поднялся к Аир, и, передав, что нуждается в беседе, почти не ожидал. В кабинет правительницы его пригласили почти сразу.
        Императрица заканчивала урок. Она уже вполне освоилась в своей новой роли (можно было только подивиться, насколько быстро), и теперь торопилась наверстать. Ее обучали этикету, истории, географии, математике, философии, разъясняли на примерах, что такое политика и интриги, и, разумеется, каковы основные законы экономики. Нынешний урок был другого рода — Аир училась грамоте. Она, старательно водя пером, заканчивала переписывать из книги какой-то абзац. Оторвалась, приветливо кивнула Гордону на кресло поблизости и вернулась к своему листу. Подвела пару букв, поставила точку, еще раз старательно просмотрела и подала листок престарелому, седобородому библиотекарю, замершему напротив. Тот аккуратно взял листок, пробежал его глазами.
        — Прекрасно, ваше величество,  — сказал он.  — Ни одной ошибки.
        Аир улыбнулась в ответ, и на левой щеке ее заиграла ямочка.
        — Точно?
        — Несомненно.  — Библиотекарь величаво разгладил бороду.  — Вы быстро учитесь, ваше величество. Ну а к следующему…  — Он задумался.
        — Говоря откровенно,  — слегка покраснела она,  — я еще не закончила ту книгу, которую вы дали мне неделю назад.
        — В таком случае пусть будет то же самое.
        Он собрал листы бумаги, пергаменты, закрыл книгу и, поклонившись, вышел. Аир в задумчивости закрыла чернильницу крышечкой и в принесенном рабыней тазике стала оттирать пальцы. Гордон заметил, что рабыня не та, что прислуживала раньше — эта была стройная, тоненькая, невысокая, хрупкая, как стебелек цветка, и очень привлекательная. Граф припомнил, что и других служанок императрица сменила на таких же вот трепетных юных красавиц, и мысленно улыбнулся. Ее, видно, не беспокоили сомнения по поводу своей красоты, а потому не было следующего отсюда желания приближать к себе некрасивых женщин, чтоб блистать на их фоне.
        Он встал и поклонился.
        — Ваше величество…
        — Да садитесь,  — с досадой сказала Аир.  — Я устала от этих церемоний. У нас же не аудиенция, верно?
        — Как пожелаете.  — Гордон сел на место. Императрица обтерла руки полотенцем, свисавшим с плеча прислужницы, и отпустила ее.  — Я, собственно, по делу.
        — Да?
        Пока Рутвен излагал свое дело, Аир слушала молча, не прерывая, смотрела в пол и поигрывала подвешенным к поясу ключом. Граф знал, что это ключ от шкатулки, где девушка хранила другие ключи, обе печати и императорский перстень, который был слишком велик для ее тоненьких изящных пальцев, а переделать ободок еще не собрались. Когда Гордон закончил, она встала, подошла к стене и положила ладонь на большой щит, прикрепленный к стене. Куда конкретно она положила руку, граф не видел, да и не должен был, но знал, что эта потайная дверь магическая и отзывается на прикосновение кольца, которое было на пальце у Аир. Щит отъехал в сторону, открыв неглубокую нишу, в которой стояла та самая шкатулка, императрица отперла ее ключиком с пояса и, покопавшись, достала другой ключ, побольше.
        — Идемте,  — сказала она Рутвену, и они вышли на галерею, поднятую над садом на уровне второго этажа.
        Некоторое время оба шли молча.
        — Вас, наверное, шокирует, что императрица еще толком не умеет читать,  — сказала девушка внезапно.  — Да?
        — Знаете, ваше величество, я сам научился читать и писать только к двадцати пяти годам,  — беззаботно ответил Гордон.  — Конечно, меня учили в детстве, но я, только выйдя на улицу, тут же забывал все, что выучил. Только когда умер отец, и я узнал, что мой управляющий поворовывает, был принужден выучиться грамоте, чтобы его проверять.
        Аир прыснула в кулачок.
        — Так что,  — борясь с улыбкой, растягивающей его лицо, продолжил Рутвен,  — вы выучитесь отлично читать и писать раньше, чем выучился я.
        — Но я все равно… Я думаю, я буду не слишком хорошей императрицей.
        — Вам не следует так думать.
        — Я ничего не умею и не знаю, Гордон. Что с этим сделаешь…  — Она внезапно остановилась, глядя себе под ноги.  — Все то, что мне рассказывают, что преподают… Это же малая толика, а я и той не могу толком выучить.
        — Вам вовсе не нужно все знать, ваше величество. Вам просто нужны те, кто будет знать это за вас.
        — И те, кто будет мне указывать, как поступать?
        Она покосилась на Гордона с проницательностью, которую Рутвен и прежде у нее замечал. И подумал о том, что она уже мало походит на ту робкую девушку, какой он видел ее в первый раз. Похоже, женщине нужно признание, чтоб перестать опасаться, подумал он. А может, это просто была игра, и она вела себя так, как от нее ожидали, так же, как теперь ведет себя соответственно своему статусу.
        — Нет, ваше величество,  — ответил он немедленно.  — Те, кто будет предлагать вам несколько решений на выбор. Те, чьи советы вам будут по душе.
        Она отвернулась и вздохнула.
        — Да уж. Только надо, чтоб эти советы были умными, да?
        Он не стал отвечать, потому что ответ был очевиден, только дернул плечом. Они повернули и стали спускаться по лестнице в сад. Протянув руку, он предложил ее императрице, которая, чтоб суметь безбоязненно спуститься, подобрала юбки. Аир оперлась на его ладонь и улыбнулась.
        — Мне как-то привычней босиком либо же в мягкой обуви… Скажите мне, Гордон, что такое хороший правитель?
        — Хороший правитель — это в первую очередь умение признавать собственное несовершенство.  — Рутвен слегка удивился, но не запоздал с ответом ни на миг.  — Если он уверен, что всегда прав — он плох, как глава. Но и излишние колебания и слабость — порок. Правитель должен тщательно обдумывать каждое решение, но, если уж принял, должен нести за него полную ответственность. Впрочем, это относится к любому человеку, поставленному хоть над тремя другими.
        Она молча и очень внимательно слушала, не задавая вопросов, и пришлось продолжать, на ходу подбирая слова.
        — Хорошим правителем может считаться лишь тот, кто достаточно силен, чтобы властвовать над собой. Он не может позволять другому диктовать себе, как поступать. Конечно, нужно обсудить и подумать, какое из нескольких решений принять, но если уж принял — больше никаких колебаний. Причем не потому, что посоветовал умный человек, а потому, что ты уже сделал его идею своей. А если принял решение, строго следи за тем, чтоб оно выполнялось.
        — И это при том, что следует признавать свои ошибки?
        — Конечно. Правитель должен быть умен, но и силен. Если подчиненные не будут чувствовать силу, они не станут и подчиняться.
        — Все это противоречиво,  — вздохнула она.
        — Никто не может дать точного рецепта, как стать хорошим правителем,  — честно ответил Гордон.  — Это нужно чувствовать. Любое искусство потому и искусство. Как стать, к примеру, хорошей ткачихой? Должно быть, до самого конца это знает только хорошая ткачиха.
        — В языке слишком мало слов,  — засмеявшись, согласилась девушка.  — Но я понимаю, о чем вы.
        — Впрочем, ваше величество, вы сумеете это понять, я уверен.
        — Я чувствую, что наделаю ошибок.
        — Нет тех, кто совсем не делает ошибок. Это невозможно. Но ум поможет вам свести их количество к минимуму.
        — Ум?  — Она лукаво посмотрела снизу вверх.  — Некоторые мужчины считают, что у женщин нет ума.
        — Существует уйма глупых мужчин, льщу себя надеждой, что я не таков. Кроме того, помня свою мать, я не могу так считать. Она была очень умной женщиной. Отца я совсем не помню, он умер, когда мне было четыре года. Так что воспитала меня мать, и воспитала, я считаю, правильно. Так что…
        — Понимаю… Господи, все чаще и чаще я думаю, ну зачем мне все это нужно? Жила бы себе спокойно с мужем в Юбеле…
        Гордон покосился на собеседницу.
        — Мне почему-то кажется, что рано или поздно вам понравится,  — сказал он, и оба рассмеялись.
        — Все упирается в то, что по рождению я крестьянка.
        — Ничто в это не упирается.
        Он сказал эти слова твердо, даже резко. Они оба снова остановились, на этот раз у самой двери во внутренние помещения, откуда — Рутвен знал — можно попасть и в сокровищницу. Аир стояла, придерживая у груди легкую, воздушную шелковую накидку, которую набросила на плечи, выходя из кабинета, и ветер слегка шевелил ее, а еще тревожил красиво уложенные на ее голове темно-русые локоны. Над прической императрицы каждое утро колдовал опытный парикмахер, который знал, что каждой прическе — свое время. Слегка подвитые, и без того вьющиеся от природы волосы были уложены будто бы в беспорядке, это оживляло лицо императрицы и делало его тоньше и нежнее. Живя при дворе, Рутвен привык замечать те подробности женского облика, на которые мужчины обычно не обращают внимания. Он залюбовался ею, но потом заметил ее вопрошающий взгляд и понял, что она ждет продолжения.
        — Не важно, каково ваше происхождение,  — пояснил он.  — Важна репутация, а репутация правителя — одна из четырех опор трона.
        — А остальные три?
        — Политика, экономика и военное дело. И ни одной опорой нельзя пренебрегать. Конечно, трон может стоять и на трех ножках.  — Он хмыкнул.  — Но, во-первых, так менее устойчиво, а во-вторых, может случиться какая-нибудь неожиданность, и тогда останутся только две опоры. Этого мало.
        — И моя репутация…
        — Ваша репутация безупречна, ваше величество. Народ вас любит.
        Она пожала плечами.
        — Потому что я одна из них. И за отмену двух налогов… Идемте, граф. Сколько вам нужно денег на первых порах?
        — Тысячи три — пять.
        — Возьмете их сейчас же. И… Думаю, вы лучше меня понимаете, что нужно делать.  — Она обернулась и ожгла его задорной улыбкой.  — Только не злоупотребляйте моим доверием. Боюсь, что твердость и даже жестокость в отношении людей легкомысленных и вероломных — тоже достоинство правителя.
        Гордон улыбнулся и поклонился в ответ в знак того, что намек понял.
        По правде говоря, он нисколько не покривил душой, говоря, что народ любит новую правительницу. Конечно, знатные дворяне вроде Маймера Руйвесского, который, кстати, не появился на присяге и теперь собирался бунтовать, морщили носы, упоминая о происхождении императрицы или рассказывая, что в своих личных комнатах при рабынях и муже она предпочитает носить одежду крестьянок, что отличившихся подчиненных или приятных ей гостей она кормит вареньями собственного изготовления. Аир пришла в ужас, узнав, сколько стоят балы в императорском дворце, и потому объявила, что пока балов не будет, она потребовала, чтоб ей сшили лишь столько нарядов, сколько необходимо, и пока ограничились этим.
        Знать презрительно пожимала плечами в ответ на такую «скупость», простолюдины же были скорее склонны относиться к этому одобрительно. Да и странно ли? Мало того, что на юной императрице в их глазах лежало благословение Бога, она еще оказалась так близка им, как никогда не могли бы стать все эти графы и бароны, и уж тем более принцессы. Рутвен понимал, что рано или поздно чернь захочет и в Аир видеть нечто недосягаемое — и по поведению, и по образу жизни,  — что им захочется, потолкавшись несколько часов на морозе, увидеть ее хоть издали в таком ослепительном наряде, чтоб это возместило им ожидание, что они буду ждать роскошных зрелищ — ристалищ и представлений, щедрых угощений и цирков. Но можно было надеяться, что к тому времени, когда ремесленникам и крестьянам надоест за чаркой с увлечением обсуждать скромность жизни нынешнего двора, Аир уже привыкнет тратить деньги. И тогда у простолюдинов появится возможность обсудить другие вопросы.
        В сокровищнице было пустовато — еще не подвезли новые налоги, зато рассчитались почти со всеми заимодавцами. Императрица отослала слугу за носильщиками и, открыв один из сундуков, поворошила лежащее там золото.
        — Надеюсь, вам хватит.
        — Насколько я знаю емкость сундуков такого размера, тут как раз пять тысяч.
        — Да, я помню,  — рассеянно подтвердила она.  — Я надеюсь на вас.
        Пришли трое носильщиков — дюжих парней, обязательно немых от рождения, таких сюда набирали. Непонятно, зачем нужно было придерживаться этой традиции, поскольку магия давно сделала невозможным проникновение в сокровищницу, даже если знать, где она располагается, но традиция сохранялась. По нынешним временам открыть дверь в помещение, где хранилась казна, могла только Аир и ее казначей, служивший еще Вему и вполне достойный доверия.
        Аир кивнула, когда носильщики взяли сундук на палки, а Гордон приказал нести к нему после того, как запечатал своей печатью.
        — Вы отправляетесь сейчас?  — спросила она у него.
        Рутвен качнул головой.
        — Несколько позже. Я же не могу ехать один. А у моих помощников здесь есть дела. Так что я отправлюсь завтра, не раньше.
        — Ну и отлично. Мне прислали нескольких молодых людей в качестве телохранителей, я хотела бы, чтоб вы их посмотрели.
        — С удовольствием, ваше величество.
        — Разумеется, вечером, после того, как пообедаете с нами и отдохнете. Обед, мне сказали, будет готов через час.
        — Я приду, ваше величество.
        Гордон поклонился и отправился в свою комнату — переодеваться. «С нами» означало, что обед будет не приватный, и за столом усядутся не только муж Аир и его четверо друзей, но и большинство советников императрицы, ее министров и помощников. Юная правительница быстро входила в роль и использовала обеды, как правило, для того, чтоб послушать и побеседовать. Сама она почти не ела, так, ковырялась ложечкой в блюде, которое ей подставляли, пила фруктовый напиток, настоянный на ароматных травах, и ломала на мелкие кусочки печенье в вазочке. В результате обед превращался, по сути, в еще один совет, и только опытные придворные, прекрасно знающие цену подобным обедам за столом у правителя, где нужно было все время следить за словами, оставаться начеку и быть готовым отвечать на любые вопросы, связанные со своими служебными обязанностями, умели при этом еще и как-то насыщаться. Разумеется, не теряли своего и рейнджеры, которые больше слушали, чем говорили.
        Вечером, отдохнув, Гордон спустился во внутренний двор, один из тех, что не были заняты садами и парками. Этот дворик, который на время дождей и редких снегопадов превращался в крытый, служил для тренировок. Желающие могли поупражняться здесь с мечом или другим каким-то оружием, пообщаться с инструктором, словом, размяться. Здесь же в обязательном порядке занимались гвардейцы внутреннего круга охраны и телохранители.
        Сам Гордон нередко бывал здесь, а однажды бился на этом круге в поединке с сыном графа Конгрит на потеху почти всей отдыхающей смене гвардии, не зная, что сам император следит за ним с галереи. Рутвен незаметно хмыкнул. Он был очень молод тогда, лишь на два года старше своего противника, но уже в том возрасте значительно лучше его владел мечом и беспардонно пользовался этим для того, чтоб бесить противника. Он тогда даже не ранил его, но поиздевался всласть. Годом позже юный Конгрит погиб. Довольно глупо.
        Гордон поправил свой меч на поясе и оглядел молодых парней, собравшихся у скамей с краю двора. Кое-кого из них он знал и уже теперь мог сказать многое о боевых навыках некоторых, но предпочел не торопиться. Он снял перевязь с ножнами, скинул камзол, в котором был на обеде у императрицы, сбросил все это на одну из скамей и перекинулся парой любезных, ничего не значащих фраз с молодыми людьми. Ждали появления правительницы, которая выразила желание посмотреть на испытание.
        Наконец появилась и Аир. С ней рядом шли две служанки и кое-кто из советников, да и по краям дворика набилось немало посторонних, желающих насладиться необычным и занимательным зрелищем. Рутвен, увидев ее, поклонился, вынул из ножен свой меч и кивнул первому претенденту на роль императорского телохранителя.
        Граф бился довольно легко, с подчеркнутой непринужденность. Он был ловок как юноша, но и силен. Силой, большей, чем обычно, отличались почти все мужчины благородных семейств, одаренные судьбой долгим сроком жизни. Кроме того, Рутвен был просто талантлив во всем, что имело отношение к военным искусствам, он любил эту игру — кто кого, кто будет внимательней и быстрей — эту радость молодых мускулов, стремительного движения, когда схватка не угрожала жизни. Сейчас же было именно так. Он и раньше любил дуэли — по юности, по дурости. Теперь предпочитал такие вот то ли тренировки, то ли дружеские схватки.
        Хельд, вышедший из внутренних помещений вслед за Аир, несколько припоздав, остановился поодаль. Несколько минут он довольно равнодушно наблюдал за поединками, а потом перевел взгляд на жену, которая стояла к нему в профиль и его не видела.
        Аир, замирая от восхищения, следила за ловкими, уверенными движениями Рутвена, не отрывая глаз. Губы ее чуть приоткрылись, лицо зарумянилось, и Хельд подумал, что давно уже не видел ее такой восторженной. На этот раз восторг ее был обращен не к нему, и через мгновение что-то очень неприятное пронзило его разум и сердце. Он не знал, как называется это чувство, никогда прежде с ним не сталкивался, но ему почему-то вдруг остро захотелось спрыгнуть с галереи вниз и набить Гордону морду. А потом… А потом утащить Аир в спальню, и там сделать то, что со дня свадьбы он так и не сделал, заботясь о жене, а больше о себе самом, потому что не хотел пока столкнуться с необходимостью возиться с детьми. «Глупец,  — подумал он о себе с досадой.  — В этом-то все и дело. И чего ты тянул? Сам виноват…»
        Он не стал перемахивать через перила галереи, взял себя в руки, несколько раз глубоко вздохнул, после чего неторопливо принялся спускаться во двор. Подошел к Рутвену, как раз прервавшему схватку с очередным противником, и вежливо спросил:
        — Вы не откажетесь сразиться со мной, граф?
        Рутвен посмотрел на него несколько удивленно — в первое мгновение, и вполне понимающе — во второе. Оглянулся туда, где стояла императрица, чем взбесил Хельда еще больше (он, конечно, не показал, насколько его обуяла ярость, продолжал вежливо улыбаться), и согласно развел руками.
        Хельд сорвал свой камзол, оставшись в домотканой рубашке, которую упорно предпочитал шелковым, навязываемым ему слугой, снял ножны и перевязь, но пояс оставил, привычный к его успокаивающей тяжести. И приготовился защищаться. Он не умел нападать с ходу, был к этому непривычен.
        Граф атаковал стремительно и хитро, надеясь покончить с противником в первые же секунды, но тело опытного рейнджера реагировало само. Хельд увернулся и парировал своим мечом меч, устремившийся за ним вдогонку с некоторым опозданием. Опоздание было понятно, поскольку Гордон не слишком хорошо представлял себе, на что способны рейнджеры. Говоря по правде, он и не вспомнил, что перед ним рейнджер, и, уверенный, что противник не слишком опытен, бился спокойно. Но он был слишком опытен, чтоб расслабиться потому, что схватка предвидится простая, и не позволял себе высокомерия. Еще несколько мгновений, и оба сцепились всерьез.
        Рутвен был опытней, он больше знал и умел, и никакое обманное движение или редкий прием не могли сбить его с толку. Хельд же был ловчей, с лучшей реакцией и тоже опытен. Он не без оснований считал, что с человеком не трудней сражаться, чем с ядовитым кузнечиком или щупальцами кауна. Два раза Рутвен выбивал у рейнджера из рук меч и два раза кидался вперед, чтоб касанием к груди или шеи прекратить схватку, но Хельд не давал себя коснуться. Он изворачивался, уклонялся, и через несколько мгновений меч неизвестно каким образом снова оказывался в его руках.
        Какое-то время Аир наблюдала за поединком, потом торопливо спустилась во двор и подошла к дерущимся мужчинам.
        — Ну хватит,  — оборвала она.  — Довольно, слышите?
        Рутвен опустил оружие первым, Хельд — следом. Они поглядели друг на друга бесстрастно, без какой-либо выраженной враждебности. После чего рейнджер с некоторой демонстративностью подошел к супруге и обнял ее за талию.
        — Идем, Аир,  — властно сказал он.
        Она отстранилась.
        — Попозже,  — ответила она.  — У меня кое-какие дела. Извини… Вы сообщите мне свое решение, граф, хорошо?
        Рутвен в ответ поклонился. Императрица подобрала подол юбки, поспешно поднялась по лестнице и скрылась во внутренних помещениях. Хельд последовал было за ней, но остановился у выхода с галереи. Там, прислонившись боком к притолоке, стоял Тагель и как-то необычно серьезно улыбался.
        — Ну, что смотришь?  — буркнул бывший глава отряда, смущаясь непонятно почему.
        — Ну, вот…
        — Что «вот»?
        — Начинается. Ты уже ревнуешь. А чего ревновать…
        Хельд дернул плечом.
        — Иди ты! Болтун…  — и ушел сам.
        С женой он так и не поговорил.
        Гордону нравилась императрица, причем не только как привлекательная девушка, но и как правительница. И потому он погрузился в проблемы Империи с головой. Он знал, что без военных столкновений не обойдется, и был готов к этому. Особенно уверенно он почувствовал себя, когда вернулся из Мейвилла с тремя большими отрядами наемников. Как он шутил в присутствии своих помощников, «высококачественных наемников». Они и в самом деле были высококачественными, держались все время особняком, плотной группой, в большинстве своем прекрасно владели оружием, в каждой группе был свой маг, свой лекарь, свой кузнец. Плату они требовали немалую, но отрабатывали свои деньги должным образом. В Империю их привлек краткосрочный контракт, обеспечивающий щедрую плату и обильные премиальные, притом не угрожающий чрезмерными опасностями магического плана. Ну а бои — это так. Это обычное дело.
        Рутвен знал, что граф Маймер собирает войска, и был приблизительно осведомлен о составе его сторонников. Он счел, что неразумно будет ожидать его выступления, коль скоро войска уже готовы, и оплата у них — подневная. Кроме того, любой, кто знает, сколько мяса съедает в день хотя бы тысяча ратников, понял бы желание Гордона поскорее с этим покончить. И он испросил у императрицы разрешения выступить незамедлительно.
        Она выслушала его, задумчиво накручивая на палец завитой локон. Аир всегда была немногословна, теперь же особенно развернулось и расцвело умение слушать, данное ей природой и очень полезное для правителя.
        — Мне следует отправиться с вами?  — спросила она.
        — Нет необходимости, ваше величество. Это же не война, а просто локальный незначительный конфликт. Думаю, уже через пару недель сумею сообщить вам, что бунт подавлен.
        — Я буду ждать… Я хочу, чтоб вы заставили бунтовщиков принести мне присягу.
        — То есть вы не хотите их смерти?  — медленно проговорил Гордон.
        — Совершенно верно.  — Аир обернулась от карты, над которой склонилась.  — И я хочу, чтоб вы взяли с собой моего супруга.
        Рутвен поклонился.
        — Как вам будет угодно.
        — Только не надо думать, что я вам не доверяю, граф.  — Она подошла совсем близко, обдавая его ароматом здорового юного тела и розовой воды.  — Только, думаю, мой муж должен хоть немного представлять себе, что такое настоящая война. Я же сама ее и вовсе не представляю. Разве что по списку того, что необходимо войску.  — Она рассмеялась.  — Никогда не думала, что за две недели можно съесть столько провизии.
        — В войске здоровые мужчины, ваше величество,  — улыбнулся в ответ граф.  — А марши и стычки очень способствуют аппетиту.
        — Граф, скажите, кто был военным лордом Империи при Веме Хистиме?
        — Я, ваше величество,  — помолчав, ответил Рутвен.  — А кто после меня, не знаю.
        — Ясно.  — Она отвернулась.  — Я буду ждать от вас известий, Гордон. Надеюсь, вы не ошиблись насчет сроков, поскольку больше, чем на две недели войны, средств нет. Придется откуда-то срочно добывать деньги, а я бы этого не хотела.
        — Я понял, ваше величество.  — Гордон еще раз поклонился.  — Я постараюсь.
        Он был почти уверен, что дело не окажется сложным, хоть и предпринял все необходимые меры предосторожности. Войско выступило спешно, предоставляя обозам возможность догонять его. Рутвен собирался накрыть графа Нарита и его сторонников как можно ближе к Эвде, которая протекала еще в границах Руйвеса, но, подойдя к Ровбину, узнал, что Маймер не стал дожидаться нападения на своих землях. Разведчики донесли, что его теперь придется ловить вдоль Восточного Тракта и что граф норовит на рысях добраться до столицы, надеясь, что она окажется беззащитной, захватить ее и обороняться уже там. Гордон поторопил свои отряды.
        Наемников не надо было подстегивать, они и сами знали, как иной раз важна скорость. А вот регулярные войска, собранные с границ, быстротой не отличались, поскольку по большей части состояли из пехотных отделений. Поразмыслив, Рутвен пришел к выводу, что в сложившейся ситуации разделение сил может оказаться выигрышной мерой, хоть и опасался этого шага по вполне понятным причинам.
        Впрочем, наемники на то и наемники, что их не жалко — заплатил и гони в бой. Потому, отдав соответствующие распоряжения, Гордон вместе с тремя наемными отрядами отделился и прибавил ходу, надеясь нагнать графа Руйвесского раньше, чем от пехоты его отделит больше, чем пара дней пути. Задумка была в том, чтоб охватить противника клещами с двух сторон, причем лучше всего неожиданно, и дожать.
        Хельд, сопровождавший Рутвена в этой поездке, выразил сомнение, что подобный план многообещающ, и предложил, раз графство оставлено без присмотра, занять его. Гордон возразил на это, что, во-первых, они не за графство дерутся, а за Империю, и захват графства проблемы не решит, а во-вторых, что Маймер тоже рассчитывает на большее, нежели прежние его владения, и может позволить себе ими рискнуть. Рейнджер на это только пожал плечами и спорить не стал.
        Арьергард армии Маймера они нагнали уже на следующий день, навязали стычку, перебили сколько-то пехоты, пограбили обоз и, не дав медлительно разворачивающимся отрядам атаковать, унеслись прочь. Теперь они по крайней мере точно знали, где находится противник. Граф Руйвесский был вынужден задержаться, чтоб привести в порядок изрядно разоренные обозы, а за это время пехота, шедшая по приказу Рутвена со всей возможной скоростью, подоспела на помощь.
        Не сказать, чтоб место для боя было выбрано удачно, но Гордону повезло в том смысле, что здесь сражаться можно было только на двух довольно узких участках местности, остальные же были топкими или слишком лесистыми. Не дожидаясь, пока отряды Маймера развернутся, он приказал наемникам атаковать и завязать бой. Пехота уже подошла, но очень устала после долгого марша, необходимость хотя бы короткого отдыха была очевидна. Впрочем, солдатам было не привыкать, они споро нарубили сухого валежника, разожгли костры и стали готовить еду, лениво поглядывая в ту сторону, где уже развернулось маленькое сражение. Кое-кто даже прилег отдохнуть и тут же захрапел. Никого пока не трогало, что в паре сотен шагов идет бой. Многим из тех, кто спешил набить брюхо горячей кашей с солониной, не суждено было дожить до вечера, но если солдат будет постоянно думать об этом, то как же ему жить? Они умели задумываться о смерти только в моменты исповеди или уже умирая.
        Наконец офицеры скомандовали подъем, солдаты завозились, принялись подтягивать на себе доспехи, в которых и маршировали, и спали, затоптали огонь и построились в боевые порядки. Конница Маймера сумела найти обходной путь мимо буреломов по реденькому леску на холме, но разведчики заметили и сумели передать. Теперь против того места, куда должен был прийтись удар, выстроили боевой порядок. Офицеры кричали, ругались и не стыдились отвесить неловкому солдату плюху, но к нужному моменту успели, и вылетевшая из-за леса конница напоролась на пики. Передний край увяз, а остальные, налетая друг на друга и едва способные справиться с конями, смешались. Небольшой отряд конных свои же оттеснили к маленькой болотистой речушке, от которой стоило бы держаться подальше, там кони стали вязнуть по колена, биться и сбрасывать всадников, многим вдогонку еще прикладывая копытом. Этих, полуоглушенных и практически не имеющих возможности сопротивляться, дорезали легко экипированные пехотинцы из задних рядов.
        — Не понимаю, что вы, знать, видите благородного вот в таком барахтанье?  — спросил Хельд Гордона, показывая рукой на кашу из тростников, грязи, доспешных людей, лошадей и оружия.
        Рутвен пожал плечами.
        — Я тоже не понимаю. Хотя, сказать по правде, это и не слишком благородный бой.
        — А какой благородный? Вот тот?  — На этот раз рука невозмутимого рейнджера указала на ревущий, рычащий и гремящий ком из пехоты и той части конницы, которой повезло больше.
        — Тоже не очень. Но уже лучше.
        — Чушь! Ничего в войне благородного нет.
        — Для тех, кто тащится в полном доспехе несколько недель, ест что попало, а потом гниет от ран, конечно. Но для того, кто планирует…
        — Ага, и выпивает в походном шатре. Я понял.
        Оба замолчали и дальше наблюдали за ходом битвы, не отпуская никаких комментариев.
        Пехота задавила конницу и поспешила на помощь наемным войскам, которые с умением, свидетельствующим о богатом опыте, возвели, отступив, невысокие баррикады из нескольких обозных телег, опрокинутых набок, и колючих веток, и успешно отражали все попытки до них добраться. Подоспевшая подмога помогла наемникам убрать засеку, а дальше бой закипел уже как попало, даже между деревьев, даже по колено в грязной, набухающей кровью воде, потому что, когда речь идет о собственной жизни, не станешь излишне часто поглядывать под ноги.
        Впрочем, граф Маймер быстро понял, что силы его на исходе, что, промедлив, можно окончательно проиграть схватку за власть и жизнь. С ним было какое-то количество тяжелых конников, но благородные бароны и их вассалы категорически отказались вступать в бой здесь, где негде даже развернуться, где нельзя нестись на врага развернутой линией. Здесь, где реальна была опасность завязнуть в болоте, в которое превратилась перепаханная подкованными сапогами речушка, похожий на жестяного майского жука, перевернутого на спину, латник будет значить меньше, чем деревенский парнишка с кинжалом, прекрасно проникающим в сочленения доспеха. Поразмыслив, граф Руйвесский решил, что повиновения от вассалов в сложившейся ситуации и в самом деле не добиться. Он скомандовал отход.
        — Граф бежит!  — крикнул адъютант Рутвена и показал рукой. Тот пожал плечами.
        — Мы сейчас не можем его преследовать.
        — Почему?  — осведомился ощетинившийся Хельд.
        — Потому что войска наши устали, погоня возможна только конная, а если мы вслед за графом выедем малыми силами… Что ж, его тяжелой коннице только этого и надо. На удобном широком поле они нас атакуют. Разумеется, мы будем преследовать графа Нарита, но не сразу… Объявите отдых! Рунхальд, скажи лекарю, чтоб занялся ранеными.
        Рейнджер (хотя, наверное, более точно было бы назвать его «бывшим рейнджером») пожал плечами. Он слез с коня, отцепил от седла свою сумку и пошел помогать лекарю, поскольку не надо было родиться мудрецом, чтоб понять — после боя лишних рук не бывает.
        Лагерь разбили в паре сотен шагов от места сражения, поскольку там имелся достаточно сухой и ровный лужок, чтоб разбить шатер для графа Рутвена и супруга императрицы, а второй — для лекаря и раненых, и расположить вокруг войско. Хельд исчез в палатке лекаря и пропадал там до самой темноты, перевязывая, промывая, отрезая и зашивая, и добрался до своего спального места смертельно уставшим. Он едва сполоснулся под струей воды из кувшина, сменил рубашку, повалился на расстеленный поверх медвежьей шкуры плащ и понял, что совсем не хочет спать.
        На соседнем, по-походному простом ложе сидел, скрестив ноги, Гордон и вертел в руках кружку. Через край, несмотря на стремительность движений, не переплескивалось ни капли, но Хельд догадался, что она почти полна. Только подумав о том, что может быть в кружке Гордона, он вдруг почувствовал палящую жажду и полез в седельную сумку за бурдюком. Выдернул обвязанную куском тряпки затычку и припал к «источнику». Пряное, ароматное вино почти сразу ударило в голову, должно быть, причиной тому была усталость.
        — У меня есть еще одна кружка,  — сказал Рутвен и бросил на плащ рядом с Хельдом почти такую же кружку, что и у него в руках. И сам достал из своей сумки бурдюк — он тоже взял с собой вино.
        Некоторое время уничтожение запасов спиртного происходило в полной тишине. Но когда винные пары уже в достаточной степени заволокли сознание Хельда, на язык полезло все то, что он прежде предпочитал держать при себе. Он развернулся к Рутвену и еще вполне ясно потребовал:
        — Я тебе хотел вот что сказать — держись подальше от моей жены, понял?
        Гордон успокаивающе поднял руку, но бывшего рейнджера понесло.
        — Что, думаешь, я ничего не понимаю? Я все вижу, и напоминаю — она моя жена!
        — Она твоя жена, но к тому же еще и женщина,  — невозмутимо ответил Рутвен.
        Хельд мгновенно встрепенулся и даже чуть пригнулся, словно уже собирался драться.
        — И что?
        — А то, что она выберет сама.
        — Она уже выбрала.
        — Разве она? Да ладно, кому повезет, тот и будет с ней, и это честно хотя бы по отношению к самой Аир.
        — Я не отдам ее.
        — Тогда — состязание?
        Их взгляды скрестились. Некоторое время Хельд, не отрываясь, смотрел на Гордона, а Гордон — на Хельда. Потом оба почти одинаково пожали плечами.
        — Что же,  — медленно проговорил Хельд,  — пусть так.
        Дальше оба пили молча.
        Граф Маймер, как Рутвен и предполагал, бежал в свои владения, дабы там собрать еще одну армию, взамен частично уничтоженной. Гордон не слишком спешил, поскольку благодаря какими-то неведомыми его соратникам способами всегда узнавал, где приблизительно находится владетель Руйвесса. Молодой Рутвен не стал вступать в пределы владений графа, чтоб не спугнуть его, а спешно обогнул их, вторгся в пределы графства через малый Тракт Нарит, и у городка Зенеб, небольшого ленного городка Маймера, настиг его. Армия мятежников была разгромлена, хоть это и стоило императорским войскам больших потерь, но сам граф Руйвесский ускользнул опять, и в плен попалось только множество его вассалов, а также приближенные графа. Гордон счел необходимым припугнуть их и обошелся со своевольными дворянами сурово, даже назидательно. Понятно, что и императрица не будет приводить их к индивидуальной присяге, пока не попал в плен их сюзерен, а до того им предстояло мучиться неизвестностью.
        Граф попытался проскользнуть мимо отрядов Рутвена к побережью, и ему это удалось — Гордон сумел изловить графа Маймера только уже в Трапеноре, большом приморском городе, откуда корабли отправлялись почти во все стороны света. Главу рода Нарит сопровождали жена и младшие дети, он вез с собой всю свою казну, и по этому можно было понять, что он собирается нанять где-нибудь войско и вернуться. Целью Рутвена было не допустить этого, и он блестяще справился с задачей. Маймер был взят в плен наверняка и так, чтоб он ничего не успел себе сделать, также были захвачены его домочадцы и весьма вежливо препровождены в Беану. Граф Нарит и граф Рутвен не сказали по пути в столицу ни одного слова друг другу — Маймер почитал Гордона предателем, то же самое думал о Маймере и Гордон.
        Пожалуй, это был первый раз, когда Аир вполне успокоила поддерживающих ее людей, подтвердив, что может вести себя, как настоящая правительница. Она приняла графа довольно ласково, но почти сразу проницательный Нарит сумел понять, что ласковость эта не от глупости, а от сдержанности, и юной императрице удалось передать скрытую в ласковости обхождения угрозу. Аир обсудила с графом дела его графства, потом Империи, и предложила ему на следующий же день принести ей присягу.
        Этот вопрос был обсужден уже не в любезных, а в несколько напряженных тонах, когда голоса дрожат от старания сдержать рвущееся раздражение и неприязнь. Маймер с некоторым удивлением обнаружил, что хоть его собеседница явно не искушена в интригах, но прекрасно понимает подтекст любой его фразы и не хуже его самого умеет отвечать уклончиво. Разговор растянулся на несколько часов, на протяжении которых оба ловко и упорно лавировали в дебрях опасных слов и намеков, а слуги молча и почти незаметно меняли одно блюдо с закусками на другое и приносили горячий чай.
        В результате Аир добилась-таки своего и без обмана отпустила озадаченного таким поворотом графа в его владения наводить порядок после небольшой войны. Рутвен честно расплатился с наемниками трофейным золотом, выдал им премии, после чего посадил на корабли и приказал доставить вояк обратно в Мейвилл, поскольку, как известно, нет ничего хуже, чем бесхозные наемники на чужой земле. Впрочем, в данном случае желания сторон совпадали, и Гордон озаботился отправкой наемных отрядов только для того, чтоб ненароком не ввести кого-нибудь из них в искушение.
        Для решения остальных проблем подобного толка молодому графу Рутвену не понадобились наемники. Впрочем, ни один столь же властный и влиятельный граф, как Маймер, не выступал больше против новой императрицы, а кое-кто из них даже прислали ко двору своих дочерей, надеясь для них на место придворных дам. Аир с удовольствием приняла девушек, назначила должное содержание, даже поборола свою нелюбовь к тратам и стала иногда устраивать балы, но в остальном ее придворные дамы скучали. Разве что сопровождали ее на официальных церемониях, потому что обслуживали императрицу когда служанки, а когда и она сама.
        Кстати, надо сказать, что, поскольку правитель всегда на виду и многие подданные неизбежно начинают ему подражать, среди знатных дам вошел в моду сдержанный стиль одежды и украшений, а также собственноручное изготовление варений, подаваемых к столу в знак особого расположения к гостю. Стало признаком хорошего тона наряжаться в одеяния самых простых линий (впрочем, щеголи и щеголихи и здесь находили способ продемонстрировать свой достаток, реальный и мнимый, и иные «строгие» платья стоили подороже, чем самые вычурные), и своими глазами приглядывать за хозяйством, пусть даже разок в месяц.
        Жизнь потихоньку входила в колею, и очень скоро большинство должно было привыкнуть к девушке, стоящей у кормила власти. Единственное, что беспокоило всех — и примиренных, и непримиримых. Этим единственным был разве что предполагаемый жизненный срок, который суждено было прожить юной императрице.



        Глава 13

        Утро Аир начиналось спозаранку, так, как она привыкла начинать его в деревне. Осень уже почти миновала, близился Видуа Солор, осенний праздник, после которого осень превращается в зиму, и потому вставала она еще в темноте. Служанка вносила в опочивальню государыни подсвечник с тремя свечами и помогала ей облачиться в домашнее платье. На завтрак подавались лепешки, копченое мясо или рыба, чашечка каши и горячий напиток — все зависело от настроения девушки. Только вино она никогда не пила утром. Потом переходила в кабинет и там принимала чиновников, секретарей и советников.
        Аир продолжала считать, что едва разбирается в любых вопросах экономики и политики, потому требовала от подчиненных возможно четкого, но и краткого обзора проблем — чтоб легче было запомнить и не плутать в дебрях подробностей. Лео Тайрвин отошел от дел, демонстративно лишив новую императрицу своей поддержки, уехал в пожалованное братом небольшое поместье уязвленный Эрно Рутвен, за ним последовали некоторые из крупных чиновников Вема. Но большинство все-таки осталось.
        И не пожалело. Потому что императрица оказалась не капризной глупой девчонкой, не легкомысленной жеманницей, наслаждающейся властью, не из тех, кто воспринимает титул как возможность делать, что взбредет в голову. Она не приказывала казнить и бросать в тюрьму по прихоти, и любой свой шаг тщательно обдумывала, прежде чем отдать приказ. Опытным служакам она нравилась своей серьезностью, тем, насколько хорошо умела слышать, и тем, конечно, что относилась уважительно ко всем, с кем говорила.
        Недостатка в чиновниках не получилось. Как только обиженные отбыли к себе в имения, на их место немедленно встали другие, кого-то с согласия Аир отсеяли Гордон Рутвен, Рено де Навага и Герберт Бергеар, который служил верой-правдой еще Одению, а новой императрице сразу понравился. Он был умен, но что самое главное, искренне предан Империи. Ему было безразлично, кто стоит у кормила, лишь бы не мешал ему делать свое дело так, как он считал нужным и правильным. Надо отметить, что у Бергеара был дар из множества возможностей находить самую выигрышную и многообещающую, различать в сплетении вероятностей подстерегающую опасность или верную удачу, а опыт приучил его лавировать между событиями с минимумом потерь.
        Род Бергеар был незнатен — каких-нибудь пять поколений, разве это серьезно,  — но зато довольно обеспеченный, несмотря на скромный размер владений. Все потомки Логана Бергеара, отличившегося на императорской службе настолько, что его удостоили титула, унаследовали от предка и его практичность, которая помогла им даже при скромных доходах сводить концы с концами, бывать при дворе и хорошо выдавать замуж своих девушек, снабжая их, конечно, соответствующим приданым. Та же хозяйственность, утвердившая молодой род на фундаменте приобретенного благосостояния, помогала Герберту давать Одению, Вему, а затем и Аир стоящие советы.
        Аир имела дар, о котором прежде никогда не догадывалась — дар чувствовать людей. Она инстинктивно (а может, и благодаря приобретенному опыту, но такому, который не ощущается сознанием) чувствовала, когда ей лгут, когда собеседник кривит душой. Такой человек становился ей неприятен, и она отдаляла его от себя. Да и трезвого рассудка ей вполне хватало на то, чтобы понять, насколько предполагаемая мера разумна.
        Впрочем, как подумывала она иногда, этот дар, должно быть, жил при ней и прежде. Не так просто согласилась она на предложение Хельда в первый же момент, что-то почувствовала в нем, что-то родственное. И ведь не ошиблась же…
        Он вернулся с подавления бунта задумчивым и вместе с тем необычно деятельным. Его намеки насчет того, что, может, стоило бы сделать их брак реальным, во всех смыслах, она поняла, но поддалась какому-то неожиданному и сильному страху и отказалась. Муж не стал настаивать на своих правах, но как-то помрачнел. С того дня Аир стала замечать особенную внимательность с его стороны, она каждое утро находила на столе в кабинете свежий букетик цветов и разные приятные для глаза мелочи. Он особенно часто стал обнимать ее и целовать, конечно, когда рядом не было знати и слуг, потому что Аир стеснялась. Ей было приятно внимание мужа, и она не задумывалась, чем оно вызвано.
        Вместе с тем она довольно охотно принимала ухаживания Гордона Рутвена. Он имел по части ухаживания изрядный опыт, а там, где нужно было к месту сказать слово либо же к месту промолчать, ему не было равных. Он с самых юных лет оставлял за собой шлейф разбитых сердец, никогда, впрочем, ни с одной женщиной не связывая себя всерьез, избегая обещаний жениться. Он был умен, красив и, что самое главное, обаятелен. И не так-то легко было не обращать на это внимания. На том балу, который Аир устроила-таки по случаю какого-то праздника, она танцевала с Гордоном танец за танцем, потому что Рутвен был прекрасный танцор, а разговор, протекавший во время танцев и в перерывах между ними, оказался интересным, легким и вместе с тем отнюдь не деловым. От деловых разговоров юная императрица успела подустать и с удовольствием поболтала ни о чем. Гордон сумел показать ей этот бал с приятной для нее стороны.
        Но ближе к концу Аир оглянулась, заметила мрачное лицо Хельда и сообразила, что мужу вряд ли приятно ее внимание, отдаваемое другому мужчине. Остальное же сделал инстинкт, свойственный любой женщине, тот, который подсказывает, когда мужчина ею интересуется. Конечно, порой тот же инстинкт запаздывал подсказать женщине, какие трудности ожидают ее на избранном пути. Аир поняла, что эти двое завели соперничество из-за нее, но не стала решительно отказываться от одного и успокаивать другого. Она задумалась. Результаты этих раздумий остались при ней, поскольку даже на мгновение лицо ее не выразило ничего особенного.
        Сказать по правде, флирт не привлекал ее, она, как большинство крестьянских девушек, предпочитала основательность и надежность. Легкомысленные игры скорее отвращали ее, но на этот раз она, сама не понимая почему, пустилась в чуждые ей воды без какого-либо опыта или хотя бы увлеченности. Она промолчала и сделала вид, что не поняла взгляда Хельда. Он же тем более не разбирался во флирте. Большую часть времени он проводил в обществе мужчин, женщины на его пути встречались редко, но и с теми разговор был мужской — когда, куда, сколько. Ему никогда не приходилось завоевывать ни одну, потому что если с ним не шла одна, ее можно было заменить другой, а с любовью он прежде не сталкивался. Но столкнулся — и растерялся. Все казалось таким надежным, но если события оборачиваются неожиданно, то что делать?
        Ему пришла в голову мысль, что если Аир выйдет замуж за Рутвена, это привлечет на ее сторону тех дворян, кто еще артачится, и рано или поздно она это поймет. А тогда что сможет удержать ее от такого мудрого вроде бы шага? Хельд продолжал ухаживать за Аир, он упрямо напоминал ей о себе, а другим — о своем праве на эту женщину, но стал мрачнее, все чаще в его сердце заползало сомнение и отравляло жизнь. Он привык к тому, что муж, раз и навсегда связав свою жизнь с жизнью женщины, остается ее господином. В сложившейся ситуации получилось не так. Аир была свободна от его власти, и за ней до сих пор оставалось право выбора.
        Императрица продолжала вести тот образ жизни, который более всего устраивал ее помощников и был в то же время наиболее удобен для нее самой.
        Накануне Видуа Солор, на пир, который по традиции устраивался в императорском дворце, явилась большая часть знати, даже те, кто совсем недавно бунтовал в Руйвессе, даже те, кто вертел носами и клялся, что не признает простолюдинку на троне. Приглашения были посланы всем дворянам, которые по своему положению могли присутствовать при дворе, и некоторым менее родовитым из тех, кто отличился в последние месяцы на службе императрицы. Понятно, им не было нужды ехать в столицу, потому что они и жили в столице, под рукой у правительницы. Им светило повышение по службе, увеличение личного влияния и власти и, как следствие, увеличение владений и золота в кошельке.
        Больше всего знающих людей могло бы удивить появление при дворе Валена Рутао, которому тоже было послано приглашение, впрочем, больше формальное. Маг появился в Беане как раз накануне праздника. Никто не верил, что он приедет, но он приехал, прихватив в качестве сопровождения несколько самых знатных своих учеников и Маддиса, разумеется. Ему поспешно отвели хорошие покои, куда и были внесены сундуки с его одеждами и книгами.
        Маддис то и дело косился на учителя, пытаясь понять, нет ли у него какого-то плана, и даже был готов отговаривать его. Даже Огереде трудно было поверить, что его учитель отказался от своего плана. Хотя это было именно так. Вален Рутао был разумным человеком и, не сыграв наверняка, предпочитал извлечь максимум выгоды из проигрыша. Ну, к примеру, изъявить преданность новой правительнице. Поразмыслив и взвесив на весах своего разума значение новостей, связанных с подавлением мятежа, глава Академии пришел к выводу, что надо включаться в игру, пока не поздно, и постараться войти в число выигравших.
        Кроме того, императрица явственный ред, вспомнил он вовремя. Ей можно предложить обучение, и если она станет его ученицей… Нет, Вален не рассчитывал, что этой девушкой ему позволят управлять по своему разумению, как ученицей, но добиться можно будет многого. И он решил явиться ко двору по приглашению, поскольку более удобного случая могло и не представиться.
        Рутао едва успел разместиться в выделенных ему покоях — довольно тесных, надо признать, поскольку ко двору съехалось очень много знатных баронов и графов с семьями и слугами, всех приходилось размещать — как пришел посланник от Аир и передал магу ее желание видеть Валена у себя как можно скорее. Рутао отпустил слугу ждать снаружи и кивнул Маддису.
        — Достань мою меховую мантию. И размести всех. Думаю, ты прекрасно сможешь ночевать со мной в одной комнате.
        — Я боюсь, что буду вам мешать.
        — Не будешь. Я неприхотлив.
        — Я пытаюсь понять,  — проговорил Маддис, понизив голос,  — вы хотите что-то разузнать? Или добиться каких-то привилегий, которые облегчат вам захват власти в тот момент, когда новая императрица проиграет?
        Вален слегка рассмеялся.
        — Ты не угадал, мой друг. Думаю, у меня более реальные к осуществлению планы. И, говоря откровенно, менее амбициозные.
        Маддис посмотрел недоуменно. Рутао не задел этот взгляд, он принял из рук ученика бархатную мантию, отороченную мехом, и удачно скрыл ею все недостатки своего костюма, поскольку дорожный наряд, который не было времени переменить, никоим образом не соответствовал роскоши императорского двора.
        — Мы добьемся привилегий,  — проговорил маг задумчиво.  — И пусть олицетворением магии, сидящей на престоле, буду не я, это все равно в какой-то мере станет осуществлением моего плана,  — и вышел из комнаты.
        Слуга безмолвно провел его переходами и закрытыми к зиме галереями, провел через анфиладу роскошных залов, представлявших собой передние покои императрицы, и, подведя к скромной дверке в стене, прикрытой гобеленами, заглянул, после чего сделал магу жест войти.
        Комнатушка, в которую его ввели, по дворцовым меркам была невелика и потому, обставленная со вкусом и тщанием, казалась особенно уютной. В небольшом камине, сложенном, видимо, совсем недавно, с трубой, выведенной в отводную дымоходную систему больших каминов и печей, весело потрескивали дрова, а мебель стояла только самая необходимая — столик, три кресла, сундучок и комод, покрытый искусной резьбой. Ее величество сидела за ткацким станком, занимающим большую часть комнаты, и ловко разбирала разноцветные нити. Судя по начатой работе, императрица ткала гобелен.
        Отвешивая низкий поклон, Рутао подумал, что воспитания ничто не может изменить, если девушка была воспитана в деревне, она до конца жизни будет тяготеть к прежней жизни, и его нисколько не удивит, если ему скажут, что правительница встает поутру с первыми петухами, чтоб подоить корову. Подняв голову и присмотревшись, он был принужден изменить свое мнение.
        Девушка, которую он видел последний раз два месяца назад, сильно изменилась. Она словно похорошела, окруженная роскошью, разодетая в бархат и шелк, причесанная лучшим парикмахером Беаны, с драгоценными украшениями, поблескивающими на груди, руках и в волосах, сама стала чем-то вроде изысканного камня в дорогой оправе. Ее глаза мягко искрились, и Рутао, всегда не слишком-то много внимания обращавший на женскую красоту, подумал про себя: «Хороша!». Аир обернулась к Валену и любезно улыбнулась, при этом руки ее не прекращали свою работу.
        — Присаживайтесь,  — пригласила она.  — Рада вас видеть. А меня уверяли, что вы не приедете, поскольку не приезжаете никогда. Маги не справляют Видуа Солор?
        — Справляют, ваше величество. Но я всегда считал, что мне нечего делать здесь, при дворе.
        — Почему?
        — На меня косятся. Я не принадлежу к знати, и кое-кому это не по вкусу.
        Аир отвернулась, какое-то время молча и сосредоточенно сплетала узор гобелена, и Рутао пришла в голову мысль, что это занятие имеет свое — и немалое — значение. Работа над гобеленом давала Аир возможность беспрепятственно, никого не оскорбляя, раздумывать над поставленной проблемой сколько ей будет угодно. Подумал и понял, что считать Аир всего лишь наивной девочкой ошибочно и неумно — вывод, к которому уже успела прийти большая часть крупных чиновников Империи.
        — Мне кажется, вы ошибаетесь, Вален… Позволите мне обращаться к вам так?.. Присаживайтесь. Да, вот сюда. Хельма, подайте вина.
        Служанка, неподвижно стоявшая у стены в ожидании приказаний, абсолютно беззвучно выплыла из комнаты.
        — Мне кажется, к вам относятся с должным уважением. Совсем не зря, должно быть, я видела вас в числе членов совета.  — Она улыбнулась Валену, впрочем, как-то очень по-мужски, исключительно дружественно.
        — Далеко не все, ваше величество.
        Девушка пожала плечами.
        — Дворяне ругаются между собой, воюют, и даже знатнейшим их недруги стараются не оказывать никакого почтения, что по-человечески понятно. Так что, думаю, на пренебрежительное отношение кое-кого из совета вы можете просто не обращать внимания.
        — В совет меня пригласил Лео Тайрвин, советник. Только для того, чтоб заручиться моей поддержкой при выборе нового императора.
        — Да, Лео.  — Она слегка покусывала кончик челнока.  — Ему не понравился результат. То есть он по-прежнему меня не признает.
        — Думаю, вас это не слишком беспокоит, ваше величество,  — заметил маг.
        — Огорчает, сказать по правде. Хотя, признаюсь, Бог благословил меня добрыми и надежными помощниками.  — Аир искоса посмотрела на Рутао.  — Кого же пророчил в императоры советник?
        — Кого-нибудь из представителей древнейших Домов. И мужчину, разумеется,  — улыбнулся Вален.
        Девушка покивала и вернулась к работе.
        — Конечно, понимаю. Все упирается в то, что я женщина, и в мое плебейское происхождение. Да, признаюсь, я из крестьянской семьи, а, заполучив власть, даже не решаюсь даровать баронское достоинство своим родителям и братьям-сестрам. Впрочем, я решила и не делать этого, ограничилась отделением изрядного куска земли с деревнями и двумя городками на границе Пустоши. Они и этому рады… Простите, думаю, вам это неинтересно.
        — Вы не правы, ваше величество. Скажите, в ваших жилах не течет кровь кого-то из иных рас, нежели людей? Ваши способности, внезапно проявившиеся в ничем, как я понимаю, не примечательном поколении от ничего не примечательного поколения, замечательны сами по себе.
        — Ничего не могу сказать.  — Она снова искоса посмотрела на Валена.  — Так вы поняли, зачем мне нужны?
        — Думаю, догадываюсь, ваше величество. Вас занимают ваши способности?
        — Тревожат. Как все, чего я не понимаю.
        — Вы хотите знать, насколько вы расположены быть магом?
        Аир вертела в руках челнок и не спешила отвечать.
        — Как вам сказать,  — начала она неторопливо.  — Я предпочла бы сперва разъяснить некоторые непонятности… Связанные вот с этими моими способностями. А потом уже все взвесить…  — Она встала.  — Насколько я понимаю, вы готовы встать на мою сторону?
        — Совершенно верно, ваше величество.
        — Чего же вы хотите взамен?
        Они стояли лицом к лицу, и Вален почувствовал исходящую от этой девушки силу. Ее способности явно превышали все, что ему прежде встречалось, более того, такая вот, необученная, способна была в чем-то противостоять ему, архимагу, главе Магической Академии и Конклава чародеев. Он понял, что ей врать не стоит. Да он, собственно, и не собирался.
        — Места в совете.
        — Для вас?
        — Пока только для меня.
        — И все?  — Она повела плечом.  — Не могу поверить, что у вас такие скромные притязания.
        Рутао улыбнулся. Императрица все более и более нравилась ему.
        — Лучше синица в руке, ваше величество.
        Аир пропустила нить челнока справа налево, затем назад, и снова занялась узором. Вален никогда прежде не видел этого процесса и на мгновение даже увлекся, наблюдая, как девушка прячет кончики разноцветных ниток в плотной ткани при помощи иголки. Потом очнулся и стал ждать ответа. Императрица молчала, но, кажется, не потому, что была не согласна… Или потому? Рутао слегка забеспокоился. Может, ему следовало начать осторожней?
        — Я с вами согласна,  — сказала наконец Аир.  — Я на самом деле не понимаю почему, если Академии приобрели уже такое значительное влияние на жизнь Империи — а оно значительно, не так ли?  — им не предоставлено хоть одно кресло в совете. Может, потому, что совет этот именуется советом знати. Я уже подумывала о некоторых новшествах. Ввести вас, Вален, в совет знати я не могу, конечно, думаю, вы это понимаете. Хотя бы пока. Но вот в совет…  — Она, видимо, хотела поднять палец, но вместо этого подняла челнок.  — Вас это устраивает?
        — Пока?
        — Новшества не следует торопить. Может, у меня впереди пара лет, когда я буду делать исключительно так, как принято, может, пять или шесть. Все зависит от того, какую поддержку мне будут оказывать влиятельные лица Империи. В том числе и ваши Академии, ваш Конклав.
        Вален задумался. Он не мог не оценить легкость и продуманность того, как императрица намекнула ему, что поддерживать ее — в его интересах. Должно быть, она действительно неплохо должна справиться со своими обязанностями. Тем более что правительнице достаточно лишь поставить себе на службу искушенных людей и быть умной. В любом случае она решила его сомнения на тему того, как же предложить свою службу на выгодных условиях.
        — Я почту за честь, ваше величество, оказывать вам любую поддержку, которая будет в моих силах.
        Аир улыбнулась. Бесшумно приоткрылась дверь, и на столике, покрытом тонкой льняной скатертью с вышивкой появились тарелки с закуской и отделанные серебром хрустальные графины с вином, бокалы, приборы. Хельма, накрыв на стол, тут же ушла — она привыкла, что императрица предпочитает во время приватных бесед обслуживать себя сама.
        Вален подсел к столу по приглашению правительницы и с удовольствием отведал ароматного густого вина из хрустального бокала с крупными, искусно вставленными прямо в хрусталь гранеными сапфирами. Аир ела мало и осторожно, до сих пор боясь нарушить какое-нибудь правило этикета. Рутао смущался куда меньше.
        — Вы говорили что-то о моих способностях,  — напомнила императрица.
        — Да, ваше величество. Я обратил внимание на ваш дар в самый первый раз.
        Аир сдержанно улыбнулась в ответ и подцепила кончиком вилки тоненькую, прозрачную дольку яблока.
        — Я вас слушаю.
        — Я бы советовал вам, ваше величество, все-таки серьезно подумать над тем, чтобы начать хоть в общих чертах обучаться магии. Видите ли, естественные способности имеют свойство время от времени проявляться спонтанно, и чем они сильнее от природы, тем серьезнее бывают последствия.
        — В смысле? Я не поняла…
        — Ну, к примеру, если какой-либо из ваших людей вызовет ваш гнев, он будет серьезно рисковать. Допустим, разумом вы понимаете, что лучше сдержаться, но чувства ваши желают иного, и эта дремлющая сила может нанести удар. Вашему слуге это будет стоить жизни. Я с удовольствием взялся бы за ваше обучение в такой форме, чтоб это не вредило вашим делам. Тем более теперь, когда у меня есть книги, которые вы доставили из Пустошей.
        Императрица задумалась.
        — Я, собственно, хотела вам рассказать вот о чем,  — и изложила обстоятельства своей встречи с огненным демоном в королевском дворце Белого Лотоса.
        Вален, пораженный, откинулся на спинку кресла.
        — Вы не ошибаетесь, ваше величество? Все выглядело именно так?
        — Я отвечаю за свои слова.
        — Нет, я понимаю… Просто я вне себя от изумления. Я знаю этот тип сторожевых демонов, которые способны испепелять не только предметы и человеческие тела, но и магию. Я не уверен, что от такого демона защитил бы данный мною вашему мужу защитный артефакт. Но и не понимаю… Говорите, вы были вне защиты? И после контакта с ним сумели пройти сквозь дверь сокровищницы? Ничего не могу сказать. Насколько я знаком с защитными системами дворца в Белом Лотосе, одно прикосновение к двери должно было вас убить. Система непосредственной защиты хранилища не могла выйти из строя, поскольку запитана автономно и закрыта от воздействия извне. Честно говоря, чтоб ответить на ваш вопрос, мне необходимо покопаться в книгах, хранящихся в нашей библиотеке. И посоветоваться со специалистами по демонологии и магическим системам. Я готов этим заняться.
        — Нет нужды, я думаю.  — Аир вертела в пальцах вилочку для фруктов.  — Мною двигало любопытство, честно говоря, ничто больше. Так ли важно, почему это случилось, не так ли, если все мы живы? И вряд ли я стала от этого демоном.
        Вален улыбнулся в ответ.
        — Нет, ваше величество, могу вас заверить, что вы человек.
        — Вы меня успокоили. А что касается обучения… Я подумаю. Думаю, по крайней мере до конца праздника стоит отложить все деловые разговоры, верно?
        — Конечно, ваше величество,  — поняв, что это конец аудиенции, Рутао встал и поклонился.  — Я понимаю.
        — Отдыхайте,  — любезно заулыбалась императрица.  — Благодарю, что вы согласились побеседовать со мной.
        Маг вышел из покоев правительницы и заспешил к себе. Им владело возбуждение исследователя. Подобное тому, что рассказала Аир, он слышал впервые, и ему стало любопытно, что же могло случиться тогда и что это может означать. Хотелось тотчас засесть за книги, но время поджимало. Проходя по закрытой общей галерее, Вален бросил взгляд на клепсидру — до пира оставалось едва полтора часа. А значит, надо было одеваться и спускаться в залу. Рутао поспешил к себе и, закрыв дверь спальни, тут же нагнулся над своей записной книжкой, четко и очень кратко стремясь изложить все соображения, которые всплыли у него в голове на пути от комнат императрицы до отведенных ему покоев.
        Маддис покосился на учителя с удивлением.
        — Я подготовил вам одежду,  — сказал он тоном вопроса.
        — А? Хорошо. Достал золотую цепь архимага? Нет? Вынь. И дай мне перстень с печатью главы Конклава. Будем при параде.
        — Мне сопровождать вас?
        — А знаешь, одевайся. В самом деле, почему бы и нет.
        — Ваш разговор был результативен?  — осторожно осведомился Маддис.
        — Вполне. Кажется, мы нашли общий язык, а я еще к тому же получил интересную тему для исследования… Чему ты улыбаешься?
        — Кажется, учитель, вам таки суждено преуспеть через женщину.
        — Нахал.  — Рутао поймал ученика за ухо и дернул. Маддис и не подумал сопротивляться.  — Преуспею я или нет на этот раз — неизвестно. Я пока не уверен, что стану учителем императрицы. Но кое-что я уже получил. Потому давай-ка одевай меня. И себя не забудь.
        Огереда хмыкнул в кулак.
        Он знал, почему учитель торопится — по традиции правитель (или, соответственно, правительница) в самом начале праздника объявлял о наградах, дарах и пожалованиях, а также всех значительных изменениях в пирамиде власти. И если Вален пока не ожидал услышать свое имя в этом перечне, он всегда старался узнать, кого называли, с тем, чтоб быть в курсе политических изменений. Маг торопливо стянул с себя поднадоевшую дорожную одежду и подставил Маддису руки.
        Они спустились в залу вовремя, хотя правительница, как выяснилось, на первую, официальную часть празднества не явилась. Вместо нее список пожалований зачитывал ее секретарь, Хабель, младший племянник главы Дома Бибрак, что было вполне позволительно. Вален слушал краем уха, лишь чтоб отметить себе резкие изменения, если таковые будут. Ничего особенного, если не считать двух крупных областей, изъятых у Нарит и других мятежников и подаренных одна Дому Лигон, а вторая — Диаго. Рутао знал, что из этих двух Домов пришли на службу Аир три даровитых молодых человека, уже успевших доказать свои незаурядные способности.
        Императрица охотно жаловала верных и способных людей, и в этом не было ничего удивительного или необычного. Вален заметил, что о даровании кое-каких земель своей семье правительница не упомянула ничего. В общем, правильно сделала, зачем лишний раз напоминать о своих родителях-крестьянах? А вот о созыве большого совета, то есть органа куда более влиятельного, полного, чем совет знати, выслушал с удовольствием. Это было сигналом ему, что их договор начинает действовать. Что ж, подумал он, если Аир будет соблюдать свои обязательства, он тоже не отступится.
        Сперва был фуршет — в средних размеров зале, названной передней за то, что ею начиналась длинная анфилада залов, предназначенных для всякого рода балов и пиров, были расставлены столы, а на столах громоздились закуски всех видов. Украшенные зеленью и цветами фигурные блюда, тарелки, глубокие салатницы с поздней зеленью из императорских оранжерей, вазы для фруктов были полны, но вместе с тем при ближайшем рассмотрении оказалось, что есть тут практически нечего. Графины с винами самых разных возрастов и сортов отливали всеми оттенками алого и бледно-желтого, закуска же, поданная к нему, была столь невесома и символична, что могла служить лишь изящным дополнением к игристому соку винограда.
        Вален, спешивший ко двору и потому все последние дни перекусывавший на скорую руку, подобрался было к большому серебряному блюду, выполненному в виде морской волны, где были красиво уложены напластованные ломтики рыбы всех сортов, подцепил на вилку один такой ломтик и испытал сильнейшее разочарование. Широкий на вид кусочек был так тонок, что колебался от ветерка, порождаемого проходящими мимо стола людьми, и совершенно прозрачен. Рутао понял, что, несмотря на большой размер блюда, рыбы на нем микроскопически мало, а съедать все, что здесь так красиво разложено, не следует из соображений приличия. Тяжко вздохнув, Вален отправил рыбу в рот. Ломтик почти мгновенно растаял на языке.
        — Я понимаю, почему ее величество не появилась на этой с позволения сказать трапезе,  — заметил он подошедшему Маддису.
        — Скорее всего она еще не оделась,  — ответил ученик.  — Я слышал от Ваиды, что к ней внезапно и нежданно прибыли какие-то гонцы, и она их принимала. Только б не война…
        Вален насторожился.
        — Гонцы? С границ?
        — Я не знаю. Ваида не сказала. Скорее всего она и сама не знает.
        — А кто такая Ваида?
        — Одна из служанок императрицы. Я с ней знаком.  — Маддис улыбнулся.
        — И она тебе все рассказывает?
        — Я с ней знаком,  — повторил Огереда.
        Рутао не стал настаивать на дальнейших объяснениях. Он обвел взглядом столы и покачал головой.
        — Если на пиру нас ждут такие же порции, то…
        — Ни в коем случае,  — ответил подошедший к магам Гордон Рутвен.  — Это же фуршет, легкая закуска перед настоящей едой. Она призвана возбудить аппетит, и надо отметить, повара неплохо справились со своей задачей.
        — С моей точки зрения, это просто издевательство,  — проворчал Вален, подцепляя на вилку еще один ломтик рыбы, теперь уже другого сорта.  — В сочетании с пустым желудком.
        — Очень скоро вы будете жаловаться на малые размеры своего желудка, поверьте мне,  — рассмеялся Рутвен.  — Предупреждаю, потому что, насколько знаю, вы еще не имели удовольствия познакомиться с праздничной императорской кухней.
        — Я слышал, ко двору прибыли гонцы,  — понизив голос, сказал Рутао, и Маддис незаметно отошел в сторонку, давая этим двоим побеседовать приватно.  — Надеюсь, это не война?
        — У вас неплохие осведомители, сударь,  — помолчав, отметил Гордон, покачивая бокалом.
        — Не жалуюсь. Так как? Не откроете тайну? Нас ждет война? Спрашиваю, собственно, потому, что в битвах наверняка понадобится магическая помощь. Я должен знать заранее, чтоб отдать все распоряжения, всех собрать.
        Рутвен посмотрел на мага и долго не отводил взгляда. Он никогда не спешил говорить, жизнь при дворе приучила его сперва тщательнейшим образом взвешивать каждое слово. Но благодаря тому же придворному опыту он мгновенно понял, на что намекает глава Академии, и в глубине души похвалил императрицу, успевшую так скоро добиться от Рутао обещания поддерживать ее и повиноваться ей.
        — Нет,  — ответил он наконец.  — О войне речь не идет. Гонцы явились ко двору с известием, имеющим отношение к Пустошам.
        Вален напрягся.
        — О чем идет речь?
        — О том, что, похоже, размеры их начинают увеличиваться. Не скрою, этой проблемой скорее всего придется заниматься вашему Конклаву. В первую очередь потому, что само появление Пустошей впрямую связано с вашими магическими экспериментами.
        — Я не занимался этим.
        — Я не говорю конкретно о вас. Я имею в виду магов.
        — Понимаю. У нас немало специалистов, занимающихся как раз этим феноменом. Многие уже вплотную подбираются к решению проблемы.
        — Надеюсь.  — Гордон взглянул в глаза архимагу.  — Пустоши съедают все больше полезной площади, уже несколько крестьянских общин были принуждены сняться с места. Вы понимаете, я надеюсь, что это означает для них.
        — Я хотел бы в точности знать, что случилось, то есть содержание посланий. Иначе я не смогу начать,  — холодно ответил Вален.
        — Вы узнаете их содержание не позднее завтрашнего вечера… А вот и ее величество!
        Аир спустилась в переднюю залу в сопровождении разноцветного сонма придворных дам, искрящихся драгоценностями, кроме того, рядом с ней шли восходящие звезды ее чиновничьего окружения — Хальберт Диаго, его двоюродный брат Рольф, Оттон Лигон, Агнар из Дома Элабор и его племянница Маргрет. Были и еще, но, судя по поведению, на празднике не собирались присутствовать, видимо, по каким-то причинам служебного порядка. Все они, включая и правительницу, были одеты подчеркнуто скромно, даже строго, хоть и празднично. Ставленники Аир подражали ей не только в манере сдержанно одеваться, но и в скромном образе жизни.
        Императрица приветствовала гостей, после чего слуги распахнули створчатые двери в соседний зал, который называли средним и где гостей уже ждали накрытые столы. Их расположили не так, как принято, буквой П, а «трезубцем», то есть от верхнего, почетного стола отходили три параллельно поставленные линии столов пониже, не поднятых на возвышение. Это было сделано, во-первых, для того, чтоб разместить побольше гостей, а во-вторых, чтоб в наличии оказалось на порядок больше почетных мест. Ко входящим в пиршественный зал гостям заспешили слуги, готовые развести их по местам.
        Верхний стол по традиции предназначался для членов правящей фамилии, то есть императора, его супруги, принцев и принцесс, а также для особо почетных гостей и особо приближенных дворян. Но Аир с согласия распорядителя, данного с большим нежеланием, изменила этот порядок и сама распорядилась, кого посадить за верхний стол. По левую руку от нее сел Хельд, по правую — Гордон Рутвен, а дальше вперемешку бывшие рейнджеры из команды и помощники правительницы, уже успевшие занять ключевые посты в государственном аппарате. Впрочем, все они были из благородных семейств, кое-кто из графских, остальные из баронских, так что с этой стороны нареканий не должно было возникнуть. Возражения могли прозвучать только в адрес бывших рейнджеров, но двор молчал. С чем поспоришь, если «пустошенские охотники» по происхождению получаются не ниже императрицы? Да и о каком происхождении теперь может идти речь?
        Аир дала знак подавать на стол первую перемену и тут же наклонилась к Хельду.
        — Что ты такой мрачный последние дни?  — шепотом спросила она.
        — Все хорошо,  — холодно ответил он.
        — Но ведь неправда. Что-то не так?
        — Все так.
        — У меня последние дни было много дел, прости. В этом же причина твоего недовольства, так ведь?
        — Не так. Рутвен. Последние дни ты все время проводишь с ним,  — не сдержался бывший рейнджер.
        — Не говори глупостей.
        — При чем тут глупости? Я же слышал неоднократно, что тебе намекали на необходимость заключить более подобающий императрице брак. Ты подумала над этим?
        — Хельд, прекрати. Ты прекрасно знаешь, что у меня весьма старомодный взгляд на брак.
        Рейнджер отложил взятую было вилку, нагнулся и поцеловал жене ладонь. Она покраснела.
        А на столы несли и несли блюда. Все сорта мяса — дичь, свинина, баранина, телятина, говядина, крольчатина, птица, все в разных видах, и вареное, и жареное, и пареное, и тушеное, и маринованное, словом, все изыски, которые могли прийти в голову повару, и все затейливо украшенное. На верхний стол подали лебедя, украшенного помимо собственных перьев еще зеленью, красиво нарезанными овощами, а на нижние — несколько десятков цапель, это не говоря о прочей птице, не столь крупной.
        Через равные промежутки слуги расставили овальные блюда с молочными поросятами, фаршированными луком и шафраном, уже разрезанными на куски, как полагается, и составленными снова. Они без отдыха сновали вдоль столов с огромными кувшинами вина, ловко меняли грязные тарелки на чистые, при этом нисколько не мешая благородным господам лакомиться. Едва початые блюда, если в течение пяти минут к ним не проявляли интереса, незамедлительно менялись, но таких было немного. Даже самые избалованные с удовольствием отдавали должное повару.
        А яства все не кончались. Вален с изумлением рассматривал поставленного перед ним гигантского осетра, распластанного на продолговатой рыбной тарелке, в другое время показавшейся бы ему огромной, но по сравнению с рыбиной, которая на нем лежала, блюдо казалось просто крошечным, и не знал, с какого конца за нее взяться. Предупредительный слуга, поняв его затруднения, наклонился и ловко разделал рыбину. Осетрина оказалась на изумление вкусной, а соус, который к ней подали,  — в меру пряным.
        Роскошно украшенные подносы с великолепными образчиками рыбных блюд сменили мясо и птицу. Рыбу подавали и целиком, залитой всевозможными соусами, кусками, в виде рагу, и тонкими пластинками. Разумеется, не было недостатка и в раках, крабах, лангустах, омарах, моллюсках, приготовленных несколькими десятками способов, устрицах, кальмарах и креветках. Рутао не слишком любил рыбу, как и все, что связано с морем (с островов и на острова, на которых располагалась Академия, он соглашался путешествовать только в штиль, и то лишь потому, что в ясную погоду из библиотечных окон Академии можно было рассматривать церковку, стоящую на материковом берегу), но, попробовав, оценил искусство, с которым эти блюда приготовлены, и даже немного объелся.
        Как оказалось, преждевременно, потому что, убрав остатки рыбы, слуги втащили в пиршественный зал двух оленей, зажаренных на вертеле целиком, пять кабанов и уйму блюд, на которых дичина была уже разделана. Потом настал черед пирогов, сыров и паштетов, салатов и прочих блюд полегче, и все это сопровождалось регулярной сменой сортов вин самой лучшей выдержки.
        И только после того, как все тарелки с дичиной и закусками были убраны, а слуги ловко сменили скатерть, испещренную жирными пятнами, в залу внесли огромные торты, сладкие пироги, разного рода сласти, конфеты, варенья, винные десерты, фрукты. Почти сразу же были распахнуты двери в соседний зал, где нанятый оркестр — один из трех — принялся наигрывать что-то легкое. Любой, кто желал, мог прервать трапезу, пройтись, потанцевать, после чего вернуться и снова подкрепить свои силы. Аир потянулась к клубнике, красиво разложенной среди розочек из взбитых сливок, и тут Хельд, слегка захмелевший, крепко схватил ее за руку.
        — Мой танец первый,  — сказал он сердито.  — И не вздумай спорить.
        — Я не спорю… Отпусти, я хочу клубники.
        — И если ты будешь слишком много танцевать с этим Рутвеном, я ему морду набью.
        — Не набьешь.
        — Это еще почему?
        — Потому что во дворце не дерутся. Я оскорблюсь.
        — Ладно. Но тогда я ему набью морду потом.
        — Ты слишком много выпил.
        — Вот и нет. Идем.  — Хельд потянул императрицу из-за стола. Он твердо держался на ногах, и хватка его была крепка, так что Аир осталось только подчиниться.
        Оказавшись в танцевальной зале, которую называли третьей или бальной, бывший рейнджер сделал музыкантам знак, и они послушно заиграли музыку, вполне подходящую для медленного танца. Хельда уже месяц как за глаза именовали принцем-консортом, и, признавая за ним решительность, ум, силу и прочие качества, которые могут цениться в спутнике правительницы, относились с уважением, признанием, охотно подчинялись. Хотя бы только слуги.
        Как оказалось, прошедшее время бывший рейнджер провел с толком и научился танцевать довольно уверенно. Подхватив Аир, он повел ее вдоль стены зала, украшенной зелеными веточками и кое-где цветами. Через несколько минут желающих потанцевать должно было стать много, но пока супруги, не считая пары слуг и музыкантов, были в зале одни.
        — Ох!  — не выдержала Аир после особенно лихого поворота.  — Потише. Я, кажется, слегка объелась.
        Хельд посмотрел на супругу сверху вниз довольно сурово, но повел ее помедленней.
        — Надо признать, ты заметно преуспел,  — сказала она через какое-то время.  — Ты замечательно танцуешь.
        — А ты оцениваешь мужчину по тому, как он танцует?
        — Вовсе нет.  — Императрица покраснела.  — Просто очень приятно, когда мужчина обладает возможно большим количеством достоинств. Чем он ближе к совершенству, тем…
        — Ты имеешь в виду Рутвена?
        — До чего же ты ревнив,  — вздохнула Аир.
        — Тебя это удивляет?
        — Разве я даю повод?
        — А разве нет?
        Она незаметно пожала плечами.
        — Я же тебя люблю,  — вздохнул Хельд, прижимая жену немного крепче, чем раньше, хоть и в пределах допустимого.
        — Ты этого раньше не говорил.
        — А теперь говорю.
        — Все дело в том, что ты пьян.
        — Нет… Аир, а может, сегодня ночью я приду к тебе?
        Она покраснела.
        — Подожди еще немного…
        — Сколько?  — В голосе бывшего рейнджера снова появилась нотка раздражения.
        — Еще немного. Хотя бы немного.
        — Давай сегодня. Чего еще ждать?
        — Ты пьян. Я не хочу.
        Он вздохнул, стараясь сделать это незаметно.



        Глава 14

        Вален Рутао старался держать свое слово, но при всех усилиях не смог обнаружить в книгах, трудах по системной магии и исследованиях по демонологии ничего, что удовлетворило бы любопытство императрицы. Об огненных демонах оказалось очень мало литературы, и хотя после прочтения всего найденного маг хорошо представил себе, как такие создаются или при крайней необходимости вызываются, какой силой обладают и даже как можно справиться с ними, ничего, что могло бы прояснить загадку, не нашлось.
        Аир, надо сказать, была не слишком разочарована. Ее совсем не интересовало техническое объяснение происшедшего, так, разве если найдется что-нибудь любопытное и вполне доступное неискушенному в науке разуму. А много ли любопытного в специальных терминах? Она не заинтересовалась результатами исследований, которые касались природы огненных демонов, и предложила Академии Валена заниматься более важным делом — Пустошами.
        В конце осени Вален в числе знати и представителей так называемого третьего сословия заседал на первом большом совете, созванном по приказу императрицы. Позвали туда многих из знати, но когда недруги правительницы, готовые противостоять любым ее новшествам, прибыли в Беану, они обнаружили с изумлением, что находятся в явном меньшинстве. На совет были призваны все министры Аир (то есть поголовно ее ставленники либо сторонники), а также по несколько представителей от каждого из сословий, кроме крестьянского.
        Их императрица пригласила со всей любезностью, предварив их поддержку значительным и весьма продуманным сокращением суммы налоговых отчислений в казну. Разумеется, Маддис уже все знал и нашептал на ухо учителю, что правительница несколько вечеров просидела со своими министрами, решая, где стоит сократить, где отменить, а где заменить налог на меньший по виду и форме сбора. Кроме того, простолюдины изначально стояли на стороне Аир, во-первых, потому, что она была одной из них, а во-вторых, потому, что ее благословил на царство сам первосвященник.
        Приглашены были, конечно, и представители духовенства.
        Императрица предложила совету несколько вопросов, в частности, один, имеющий отношение к Пустошам, вернее, к проблеме сокращения полезных сельскохозяйственных площадей, поскольку медленно, но верно увеличивались опасные территории Пустоши. Эту проблему предложили решить за счет предоставления крестьянским общинам, живущим вплотную к Пустошам, беспрепятственно пользоваться землей, лесом и реками в своих нуждах, а не по отведенным дням, как это было принято в остальных областях. Само собой, при всех этих льготах крестьяне должны были потянуться туда, хоть там и было опасно.
        Императрица приняла предложение и с довольным видом переглянулась с Хельдом, который тоже присутствовал, мол, видишь, неплохая задумка. Довольные предоставленными послаблениями и отмененными выплатами «младшие сословия» почти единогласно утвердили три новых налога, которые, как объяснила правительница, пойдут на приведение в порядок приграничных крепостей, чтобы «погасить войну, если таковая случится, в самом начале».
        Знать, конечно, была недовольна, мол, что это взбрело в голову императрице — просить совета у простолюдинов. Остальные, те, кто продолжал относиться к правительнице враждебно, отвечали на это, что ничего другого от крестьянки на троне ожидать и не стоило. А Аир было все равно. Она согласилась с Рольфом Диаго, что пока ей нужна поддержка возможно большего количества подданных, а что будет потом, посмотрим. Кроме того, она и сама считала, что налоги, как неизбежное зло, должны быть согласованы с теми, кому придется их платить, что те, кто раскошеливается, должны хотя бы знать, на что пойдут деньги. В ней, конечно, говорило ее прошлое, и сетования отца, который повторял эти услышанные еще от деда суждения всякий раз, как приходилось в очередной раз снаряжать подводы продуктов в уплату всяческих податей и барону, и императору.
        Аир была довольна результатами совета. Она обсудила, кроме того, различные детали, связанные с торговлей — что желательно было бы изменить, что подкорректировать,  — словом, задумка полностью удалась. Вален только слушал, не вступая практически ни в какие обсуждения, потому что магических Академий все это касалось мало. Учебные заведения платили, как правило, лишь три основных налога, а остальные только в том случае, если начинали заниматься торговлей. Академия Валена торговлей занималась, но получала такие доходы, что могла не волноваться о налогах. Отчисления были божеские.
        Зима прошла мирно. Стычки на границах случались, но Рутвен знал свое дело, отпор давался решительный и сильный, и соседи не решались продолжать. За зиму императрица дала только несколько крупных балов, в честь самых серьезных праздников, и казна ее в результате если и не осталась полной, то и не пустовала. И где-то в конце зимы, сразу после праздника Отиос, с которого начиналась весна, Валену удалось-таки уговорить Аир приступить к занятиям магией.
        Эта возможность — распространить свое влияние, и серьезное влияние, поскольку ученика и учителя связывают узы сходные с семейными, на правительницу Империи, была для мага одной из возможностей вступить в сферы власти. И он, конечно, не мог не подумать обо всех выгодах, которые ему сулило установление подобных отношений с юной императрицей. Но главной причиной, по которой он так настаивал на этом ученичестве, были способности Аир. Как любой мастер своего дела, преданный тому, что было смыслом его жизни, Рутао привык думать в первую очередь о благе магии как таковой. А магия могла лишь потерять, если бы такой талант ушел в небытие. Так что, пожалуй, он согласился бы обучать Аир без всяких поблажек с ее стороны. Кроме того, он вполне отдавал себе отчет, что у императрицы слишком умные министры, они не позволят магу управлять ею. Так что на это Вален не рассчитывал.
        Но Аир держала свое слово. Чуть позже она известила пятерых глав других магических Академий, что им нужно будет явиться на совет в конце весны, когда будут окончательно решаться вопросы с налогами на торговлю. Спешно собрался Конклав, и архимаги осведомились у Рутао, что означает это предложение. Его пояснения, что императрица считает нужным привлечь магов к государственной деятельности, о чем и сообщила ему, было встречено с оживлением и удовольствием. Вален понял, что правительница смело может рассчитывать на магическую поддержку всех имперских школ.
        Что, собственно, не замедлил обсудить с правительницей. Аир ничего не ответила, только посмотрела. Рутао готов был поспорить, что она уже рассчитывает, что бы такое поручить магам, раз они готовы помогать.
        А занятия сперва имели форму обычных бесед. В перерывах между совещаниями Аир и Вален прогуливались по летнему саду, разбитому на крыше дворца и настолько хорошо отапливаемому, что благодаря длинной череде ясных дней и обилию солнца, хоть еще и неспособного согреть землю, здесь даже зацвела сирень. Рутао рассказывал императрице о магии, как науке, стараясь избегать специальных терминов. Каждый вечер он просиживал по несколько часов над текстом лекции следующего дня, чтоб выразить свои мысли в предельно простой и запоминающейся форме.
        Аир ловила на лету. Она то и дело задавала вопросы, по которым маг делал вывод, что она слушает, и очень внимательно, не только слушает, но и понимает. А девушка обнаружила, что магия оказалась не так таинственна и непонятна, как она думала. Сведения сами укладывались в голове, было интересно, а на вопрос, почему они не переходят к практике, Рутао ответил, что сперва необходимые сведения должны стать для ученицы столь же гармоничны и неотъемлемы, как речь.
        К весне Аир уже умела зажигать огонь взглядом. У нее это получилось как-то само, казалось, даже без посредства разума, и она испугалась, что таким же манером может случиться несчастье, но Рутао ответил, что следил за происходящим и не позволит и в дальнейшем случиться беде.
        — Вы же не думаете, ваше величество, что магия — это пожелание разума. Нет. Это усилие воли, которую большинство людей просто недооценивает либо и вовсе лишает силы. На самом деле воля — мощнейшая двигательная сила, и она способна перевернуть мир, по крайней мере мир отдельно взятого человека. В первую очередь это касается магии, но и не только.
        — Обычной жизни тоже, верно?
        — Конечно. Хотя, сказать откровенно, сильные духом люди, которые, к примеру, никогда не болеют, потому что не дают расслабиться пружине своей воли, неосознанно пользуются простейшей магией. А те, кто посредством того же усилия души выздоравливает от чумы — разве они не обращаются к магии? Да, эта магия не приобретенная, а естественная — так мы ее называем.
        — Такая, как была у меня.
        — Да. Но теперь, я надеюсь, оба типа магии в вас придут в гармонию. И тогда это уже станет силой, с которой нельзя будет не считаться.
        Аир улыбнулась в ответ.
        Очень скоро стало понятно, что одними лекциями обойтись не получится, и Вален стал приносить императрице книги или выдержки из магических трудов, а она прочитывала их вечером — другого времени не было. Обучение шло очень медленно, потому что больше двух часов в день Аир не могла посвящать учению. Ее участие в делах было необходимо особенно теперь, пока она еще не привыкла к делам, не все еще знала и умела. Правительница хотела знать и уметь. Само собой, ее помощники делали многое, даже больше, чем можно было ожидать, на них можно было опереться. Но все они были до крайности загружены.
        Несмотря на свою неприязнь к Рутвену, Хельд был вынужден признать его достоинства как военачальника и с упорством принялся учиться у него. Он сопровождал его во многих поездках и теперь, зимой, когда больше всего хотелось посидеть у теплого очага, несся с ним то в один замок, то в другой. Один из приграничных фортов они вместе освобождали от осады, и Хельд постепенно стал понимать, что такое искусство войны.
        Он много читал, хоть и не всегда видел в этом смысл (просто как-то глава Серой Школы, приезжавший в Беану по каким-то делам своей школы, на вопрос Хельда, чему у них учат, упомянул и усердное чтение трактатов о войне), но старательно разбирал строчки и задумывался над ними. Некоторые труды представлялись ему спорными, некоторые — любопытными, но теперь, после полугодового знакомства с военным делом по книгам, беседам со знающими командирами и наблюдениям «на поле», ему уже безбоязненно можно было бы поручать оборону какого-нибудь замка. Разумеется, на этом Хельд не собирался останавливаться и надеялся в скорости стать достаточно искушенным, чтоб соперничать по умению и знаниям с Рутвеном и стать незаменимым если не для Аир, то для правительницы Империи.
        Он активно занимался делами войска, так же как Гердер пожелал заняться городской стражей и гвардией, Тагель неожиданно проявил склонность к финансовым делам и выпросил себе надзор за торговлей, Ридо, поразмыслив, принялся помогать ему, а Фроун пожелал исполнять обязанности гражданского аудитора и младшего судьи и отправился инспектировать северные области, решив начать со своего родного края. Как оказалось, рейнджерство не было единственным призванием этих пятерых. Хельд, загруженный делами (его супруга с готовностью подписала подсунутый ей мужем приказ о назначении его вторым заместителем Военного лорда Империи, и на ошеломленного рейнджера сразу обвалилась уйма обязанностей), легче примирялся с тем, что неделями не видел своей жены, вынужден был довольствоваться успокоительным объяснением, что это только пока. На протяжении дня Хельд встречался с Аир только по служебным делам или — изредка — на обеде, представлявшем собой скорее совещание в узком кругу.
        Весна оказалась напряженным временем, когда после зимы приводятся в порядок и боевую готовность все гарнизоны абсолютно всех крепостей, даже если они расположены на границах с давно уже мирными государствами. Новый налог, который, начав поступать зимой, уже изрядно пополнил сундуки, должен был послужить укреплению тех крепостей, которым больше других угрожала опасность быть атакованными. Остальные решено было подновить силами местных жителей, гарнизона и минимального количества затрат. Как заместителю Военного лорда, к тому же не слишком искушенному в военном деле, Хельду пришлось очень много разъезжать, чтоб проверять, насколько рационально расходуются средства, насколько выполняются приказы. В Беане он появлялся изредка и ненадолго. Его успокаивало только то, что Рутвен оказался не в лучшем положении и при дворе вообще практически не бывал.
        В очередной раз Хельд приехал в Беану в разгар цветения, в теплые майские дни. Можно было вздохнуть с облегчением — весна, время обновления, закончилась, и бывший рейнджер мог рассчитывать на отдых. Увидев дворцовый парк, он не смог удержаться от восхищенного вздоха, потому что его планировали и ухаживали за ним настоящие мастера своего дела, и красота его в период разноцветья была несравнима. Только во вторую очередь заметил жену и стал спускаться в сад. Но в последний момент пошел медленней, потому что понял — жене сейчас не до него.
        Аир танцевала. Танец был медленный, несколько неуверенный и странный. Только уже подойдя поближе, так, чтоб от полянки, где была жена, его отделяла всего пара цветущих куртин, поблизости от правительницы он заметил Валена Рутао.
        — Мягче, ваше величество. Уверенней. Не относитесь к этому как к экзамену, вы просто проверяете свои силы. Не волнуйтесь, я экранирую…
        Танец был чем-то вроде сложного заклинания, догадался Хельд, который в силу своего природного любопытства многое знал и слышал, а кое о чем даже читал. Присмотревшись, он заметил, что воздух вокруг Аир дрожит, переливается, а кое-где мелькают мягкие перламутровые блики, вроде как от северного сияния. Это сияние то усиливалось, то слабело и почти пропадало от движений девушки, чтоб снова появиться в следующие мгновения. Она завертелась на месте так, что вокруг нее заполыхали целые снопы искр, затем будто бы поплыла вбок, и сияние последовало за ней наподобие шлейфа. Хельд сморгнул — в какие-то мгновения, как ему почудилось, у него выпадало зрение, и она словно бы в единый миг перемещалась с места на место, иногда разом на пару метров. Мотнув головой, он шагнул вперед, чтоб лучше видеть, и тут же кто-то сильно, почти болезненно вцепился в его локоть. Бывший рейнджер покосился вбок — его цепко держал Вален.
        — Не приближайтесь, ваше высочество. Это опасно и для вас, и для нее.
        Хельд неожиданно для самого себя покраснел — впервые его в глаза назвали принцем-консортом. Отвернулся от мага, который и не думал отпускать его локоть, и снова стал смотреть.
        Танец стал более плавным, уже почти без рывков, и куда как красивее. Впрочем, какие-либо эротические мысли смотревшего этот танец Хельда и не думали посещать — в танце не было и следов эротического. Что-то иное, какая-то сила, глубокий смысл, и наконец-то уверенность, которой Вален пытался добиться раньше. Маг смотрел на движения ученицы напряженно, но и удовлетворенно. Левая его рука была неестественно выгнута, тонкие узловатые пальцы сложены странным манером и слегка подрагивали. Посмотрев на его руку, Хельд вспомнил, что тот говорил об экране, и испугался. Ему показалось не очень-то разумным то, что магические эксперименты, которые нужно экранировать, проводятся во дворце, в непосредственной близости от густонаселенного города. Следующая его мысль была об Аир, для которой сбои в заклинании могут стать опасны. Он снова рванулся вперед, но пальцы Валена, вроде расслабленные, мгновенно окостенели на его локте и не позволили сдвинуться ни на шаг.
        — Тише, я сказал!
        Голос Рутао был властным и твердым, и Хельд подчинился.
        Движения девушки ускорились, потом снова стали плывущими, плавными. Сияние, обволакивающее ее подобно плащу и видимое теперь даже простым глазом, вдруг сгустилось, и Хельд ощутил внезапный страх мага. Но сам не успел испугаться — свет потек и вдруг ударил вверх, превратился в полупрозрачный, мерцающий столб, ровный и прекрасный, какой не может быть ни одна рукотворная колонна. Для Валена этот блеск был почти нестерпим, а сияние, которое разлилось по небу на пару мгновений,  — несравнимо ни с чем, что можно увидеть в природе. Он воспринимал и детали той силы, которую пробудила к жизни его ученица своим танцем, но с какого-то момента запутался и встревожился. Чтоб успешно экранировать, нужно было знать, какое ожидается воздействие. Осталось усилить то, что есть, и надеяться, что беды не случится. Когда сила ударила в небо, Рутао успокоился, но потом понял, что его облегчение было преждевременно.
        Потому что, обтекая по всей длине, перламутрово-синяя дымка объяла и явила человеческому зрению изгибистое, змеиное тело огромного золотисто-бронзового дракона, закладывающего круг над дворцом.
        Рутао застонал. Хельд набрал воздуха в грудь, но не издал ни звука, округлившимися глазами следя за движением огромного магического существа. Дымка сползла с его тела, явив лучам солнца переливчатую чешую, вспыхивающую множеством бликов при каждом движении. Размах крыльев даже с земли казался огромным, а голова в мареве магии, окутывающей дракона от пасти до хвоста, была совсем мала, либо же просто так чудилось. Со стороны дворца глухо донеслись вопли перепуганных рабынь и придворных дам, но Аир, неподвижно застывшая точно посреди полянки, никак на эти крики не отреагировала. Вален сперва решил, похолодев от ужаса, что с ней стряслась беда, но потом заметил, что грудь ее вздымается под белым шелком платья прерывистым, усталым дыханием, и выдохнул с облегчением. Главное — жива.
        Дракон заложил еще один круг и начал снижаться. Он застил собой небо, а его крылья гнали такой ветер, что с цветущих кустов осыпались цветы, в вихре этого разноцветного ароматного конфетти все происходящее казалось нереальным. Хельд, запрокинув голову, любовался красотой и стремительным изяществом снижающегося существа, и даже в голову ему не приходило, что этому дракону он придется на один зуб, и навыки рейнджера ему не помогут. Сухощавое змеиное тело, источающее уже вполне ощутимый жар, резко надвинулось, а потом вдруг исчезло.
        Перед Аир стояла, завернувшись в длинный, зеленовато-желтый парчовый плащ, статная молодая девушка с каскадом ярко-бронзовых волос, отливающих едва заметной рыжиной, красавица с холодно и надменно поджатыми губами. Ошеломляюще прекрасная девушка, но такой красотой, которая страхом сжимает сердце — змеиная, холодная красота. Хельд шагнул вперед, продрался сквозь облетевшие куртины на полянку, а потом внезапно понял, в чем дело.
        — Я слушаю тебя,  — холодно, отстраненно проговорила девушка. Она обращалась к Аир, на остальных присутствующих даже не посмотрела.
        Рядом с Хельдом, едва заметно посапывая, появился Вален, слегка перемазанный зеленью, с иголочками травы на одежде. Судя по всему, он на всякий случай повалился на землю, либо же его повалил порыв ветра. Скорее первое.
        Аир смотрела на девушку в восхищенном изумлении.
        — Ты дракон?
        Надменно отстраненное выражение на лице незнакомки на миг превратилось в холодно-удивленное.
        — Да,  — после некоторого раздумья ответила она.
        — Боже…  — Юная императрица обернулась и посмотрела на мужа. Потом на учителя.
        — Я жду,  — напомнила драконица.
        — Чего?
        — Ты вызвала меня. Я слушаю, чего ты хочешь. Предпочитаю поскорее.
        Аир снова посмотрела на Валена, на этот раз обеспокоенно и растерянно. Рутао потер гладко выбритый подбородок, прокашлялся и уточнил:
        — Вы сказали, что ее величество вас вызвала?
        Драконица не сочла нужным ответить. Она даже не повернула головы.
        — Каким образом это получилось?  — настаивал маг.  — Она произнесла в заклинании какую-то часть вашего имени, или речь идет о каком-то особенном древнем заклятии? Или…
        Бронзоволосая девушка и на этот раз никак не отреагировала, но в сторону Валена ощутимо потянуло холодком и чем-то еще, опасным. Он запнулся и замолчал.
        — Чего ты хочешь?  — повторила драконица в третий раз.
        — Что я могу попросить?  — спросила Аир через пару мгновений. Довольно спокойно спросила.
        — То, что в моих силах.
        — Ты… Ты живешь где-то в этой Империи? Может, на севере?
        — Я живу не в этом мире.
        Маг охнул и сделал шаг вперед. Снова повеяло холодком, но на желание мага повнимательней рассмотреть незнакомку это не повлияло. Потому драконица миг спустя уже откровенно покосилась на него. Хельд не перехватил этот взгляд, но по тому, как живо отпрыгнул настырный Рутао, сделал вывод, что тот был силен.
        — Э-э…  — Аир выглядела разочарованной.  — Значит, этот мир тебе незнаком?
        — Я этого не сказала.
        — Ты знаешь Пустоши?
        Драконица помедлила, прежде чем ответила:
        — Что ты называешь так?
        — Области, лежащие отсюда на юге, густонаселенные нечистью,  — быстро ответил Хельд.  — И ненаселенные людьми.
        — Я поняла.
        — Так ты знаешь эти места?  — поспешила Аир.
        — Да.
        — Ты сможешь очистить их от нечисти? Или сказать, как это можно сделать?
        Драконица смотрела на императрицу очень долго, почти минуту, испытующе и очень холодно. Ее никто не торопил.
        — Я могу показать,  — ответила она наконец и повела взглядом в сторону дворцового пруда.
        Все посмотрели туда, а в следующий миг девушка, стоявшая перед императрицей, исчезла, но зато на берегу пруда, совсем близко от водного уреза, появился огромный золотисто-бронзовый дракон. Он (вернее, она) едва вписывался в свободное пространство, но умудрился не сломать ни одного дерева.
        Драконица подняла голову и посмотрела на Аир.
        — Поднимайся,  — услышала императрица.  — Только не надо бояться.
        — Я не боюсь.  — Девушка заспешила к пруду.  — А можно, я возьму с собой кого-нибудь?
        — Кого угодно. Только…  — Вален снова был удостоен короткого взгляда с прищуром.  — Только не этого мага.
        — Жаль,  — расстроилась Аир.  — Он мог бы мне растолковать, если я чего-нибудь не пойму.
        Драконица только презрительно дернула плечом и потянулась, положив голову на вытянутые передние лапы. Обсуждать желания человеческого существа, пусть и сумевшего ненадолго подчинить ее своей воле, золотисто-бронзовая красавица не собиралась. Императрица посмотрела на мужа, а потом — на подоспевшего телохранителя, решившего, что дракон там, не дракон, но у него есть свой долг.
        — Граф Рутвен во дворце?  — спросила она его.
        — Да, ваше величество.  — Телохранитель дрогнул, глядя на огромное золотисто-бронзовое существо.
        — Позовите его.
        — Ваше величество, здесь опасно…
        — Нисколько,  — отрезала Аир, и впервые Хельд услышал в ее голосе металлические нотки настоящего приказа.  — Выполняйте.
        — Да, ваше величество.
        — Хельд, ты же полетишь со мной?  — совсем другим тоном попросила она.
        — Разумеется,  — сухо ответил он.  — Только зачем тебе еще и Рутвен?
        — Он должен знать, что и где было в тех краях. Думаю, нам понадобится знание о том, где были Академии тех времен, где располагались крупные города, возможно, тайные убежища.
        — Как будто это не видно с воздуха,  — проворчал бывший рейнджер, хотя правоту Аир он уже признал.  — Ладно. Сейчас вернусь. Слава Богу, мое снаряжение у меня в спальне, а не черт знает где. Думаю, нам стоит взять с собой Гердера, если он в городе.
        — Думаю, ты прав,  — послушно согласилась императрица.  — Я пойду переоденусь.
        Они все собрались возле пруда приблизительно через полчаса, одетые и экипированные по своему разумению. Аир нарядилась в суконный темно-синий костюм для верховой езды и высокие сапожки, взяла и кинжал, хотя по-прежнему толком не умела с ним обращаться. Хельд и Гердер, на счастье оказавшийся во дворце, явились в том же виде, в каком чуть меньше года назад уходили в Пустоши. Гердер даже тащил с собой одну из седельных сум, где была большая фляга с водой, кое-что из еды и свежие тряпки для перевязок, а у Хельда — шкатулка с лекарствами, лечебные составы в небьющихся баночках и, конечно, все остальное, потребное ему для лечения. Рутвен явился в скромной замшевой одежде, в которой, видимо, выходил в город прогуляться по улицам и трактирам, при двух мечах и кинжале, без единой сумочки в руках или на поясе. Хельд покосился на него с легким презрением, но ничего не сказал.
        Аир ласково улыбнулась мужу.
        — Ты словно на месяц собрался.
        — Откуда ты знаешь, что может случиться?  — хмуро спросил он.  — Лучше с вещами, чем без них.
        — Ладно, что тянуть,  — решила императрица.  — Мы залезаем,  — крикнула она драконице.
        Та даже не шевельнулась.
        Забраться на спину дракона оказалось не так уж и сложно. Чешуйки, бритвенно-острые на вид, были плотно прижаты одна к другой, так что обрезаться было нельзя, но оказались не гладкими, так что ноге было за что уцепиться и на что опереться. Кроме того, хвост драконица вытянула вдоль тела, так что удалось с удобством пробраться по нему до того места, откуда можно было вскарабкаться наверх. Держась за роговые наросты по хребту и кое-где сбоку, все четверо забрались на спину дракона где-то совсем рядом с хвостом. Затем, придерживаясь за гребень, пробрались ближе к шее.
        — Сели?  — холодно спросила драконица.
        — Ага…
        — Держитесь.  — И она плавно прянула в небо.
        В общем-то совет оказался излишний, хотя все, конечно, намертво вцепились в гребни — взлет и тем более прямое движение оказались на диво ровными, без толчков и внезапных провалов.
        Драконица плыла по воздуху, едва взмахивая крыльями. Движения ее были беззвучны, как ветер, не встречающий себе преграды.
        Первые несколько минут Аир, как и остальные ее спутники, даже бесстрастный Гердер, сидела неподвижно, прижавшись к теплой, дышащей жаром, но не обжигающей чешуе дракона, но потом любопытство заставило ее пошевелиться и взглянуть вниз. Из-за крыльев почти ничего не было видно, и императрица стала продвигаться вперед, к шее магического существа. Хельд схватил ее за локоть. Знаками она объяснила, чего хочет, и муж, поколебавшись, согласно кивнул, но одну все равно не отпустил и пополз сразу за ней, готовый, если что, хватать супругу за ногу.
        Там, где шея переходила в спину, гребни оказались реже и меньше, так что хвататься стало куда удобней. Посмотрев назад, Аир обнаружила, что за ней последовал и Рутвен, только Гердер остался сидеть неподвижно. Юная правительница покрепче схватилась за роговой выступ и посмотрела вниз.
        Внизу проплывали леса. Она никогда еще не смотрела на лес сверху, и с такой высоты он показался ей похожим на плотный покров пушистого, плотно растущего лишайника. Кое-где мелькали прогалины, из зелени и бледно-розового марева яблоневого и грушевого цвета выглядывали крыши домиков, а на горизонте, игрушечная до неправдоподобия, разворачивалась панорама какого-то крупного города. Холод и сильный ветер, который на такой высоте должен был рвать одежду и лишать возможности на что-либо смотреть, скрадывался островатым теплом, исходящим от драконьего тела, и более комфортной прогулки сложно было себе представить.
        — Я знаю этот город,  — сказал Аир Гордон.  — Это Бевенхель. Лен барона Диаго.
        — А-а… А Пустоши когда начнутся?
        — Вот оттуда.  — Рутвен показал пальцем.  — Очень близко от Бевенхеля. Мы уже почти над ними. Как быстро летим!
        Сверху Пустоши, на первый взгляд, ничем не отличались от окрестных земель, только что крыш почти не стало видно, только кое-где едва белели старые развалины, да могло удивить почти полное отсутствие квадратиков обработанных полей. Аир вытянула шею, пытаясь рассмотреть тот путь, который она прошла с рейнджерами, но, конечно, не смогла. Вот та река — она ли или другая? Скалы, кое-где покрытые лесом, а кое-где голые — чем они отличаются друг от друга, да еще с такой высоты? Озера… Разве что вот тот кусочек степи, наверняка тот самый, по которому они шли.
        — Скажи,  — осмелилась она, уверенная почему-то, что драконица ее услышит, как бы тихо она ни говорила.  — Что это был за зов, на который ты откликнулась? Какое-то заклинание? Говоря по правде, я и не ожидала, что…  — Она замялась, подбирая слова. Сказать, что и не собиралась вызывать дракона, показалось ей опасным — еще на этом основании откажется помогать, а то и сбросит вниз, кто знает.  — Я не думала, что у меня получится.
        Короткая пауза.
        — Я бы не откликнулась на зов человека,  — сказала драконица.
        — А я кто?  — изумилась Аир.  — Разве не человек?
        — Не только. Ты создание огня, как и любой дракон.
        — Создание огня?!
        — На тебе печать пламени.  — Она помолчала.  — Это не родственность, но и не чуждость.
        Аир не стала расспрашивать дальше. И не столько потому, что опасалась, или что ей послышалась неохота в речи магического существа. Просто перед глазами снова встала стена огня, ласково обнимающая ее, и прикосновение руки демона. В сердце появилось ощущение, что дело скорее всего в этом. Значит, это прикосновение ее изменило?.. Страха не появилось, и Аир легко успокоила себя соображением, что если маг сказал, что с ней все в порядке, значит, так оно и есть. И дракон вот тоже подтвердил. А если в ее теле, материальном ли, эфирном, появилось еще что-то, то это, должно быть, только хорошо. Юная императрица приободрилась.
        — Смотри,  — сказала вдруг драконица.  — Видишь?
        — Что?
        — Сейчас поймешь.
        Миг — и виденье Аир изменилось. Все поплыло перед глазами, затем зрение установилось, и она различила бледные и яркие полупрозрачные полосы, укрывающие землю наподобие слабого тумана. Кое-где эти полосы превращались в плотный покров, но землю под ними все равно было видно, только не в цвете, а в виде схемы, начертанной хорошим рисовальщиком на листе бумаги свинцовым карандашом. Она поняла, что видит точную схему магических полей и каналов. Еще миг — и картина эта расцветилась тоненькими лучиками света, тоже разного по оттенкам, и вспыхнула яркими точками на пересечении лучей. Это уже была как бы несущая конструкция схемы, линии наибольшей концентрации магической энергии, которая поддерживала состояние магических каналов и полей в равновесии.
        — Видишь?  — снова спросила драконица.
        — Вижу.
        — Хорошо. Теперь присмотрись,  — и она резко набрала высоту. Картина стала еще панорамнее, и Аир разглядела приблизительно в середине Пустошей гигантский треугольник, начертанный самыми толстыми лучами света и самыми крупными по плотности каналами. Внутренняя часть треугольника была заполнена ровным слоем магического тумана, и уже из него выстреливали лучики потоньше, заплетающие все остальное пространство Пустошей.
        — Это центр?
        — Да. Он опирается на три основные точки, которые, собственно, его и создают. Только они и поддерживают эту систему.
        — Система развивается, верно?  — спросила, присмотревшись, Аир. На ее глазах из одной из точек пересечения лучиков поодаль от основного треугольника выстрелила еще одна ниточка — на север. На пока еще незанятые области.
        — Да,  — подтвердила драконица.  — Скорость этого развития постепенно ускоряется.
        Аир поежилась.
        — Одна из вершин треугольника лежит в Белом Лотосе, точно,  — сказал вдруг Хельд.
        — Ты тоже видишь?  — Она резко обернулась к нему, не отпуская, впрочем, гребня.
        — Ага.  — Он смотрел вниз через ее плечо.  — Такое зрелище.
        — То есть где-то в бывшей столице находится один из трех центров.
        — Причем самый сильный,  — подал голос Гердер. Он тоже смотрел вниз.
        — Верно,  — подтвердила драконица.  — Поэтому система и не находится в равновесии, потому она и развивается.
        Аир обернулась к спутникам.
        — Ну, что будем делать?
        Хельд переглянулся с Гердером, потом оба волей-неволей посмотрели на Рутвена. Тот развел руками.
        — По-моему, есть только один путь — спуститься у каждой вершинки, попытаться разобраться, что да как, и нейтрализовать. Есть еще идеи?
        — Ты представляешь себе, какие твари пасутся в тех местах?  — раздраженно спросил Хельд.
        Гордон спокойно посмотрел на него и едва-едва улыбнулся.
        — Нет,  — ответил он.  — Я не знаю. Знаете вы двое. Разве вы не станете мне подсказывать?
        — Когда подсказывать?  — Бывший рейнджер повысил голос.  — Счет идет на мгновения.
        — Думаю, я смогу сориентироваться. Раз нет другого выхода.
        Драконица остановила свой полет. Теперь она неспешно плыла в толще воздуха, едва шевеля размашистыми крыльями, искрящимися в солнечном свете миллионами мелких чешуек. Рассмотрев ее поближе, Рутвен уже делал вывод, что с обычным оружием к дракону лезть бессмысленно. Вряд ли какая-либо сталь пробьет этот панцирь, даже на крыльях, а скорость и подвижность магического существа просто завораживала. Хельд, пытаясь обдумывать план действий, на самом деле тоже думал об этом, с недоумением вспоминал свое поведение, вернее, полное бездействие в самом начале и не мог себя понять.
        Будь он просто ремесленником или купцом, или даже солдатом, это бы можно было понять, но для рейнджера, все спасение которого было в быстроте реакций и скорости принятия решений, это выглядело странно. Нормальный рейнджер, только увидев дракона, подлетел бы к жене, схватил ее и попытался уволочь в безопасное место. Старательно припомнив все, что тогда чувствовал, Хельд понял, что совершенно не испытывал страха или тревоги, словно на них с неба опускалась красивая бабочка, а не титанических размеров магическая тварь с клыками, когтями, роговыми наростами на хвосте, способном в мгновение ока превратить конного рыцаря в полном боевом облачении в мешанину мяса, костей и железа. Он прикрыл глаза и, поразмыслив, решил, что таково было желание дракона. Легенды и хроники гласили, что спускающийся с неба дракон источает ужас, и ничто не способно спастись от него. Видимо, дракон мог источать не только ужас.
        — Так что будем делать?  — нетерпеливо переспросил Рутвен.
        Хельд покосился на Гердера.
        — Что делать,  — ответил тот.  — Спускаемся.
        — Аир, ты как думаешь?
        — Я согласна с Гердером и Гордоном.
        — Что ж, попробуем.  — Бывший рейнджер извлек из ножен меч.  — Спускаемся.
        Драконица стала осторожно снижаться, закладывая несильные виражи и слегка отклоняясь к востоку.
        — Ты куда?  — спросила удивленная императрица.
        — К самой слабой точке. Если нейтрализовать сперва самую сильную, система придет в хаотически нестабильное состояние. Это может означать что угодно… Убери меч, человек. Он тебе не понадобится.
        Хельд, поколебавшись мгновение, сунул клинок обратно в ножны.
        Земля рывком надвинулась, хотя на спине дракона они этого рывка не почувствовали, магическое создание приникло к земле, после чего повернуло к ним голову.
        Мгновением позже они стояли на земле, прижавшись друг к другу, а перед ними, оправляя парчовый плащ, стояла бронзоволосая девушка с презрительным изгибом губ. Она слегка усмехнулась, видя пораженные глаза своих спутников, а потом повела взглядом вбок.
        Они стояли неподалеку от высокой темно-синей башни, отделанной черным базальтом, окруженной множеством построек, некоторые из них обрушились либо же несли на себе следы времени. Остальные были свежи, словно только вчера подновлены. У Хельда вдруг сильно заболела голова.
        — Туда.  — Аир махнула рукой. И, обернувшись, посмотрела на драконицу.
        Та ответила длинным невозмутимым взглядом.
        — Я покажу,  — сказала она.
        Они без помех вошли в ворота, потому что сорванные с петель створки валялись в трех метрах от проема, пересекли вымощенный кирпичом, уже слегка и очень неравномерно заросший травой двор, и вошли в широкие двери башни.
        Отделка стен сохранилась, хотя и оказалась кое-где подпорчена странным манером, словно бы чьими-то когтями, настолько крепкими, что они оставляли следы даже на камне. Кое-где валялись кости, причем явственно человеческие, какие-то поломанные предметы, остатки мебели. Нижняя зала была сильно испятнана чем-то темным, потеки и брызги виднелись и на верху стен, и на потолке. На следующий этаж вели две широкие лестницы, и, увидев их, Хельд и Гердер одинаково схватились за мечи. Все потому, что на широких пологих ступенях кишели огромные змеи. Они повернулись к вошедшим, некоторые из них уже сползли на прямоугольные плиты пола и примеривались нападать.
        Драконица повернула голову к самым рьяным, слегка подалась вперед и вдруг зашипела. Змей как будто смело ветром. Исчезли и те, что сидели на ступенях лестницы.
        Аир коротко вздохнула. Бронзоволосая девушка посмотрела сперва на нее, потом — мельком — на остальных.
        — Нам вниз.
        — Подожди,  — отдышавшись от приступа страха, заспешила юная императрица.  — Скажи, здесь далеко?
        — Посмотри,  — посоветовала вместо ответа драконица.
        Аир присмотрелась. Они стояли почти прямо над точкой.
        — Помнишь?  — Она обернулась к мужу.  — Помнишь в коридоре под дворцом в Белом Лотосе? Там были такие же. Они выползли из бокового коридора.
        — Хорошо, что мы туда не пошли,  — проворчал Гердер.  — Вот уж где их наверняка огромное количество. Точка-то там посильней.
        — Нам туда.  — Драконица показала на стену.
        Они послушно последовали за ней к исцарапанным панелям. Аир смотрела во все глаза и через пару мгновений, вздрогнув, поняла, что стены в этом месте нет. Вместо нее чернел проход. Драконица, ногтем большого пальца правой руки начертившая что-то на искореженной мраморной облицовке, отступила на шаг и слегка ударила тыльной стороной ладони по камню. И проход увидели все. Он был темноват, и из него тянуло неприятным озоновым запахом, но ступени легко разглядел даже Рутвен, непривычный к путешествиям по едва освещенным подземельям. Аир рванулась первая.
        Они спускались долго, и казалось, что лестница, не имеющая поворотов, углубляется в толщу земли и никуда не ведет. Потом, когда счет десяткам ступеней был уже потерян, лестница внезапно повернула и привела к двери, запечатанной едва светящейся восковой печатью. Его драконица подцепила тем же ногтем большого пальца правой руки и уронила под ноги. Воск тотчас перестал светиться, а дверь, которую Аир слегка подтолкнула, легко открылась.
        За ней был коротенький — на десяток шагов — коридор, разом переходящий в огромный зал со сводчатым потолком, в котором, по самой скромной оценке, могла бы поместиться небольшая деревня с огородами. Ее освещали около двух десятком мягко мерцающих шаров, как-то прикрепленных к стенам на равном расстоянии друг от друга. На полу, прямо на темных плитах чем-то белым была нарисована какая-то правильная фигура со вписанной в нее семилучевой звездой. Аир подошла к самому краю и нагнулась, чтоб поближе рассмотреть. Края загадочной фигуры, представляющей собой комбинацию многоугольника и ломаного овала, были со внутренней стороны начерчены мелом, а с наружной выложены ровно насыпанным слегка опалесцирующим песком. В середине фигуры загадочно поблескивал какой-то совсем маленький предмет, но до него было далеко, и разглядеть подробности не представлялось возможным.
        Юная императрица обошла фигуру со всех сторон, хотя в дальнем углу залы что-то копошилось и раздавалось слабое шипение. Присутствие рядом драконицы наделяло ее уверенностью, которую в других обстоятельствах она не сыскала бы в себе никогда.
        В одном месте фигура была нарушена.
        — Вот здесь, верно?  — спросила она драконицу. Та коротко кивнула. Аир еще раз критически осмотрела то место, где ровная полоска песка была чуть разметана, а мел стерт.  — Но входить здесь нельзя.
        — Надо нарушить границы с другой стороны,  — негромко подсказала бронзоволосая девушка.  — И взять то, что лежит в центре. Этого достаточно.
        — Это опасно?  — сурово спросил Хельд. Она мельком глянула на него.
        — Для нее — нет.
        — А что потом делать с предметом, который в центре?
        — Что угодно.
        Аир пожала плечами, обошла фигуру, нагнулась, рукавом стерла с камня следы песка и мела и вступила внутрь фигуры.
        Теплая, терпкая волна ударила ей в лицо. Волосы встали дыбом, словно во время грозы, а кожу на лице защипало. Извернувшись как-то боком, нелепо, с трудом, юная императрица добралась до центра, не особенно сообразуясь с начертанными на полу знаками, нагнулась и подняла то, что лежало в центре. Это оказался плотно закупоренный хрустальный флакончик, вроде тех, в которых дамы хранят ароматические вещества, стоящий в маленьком круге, образованном браслетом. Пятясь, словно в бурю, спиной к противодействующему потоку, Аир выбралась из многоугольника и, обессиленная, села прямо на пол.
        Нагнувшиеся к ней одновременно Рутвен и Хельд чуть не столкнулись лбами. Гордон осторожно взял у императрицы из рук флакончик и браслет, а бывший рейнджер обнял ее и поднял на руки.
        — Ты как?  — шепнул он ей на ухо.
        Рутвен задумчиво вертел в руках браслет.
        — Пусть меня повесят, если это не…  — Он не закончил, присел на корточки перед Аир и осторожно положил перед ней украшение.  — Кажется, я знаю, что лежит в центре двух остальных фигур.
        — Что же?  — еле слышно спросила она.
        — Еще один такой браслет и жезл. Вернее, скипетр. Потому-то, похоже, система и нестабильна.
        — Откуда ты знаешь, что там лежит?  — спросила отдышавшаяся Аир.  — И почему нестабильна?
        — Вот это,  — он указал на поблескивающий браслет,  — «обручье императора». Это, как и корона, тоже знак императорской власти. Их было два, и еще скипетр. Последним знаком был меч, но он был благополучно вывезен из Белого Лотоса. На нем вы принимали присягу, ваше величество.
        Аир вспомнила полуторный, изящный клинок с отделанной хрусталем гардой и простенькой рукоятью, легший ей в руку так естественно и легко, и покивала в знак того, что понимает.
        — Из пяти символов императорской власти найдено три. И если один из них лежал в центре этой…  — он помялся, подбирая слово,  — септаграммы, то остальные два, видимо, лежат в остальных двух. Браслет и скипетр. И не думал я, что эти эксперименты проводились не только с разрешения тогдашнего императора, но и с его живейшим участием.
        — Я поняла.  — Аир потерла лицо и встала.  — Ну что, все? Может, отправимся к следующей точке?
        Драконица согласно кивнула.
        Аир положила закупоренный флакончик в поясной кошелек, повертела браслет — изящное изделие из цельного гематита, выточенного двумя дугами, серебра, бриллиантов и почти черных сапфиров,  — и решительно защелкнула его на запястье. Наблюдавший за ней Гордон покачал головой.
        — Неверно. Это браслет для левой руки.
        — А какая разница?  — Аир покраснела, словно ее уличили в чем-то неподобающем.
        — Есть разница. Хотя бы потому, что так принято.
        Юная императрица пожала плечами и защелкнула браслет на другой руке.
        А некоторое изменение и ощутимое беспокойство стало скапливаться в воздухе, из угла, где что-то невнятно копошилось, послышалось рассерженное шипение, и на свет выполз клубок из нескольких десятков мелких и крупных змей. Клубок распался, и змеи стремительно кинулись на незваных пришельцев.
        Драконица и на этот раз отреагировала быстрее, чем могли бы отреагировать люди. Она снова слегка подалась вперед, но шипеть не стала. Вместо этого она выдохнула. Ревущий поток пламени смел большую часть змей и почти всю фигуру, начертанную на полу. Следующий выдох уничтожил остатки.
        — Сильно!  — не смог не восхититься Хельд. Бронзоволосая девушка это его замечание словно бы не заметила.
        Выходя из зала, Рутвен внезапно нагнулся и поднял с пола маленького — не больше тридцати сантиметров в длину — серенького змееныша. Маленькое существо почуяло тепло и крепко прижалось к человеку. Гордон осторожно спрятал змееныша за пазуху.
        — Зачем тебе?  — изумилась Аир.
        — Выращу.
        — Он же опасный…
        — Посмотрим. Может, я сумею с ним подружиться?  — Рутвен улыбнулся. Было заметно, как под одеждой на уровне пояса Гордона змееныш шевелится, устраиваясь поудобней.
        Они выбрались наружу. Там, где прежде было пустынно, теперь кишмя кишели всевозможные твари. Некоторых из них Аир уже видела в походе, некоторые поразили ее необычным сочетанием образов и форм. Они толпились, стараясь пробраться внутрь башни, но перед драконицей большинство их расступилось. Те, что не расступились, умерли, и довольно быстро, все от того же огня, но когда компания выбралась за пределы строений, они вздохнули с облегчением. Здесь тварей было поменьше, и, что самое главное, они слишком целеустремленно лезли в ворота, чтоб обращать внимание на что-либо еще.
        Продолжили полет, и теперь Аир безбоязненно уселась как можно ближе к шее дракона, чтоб все видеть. Драконица летела медленно, и у императрицы была возможность рассмотреть в деталях тянущийся внизу ландшафт. Хельд глядел через ее плечо, Гордон устроился с другой стороны от драконьего хребта, и только Гердер по-прежнему сидел на самом безопасном месте, не любопытствуя. Пожалуй, лишь Хельд, знающий Гердера уже много лет, догадался, что рейнджер просто-напросто боится.
        Следующая остановка была сделана возле небольшого городка, который Рутвен назвал Товегрой и сообщил, что раньше здесь была большая Магическая Академия.
        — Судя по всему, придется идти как раз туда,  — добавил он.  — Я слышал, что у этой Академии были грандиозные по оснащению лаборатории, сильный источник и… И много что еще.
        — Ты знаешь, как там можно пройти к этим лабораториям?  — заинтересовалась Аир.
        Рутвен улыбнулся.
        — Я никогда не был в товегрской Академии. Но все они построены приблизительно по одному принципу.
        Они шагали по занесенным песком и землей улицам, между полуразрушенными остовами домов с давно провалившимися крышами. Хельд и Гердер все же извлекли из ножен мечи, один шагал рядом с драконицей, в голове маленькой колонны, второй — замыкал.
        — Не понимаю, зачем нужно было применять императорские регалии в эксперименте,  — задумчиво сказала Аир.
        — Все просто,  — отозвался Гордон.  — Регалии — сильнейшие артефакты. Все их свойства мне неизвестны, да и не могут быть известны. Думаю, вам об этом может рассказать только Высший Магистр Серебряного Храма. Не знаю, как маги сумели убедить императора дать им эти предметы. Возможно, здесь сыграла роль юность тогдашнего правителя — на момент катастрофы ему еще не исполнилось двадцати. В таком возрасте человек очень подвержен чужому влиянию. Не каждый, конечно,  — галантно добавил он.
        Аир дернула плечиком.
        — Любого человека можно убедить в чем угодно, причем в любом возрасте. Вопрос только в затраченных усилиях и в таланте убеждать. А для чего, собственно, все это затевалось?
        — Насколько я знаю, какая-то магическая постоянно действующая система. Или что-то еще. Думаю, господа маги пообещали императору открыть пути в другие миры, чтоб границы Империи можно было расширить, и намного. Этой идее не одна сотня лет. Уверен, маги считали, что императорские регалии помогут открыть врата, а потом их можно будет взять под контроль и стабилизировать. Поддерживать врата намного проще, чем их открыть. Я не маг и не знаю, что произошло, но сбой своей мощностью наверняка обязан императорским регалиям. Да уж, лучше бы эта идея не приходила магам в голову.
        — Лучше бы идеи такого рода вообще никому не приходили,  — ответила Аир.  — Но, к сожалению, приходят. И потому войны и прочие экспансивные попытки будут всегда. Знаете, я смотрю на это в некоторой степени и глазами крестьянки.
        — Понимаю,  — вздохнул Рутвен.  — Но, надеюсь, вы измените свое мнение насчет войн. Иначе нам, несчастным солдатам, не на что будет жить.
        — Думаю, тогда вы просто занялись бы каким-нибудь другим делом.
        — Не все этого хотят, ваше величество.
        Аир ничего не сказала, но по поджатым губам и чуть сдвинутым бровкам знающий ее человек понял бы, что она недовольна.
        Академический комплекс выглядел куда менее разоренным, даже ажурные кованые ворота были на месте, правда, распахнутые. Костей здесь оказалось побольше, причем все они были явно человеческие. Юная императрица старалась не смотреть на валяющиеся то там, то здесь черепа. Теперь во второй раз она уже сама видела, куда нужно идти, и смогла бы сориентироваться даже без помощи драконицы.
        Сложная система переплетенных тонких каналов магической энергии, которые она ощущала повсюду, привели ее к массивному темному пятиэтажному зданию, в котором чувствовалась точка сосредоточения. Змей здесь ползало еще больше, но пока Аир не нарушила границ выписанной на полу заклинательного зала магической фигуры, они не обращали на пришлецов внимания. Заклинательный покой Академии располагался на втором этаже здания, был не слишком высок — в два этажа всего лишь,  — богато оснащен всяческой утварью, которая теперь, поломанная и раздавленная, валялась на полу. Фигура была почти такая же и тоже нарушенная, а в центре, как и в первый раз, Аир нашла закупоренный флакончик и браслет. Тоже гематитовый, с отделкой из серебра и драгоценных камней.
        Аир повертела в руке второй браслет и надела его на правое запястье.
        Прошло несколько минут, прежде чем она почувствовала затопившую ее силу. Напор был осторожен, он не настаивал, но предлагал, и юная императрица почувствовала, что теперь она способна на многое. Девушка задумалась, перебирая в памяти то немногое, что Вален успел ей преподать. Думала об этом все время, пока драконица — уже куда быстрее, надо отметить — несла их к Белому Лотосу, а спустившись с ее спины, движением руки окружила себя защитной оболочкой. Превратившаяся в девушку драконица покосилась на императрицу с неожиданным интересом.
        Аир чувствовала себя такой сильной, что могла бы, кажется, перевернуть землю или переместить всю Империю со всеми людьми на другой конец света, но быстро поняла опасность такого состояния. Здравомыслие было свойственно ей в той же мере, в какой оно было необходимо ее предкам, тем людям, которые шли через неизведанные земли, охотились, сражались, работали, и, взрывая узловатую от корней землю, выжигая пни и сорняки, обеспечивали себе и своим детям ту пашню, с которой можно будет кормиться. Когда вся твоя жизнь, да и не только твоя, зависит от твоих действий, ты просто не можешь себе позволить вести себя опрометчиво. Усилием воли Аир взяла себя в руки и заставила бушующую в ней эйфорию убраться в глубины подсознания. Тот не человек, кто не способен собой владеть.
        Драконица опустила их в другой части города, у самой реки. Отсюда до дворца было ближе, чем с южной оконечности северо-западного тракта. Как только огромное тело дракона перестало нависать над окрестными кустами, из них вылетело несколько мелких существ, вооруженных огромными челюстями — в половину своего размера,  — когтями и щупальцами, движущимися практически непрерывно. Хельд и Гердер увидели их почти одновременно с Аир, повыхватывали мечи. С того момента, как он коснулся ногой твердой земли, Гердер обрел спокойное расположение духа.
        — Назад,  — негромко сказала юная императрица и выбросила вперед руку с поднятой ладонью, вспоминая уже затверженную формулу вызова огня.
        Ее ладонь полыхнула оранжево-алым, и поток пламени смел агрессивных существ.
        — Неплохо,  — признал Хельд.  — Только зря. Мы бы справились. Они подвижные, но глупые.
        — Так проще.
        — Разве ты не устала?  — Рейнджер в недоумении смотрел на свою супругу.  — Я слышал, такая масштабная магия здорово утомляет.
        — Только не ее величество,  — подал голос Рутвен. Он со странным любопытством поглядывал на Аир.  — Так ведь?  — и покосился на ее браслеты.
        Юная императрица едва улыбнулась и кивнула.
        — Идемте,  — сказала она деловито.  — Отсюда до дворца близко, а дальше я помню.
        Она и в самом деле прекрасно запомнила путь. До пролома в ограде они добрались меньше, чем за час, хотя два раза пришлось перебираться через завалы и три раза — отпугивать нечисть огнем. Немного задержавшись на обрушившихся кирпичах, Аир спрыгнула внутрь и замерла, любуясь парком.
        — Когда я отсюда уходила,  — сказала она,  — я очень горевала, уверенная, что больше никогда не увижу этой красоты, а если и увижу, то через много-много лет. Я никак не могла подумать, что это «через много-много лет» окажется одним только годом.
        Она думала, что говорит мужу, но рядом с ней, неспешно выйдя из-за спины, появился Рутвен. Он тоже с упоением разглядывал императорский парк, несущий на себе следы разрушения, но все еще прекрасный.
        — Знаете, я же никогда здесь не был,  — сказал он.  — А вот мой отец гулял по этому парку не однажды и не дважды. Так странно ступать в первый раз по земле, по которой ходил твой отец. Я ведь его никогда не видел.
        — Как это получилось?  — удивилась Аир.
        — Он умер, когда мне был год. Мой младший брат родился четыре месяца спустя после его гибели. Отец считал своим долгом воевать, если есть такая возможность.
        — Погиб на войне,  — понимающе кивнула императрица.
        — Если это можно назвать войной.  — Гордон задумчиво посмотрел в сторону дворца.  — Он погиб в Пустошах. Когда они только образовались, была идея перебить здесь всю нечисть. Думали, что этого будет вполне достаточно. Хорошо, что это было в мирное время, никто не сподобился тогда на нас пойти войной, потому что император Одений уложил на этой затее большую часть кадровой армии.
        Аир покачала головой и оглянулась на рейнджеров. Они уже стояли рядом. Драконица задумчиво поглядывала на парк, сидя на кромке ограды.
        — Пошли,  — решительно сказала она.  — Я помню дорогу.
        Рутвен повиновался немедленно, а вот рейнджеры замялись. Гердер посмотрел на императрицу чуть свысока, но и с подозрением.
        — С каких это пор ты, девушка, считаешь себя способной предводительствовать в походе по Пустошам?
        — С тех пор, как затеяла все это. Вы идете или нет?
        Гердер фыркнул.
        — Уже забыла, как визжала при виде змей?
        Рутвен смотрел на непочтительного рейнджера неприязненно, но вмешиваться не стал. Аир же просто слегка покраснела.
        — Нет. Не забыла. Но зато теперь я знаю прекрасное противоядие против страха,  — и слегка повернула ладонь.
        Неразговорчивый рейнджер против воли резко отступил в сторону. Аир быстро зашагала по усыпанной белым песком дорожке, но легко разобрала слова, сказанные Гердером Хельду:
        — Послушай, если твоя жена будет повторять такие штуки, я заставлю тебя ее выдрать.
        Ответ Хельда она не расслышала.
        За год ничто не изменилось, теперь в парке бушевала весна, цвели все кусты, которым полагалось, и картина была еще прекрасней, чем та, которую Аир помнила. Она решила не заглядывать в полюбившийся ей закуток, но, проходя мимо, не удержалась. Обломки столика стали еще мельче, а ручей — намного полноводней.
        — Что здесь было?  — шепотом спросила она у Гордона. Тот слегка вздрогнул, с усилием оторвал взгляд от окружающей картины и, подумав, ответил:
        — Я не знаю наверняка, конечно. Я здесь не был, как уже говорил. Но можно догадаться, что это был личный садик супруги Ледвия, матери Регнера. Я имею в виду последнего императора Белого Лотоса, который погиб в катастрофе. Ледвий его отец.
        — Он же отец Одения, верно?
        — Совершенно верно. И дед Вема.
        Аир немного помолчала. Она не решилась задерживаться в садике.
        — Как ее звали?  — спросила она немного погодя.
        Рутвен, впрочем, понял, что речь шла все о той же супруге императора Ледвия.
        — Кристин. Кристин Гинвира леди Опинео.  — Он помолчал.  — Она была хорошей императрицей, очень дальновидной и проницательной — так мне рассказывали. Ее уважали и за это, и за то, что по достижении сыном совершеннолетия она безотлагательно передала ему всю власть.  — Он снова протяженно помолчал.  — Пожалуй, это была ее единственная ошибка. Но ошибка роковая.
        Аир шла, засунув руки в неглубокие карманы куртки, как сорванец-мальчишка, и поглядывала по сторонам. Куда спокойней, чем в первый раз, когда она из-за каждого угла ждала появления внезапной смерти, и потому видела больше. Сумела разглядеть кое-какие подробности архитектуры дворца, клумб, разбитых у самой двери, детали драпировок и стенных панелей внутри. Она разглядывала все преувеличенно внимательно, словно прикидывала, во что обойдется ремонт.
        — Мне все это почему-то кажется знакомым,  — тихо сказала она Рутвену.  — Все это как будто мною обжито, не раз видено, кое-что даже заменено по моему вкусу… И тот садик. Словно я в него годами каждое утро входила.
        Гордон смотрел на нее серьезно и очень сосредоточенно. Такой взгляд чаще бывает у детей, чем у взрослых.
        — Все возможно,  — сказал он наконец.  — Религия учит нас, что жизнь бесконечна. А кто из нас достаточно совершенен, чтоб избежать дальнейших перерождений? Только Бог.
        Аир улыбнулась несколько смятенно. Она не ожидала, что ее поймут.
        Дворец прошли быстро и углубились в лабиринт подземных переходов и коридоров. Императрица быстро нашла то ответвление, из которого выползли тогда напугавшие ее до визга змеи и решительно свернула туда.
        Змей было много, но ни одна не находилась посередине прохода, на полу. Они заплетали обе стены и потолок, нависали со всех сторон шевелящейся шипящей громадой, а проход посередине оставался чистым. Перед зрелищем этого чудовищного гнездовья споткнулся даже бывалый Гердер, который практически вырос в Пустошах (когда-то он стал самым юным рейнджером, отправлявшимся в самостоятельные походы — ему было тринадцать). Замялась и Аир, но тут же взяла себя в руки. На нее смотрели.
        — Да, хорошо, что мы не свернули сюда в первый раз,  — обернувшись, она обольстительно улыбнулась мужу.  — Идем?
        — Как? Выжжешь это сперва?  — уточнил Хельд.
        — Да нет, зачем. У меня защита.
        — У нас нет.
        — Будет,  — лаконично пообещала Аир и двинулась вперед.
        Поток змей обрушился на нее. Вернее, не на нее, а на невидимо присутствующую вокруг нее защитную оболочку. Ощущение тем не менее было мерзейшее, и девушка едва удержалась от того, чтоб не завертеться с визгом, пытаясь скинуть с себя этих отвратительных пресмыкающихся. Она сдержалась, потому что, судя по отрывистым и не совсем приличным возгласам, рейнджеры испытывали нечто похожее. Ей не хотелось уронить в их глазах свой недавно приобретенный авторитет. На изумление Аир Рутвен, который ее стараниями тоже был окутан защитной пеленой, шел совершенно спокойно, с любопытством разглядывая рушащийся на него поток и тех существ, которые злобно шипели у его ног. Куртка у него на животе едва заметно шевелилась, значит, пригревшейся там змейке было уютно.
        Окруженные этим кипящим террариумом, они вырвались за поворот и остановились. Аир разглядывала едва колышущийся на тупиковой стене контур и, честно признаваясь, не знала, что делать.
        — Демонова ж… То есть… Тупик, что ли?  — вырвалось у Хельда.
        — Не совсем.  — Аир продолжала пристально рассматривать контур.  — Нет. Здесь портал. Но я не знаю… Я не уверена, что он работает как надо. А проверить невозможно. Вот был бы здесь Вален…
        — Этот зануда-маг не нужен,  — фыркнула драконица. Вокруг нее одной змеи сохраняли пустое пространство, до остальных же с фанатическим упорством пытались добраться.  — Я и так могу сказать. Он вполне действующий. Только вот…
        — Что?
        Драконица оглядела стену, подошла и потрогала светящийся контур пальцем. Потом сделала какой-то жест. Аир содрогнулась, ощутив наконец, какую мощь призвало это существо себе на службу. И это для одного стабилизирующего заклинания! Только браслеты дали ей какую-то уверенность, что эта мощь не сотрет ее с лица земли, что она сможет устоять, если попадет в эти жернова.
        — Теперь все хорошо.  — Она сделала приглашающий жест.
        — А первая не хочешь?  — проворчал Хельд. Он немало слышал о шутках порталов, и даже маги, говорят, ими пользуются как можно реже, потому что чем больше о них знаешь, тем меньше хочешь в них соваться.
        — Я пойду.  — Аир сделала шаг, но Гордон придержал ее.
        — Позвольте мне, ваше величество.  — Он вошел в стену.
        Пару мгновений они ждали. Ничего не изменялась. Контур, мигнув, когда сквозь него прошел граф, возник снова.
        Императрица пожала плечами.
        — Похоже, он безопасен. Я пошла,  — и, забавно махнув мужу на прощание пальцем, нырнула в портал.
        Ослепительная красота залы в первое мгновение ослепила. Свет, заливавший ее, был явно магического происхождения, потому что никаким огнем не осветишь так ярко столь огромную залу, и в нем каждая подробность отделки была отчетливо видна.
        Стены и колонны залы были отделаны друзами разнообразного камня, подобранного, видимо, по сортам и соображениям естественности. Аир слышала от Валена, что самородные друзы кристаллов являются лучшими аккумуляторами, проводниками и усилителями магической энергии. Правда, как сказал Рутао, для масштабных, да и просто самых лучших действий нужны друзы в том виде, в каком они «росли». Их нужно было вынимать из камня целиком, либо же, в крайнем случае, по частям, но по прибытии непременно собирать по-прежнему. Даже одна цельная друза аметиста могла обеспечить успех самого сложного заклинания, даже портального, которое требовало уймы затрат силы и энергии. Здесь же друзами были отделаны стены, а на колоннах…
        Аир, которая появилась из воздуха как раз меж двух таких, пригляделась и ахнула. Это явно были самородные алмазы, собранные когда друзами, когда отдельно, но алмазы же… И крупные! Перед праздником Минантер императрице привезли четыре сундука с имперских алмазных копей (не полная годовая добыча, лишь приблизительно половина, которая причиталась казне), так что она, всласть повозившаяся с алмазами, знала, как они выглядят. Очищенные от земли и посторонних наростов, они тоже поблескивали, и красиво, хоть самородные алмазы не блестят.
        Свет и сияние бушевали в этой зале, волнами прокатываясь от стены к стене.
        — Да, зрелище,  — произнес Рутвен, и Аир вспомнила, что он прошел портал раньше нее.
        Он стоял, запрокинув голову, и разглядывал потолок. Она тоже посмотрела вверх.
        Потолок был тоже отделан камнями, но уже ограненными, не самородными, и отделан узорами. Аир не слишком поняла, что там изображено, видимо, какая-то магическая символика, до которой она с Валеном еще не дошла, да и, сказать откровенно, ее совершенно ослепило великолепие всего, что она увидела.
        — Да, немного жаль, что я не рейнджер,  — вздохнул Гордон.  — Я бы занялся выковыриванием.
        — Уверена, ни у моего мужа, ни у его друга эта мысль не появится,  — резковато осадила императрица.  — А если и появится, то в самом конце.
        Рутвен поклонился, бормоча извинения.
        А в следующий миг из контура, висящего между двух колонн, вывалился сперва Гердер, затем и Хельд. Последней величаво выступила драконица.
        У Гердера был слегка подбит глаз, и Аир поняла, что рейнджер вздумал артачиться, причем, видимо, в весьма грубой форме. Она подтолкнула мужа и, незаметно кивнув в сторону Гердера, шепнула:
        — Кто ему фингал поставил? Ты? Или…  — и украдкой кивнула на драконицу. Та тоже с любопытством разглядывала зал, в котором без труда могла бы поместиться в своем драконьем облике.
        — Я. Хотя, честно говоря, спровоцировала это она,  — тоже шепотом, даже скорее в дыхание ответил Хельд.  — Она так на него посмотрела, что я решил — если не дам ему в глаз, она его и съесть может.
        — Понятно.
        Аир взяла себя в руки и, отрешившись от окружающей роскоши, огляделась. Да, вот и знакомая фигура. Но, что странно, нисколько не нарушенная. Императрица обернулась к драконице.
        Та лениво улыбнулась.
        — Надо как-то извлекать.
        — Но это же смертельно опасно!
        — Я прикрою остальных,  — нехотя пообещала драконица.  — А ты должна справиться. Только поторопись. Система недолго выдержит в таком разлаженном состоянии, а это,  — она красноречиво оглядела стены и потолок залы,  — даст достаточно энергии, чтоб перекроить мир.
        Аир содрогнулась. Она торопливо окружила себя дополнительной защитой, потом, подумав, еще одной. Несколько мгновений стояла, рассматривая в нерешительности внешний рисунок магической фигуры, а затем вдруг прыгнула за него.
        Ее подхватил горячий ветер и завертел, потом поволок по каменному полу. Она сопротивлялась изо всех сил, хоть схватиться было не за что, и чувствовала, как тает, будто масло в кипятке, ее внешняя защита. Потом начала таять средняя. Аир попыталась воздвигнуть на пути едкого ветра еще парочку преград, но попробуй создавать что-нибудь, если тебя валяет по полу! Императрица чувствовала, что ветер этот станет для нее безопасен, как только она коснется рукой положенного в центр жезла, потому что последняя императорская регалия не может ее не признать, если признали первые четыре, а значит, подчинится. И тогда она обретет власть над всем, что творится вокруг.
        Она перевернулась на живот и по-пластунски поползла вперед, пытаясь цепляться ногтями за гладкий камень. Пальцы скользили, но как-то она все-таки продвигалась, потому что жезл и стоящий возле него флакончик вдруг оказались совсем близко. С неслышимым щелчком порвалась ее последняя защита, и огненный ветер хлестнул по телу, беззащитному до обнаженности, выжег последние силы. Она смотрела на белое золото жезла, и хоть пыталась, но не могла сдвинуться с места. Он был красивый, небольшой, отделанный в виде узловатой ветви дуба, а в навершии сияли несколько крупных искристых бриллиантов, придерживаемых искусно вычеканенными резными листьями. Работа была исключительная, и ей казалось, что листики шевелятся.
        — А-а-а!  — Ею овладел животный ужас, и она рванулась вперед, дрожа от страха и смертельной усталости.
        Ее пальцы сомкнулись вокруг гладкой ручки жезла, и пару мгновений она лежала лицом вниз, отдыхая, хотя огненный ветер по-прежнему хлестал ее.
        Гладкий металл, болезненно-приятный в прикосновении к воспаленной коже, напомнил ей, что нужно завершить. Она остановила буйство сил в поврежденной магической схеме, потом с трудом села и уничтожила саму схему.
        Встать она уже не смогла. Вырвавшись из-под защиты, растянутой драконицей, Хельд и Рутвен поспели к ней практически одновременно. Они смотрели на нее с испугом, и, ощупав себя руками, она поняла, что вся испятнана брызгами крови, которая обильно натекла из носа и обрызгала ее одежду. Она вытерла рукой лицо, потом еще раз, внезапно выпустила жезл, уткнулась в ладони и разрыдалась.
        — Я домой хочу!  — всхлипывала она.  — В ванну…
        Хельд оттолкнул Гордона, подхватил жену на руки и понес к порталу.
        — Летим назад,  — бросил он драконице.
        Та почему-то не стала награждать его презрительным взглядом или как-то иначе реагировать на тон приказа.



        Эпилог

        Работы по восстановлению Белого Лотоса были в полном разгаре, несмотря на то, что местность еще оставалась опасной. Во дворце, который за счет магического обеспечения остался практически невредим, работали сотни мастеров, они еще не закончили и половины того, что планировали, но императрица уже перебралась туда жить. Это привело в отчаяние службу безопасности, удивило реставраторов, но Аир не была расположена в угоду кому-то менять свои решения. Она просто внимательно посмотрела на спорщиков и заметила: «Это приказ». Услышавшим осталось только выполнять.
        Жилые помещения императорского дворца привели в порядок быстро, точно так же, как вычистили весь город от всевозможной нечисти — операцией этой руководили Хельд и Гердер. Пустоши по-прежнему были наводнены всевозможными опасными существами, но их осторожно и последовательно уничтожали, а новых не появлялось. После сделанного по приказу императрицы объявления, что в Пустошах больше не будут плодиться магические твари и что земля тамошняя отдается тому, кто сможет ее обработать и удержать, на ставшие куда менее опасными области хлынули переселенцы. Аир это очень радовало.
        Кое-кто вслед за правительницей уже переселялся в столицу, и таких было немало. Разве не показатель безопасности присутствие императрицы в самом сердце Пустошей? Нанятые государством рейнджеры помогали очищать Пустоши от нечисти, и хотя дело шло полным ходом, работы им хватит надолго.
        — Ты совсем лишишь рейнджеров хлеба,  — усмехнулся Ридо, обрадовавшийся возможности погулять по Пустошам, куда меньше, чем раньше, рискуя своей шеей.
        — Нынешним я этот хлеб обеспечиваю,  — не согласилась Аир.  — Просто не понадобится смена. И, признайся, ты же тоже думаешь, что без рейнджеров было бы неплохо, верно же?
        — Не без рейнджеров,  — серьезно ответил Ридо.  — Без Пустошей.
        Так, собственно, думали все.
        Работу облегчало то, что наступало самое лучшее время для любой наружной реставрации — лето. Мастеров стали собирать сразу после весеннего праздника цветов, которым начинается лето, и теперь они торопились закончить работу до осени, до дождей. Императрица уже планировала празднование Видуа Солор в стенах нового дворца и советовалась на эту тему с распорядителем. Тот сиял и усердно мельтешил перед глазами, чувствуя себя нужным.
        Остатки магических систем Вален Рутао внимательнейшим образом изучил и долго ругал императрицу за безрассудство. Он пытался объяснить ей, что она серьезнейшим образом рисковала жизнью, но Аир отмахнулась, потому что и сама с содроганием вспоминала последнюю септаграмму, которую ей пришлось преодолевать. Она отдавала себе отчет, что едва осталась жива, и не хотела об этом вспоминать. Тем не менее, сознавая свои обязанности и хотя бы исследовательский интерес, объездила с магом все три точки и выслушала его комментарии. Рутао пообещал вернуться к концу лета, чтоб продолжить обучение правительницы, и уехал к себе — изучать трофеи. Разумеется, императорские регалии для изучения ему не перепали, хоть он и поглядывал в их сторону с мучительным интересом.
        Драконица не улетела. Причины ее поступков Аир не могла понять, но на вопрос «Что я могу предложить тебе, чтоб ты осталась?», та совершенно спокойно ответила, что ей нужна кровь. Когда оцепенение слышавших ее слегка отпустило, она с удовольствием объяснила, что имела в виду самое малое количество крови, ну вот хоть бы чайную ложечку, и не чьей-нибудь, а именно крови Аир.
        На осторожный вопрос, зачем ей нужна кровь императрицы, драконица спокойно ответила, что Аир обладает рядом способностей, которыми не обладает она, либо обладает в малой степени, и что она хотела бы это исправить. Разумеется, после процедуры обмена кровью они будут считаться сестрами, и в этом случае драконица уже никуда не улетит. Поразмыслив, Аир приняла это предложение, и обряд состоялся. Магия для Аир после этого еще упростилась, и порой девушка сама пугалась сил, открывающихся перед ней. Впрочем, драконица, ставшая для нее чем-то вроде второго учителя, быстро умерила ее страх и научила контролировать силы. Теперь золотисто-бронзовая красавица жила в императорском дворце Белого Лотоса в комнатах неподалеку от Аир, бродила по городу, иногда летала в сторону восточных гор, где охотилась.
        Императрица стояла на балконе своего дворца, на верхней галерее, откуда лучше всего было видно развернувшееся в городе строительство, и показывала Рено де Навага храмовый квартал. На самом деле он был не один, и в той части города традиционно жили священники всех мастей, их люди, охрана. Аир не собиралась ломать традиции. Там же располагались самые крупные храмы города — Серебряный Храм, Храм Первого Шага и так называемый Домашний, самое древнее сооружение Империи, по легенде заложенный одним из младших апологетов. Скорее всего это было не так, вряд ли даже каменное здание могло выдержать столько лет, но храм по праву гордился своей древностью и, разумеется, больше прочих пострадал за эти пятьдесят с лишним лет. Теперь шел спор на тему того, как лучше всего его отреставрировать. Чтоб подвести черту в этом споре, Рено де Навага и приехал в Белый Лотос.
        — Мне кажется, вам все же не стоило рисковать, Святейший,  — сказала императрица, подавая первосвященнику бокал с подогретым вином.
        — Вам тоже. Но раз уж вы это сделали, чего мне бояться?  — Он улыбнулся.  — Бог хранит своего слугу. И я счастлив, что мне довелось видеть возрождение Белого Лотоса своими глазами. Я на это не рассчитывал. Я не устаю благословлять Господа за тот выбор, который он сделал моими руками. Теперь и умереть не жалко.
        Аир покраснела.
        — Итак.  — Она прокашлялась.  — Работы идут полным ходом, и, думаю, к осени мы закончим. Что же касается Серебряного Храма, то он практически не пострадал. Уже через неделю вы сможете отслужить в нем службу.
        — Непременно.
        — Я хотела обсудить с вами один вопрос.  — Аир покосилась на мужа, и в душе у того шевельнулось неприятное предчувствие.  — Но, может, попозже…
        — Я тоже хотел кое-что с вами обсудить, ваше величество. Вам надлежит принять полное тронное имя, которое станет именем рода, основанного вами. Какова ваша фамилия?
        — У меня ее нет.  — Девушка опять покраснела, невольно.  — Я же вам говорила, я из крестьян. Что же касается моего отца, то его зовут Раун.
        — Раун,  — задумчиво повторил Высший Магистр.  — Раун… Нет, знаете, как-то не звучит. Не пойдет. Может… Если сам Господь направил мою руку в выборе, и правите вы по его благоволению… Он благословил ваше правление, это уже видно!.. Может, в этом случае вы возьмете себе и соответствующее имя?
        — Какое?  — недоумевала Аир.
        — Серебряная.
        Аир задумалась.
        — Вы имеете в виду… Селен?
        — Да.
        — Аир Селен…
        — Дом Селен — великолепно, разве нет?
        — Пожалуй.
        — Значит, пусть и будет так,  — обрадовался Рено.  — Пусть и потомки знают, что ваша династия была ближе всего к Богу… А по поводу другого вопроса… Когда вы хотели поговорить?
        Хельд покосился на императрицу с мрачным видом.
        — Я могу уйти,  — холодно сказал он и повернулся, чтоб действительно уйти.
        — Нет.  — Она схватила его за руку.  — Тебя же это тоже касается… Святейший, я хотела бы сыграть свою свадьбу в Серебряном Храме. Как только его приведут в порядок и освятят по новой. Может, прямо перед праздником середины лета?
        — Пожалуй.  — Рено благожелательно кивнул.  — Разумная мера, ваше величество. Чтоб ни у кого не возникли вопросы касательно законности ваших наследников.
        — Тем более что мы и не венчались с Хельдом. Свадьба была деревенская,  — улыбнулась Аир.
        Хельд поднял на нее глаза, внимательные и вопрошающие. Выражение лица было строгим, но глаза уже начали улыбаться. Заметив, что супругам желательно остаться одним, Рено де Навага откланялся и ушел с галереи под предлогом неотложных дел в восстанавливаемом храме. Аир повернула к мужу ласковое лицо.
        — Ну что ты себе вообразил, глупыш?  — нежно сказала она.
        Он зарылся лицом в ее волосы.
        — Я решил, что потеряю тебя. Ну какой из меня супруг для императрицы?
        — Ну а какая из меня императрица?  — немедленно возразила она.  — Ты извини, у меня просто не было времени раньше сказать. Я думаю, что, хоть наша свадьба была самая подлинная, по закону, надо все-таки предъявить вассалам настоящую императорскую свадьбу. Пышную, дорогую, с десятком нарядов для каждого из нас и с десятком балов. Чтоб ни у кого потом не возникло мыслей отговариваться, мол, мы не видели… Ты не обиделся? Я-то совершенно серьезно отношусь к уже свершенному обряду… Просто я думала о наших наследниках…
        Он покрепче обнял ее и прижал к себе. Они оба были счастливы.
        Finis 14 июля 2003 г.  — 25 сентября 2003 г.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к