Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Кильдяшев Антон: " Дворяне И Ведьмы " - читать онлайн

Сохранить .
Дворяне и ведьмы Антон Евгеньевич Кильдяшев
        Изначально хотел эдакую игру престолов с русской спецификой, но потом понял, что это не будет слишком уж интересно (мне как минимум), и ушёл в героику. Не осилил дописать. Подготовка к главным событиям настолько затянулась, что только на 120 странице кое-как смог начать.
        Кильдяшев Антон Евгеньевич
        Дворяне и ведьмы
        
        -- ТРАКТИР У ЗОЛОТОГО
        Шахтёрский городок отдыхал после тяжёлого дня. Месяц близился к концу, но думы горожан удивительным образом не становились тяжелее. Тивун сидел на своём обычном, самом чистом и уютном месте во всём трактире и хвалился на весь зал о новой, удивительно богатой жиле, которую его шахтёры откопали.
        "Боги услышали наши молитвы", говорили жители городка. Кузнец уже успел опробовать железо "на вкус" и сказал, что в этих старых, захолустных шахтах откопать руду такого качества есть настоящее чудо. "Не бывало такого уже лет пятьдесят", говорили старожилы. Ещё совсем недавно тивун был страшным как чёрт, поровшим на площади за любые проступки. А сейчас он стал добрейшим человеком, вторым отцом каждому в своём городке - с новой, чистой и богатой жилой больше не нужно скрести по сусекам, чтобы выполнить царскую норму.
        "И ещё останется!", - кричал тивун Бранимер, требуя налить лучшего вина. И трактирщик с улыбкой на лице спешил выполнить просьбу - скоро и его карманы озолотятся и, глядишь, всех дочерей сможет замуж выдать.
        Радость и мечты о счастливом будущем витали в воздухе. Все веселились, а их кошельки пустели. "Праздник!", махнули рукой горожане, "Нужно ублажить богов, дабы они не отобрали свой дар!"
        И только поселившиеся в уголке стражники угрюмо говорили о чём-то своём. А их капитан, иностранец, нанятый, чтобы обучить горожан защищать себя и вовсе был мрачнее тучи.
        Ранее Хол уже приходил к тивуну Бранимеру с просьбой дать ему ещё людей.
        - Пять человек, чёрт возьми. - Ругнулся он на зелёных юнцов. - Боги дали вам чудо и взамен отобрали мозги!
        Новобранцы, конечно, ни в чём не были виноваты. Даже после всего выпитого плохие мысли не ушли, а вот язык развязался, и теперь капитан стражи бранил горожан как мог. К их вящему неудовольствию. Городок становился богаче, жители уже начинали думать как бы сделать к домам пристройку или и вовсе возвести новые, а тивун Бранимер не хотел понимать, что теперь у разбойников есть повод не обходить Золотое стороной.
        - Есть идейка, Хол. - Ввязался в разговор один из его парней, Светек. Он был столь же ненавидим Холстейном, как и все остальные, и даже чуточку больше - мерзкая светлая бородка на дряблом подбородке так и манила по ней ударить. - Давай съездим в Белопадь и наберём там новобранцев. Или пошли кого-нибудь из нас сделать это.
        - Чтобы вы спустили все деньги, которые я вам дам, на шлюх?
        - Нет, ну что ты в самом деле...
        - Посмотри на меня, дурак. - Хол указал на себя пальцем. - Вы мне нравитесь?
        Стражники засмеялись на весь трактир.
        - Во-о-от. И никто из этого гнилого городка не нравится. Так почему же вы думаете, что набрав по сути солдат из числа чужаков вы получите хорошую стражу?
        - Ну, мы же им платить будем...
        - А если придут разбойники и скажут, что заплатят больше?
        Капитан стражи сделал могучий глоток из кружки и с силой уронил её на стол. Встав, Хол громко проорал на весь трактир:
        - Если на город нападут разбойники, то я ни в чём не виноват, тупицы!
        Шахтёры возмущённо встали и так же возмущённо сели, увидев, насколько пьян их капитан стражи. Тивун, припомнив вчерашний разговор, раздражённо затарабанил пальцами по столу.
        - Нам нужна каждая кирка, упрямец. Знаешь, сколько у Золотого долгов? Если их не выплатим, весь город в рабство уведут.
        - Разбойники тоже уведут ваших жителей Золотого, но бедного. Только что-то я не вижу, чтобы ты, тивун, о них беспокоился так же, как о своих деньгах.
        - Да как ты смеешь, наёмник!
        - А вот так! - Опрокинул кружку в рот Хол и кинул уже пустую в Бранимера. Промазал - вдруг открывшаяся дверь приняла на себя удар. Посетитель отпрянул в страхе, едва не поймав тяжёлый снаряд головой.
        Бегавшая меж столов и застывшая от перепалки служанка вдруг прыснула со смеху. Зал подхватил и вскоре утонул в хохоте. Тивун, полный гнева, стоял и смотрел на Хола, шепча какие-то угрозы, пока жена не утянула его на место. Уговоры о празднике и просьбы простить пьяницу подействовали, и Бранимер неохотно опустился доедать жирную порцию мясного супа.
        А Хол, пошарив по столу и не найдя своей кружки без всяких зазрений совести украл её у Михайлы. Помятуя о буйном нраве капитана, тот стерпел обиду и попросил новую у Анки, нагнувшейся над разлетевшейся вдребезги старой. Но Анка промолчала. Внимание девушки привлёк испугавшийся гость, и она так и застыла в изумлении.
        Держась трясущейся рукой за зелёную шапку, в трактир шагнул богато одетый дворянчик. Ещё молодой, но уже побывавший в паре-тройке переделок, возможно, даже очень недавно - потёртый, грязный и кое-где рваный камзол говорил о многом. На миловидном лице красовались усы, плавно переходившие в бакенбарды. "Новая мода добралась и сюда", заключил Холстейн, опрокидывая ещё одну.
        Дворянин нашёл глазами буяна, едва не лишившего его головы, но к удивлению всех не стал требовать наказать обидчика. Даже не попробовал вызвать на бой, хотя и был при мече. Затравленно озираясь вокруг, он вдруг замахал руками для привлечения внимания. Вытащив из сумки что-то, человек благородных кровей поднял его высоко над головой и явил всем присутствовавшим чайник.
        Трактир, едва отошедший от хохота засмеялся пуще прежнего.
        - Кто хочет за него сразиться? - Заорал дворянин, пытаясь перекричать гогот. - Кто желает сразиться со мной за обладание этим чайником?! - Горящий взор его пытался найти хоть кого-то, кто бы желал это сделать. Очевидно, что дворянин, если он вообще был дворянином, был не в себе. Сытая, подвыпившая и радостная толпа умирала со смеху с каждого слова нового гостя. - Ну же, люди! Мне это нужно! Дуэль, бой, ограбление, что угодно. Мне нужен бой хоть с кем-нибудь. Вы можете забрать все мои вещи, если победите, и эту лампу!
        Толпа продолжала хохотать. Шут, сообразили они запоздало. Кто-то даже поблагодарил гостя за смех, бросив в него монетку. Но дворянин не желал её поднимать. "Как роль играет-то!", послышался чей-то голос. И к монетке прилетела вторая. Сегодня у городка был праздник, о котором ещё долго будут судачить горожане.
        Шут, он мог быть только лишь шутом. Ибо все знали, что за убийство дворянина простолюдина ждёт смертный приговор. Представление не могло быть ничем иным, как шуткой - и расщедренные вином и яствами горожане кидали монету за монетой к стопам шута.
        - Я же серьёзно, черти вас дери! - Прокричал дворянин в ярости. - Мне нужен соперник, и быстро. Я хочу боя, наградой за который будет лампа и все мои вещи!
        Взгляд красных глаз вдруг привлёк пьяный Холстейн, вставший из-за стола.
        - Бой? - Икнул капитан стражи. - Можно устроить. На смерть? Тоже можно. Сколько при тебе денег, дворянин?
        - Не-е-ет. Ты не посмеешь! - Рявкнул с другой стороны трактира тивун Бранимер. - Только ещё убийства дворян нам не хватало. Ты в своём уме, Холстейн? Царские чиновники здесь всё перероют, если здесь пропадёт один из знати!
        - ...и ты потратишься на взятки, да, да. Деньги потеряешь. - Отмахнулся Хол. - Успокойся, чёрт возьми. Мы далеко уйдём и там повоюем. - Сказал он, проверяя меч.
        - Ты - капитан стражи Золотого! - Не унимался тивун. - Какая тебя война?!
        Хол тупо уставился на мерзкую бороду своего подчинённого. Всем показалось, что капитан стражи заснул, пока силился вспомнить имя стражника.
        - Светек, теперь ты главный. - И вышел из-за стола, бросив Бранимеру с улыбкой: - Уже нет.
        - Стой, мать твою!
        Тивун юрко проскользнул по залу и встал у Хола на пути.
        - Стой! - Крикнул он. - Ты этого не сделаешь. Отоспись, протрезвей, и мы с тобой поговорим. И только тогда мы поговорим, а сейчас ты пьян.
        Бывший капитан с презрением смерил тивуна Бранимера взглядом. Воин нависал над главой шахтёрского городка на добрую голову. Тивун внезапно вспомнил, почему выбрал именно Холстейна обучать стражников, и когда тот небрежно оттолкнул Бранимера в сторону лишь смог пискнуть "Да как ты смеешь?!" и упал на пол, потеряв равновесие.
        - Это я кинул в тебя кружку. - Дыхнул Хол дворянину в лицо.
        - Первак. - Откликнулся тот. Глупая, но довольная улыбка гуляла по его лицу.
        "И чему радуется, болван?", спросил себя Хол, но решил не отвечать - не его дело.
        - Тупое имя.
        Дворянин припрятал чайник - или лампу, как он её называл - обратно в сумку и заскакал прочь от трактира по дорожке к лесу. Сзади продолжал орать тивун Бранимер, требовал от стражников догнать своего капитана и остановить, даже вышвырнув Светека наружу.
        - Ты не получишь своих денег, Хол! - Бушевал и дальше тивун.
        На что воин указал пальцем в сторону деревьев.
        - У него возьму. - Добавив для своих бывших подчинённых, вывалившихся наружу из трактира: - Теперь видите, почему я не хотел брать наёмников?
        Пара голов согласно кивнула. Бранимер и вовсе впал в ярость, когда бывший капитан пустил струю прямо у него на глазах.
        "Праздник, чёрт возьми", подумал Хол.
        Этой ночью небо было поразительно ясным. Полная луна сияла так, что на земле можно было разглядеть каждую крупинку.
        - Хорошая ночь, чтобы умереть. - Нагнал Хол дворянина.
        Первак запоздало кивнул.
        - Но я не собираюсь умирать.
        - А куда ты денешься? - Сверкнул зубами наёмник. - Уложу тебя как...
        Вдруг он увидел надгробия, утопающие в лунном свете. Дорога привела к старому кладбищу прямо под горой, виляя меж камней до самой отвесной стены каменной громады. За редким забором густо рос бурьян - никто уже полвека здесь никого не хоронил. Гору столь старательно разбирали на части, что новых мертвецов закапывали как можно дальше от неё, чтобы не тревожить их сон. Немало способствовала и трещина в стене, куда по кладбищу таскали пустую породу из шахты, начинавшейся всего в паре десятков метров за оградой. Очевидно, здешних трупов никто уже не боялся - всюду зияли развёрзнутые пасти незакопанных могил.
        - ...прямо в могилу. - Закончил Хол.
        Дворянин, безумно сияя глазами, пробежал до статуи Тяжки, каким-то чудом сохранившейся здесь, и положил на её плоскую макушку сумку, водрузив чайник сверху.
        - Я готов! - Крикнул Первак. - Защищайся!
        Холстейн замер на минутку. Путь назад ещё есть, напомнил он себе. Уйти отсюда, оставив безумца в одиночестве, попросить прощения у шахтёров и тивуна Бранимера и свалить всё на вино и плохое настроение и...
        "К чёрту всё", остановил пустые мысли он. Пьян, без всяких сомнений - вон, даже чудится сизый дымок из чайника - но не настолько, чтобы не понимать, что жить здесь ещё месяц он не сможет. Скука его доконает, так или иначе, даже если нападут разбойники.
        И потому рука привычно потянулась к мечу, а сам Хол бросился к своей жертве, почему-то радующейся своей погибели.
        ***
        Отблески лунного света играли в клинках. Противники встали в стойки, только и ловя момент, чтобы показать врагу силу своих ударов. Время тянулось и тянулось, пока мечники примерялись к друг другу. Взмокшие от пота волосы лезли в глаза, каждая его капелька отражалась мириадами звёзд на небе.
        Миг, и всё изменилось. Клинки высекали из друг друга искры, скрещенные в бою. Удары сменяли друг друга, слева, сверху, справа, противники не знали отдыха друг от друга. Джинн, восседавший на голове Тяжки, был доволен, как никогда. Зрелище было ему столь по нраву, что он хлопал в ладоши и радовался каждому удару словно маленький ребёнок и хлопал в ладоши.
        "И помните: тот, кто победит, исполнит свои желания!", подбодрял он обе стороны. Толстый чёрт радовался, когда меч оставил красную черту. Джинн визжал от счастья, когда рукоятью выбили зубы. Как цари древности, он глядел за гладиаторским боем, приказывая добить.
        Когда же Хол выпустил кишки своему врагу, начался пир. Черти принесли за собой пламя, поглотившее ещё тёплый труп, а воин всё никак не мог поверить, что наконец-то он получит то, о чём столь давно мечтал. Джинн улыбался, когда Холстейн подходил к статуе Тяжки, скосившей глаза себе на макушку. Джинн скалился во все зубы, когда человек потребовал исполнить свою волю. "Уплачено. Я твой хозяин", сказал Холстейн.
        - Чего же ты жаждешь больше всего на свете? Поведай же мне, хозяин.
        - Только лишь одного, - открыл глаза Хол, - убирайся из моих снов!
        Мир перевернулся, забрезжило солнце. Наёмник едва успел повернуться набок, как его вывернуло наизнанку. Когда перед глазами стало ясно, Холстейн увидел скелет, череп с волосами и разломанный в щепки гроб, а вокруг - земляные стены.
        "Превосходно. Напился и упал в могилу", запоздало подумал Хол. Он мог только надеяться, чтобы её обитатель не разозлился. Впрочем, если мертвец и злился, то только на всё Золотое разом. Потомки того, кто здесь лежал, должны были знатно разгневать своего прародителя, раскопав жилу прямо за кладбищем.
        На голове у Тяжки было пусто. Действительно, зачем новоприобретённой сумке быть там? Поискав под собой, Хол извлёк на свет потёртую тканевую сумку, набитую абсолютно бесполезными вещами, загадочным чайником и тремя золотыми без мелочи.
        "Дворянин получил, что хотел", про себя сказал Хол. Первак лежал в могиле, свалившись туда от выпустившего ему кишки удара. Вороны, учуяв добычу, кружили над деревьями. Тяжка, богиня смерти, пугала их, раскинув руки в стороны.
        Холстейн ещё раз оглядел всё вокруг. Странный сон всё никак его не отпускал. Наёмник мог бы поклясться, что видел вчера сизый дым, исходивший из чайника, что слышал голоса, нашёптывавшие убить Первака, что видел чёрта, обещавшего исполнить желания. Что же, привиделось? Но во сне точно был кто-то другой!
        Повертев в руках чайник и даже заглянув внутрь, Хол не нашёл ничего, что стоило бы внимания. Фарфоровая посуда, похоже, не таила в себе никаких секретов. Впрочем, так было даже лучше, чем если бы кто-то исполнил его желания. Быть в долгу у чертей - это самое плохое, что может приключиться с человеком.
        Солнца уже давно взошли на небосвод. Давно уже минул полдень. Никто не потревожил Хола - значит, праздник всё ещё продолжался. "Вот и славно", подумал наёмник. Всё же, алкоголь ударил в голову сильнее, чем он думал. Найди его посреди ночи, просыпался бы он в куда менее дружелюбных условиях и, возможно, даже и не проснулся бы вовсе.
        А с другой стороны риск есть риск. Порывшись в костях, Хол извлёк свой старый добрый меч, с которым побывал в стольких битвах, что даже и не упомнишь. Воин всегда бросался в них безрассудно, не подумав, привычка, которую он потерял только в этом гнилом городке. Или чуть раньше. Стоило только ему слегка остепениться, как неприятности посыпались будто из рога изобилия.
        Стоило же только рискнуть, как Хол сразу почувствовал, что жив и хочется жить. Чайник оказался в его руках, как и все пожитки Первака. Однако, Хол не нашёл в конюшнях своего нового коня. Вопрос, заданный весьма настороженному трактирщику, слегка прояснил память - дворянин даже не успел в трактире поселиться!
        - Тогда где же его лошадь? - Тихо, чтобы не разбудить мирно храпящих горожан спросил Хол.
        - А была ли лошадь? - Ответил не менее тихо седой трактирщик.
        За пару монеток, оставленных с жалования, дочка трактирщика собрала Холу провианта на недолгий путь к Белопади и принесла немного на опохмел. Из тесной комнатки, приютившей наёмника на долгие полгода он забрал весь свой небогатый скарб - кольчугу с нагрудником, шлем, щит и копье. Рваный чёрный плащ, заменявший подушку, был вновь накинут на плечи, а к арбалету на бедре добавились извлечённые из сундука болты.
        В голове чуточку прояснилось, как только Хол вновь оказался на свежем воздухе. Свет и синева неба проникали в глаза и заставлял жмуриться от боли, но всё же мысли в голове текли быстрее. Горные вершины почти смыкались над Золотой долиной, и, раз у дворянина не было коня, очевидно, что он пришёл пешком и сверху. А скакун был нужен, без него наёмнику никуда. Чтобы же выглядеть рыцарем на иностранный манер нужен ещё и оруженосец.
        Чайник вновь был поднесён поближе к глазам. Хол мог поклясться, что видел сизый дым, исходивший из носика. Так что же, показалось? Неужели он слишком стар заниматься тем, чем жил пятнадцать лет?
        Но сон-то был. И дым был.
        В миг всё изменилось.
        - И у нас есть победитель! - Спустился голос с неба. - Твоё желание - закон для меня, повелитель. Но исполню я лишь одно - выбирай тщательно, что жаждешь больше всего на свете. Я не дам второй попытки, так что не рассмеши меня и богов своей ошибкой.
        Хол замер, хмель выветрился из головы в мгновение ока. "Всё же инстинкты не подвели, не заржавели", подумал он, не в силах скрыть свой восторг.
        - Не три желания? Выходит, сказки лгали? - Вернул он слова вверх.
        - Там меня нет. И в лампе тоже нет. - Ответил джинн. - Загляни в своё сердце - там я поселился, хозяин.
        Из сумки, где лежал чайник, потекла струйка сизого дыма. Сделав виток вокруг ноги, она устремилась вверх мимо лица, распавшись грибом над головой. Всё вокруг обратилось туманом, в котором гуляли тени.
        - Вот он я. - Приблизилась одна, обретя зубы и глаза. - Хозяин.
        Оскал зверя облетел вокруг, приближаясь и отдаляясь в неслышимом ритме. Дым становился толще, цветы переливались радугой, а джинн с каждой секундой обретал всё больше плоти. Зубы стали твёрдыми и белыми, обзавелись алыми губами, а в глазах зародились зрачки.
        Хол подумал, что это тоже сон, и ущипнул себя за руку. Ничего не ушло.
        - В моём сердце? - Переспросил наёмник.
        Вдруг джинн остановил свой полёт. Прищурился, будто бы принюхался к своему повелителю, заглянув прямо в глаза. И отпрянул в ужасе, расширив глаза.
        - Я тебя знаю, ты - Холстейн!
        Самообладание рывком вернулось назад. То, как чёрт боялся удивительным образом придало сил. Хол словно погрузился в былые славные деньки, когда за риском и победами неизменно следовала награда.
        - Я так знаменит?
        - Ещё бы. Тебя опасаются, воин. - Приблизилось лицо ближе, растекаясь по туману. - Но позволь спросить, где твоя ведьма?
        Сквозь пелену прорвался далёкий голос. Миг - и наваждение исчезло.
        - Холстейн? - На расстоянии вытянутой руки появилась женщина, на лице её была написана тревога. - Холстейн? Что с тобой?
        Вдруг вернулись звуки, цвета и синее небо над головой. Посёлок появился вновь. Только лишь маленький шёпот остался: "Каково твоё желание, хозяин?"
        - Всё в порядке, Марфа. - Кивнул Хол и двинулся дальше. - Не беспокойся за меня.
        А голос джинна добавил: "он теперь в надёжных руках".
        Хол сошёл с дороги и двинул глубже в городок. Нужен был торговец, и срочно. В Золотом он был всего один - Ждан. Хоть он и жил в самой настоящей дыре, а недостатка в покупателях почему-то не испытывал, и был открыт весь день и едва ли не всю ночь. Такой график ему обеспечивали рабы - торговец прикупил парочку года два назад. Вместе с этим приобретением к нему и пришла удача - в Золотое из Белопади стали приходить и приезжать странные люди в почти любое время суток.
        Наёмник видел одного из них. Под плащом весь в бинтах, только один глаз видно, перстни из позолоченного железа на пальцах.
        - Жрецы всех богов приходят к нему. - Вклинился джинн. - И что же продаёт он, этот Ждан?
        - Всякое. Но тебя это волновать не должно. Я убью тебя, джинн. Тебя должно волновать только это.
        Смех раздался над головой, и её сжало словно тисками.
        - Холстейн, почему бы тебе не пожелать свою ведьму назад? Ты жаждешь этого, так позволь же мне вернуть её. Она вновь будет жить, вновь будет существовать, думать, чувствовать. Тело её будет таким же, как и раньше. Никаких червей, никаких могильных запахов. Даже магия к ней вернётся, как и власть над тобой.
        - Что именно пойдёт не так, джинн? - Спросил Хол. - Не случится ли со мной то, что случилось с Перваком?
        Наёмник прекрасно знал, что случается с теми, кто загадывает желания джиннам. Они получают то, чего хотели - но в настолько извращённом виде, что лучше бы и не получали. Один пожелал денег и оказался убийцей богатого торговца. Его казнили через два дня, отрезав по очереди руки, ноги и голову. Другой жаждал славы - и от его имени сожгли храм. Третий решил стать путешественником, а оказался обречён вечно скитаться по царству мёртвых.
        Желания сбывались. Проблема лишь в том, как их воспринимает джинн.
        - Нет, с тобой бы случилось нечто намного более интересное. - Подтвердил его мысли джинн. - Твоя возлюбленная мертва, да ещё была и ведьмой. Её душа окажется и тут, и там. Потустороннее, что она видит и которое может видеть её, захочет её съесть, забрать её жизнь, а магию воспримет за вишенку на торте. Каждый момент её существования будет наполнен страхом и ужасом перед монстрами за гранью. Она будет от этого безумной - она станет говорить с мертвецами и бояться своей тени.
        - Хорошее предложение. - Хмыкнул Хол. - Я его обдумаю.
        - Взгляни с хорошей стороны - зато твоя ведьма снова будет жить!
        - Джинн, я тебя убью. - Серьёзно произнёс наёмник. - Это то, что сделала бы с тобой она. Хорошенько приготовься - твоя вечная жизнь подходит к концу.
        Ответом джинна была жуткая, лютая боль. Чёрт сел на шею, и пронзил её длинными когтями. Он вырвал кадык и съел его, смеясь. Выцарапал глаза и залил вместо них жидкий свинец. Снял кожу с лица и разбил череп надвое.
        - Что? - Захохотал джинн. - Я не слышу, повтори!
        Это был не сон. Хол видел и чувствовал всё это, но в мире людей ничего не происходило. Тело оставалось тем же самым, а разум страдал. Джинны умели заставлять, а пытки, не оставляющие на людях никаких шрамов, кроме ментальных, были их любимым орудием.
        Хол стиснул зубы и прошипел сквозь них:
        - Я убью тебя, джинн. Эта боль даже не самая сильная, через что я проходил.
        - Охотно верю. - Согласился чёрт, потеряв хватку над чужим телом. - Но уверяю тебя, Холстейн, однажды ты не сможешь отличить явь от сна. И тогда ты умрёшь - будет ли это кара за то, что ты в своём безумии убил невинного, или же смерть от разбойничьего кинжала. Может, ты проткнёшь себя мечом, когда тебе надоест этот мир, или же какой-нибудь колдун - или даже ведьма - решат забрать меня себе.
        - Спорим, что ты умрёшь раньше?
        Джинн улыбнулся острыми клыками.
        - Попробуй, попробую и я.
        -- ЗОЛОТОЕ
        Утро принесло тивуну Бранимеру ещё больше проблем. Олухи, тренированные Холстейном, не смогли найти своего учителя, обегали, как они сказали, весь городок, заглянули под каждый камень - а всё без толку. Каждый час Светек приходил к Бранимеру домой и докладывал о ситуации, пока жена не рассердилась и не заставила всех успокоиться и подождать до утра. Лишённый сна этой ночью тивун к своему удивлению был благодарен ей - что-то, чего не случалось очень давно.
        Но как только забрезжил рассвет всё стало только хуже. Холстейн как сквозь землю провалился вместе с залётным дворянином, его чайником и чёрт знает чем ещё. После праздника Золотое мирно спало, и только стражники словно ужаленные метались по улицам и дворам в поисках следов случившегося.
        В конце концов Бранимеру надоело наблюдать за паникой своих подчинённых. Укоры жены что, мол, не дело главному всем самому заниматься, были проигнорированы. Благодарность к ней куда-то сразу улетучилась, и подгоняемый яростью он вылетел во двор. От подбежавших к нему Светека и Михайлы он отмахнулся как от пары назойливых мух - всё равно им нечего было сказать.
        Ему стыдно было в этом признаться, но он боялся. Вчерашняя попытка забыться оказалась неудачной из-за выходки Холстейна - и тивун с ужасом обнаружил, что не может перестать думать о маленьком железном дукате в кармане. Бранимер готов был сотню раз плюнуть на Хола и его выходки, пусть даже он убил дворянина. И Хол, и дворянин не принадлежали Золотому, и горожане не несли за них ответственности. Если убийца известен тивуну и его людям ничего не угрожало. Тогда и только тогда, когда убийство происходило на их земле, но люди не могли свалить вину на кого-то другого правосудие им угрожало.
        Монетка же обещала проблемы куда большие, чем какой-то неопознанный труп.
        Удивительно, насколько своя рубашка оказалась ближе к телу - хоть сделанное и Холом, и Бранимером угрожало Золотому, а почему-то лишь лежащий в кармашке кругляшок металла заставил тивуна бояться. Смерти дворянина он опасался, ведь любая смерть в твоём городке это уже символ надвигающихся трудностей. А вот железный дукат есть символ катастрофы. Руки так к нему и тянулись, чтобы удостовериться в его существовании. Сказка, говорил он. Суеверие, добавлял скептически. "Ага, как же", думал Бранимер, сотрясаясь душой от ужаса.
        Это всё Ждан. Это он посоветовал раскопать жилу, это он во всём виноват. Или, как минимум, в большей степени, чем тивун Бранимер - последнему и в мысли не приходило осквернять землю богини, пока Ждан не стал ежедневно ему это предлагать как спасение ото всех проблем. Торговец должен был поплатиться - и если не перед богами, так перед тивуном.
        Но боги - тивун подозревал, что Тяжка очень внимательно за ним следила - вновь не дали успокоения. Первое, что Бранимер услышал войдя к Ждану в дом - это плач. Рабыня, что Ждан так берёг, холил и лелеял, спряталась за занавесками и рыдала. Старик-торговец вертелся где-то в недрах своего дома и громко бормотал что-то. Колокольчики, висевшие над дверью, своим звоном привлекли хозяина как мотылька на огонь - всего секунду спустя Ждан уже предстал перед тивуном всё ещё красный от гнева.
        - Тоналнан! - Крикнул он рабыне, поймав её взглядом. - За работу, твою мать! Разбери товар!
        Но та вопреки обыкновению продолжила сидеть и реветь. И Бранимер понял, что случилось нечто непоправимое и в этом доме. Ждан никогда, никогда не давал ей повода рыдать. Тивун всегда считал торговца извращенцем, а с появлением Тоналнан и её феминного брата два года назад и вовсе принял это как данность. Колдуны, проводившие ночи на пролёт в лавке Ждана и почему-то всегда носившие с собой пыточные инструменты, только усиливали это убеждение.
        - Её брат в последний раз испытал мои нервы. - Сказал старик. - Я его продал. Эта дура полночи уже орёт. - Мерзкий смешок вырвался у него из глотки. - Думает, наверно, что слёзы ей братика вернут. Знала же, что только из-за неё его держал при себе, сколько раз я ей говорил, чтобы она своему брату мозги вправила, а хоть бы хны! Он необучаемый. Я его бил-бил, и по-хорошему говорил, а ничего не выходило. - Старик обернулся к своей рабыне, никак не унимавшей плач. - И вообще ты мне обязана. Не подвернись покупатель, ей богу я твоего брата-полудурка придушил.
        - Покупатель? Это был Холстейн?
        Догадку Бранимера подтвердил новый капитан стражи. Дверь позади распахнулась, и внутрь вошли Светек с пухлой горожанкой. Сзади плёлся кто-то из его подручных, но не рискнул войти.
        - Марфа видела Хола. - Произнёс стражник. - Он сюда приходил.
        - А потом вышел с конём и рабом. - Добавила женщина. - Он сказал, что на кладбище лежит труп со вспоротым животом.
        И тивун, похлопав с минуту глазами, вдруг понял, насколько же он всех ненавидит. Голова разорвалась адской болью, ярость застлал глаза. Его окружали дебилы, он больше не мог сдерживать свой гнев. Бранимер схватил Светека за грудки и затряс что есть мочи. Бедный стражник смотрел на раскрасневшееся лицо тивуна и бледнел то ли от тряски, то ли от страха. Всё это время тивун кричал ругательства и тряс, и тряс.
        Светек пытался что-то вставить, но каждый раз получал удар или пощёчину. Первой опомнилась Марфа и попыталась оттащить тивуна.
        - ТЫ! Ты сказал, что смотрел могилы! Трус! Статуи испугался!
        Стражник тихо признавал вину, но это не помогало. Голова его моталась взад и вперёд словно у тряпичной куклы. Марфа обхватила Бранимера сзади и потянула - только чтобы поскользнуться по гладкому полу и утянуть тивуна на себя. Ему больше не хотелось вставать. Тивун только смотрел в потолок и тяжело дышал. Он внезапно понял, что очень устал. Дукат никак не лез прочь из головы. Даже сейчас, когда тивун едва не придушил стражника он никуда не уходил из его мыслей.
        Ждан склонился над ним и улыбнулся.
        - Нервишки ни к чёрту, а?
        Тивуну не хотелось отвечать. Сейчас он был бы не прочь придушить друга, заставить его заткнуться навсегда или хотя бы надолго. Но Бранимер, ухватив монетку в кармане, взял себя в руки. Марфа встала, отряхнулась, и начала причитать. Тивун припомнил, что Светек приходился ей роднёй, пусть и не близкой. В городке вообще все были роднёй.
        Кроме этого треклятого торговца. Его привезла с собой бездетная тётя Ждана, взяв, кажется, у какой-то нищенки, а родни со стороны жены у него не было - он никогда не женился, а единственной женщиной, что у него была, была Тоналнан, его рабыня.
        Хотя поговаривали, что извращенец был немного более странным. Слух, конечно, уже опровергнут - Тоноака Ждан-то продал...
        - Куда делся Холстейн? Куда он ушёл? Что ты ему продал?
        - Белопадь, куда же ещё? - Ждан помог ему подняться с пола. - Он убил дворянина? Ха! Вот откуда у него золото. А я-то думал, Хол у нас богатенький был, ото всех только богатство прятал. Оказалось же, что я старый дурак.
        - Действительно. - Легко согласился Бранимер. - Взгляни на монету, советничек. Угадай, где я её нашёл?
        - В грязи?
        - В шахте. Той, что мы прокопали к новой жиле. Влад киркой ударил и нашёл дукат в породе.
        Ждану потребовалась минута, чтобы осознать сказанное. Женщины скрылись где-то за занавесками, Светек же сбежал
        - Ты не лучше Светека. Он боится статуй, а ты - монет. - Засмеялся торговец. - Влад же её и подсунул, или кто-то из шахтёров. Боятся всем скопом проклятия, вот и хотят, чтобы ты шахту закрыл. Стыдись, Бранимер, стыдись. Тебя обманули твои работнички, а ты и поверил.
        - Откуда ты привёл жреца, Ждан? Откуда он взялся?
        Старик лишь сильнее засмеялся.
        - Не было никакого жреца. Я всё наврал. Подкупил врунишку и сказал, чтобы он нагадал вам жилу под кладбищем. Сам подумай - вы копали во все стороны, кроме этой. Если где-то и осталось железо, то только там. А вы же со своими суевериями никак не...
        Бранимер показал на дукат.
        - Если ты каждую случайность будешь объяснять волей богов, то какой смысл делать что-либо, кроме как молиться? Что же тогда как только приспичило тебе долги отдавать, так сразу вся твоя набожность испарилась?
        - Тяжка нам дала железную монетку. Ты понимаешь, что это значит?
        - А ты понимаешь, что это не Тяжка тебе её дала? - Передразнил Ждан. - Ты меня удивляешь. Ну, ладно. Бран, вот скажи, почему Тяжка будет убивать тебя, если это я во всём виноват? Я позвал жреца, я подговорил тебя, я единственный во всём Золотом кто не почитает богов. Видишь? Всё я! Я один. Так что успокойся и думай о хорошем! Все долги отдашь, и будет тебе и Золотому счастье. Не отдал бы долги - не только бы ты перестал быть тивуном, но и нас бы всех отдали компании. Царь-то добрый - и тивун у нас свой, и норма не такая большая, как у некоторых бояр, и даже своя собственная стража есть! Не отдадим долги - всего этого не будет. Так что, тивун, подумай - какой у тебя был выбор?
        Бранимер живо вспомнил, как был однажды в деревне, проданной Белевичам. Даже рабство после этого ему казалось лучше - у хозяина всё же есть какая-никакая обязанность кормить своих рабов, а у бояр всё намного, намного хуже. Крестьян согнали на мануфактуру и заставили работать. Стража и новый тивун кнутами и палками наказывали малейшую провинность, а если люди пытались сбежать, то их возвращали назад, ибо деревня обязана выполнять норму. Крестьяне не могли заниматься ничем иным, кроме как работой на мануфактуре. Даже землю запретили обрабатывать. Белевичи деньги выдавали и их же забирали за привезённую ими еду.
        А если человек отказывался работать, то тивун оказывался и не виноват. Если свободный человек не работает, то и не ест. Никто не обязан отвечать за другого, если тот не принадлежит ему. "Это хуже рабства", подумал Бранимер. "Даже рабовладельцы так рабов не мучают, как свободные люди других свободных людей". Но что больше всего его пугало, так это то, что они работали добровольно. Тивун хорошо помнил, как Белевич хвастал об этом. Свободные люди желали заполучить свой кусок хлеба - и вкалывали как проклятые, а хозяин этих свободных людей смеялся о том, как сильно они хотят на него работать.
        В конце концов Бранимер согласился со своим старым другом. Даже если Тяжка и прокляла его, их двоих или даже целый город, жилу стоило найти. Из рабства перед Белевичами выхода нет, а вот с богами можно и договориться.
        Он заставил Ждана взять дукат. Он заставил Ждана быть её новым хозяином. Суеверия или нет, а тивуна Бранимера она беспокоила слишком сильно, чтобы и дальше пытаться себя убеждать в безопасности. "Если Ждан виноват, так пусть и будет её владельцем", решил он. Он не верит, он сам говорит, что виноват - так пусть первый удар придётся по нему.
        На том и порешили.
        -- КРАСОВ
        Это был его первый день на посту.
        По сравнению с домом, деревушкой, затерянной на другой стороне Синих Гор, здесь было нестерпимо жарко. Кольчуга и панцирь, полагавшиеся всем без исключения стражникам казались печью, в которую угодило его тело. Красов встретил Шинижа, которого все почему-то звали Синицей, неимоверно жестоко. Товарищи шутили, что всех, кто пришёл в стражу жарким летом ждёт удача, что солнце одаривает этих счастливчиков особым теплом.
        Но пока что же новоиспечённый стражник лишь страдал от палящего зноя. Каменные мостовые буквально пылали, жар впитывали стены домов и эти бесконечные улицы превращались в настоящую печь. Неудивительно, что люди сбежали отсюда в другую половину, сокрытую под сенью деревьев.
        Напарник, полный мужичок всё время прикладывался к фляжке и утирал пот со лба. Доспехи на нём сидели странно - она словно окутывала шар. Стражник едва ли умел орудовать мечом, место в страже ему досталось по наследству. И тем не менее он читал Шинижу нотации о том, как быть хорошим стражником, верном долгу, чести и Тёмному Брату. Особенно - последнему.
        Новичок не мог сдержать раздражения. Каждое слово изо рта этой свинью вызывало в нём лютую ненависть. Камижн, которого почему-то прозвали Камнем, не понимал ничего. Он был вдвое, если не втрое старше него, но знаний в нём не было. Старший, должно быть, был вынужден взять Камижна в стражу, потому что такого неподходящего на эту должность человека было очень, очень сложно найти. Даже у красовчан, изнывающих от зноя, испытывающих жажду и толпящихся у колодцев части было больше, чем у сержанта.
        Горожане окружили источник влаги, шумели, торопили друг друга, между ними часто вспыхивали ссоры, но даже так они сохраняли очерёдность. Кто пришёл последним возьмёт воду последним, кто первым всегда возьмёт первым. А вот Камижну было плевать. Как только у того закончилась фляжка, он самовольно сошёл с патруля и направился прямиком к колодцу и растолкал людей локтями.
        Он был стражником - а, значит, его должны были уважать. Уважением он и пользовался - но не к себе, а к стражникам. Камижна презирали, но сделать с ним ничего не могли. Красовчане возмущались и ждали, пока жирдяй вне очереди тянул ведро с водой.
        О Камижне говорили многое даже дома, за Синими Горами. Распутный, любит выпить и пожрать, игрок в кости и карты и лошадей. Часто рассказывали о том, как его однажды поймали за руку при воровстве, а её не отрубили. "Он же один из братьев", отвечали на вопрос "почему?" люди. Шиниж презирал их и их слова.
        Лишь один вопрос о Камижне всегда оставался без ответа - откуда у него столько денег, чтобы столь непомерно тратить их на увеселения, женщин и еду? Потому что всем всё было настолько очевидно, что никто и не думал, что кто-то может не понимать.
        И он был стражником, к величайшему удивлению Шинижа. Новичок всегда думал, что в стражу берут лишь лучших, что его соседи лгали и клеветали, за что заслуживали его презрения, но он вынужден был поверить слухам как только встретился с Камижном лично. Дня хватило, чтобы Шиниж проникся к своему напарнику лютой неприязнью.
        Город изнывал от жары. Деревья и трава уже выцвели и начали жухнуть, краска, которой жители любили красить дома потрескалась и паутиной проросла на каждом кирпиче, а жрецы в храмах говорили прихожанам "солнце вас любит". Шиниж не понимал этого, как и многого другого. У него дома за Синими Горами люди поклоняются другому богу, а ему чтобы показать свою любовь к людям не нужно было их жечь.
        В честь Красного Краса на каждой башне был поднят красный флаг с солнцем. Жители всё время бросали на тряпки свои взоры - ждали хоть какого-нибудь ветерка, чтобы тот принёс прохладу. Но жёлтые солнца всё никак не появлялись и прятались в складках. На это жрецы говорили "Ветрогон-бог боится славы Краса". И вновь Шиниж не понимал - как бог может бояться другого бога? Тёмный Брат сражался с любым, кто вставал у него на пути. Умирал или нет, но он это делал - потому что он бог, у него есть и честь, и совесть. Защищать своих людей есть его святой долг, как был святым долг его народа поклоняться и защищать своего Брата.
        Одного торговца обокрали средь бела дня. Вор нашёлся неподалёку - оказалось, что его жена взяла товар без спроса мужа. Шиниж чувствовал, что Красов издевается над ним. Или же горожане все разом сошли с ума от палящих солнц. Камижн сходил с пути ещё семь раз - четыре раза за водой, два раза, чтобы от неё избавиться, и один раз его одолел голод. Но новичок молчал, копя злобу на потом. Мичир, старший брат, ответственный за патрули, всё услышит и со всем разберётся. Разве что последний сход с пути новичок мог простить шарообразному товарищу - во-первых, он проверил подозрительное местечко, во-вторых, еда в городе, которую Шиниж так храбро попробовал рассчитывая на свой закалённый желудок, оказалась ему очень по нраву.
        Мощёные улицы столь зарядились солнцем, что уже сами излучали тепло. Блеск полированных тысячами и тысячами ботинок камней, казалось, навсегда запечатлён в них, а они ещё чуть-чуть и сами станут маленькими пылающими солнцами. Неудивительно, что босоногие мальчишки и девчонки обходили эти улицы стороной. Где могли, они шли по тени или по траве, некоторые снимали с себя штаны, лишь бы было в чём ходить. Тут и там в окнах попадались люди, что рассматривали у себя на ногах волдыри.
        К вечеру случилось чудо - солнца на башнях заулыбались людям. Радостный вздох прокатился по городу, а ему вторил стук дерева о камень - это жители пооткрывали окна и двери. Кое-кто даже малевал краской на косяках знаки Ветробогу, чтобы тот дул внутрь и подарил дому прохладу.
        Улицы же заполнились людьми. Живительная прохлада всех выгнала на улицы. Только сейчас Шиниж понял, сколько же в Красове людей. Пустые ещё минуту, раскалённые от жара словно выдолбленные в цельном куске камня проходы меж домами оказалось не пройти.
        Красный и жёлтый цвета вдруг уступили место всей палитре красок. С первыми звёздами зажглись фонари, откуда-то из-за углов потянуло музыкой. Горожане нарядились в яркие цвета и принялись танцевать, празднуя наступление ночи и холода.
        Мимо пробежал стайка девушек. Одна из них остановилась невдалеке и поманила пальчиком. Шиниж отказал - он был на службе.
        - И так каждый вечер? - Поразился новичок.
        - Сегодня был очень жаркий день. - Ответил Камижн, попутно подмигнув какой-то девчушке. - Они как на сковороде - даже если её снять с огня, масло ещё долго будет плясать.
        За площадью Четырёх Воевод людей стало меньше. Лишь работяги сидели на лавках после тяжёлого дня. Шум и гам остался позади, красок стало меньше вместе с появлением новых звёзд. Но вскоре всё вновь заиграло цветом. Цветом огня. Крик о пожаре пронёсся над городом быстрее, чем зазвонили колокола храмов.
        Над городом возвышался столп пламени. Шиниж словно стоял перед гигантским костром и был не в силах поверить тому, что происходило перед его глазами. Одна из дворцовых башен подхватила пожар от домов, прижавшихся к башне. Прямо на глазах у всего города каменный великан заплакал, словно свеча, до самого верха охваченный пламенем.
        Красный флаг на острой крыше будто слился с ревущими языками огня, взвился с ними к небу. Вместе с пеплом и камнем он полетел вниз на Красов. Охваченная пламенем ткань упала прямо к Шинижу в руки.
        Он тут же затоптал огонь. Когда всё закончилось, от флага осталось немногим более, чем груда пепла. От жёлтого солнца осталась лишь половина. Вторая же выглядела тенью, затмившей светило.
        На площади Четырёх Воевод собрались люди, беззащитные перед бушующей стихией. Они прижались к друг другу из страха перед огнём, как будто это могло их защитить. Молча они взирали на осыпающуюся и горящую башню. Только треск огней разрывал тишину.
        Шиниж отбросил, как он думал, флаг в сторону. Ему было необходимо отбросить тяжёлые мысли в сторону, и сам того не ведая он спрятал обгоревшее знамя в карман. Кому-то требовалась помощь - и он, стражник, обязан был её оказать. Таков его долг, и он его исполнит. Бесстрашно он пошёл прямо на огонь, чтобы рыскать среди объятых пожаром трущоб в поисках чудом уцелевших.
        ***
        Во дворце царило небывалое оживление. Даже Шиниж, ни разу здесь не бывавший чувствовал неестественность происходящего. Камижн затравленно смотрел по сторонам, а новичок по его ужимкам делал выводы.
        Старший брат стражи вызвал их двоих к себе, чтобы наградить или наказать. Шиниж, и сам подгоревший после ночной войны с огнём, ничего не боялся. А вот его напарник, забившийся тогда в уголок, трясся от воображённых им последствий своего страха. Шиниж тихо радовался этому зрелищу - когда мерзавец получает по заслугам, это всегда праздник. Наказание неминуемо, думал новичок. Ведь Камижн проявил слабость в том, что обязан был сделать. Его не сможет спасти ничего: ни связи со столичными дворянами, ни в царском дворе ничего не значат для братьев.
        "У Мичира, наверное, не было повода", думал Шиниж. "Теперь-то он есть, и Камижну не сносить головы".
        Прислуга сновала взад и вперёд, часто с какими-то вещами под мышкой. Напрочь сгорела одна из башен дворца, и поговаривали, что это был поджог. Не удавшийся. Самая ненужная башня, та, что выделялась из композиции дворца и выпирала в нижний город, в которой не было ничего ценного, кроме комнат царских писарей. Потому особо суеверные придворные и дворцовая челядь спешно убегали вниз в город или хотя бы из башен. Шиниж подозревал, что это может быть одной из причин, по которой старший брат вызвал их двоих. Чем больше слуг будут проходить в обе стороны через ворота, тем больше опасности для дворца. Напор усилится, а страже придётся либо ослабить хватку за ворота, либо добавить в них людей.
        Да и к тому же стража не смогла предотвратить уничтожение Совиной Башни. Усилить гарнизон, как и патрули, было бы разумно. Царь не одобрит, если что-то подобное произойдёт ещё раз. Поэтому Шиниж ожидал вскоре увидеть старых знакомых из родной деревни. Несколько из них уже достигли возраста, и вполне могли быть призваны в стражу.
        Не смотря на царивший вокруг хаос и неразбериху, дворец поражал воображение. Шинижа, никогда не видевшего здания и в три этажа высотой, вдруг поместили в место просто кишащее настоящими небоскрёбами. В Красове даже в нижних четвертях, где жили бедняки, было полным-полно высоких, пусть и старых зданий, а дворец с его тринадцатью башнями (с Совиной - все четырнадцать), стоявший к тому же на холме, выглядел настоящей горой.
        С первого взгляда лабиринт коридоров казался непроходимым. Посетители дворца, даже воры, каким-то чудом просачивавшиеся сквозь стражу, уже давно оставили всякую надежду в одиночку передвигаться по дворцу. Прислуга и только прислуга, а особенно несколько особых царских рабов, обученных в картографии и никогда не выпускаемых из громадного здания, могла найти здесь то, что им нужно, а не то, куда приведёт дорожка. Эти несколько рабов были же ещё лучше дворцовой челяди - кроме всех проходов они знали ещё и все скрытые.
        Старший брат прятался за громадными дверями в задней части одной из башен. Бараки стражи находились совсем близко во дворе в тени башни, так что здесь почти никогда нельзя было увидеть слуг. Конечно, челядь держала это место в порядке, она обязана была это делать. Только в отличие от остальных мест дворца в дневное время её здесь нельзя было заметить. Местные побаивались стражников, а Тёмный Брат некоторым из них и вовсе казался одним из чертовских богов. Башня, полупустая из-за сородичей Шинижа, получила название Тёмной, а была когда-то Ястребиной. Её комнаты стали свалкой для вещей стражников, и лишь птичник с ястребами и палаты, указом царя отданные стражникам остались живыми.
        С непривычки почуяв робость во всём теле, Шиниж тем не менее храбро вошёл внутрь и выпрямился перед старшим братом. Он тут же поймал на себе грозный взгляд главы стражи и, приглядевшись, понял, что молва о брате Мичире была верна. Он действительно больше походил на кнехта, чем на брата - и именно потому Мичир оказался там, где оказался. Волосы уже тронула седина, но Шиниж всё ещё мог представить этого воина в водовороте схватки. А его прославленная секира, с которой он прошёл не один бой, стояла неподалёку, замотанная в тряпьё и прислоненная к пустой книжной полке.
        Тем не менее, Мичир ещё не обрёл той отстранённой гордости, присущей старым воякам, ушедшим на покой. Он с живой страстью изучал двух вошедших. Официальная часть была очень недолгой - всего-то "братья мои, приветствую вас" - было очевидно, что старшему брату не терпелось приступить к разговору по душам.
        - Ты достоин своего отца, Шиниж. - Заговорил он. - Это видно сразу - в первый же день на посту и уже герой! Гирачеж, будь он жив, был бы горд тобой.
        - Это был мой долг.
        - То, что сказал бы сам Гирачеж. - Одобрительно ухмыльнулся старший брат. - Я так и не нашёл ему замены. Он был добрый брат и мой друг. Удивительно, что ты настолько на него похож. Словно перенёсся лет на двадцать назад и гляжу на ещё живого Гирачежа.
        - Мать часто такое говорит. - Сказал Шиниж. - Его смерть была для неё большим горем.
        - Не хотела тебя пускать? - Понимающе кивнул Мичир. Напрягшись, новичок припомнил, что тот тоже был единственным сыном в семье, но тем не менее он пошёл и на войну, и в стражу. - Да и ты был не обязан идти в стражу. Как первый и последний сын, ты мог и не идти по стопам отца. - И вновь ухмылка заиграла на лице старого вояки. - Если скажешь то, что я хочу услышать, я тебя тут же назову братом и сыном своего отца.
        Шиниж нахмурился. Он не ожидал настолько тёплого приёма.
        - Это был мой долг?
        - Да! Это он. - Засмеялся Мичир. - Ты, Камижн! Быстро сгоняй на склад за вином. Новичок будет отмечать повышение по службе. Место его отца принадлежит ему по праву. А ты, Шиниж, пока ещё можешь расскажешь мне, что же случилось вчера ночью.
        И он рассказал, всё от того самого момента, как вытащил ребёнка из горящего дома, и до того, когда пламя в трущобах удалось потушить заставив людей цепочками передавать воду от колодцев. Шиниж, как первый на месте был главным и отдавал всем приказы. Город почти не пострадал - трущобы уже несколько столетий строились вокруг красных стен, оплавленных бесчисленным количеством пожаров. Каждое новое пламя на смену старым домам приходили новые, как и старые жители заменялись новыми.
        - Распорядись, чтобы младшим братьям, что тебе помогали, выдали по медяку или по два за трудности. - Приказал Мичир. - Хоть это и их долг как горожан помогать бороться с пожаром, всё же они нам не братья, и верят монете больше, чем чести. Не следует их обижать.
        Но Шиниж помотал головой. Он поймал себя на мысли, что изучает доспехи стражника, стоявшие в углу комнаты. Почему-то вспомнился отец. Кольчуга, шлем, стёкла для глаз, всё было на месте и отполировано до блеска. Когда Гирачеж приходил домой, он всегда был обряжен в доспехи с ног до головы, и именно этот образ навсегда отложился в памяти сына.
        - Я всего один день на посту. Это не честно, что я так быстро возвысился до старших братьев.
        В комнату зашёл Камижн, прижимая к груди ящик с пыльными бутылками. Уловив взгляд Мичира, он едва не убежал обратно за двери.
        - Ты отказываешься от повышения? - Нахмурился Мичир. - Ты его заслужил как никто иной.
        - Нет. Это был мой долг. Не более того.
        Старший брат к удивлению Шинижа не смог понять. Он спрашивал и спрашивал одно и то же, никак не беря в толк.
        - Мы с твоим отцом были друзьями, Шиниж. Мне нужна ему замена, и никто не подходит лучше, чем ты. Вчера ты показал себя героем - и этого достаточно, чтобы ты стал моей правой рукой.
        И Шиниж вдруг понял. Он посмотрел на Камижна, затихшим у стены в обнимку с ящиком, на Мичира, старшего брата стражи, и всё понял.
        - То есть я получаю повышение не потому, что спас людей, но лишь из-за того, что нравлюсь тебе?
        - Что? Я же сказал, что назначаю тебя в старшие братья из-за твоего вчерашнего геройства.
        - Нет, ты сказал, что это предлог, но причина иная. - Покачал головой Шиниж. - Тем более я не имею права. Это нечестно.
        Мичир, было видно, не любил отказов. Он даже встал, пылая гневом и желанием заставить Шинижа подчиниться.
        Однако, точно так же резко как и встал он сел обратно.
        - Все вон. - Произнёс он коротко. - И ты тоже. - Добавил он, видя, как Камижн сомневается, что же делать с вином. - Шиниж, я ошибся. Ты, хоть и похож на своего отца, всё же не он. Ему бы и в голову не пришло отказаться от столь высокой чести.
        Новичок чуть помедлил в дверях.
        - Это был мой долг.
        -- ДОРОГА К БЕЛОПАДИ
        Джинн развлекался. Звуки вокруг словно прибавили в мощности и зажили своей собственной жизнью. Стук копыт звучал как обвал в горах, доспехи тёрлись о кожу и стучали о седло нестерпимым лязгом и скрипом, даже дыхание дуло словно штормовой ветер. Хол стиснул зубы, чтобы хоть как-то пережить атаку на свои уши, но бросил и эту затею - джинн заставил даже движения языка звучать оглушающе.
        - Прекрати. - Шептал Хол.
        - Что это у тебя на поясе? - Смеялся джинн. - Нож? Как насчёт вставить его в ухо? Тогда всё закончится. Нечем слышать - ничего и не слышишь.
        В бессильной злобе наёмник сжимал поводья. Одно радовало - было тише, чем могло быть. Раб шёл рядом, выбирая каждый шаг.
        - Худшее похмелье, что у меня было.
        - А не надо пить. - Заметил джинн. - Хозяева знают, что джинны будут стучать по ушам за горючую воду.
        - Ты пришёл после попойки. Сам виноват, что ко мне пришёл.
        - Но вода-то ещё в тебе! Как не будет, так и прекращу.
        Хол ничего не ответил. Он уловил на себе странный взгляд Тоноака и вдруг понял, что с его стороны это выглядит так, как будто он говорит сам с собой. Единственным доказательством существования джинна являлся фарфоровый чайник (Хол мог бы поклясться, что смог бы достать его из сумки с закрытыми глазами, так сильно он там скрипел), который к счастью или нет не мог разговаривать и доказать свою разумность.
        Но джинна Хол видел. Он летал сизым дымом вокруг, лез в глаза и нос и дёргал за уши и волосы так сильно, как только мог. Наёмник чувствовал эту боль, но в реальности ничего не происходило. А джинн ехидно интересовался, не сошёл ли с ума его хозяин. И не дожидаясь ответа вновь выдумывал какую-то пакость.
        Без сомнений, Холстейн не приглянулся исполнителю желаний.
        Дорога шла вдоль пересохшего ручья. Долина, где располагалось Золотое была самой маленькой, что Хол только видел. Здесь будто бы собралось всё самое худшее, что можно было собрать в одном месте. Погода севера, но без богатств. Река была одна, да и та пересохла, когда в долине выше произошёл обвал. Золото, на которое так рассчитывали поселенцы, шедшие на север за сокровищами не нашлось, а вместо него оказалось железо, мало и очень плохое. А ещё городок стоял почти у самой границы, пусть ей и были горы.
        От моста через пересохшую реку остался лишь прогнивший деревянный мост, да и то его так можно было назвать с большой натяжкой. Три длинные и широкие доски, одну из которых утащил кто-то из жителей. Холстейн, превозмогая боль во всём теле всё же соизволил плюнуть на прощание с Золотым. Здесь отродясь не было ничего хорошего, а потом стало только хуже.
        - Попрощайся. - Велел Хол рабу. И кивнул туда, куда плюнул. - Этой дыры мы больше не увидим.
        Похмелье, накинувшееся так внезапно, столь же быстро стало проходить. Тоноак поклонился дороге и больше не оборачивался. Одарил Холстейна ещё одним странным взглядом, и молча пошёл за ним следом. "Ненавидит", подумал наёмник. И было за что - Хол забрал его из объятий сестры, и теперь раб остался один, да ещё и никогда больше её не увидит.
        - Ну-ка, что тут у нас? - Потянул джинн за нос. - Неужели нам нравится смотреть на страдания других? А ты не так безнадёжен, как я раньше думал. Пожалуй, перестану щипать. Заслужил. Мне понравилось, как ты с ним обошёлся. Достойно моего повелителя, воистину достойно!
        Хол закрыл глаза, чтобы приглушить растущую боль.
        - Он раб. Когда его продавали, он молчал. Я не обязан читать чужие мысли, как не обязан и с ними считаться.
        - Конечно, конечно! Об этом я и говорил. Рабы смирились со своей участью - так чего их, слабаков, жалеть? Они довольны унижением, а мы рады им его принести. Да, Хол? Ты ведь думаешь именно так?
        Не прошло и полдня, а джинн уже приносил невыносимые муки.
        - И как тебя твои прошлые хозяева терпели?
        - А они не терпели. - Ответил джинн. - Загадали сразу желание, чего и тебе желаю.
        - Я собираюсь убить тебя. Вот моё желание.
        Сотканный из сизого дыма появился появился чёрный клинок.
        - Этим, - джинн кивнул на оружие, - меня можно убить. Если таково твоё желание, хозяин, то вот она, моя смерть.
        Вдруг боль отступила. Ни похмелье, ни чёртовы когти его больше не терзали. Джинн слез с него, и направив меч себе в живот был готов услышать волю его волю, незамутнённую никакими муками и пытками.
        "И что... так просто?", спросил себя Хол.
        - Ты точно погибнешь. Какое бы не лежало проклятие на этом клинке, тебе уже не увидеть его действие.
        - Он чист, как слеза ребёнка. Клянусь всеми богами. - Пообещал джинн. - Проклятья нет, ибо меня может убить лишь чистое оружие.
        - Так в чём же подвох? - Терялся в догадках Хол.
        - А ты знаешь, что я есть? - Ответил вопросом на вопрос джинн. Он брал верх, и пользовался своим достижением нагло, даже чересчур. Покорность испарилась, вернулось ехидство. - Стоны сотен тысяч проклятых на смерть, плач жён и матерей, скорбь отцов и дедов, рёв пламени, воплощение чумы и лютый голод. Я есть смерть и боль, которых заставили исполнять желания людей. Что же произойдёт, если сильная воля, что словно цепями сдерживала меня единым, исчезнет, перерубленная этим клинком? Куда уйдут заточённые во мне силы тьмы? Ты умрёшь, человек. Все, кого ты знал, умрут в страшных муках. Эта страна умрёт, вымрут её соседи. Вот что случится, если ты уничтожишь волю тех, кто пленил меня.
        Хол засмеялся. Так громко, что даже Тоноак застыл на месте, без сомнений считая своего хозяина сумасшедшим.
        - Ты ужасно боишься умереть, джинн. Держу пари, если я буду держать лампу в одной руке, а молоток в другой, ты будешь умолять меня этого не делать. Так ведь, джинн?
        Но джинн промолчал. Чёрный клинок растворился в тумане, и как только это произошло боль вернулась, и сильнее чем прежде.
        - Почему ты убрал клинок?
        - Хозяин не собирается меня убивать. - Ответил джинн. - У него не хватает духу проверить мои слова.
        - Я иду к гадалке. - Качнул головой наёмник. - Говорят, в Белопади живёт ведьма. С её помощью мы и проверим, лжёшь ты или нет.
        Постепенно Хол вновь привыкал к боли. Джинн, как бы это не было удивительно, сдержал слово - больше он не щипал. Теперь он выкручивал, резал когтями и пытался откусить. Однажды даже пошла кровь, хоть и не было раны.
        А затем чёрт стал пытать по-настоящему. Холстейн теперь понял, что именно свело Первака с ума. Джинн рвал кожу и мясо и запускал лапы в раны, чтобы ломать и тянуть внутри всё, до чего только мог дотянуться.
        Наёмник сжался в седле. Боль поглотила всё.
        - И как тебя прошлые хозяева терпели? - Ухмыльнулся Хол.
        - А они и не терпели. - Повторил Джинн. - Загадали желание и были свободны.
        - Мы это уже проходили.
        - И будем проходить ещё, пока не скажешь мне, чего ты хочешь.
        Дорога всё шла и шла. "Если в Белопади не окажется ведьмы, я прокляну весь чёртов город", думал Хол к своему удивлению. Это всего лишь пытки - почему же они имеют такое сильное воздействие на него? Но эти переживания были напрасны. Гадалка там была, он сам её видел.
        Через какое-то время джинну наскучило просто мучить хозяина и захотелось ещё и поговорить. Это тоже была пытка, только направленная не на тело, а на разум. Первака он таким образом сломил быстро, всего за неделю, объяснил джинн, а Хол, если будет особенно сильно сопротивляться выдержит целый месяц.
        - Один из моих бывших хозяев был очень, очень раздосадован смертью друга. Ради него он залез в катакомбы и обустроил там своё жильё, всю свою жизнь посвятив изучению мёртвых. Однажды он пошёл набрать воды к ручью и нашёл лампу - мою лампу! - и принёс её вниз, чтобы загадать желание. Человек был умён и хитёр, он был уверен в этом. Он спросил у меня знаний, которые бы помогли ему вернуть его друга назад. И я как честный джинн принёс ему книгу.
        - Слабовато для тебя, джинн. Принёс ему книгу, в которой не было ничего полезного. - Ухмыльнулся Хол. - Почему ты не убил человека?
        - Молчи и слушай, Холстейн. - Спокойно продолжил чёрт. - Книга была настоящей - как чёрный клинок, только книга. В ней было написано всё, что нужно, чтобы воскрешать мёртвых. Что же я сделал, было куда более хитро, чем ты себе можешь представить. В одном месте были затёрты несколько слов - и потому мне как честному джинну пришлось вписать туда их обратно. Человек, что был хитрецом и умником, решил, будто я решил испортить книгу специально, будто я захотел, чтобы что-то пошло не так...
        - А он был не прав?
        - Прав, конечно прав. - Кивнул джинн головой сотканной из тумана. - Но я - честный джинн, мне нельзя не исполнять желаний. Суть желания есть мой единственный закон, его нельзя изменять. А вот трактовка, несущественные мелочи могут меняться. Как заплатка на книге. Я дал человеку истинные знания, а он же, имея представления о моей природе, решил, что я пошёл против своей природы ради обмана. И человек поплатился за недоверие, столь присущее человеческой природе - одна ошибка, и его друг, о воскрешении которого человек мечтал, стал монстром. Собранный из кусков трупов с кладбищ, с катакомб и даже из простых людей убитых на улицах, он был действительно его другом. Но боль была нестерпимой - и друг отплатил человеку за неё сполна. Человек умер в жутких муках, а его безумный друг был обречён скитаться по катакомбам целую вечность. Пока не пришли люди с поверхности, что искали мою книгу - и меня. Бедного и несчастного монстра они попытались убить, но не смогли. Подожгли, отрубили конечности, располосовали, закололи - а он остался жить. И он жив и поныне. Одна голова, без глаз, без языка и ушей, без кожи,
лежит глубоко под землёй и страдает от своего безумия, не в силах ни умереть, ни утолить жажду мести.
        И, выдержав паузу, джинн добавил:
        - Разве не прекрасно я разделался с этим человеком? Какой прекрасный я преподал ему урок!
        - А где теперь эта книга? - Проигнорировал вопрос Хол и задал тот, что был ему более интересен.
        - О, а это уже про другого моего хозяина. Даже про двух. - Сверкнул клыками джинн. - Один хотел всё знать и стал книгой из плоти и крови, а второй желал сжечь всех еретиков, уничтожить любую другую веру и по совместительству жаждал стереть любое упоминание о магии. Если вкратце - первый до сих пор книга, которая пылится в какой-то запретной библиотеке, а второй начал борьбу с еретиками с себя - сам себя привязал к столбу, сам подкинул дровишек и сам себя сжёг. Красота!
        Хол попытался представить, как это произошло, но не смог.
        - Он пожелал себе новое тело, взамен своему дряблому и старому. Он хотел вершить суд, но не мог ни физически, ни духовно. Я дал ему тело, а старое он сам похоронил. Книга, из которой были почерпнуты эти знания отправилась в архивы инквизиции - потому что инквизитор боялся, что ему понадобится что-то ещё в его борьбе с ересью.
        - Почему же он сжёг себя? - Не понял Хол.
        - Однажды он сжёг какого-то старика, а тот оказался им самим. - Ответил джинн. - И оба умерли, объятые пламенем.
        - С какой это стати?
        - Потому что никто не говорил о переселении в новое тело. Лишь о том, чтобы получить новое. Но вернёмся к тому, о чём я говорил. А говорил я о том, что перехитрить джинна нельзя - вы, люди, перехитрите самих себя. Ибо я есть ваше отражение. Так что даже не пытайся, Хол.
        Боль, о которой наёмник уже успел подзабыть, вдруг напомнила о себе. А вместе с ней спал и туман, сквозь который наконец-то проник звук снаружи. Это был голос - Тоноак, раб, стоял перед давно остановившимся конём, гладил его по плоской морде и спрашивал что-то обеспокоенно.
        - Вы и вправду их убили?
        - Что ты слышал? Что я сказал? - Спросил Хол и тут же поморщился от звона в ушах.
        Раб замер в нерешительности. Наёмнику захотелось засмеяться - настолько превратно был понят его вопрос. Джинн, должно быть, умеет разговаривать губами Хола. Он хотел спросить только это.
        - Тебе ничего не угрожает. Я никого из них не убивал. - Сказал он тише. - А теперь - что ты слышал?
        - Вы сказали, что убили пятерых братьев. Вы даже сказали их имена и...
        - ...да, я никого из них не убивал. - Прервал раба он. И мысленно проклял джинна, что тот управляет его телом.
        Чуть погодя они вновь двинулись в путь. Выход из Золотой долины был совсем близко - а за ней находилась долина ещё большая, такая что не увидишь заснеженных пиков другой стороны, если стоишь у подножий гор.
        Хол позвал раба и показал пальцем в небо. Вернее, туда, где за облаками едва-едва виднеются пики гор. Наёмник вспомнил, что Тоноак никогда не выходил из Золотого, да и, похоже, не покидал дом хозяина вовсе. Да, раб был иностранцем и по пути в городок должен был увидеть многое - но два года, проведённые в одном месте, неплохо стирают воспоминания.
        - Великая долина. - Произнёс он тихо, но величественно. - Будь уверен - на другой стороне тоже горы.
        И Хол не прогадал - раб как завороженный смотрел наверх, на стену гор, из которой он и наёмник выходили, но не мог найти другую стену. Конечно, Тоноак живя в Золотом слышал об этом. Его народ жил у самых подножий гор, которые были скорее холмами, там, где они переходили в плоские джунгли и бесконечные болота. Долины, где жил раб до того, как его продали, были мелкими и не сильно отличались от Золотой по размеру. Увидев Великую, он вдруг понял, почему её так назвали.
        Дорога следовала вдоль пересохшего ручья и упиралась ещё в живой, а затем сворачивала вместе с ним вниз. Он тянулся от гор дальше и дальше в центр долины, сливаясь с другими ручейками в полноводные реки. Холстейн не знал названий этих вод. Лишь только самой большой реки, в которую впадал этот ручей - Змея, названная так за свои изгибы. Здесь сама долина опускалась вниз, и река, в любом другом месте Великой долины превратившаяся бы в озеро, здесь лишь извивалась.
        Белопадь стояла между двух её изгибов, отгороженная от воды громадной плотиной. Мосты, каменные и деревянные были повсюду - чтобы сократить путь караванам и торговцы не обходили повороты реки у самых гор. Бояре облюбовали город, бывший когда-то сборищем домиков в каменоломне, и отстроили в нём настоящие дворцы, чтобы торговым людям было где отдохнуть по пути на восток. А вместе с ними пришёл и образованный люд, чтобы создать крепкую плотину и обновить потрёпанные корабли.
        Речной флот остался здесь ещё со времён каменоломен. Тогда благодаря нему на берегах Змеи построили множество новых городов и мостов, а жителей края стали звать мостовыми людьми. Сейчас же лодки сменили грузы с камня на другие товары, а Белопадь стала настоящим морским портом, который, правда, стоял на реке. Точнее, прямо под ней.
        "Если и начинать путь," думал Хол, "то только с Белопади". Отсюда можно было добраться в любую часть страны, купить любой товар, узнать любую сплетню. И, что самое важное, здесь сидела так необходимая ему гадалка.
        -- КРЕПОСТЬ ГИБЛОЛЁСА
        Лето началось паршиво, а заканчивалось ужасно. И невыносимая жара была здесь совсем не при чём. Жрец Керил из храма при дворе любил повторять умирающему княжескому сыну, что солнца его любят и, ежели он умрёт этим летом заберут его с собою. "Бояться не надо," говорил он, подёргивая бородой, "Благословенны те, кто умрёт под ними. За стол с Красным Красом и братьями его отправится без суда". Это облегчало терзания подкошенного болезнью старика - ненамного, но облегчало.
        Настас долго размышлял у постели отца над тем, почему же он так боялся суда. Явно не из-за того, что детей своей смертью оставит без наследства - Настас Старший никогда об их правах особо не заботился. Младший сын младшего сына, каким-то чудом едва не ставший князем сам. Но, видимо, не судьба ему править - врач подальше от чужих глаз сказал его жене и детям, что жить старику осталось всего пару дней, может, неделю, если боги будут особенно немилосердны.
        Не могла это быть вина за детей, решил Настас и потерялся в догадках. Подсказку подкинул Керил - оказалось, храм, на которой отец исправно отчислял немаленькие суммы так и не был построен за десять лет. Все деньги, что остались у Настаса Старшего от его отца, Спаса, тот спустил сначала на девок, затем на игры, а под конец жизни, когда княжий сын вдруг стал до ужаса набожен - на храм. Троим детям, Бишеславе, Настасу и Руслану ничего не осталось, кроме долгов и разваленной временем крепости.
        Впрочем, и её скоро - как только троица лишится ещё и наследства, так и дядя Влас больше не сможет назначать их, изгоев, своими тивунами малого владения в Гиблолёсе. Они перестанут быть Красичами - а, значит, более не имеют никаких прав править. Крестьяне и мещане могут быть тивунами, ставленниками князя, а вот изгои из княжеских семей - никогда.
        Настас в ярости сжимал кулаки каждый раз, когда думал об этом. Сидел у постели умирающего отца, смотрел ему в лицо и люто ненавидел его, Красичей, их законы и весь мир. Он, человек благородных кровей всего-то через два дня (или неделю, если боги благосклонны) станет человеком званием ниже крестьян и мещан. Сестрица очень любила шутить по этому поводу. Она, сама успевшая хлебнуть горя смеялась над собой и надо всеми, кому было тяжело.
        По спине у него бежали мурашки каждый раз, когда Биша встречалась ему в коридорах и улыбалась. Её забавляло, что отец скоро умрёт и оставит своих детей без наследства. В Настасе это будило гнев - а ей было смешно, словно новые и новые лишения и бесчестье ей только в радость. А, может, она веселилась над ним, над его переживаниями и бесплодными метаниями в ожидании неминуемой развязки. Он не мог сделать ничего, абсолютно, ровным счётом ничего. У него не было власти над жизнью и смертью, и он не мог приписать отцу ещё пару лет жизни.
        Бишеслава не забывала ему об этом напоминать. "Наслаждайся. Это как с солнцами - жрецы всегда говорят, что чем жарче, чем больше светила нас любят. Так и с отцом - чем нам больнее, тем заметнее нам его любовь". Настас бы предпочёл, чтобы ему об этом не напоминали, но сестрица не слушала, убегала и смеялась над своими словами. Все его думы и так были забиты одними лишь этими мыслями, а она только добавляла юноше страданий.
        У него создавалось впечатление, что сестра не могла вытерпеть вида умирающего. Обычно она была спокойнее и менее цинична, а сейчас бегала по комнатам и отпускала едкие комментарии всем, кто только попадался ей под руку. Чернь просто выла, а Руслан ходил и озирался.
        Раз в полчаса или час сестрица неизменно заходила посмотреть на отца. В последний раз к удивлению Настаса и Керила она спросила: "когда он уже сдохнет? Мне надоело ждать". Бишеславу выпроводили и заперли в комнате к счастью слуг, а её братьям пришлось долго успокаивать отца. "Она не это имела в виду", добро говорил Руслан дрожащим голосом. "Ты же знаешь, она с головой не дружит. Она любит тебя не меньше нашего, просто... ей не достаёт слов". И словно бы в ответ ему раздался крик - сестра орала о том, что даже в самом конце отец её не простил.
        Умирающего бросило в слёзы. Но Настас знал, что отец бы не изменился всего от одной фразы. Причина для слёз стала ясна очень скоро - как только Керил дал ему воды от боли и начал произносить молитвы. Отец изгибался дугой, хватал ртом воздух и стучал зубами, жадно глотая каждую каплю белёсой жидкости. Его вскоре сморил сон.
        Руслан вытер слёзы и себе, и тихонечко отцу, вызвался заткнуть сестрице рот. Поднимись к ней в комнату старший брат, а не мягкий младший сестрица бы не отделалась и парой синяков. Но Настас не хотел бить её в этот день. Только не сегодня. И вообще, Руслан умел неплохо её убеждать - после разговоров между ними слёз не видели ни у кого из них.
        Только когда Керил закончил последний куплет "о здравии", когда отец наконец-то мирно спал, Настас сумел уйти. В голове он всё время прокручивал несколько вещей, раз за разом вновь и вновь - как останется без наследства, как уйдёт в изгои благодаря и что до конца своих дней придётся сожалеть о том, кем родился. Пока Спас судорожно хватался за его руку, эти мысли приходили сами собой, думались в голове и возвращались вновь каждый раз, как только Настас ловил на себе мутный взгляд умирающего. "А знаешь ли ты," - так и подмывало его сказать, - "что с нами, твоими детьми, будет?"
        Но Настас был слишком хорошо воспитан, чтобы это произнести. Такое в духе сестрицы, а ему не идёт. Порой он мечтал быть сумасшедшим и говорить только то, что думает. "Одним лишь тем можно не носить масок, чья маска была разбита вдребезги и её осколки впиваются в лицо. Не недооценивай человеческого милосердия, братец - не будь у меня шрамов, я бы давно стала храмовой шлюхой за свои слова. Лишь когда я натерпелась от жизни, мне стало дозволено говорить странные вещи. Ведь я сумасшедшая - что с меня взять?" А затем она видела паука, пеленающего муху, хваталась за живот и бежала в уборную.
        Воистину, только безумцам можно.
        Настас гулял по крепости, и ноги никак не желали останавливаться. В порыве ностальгии он прошёлся везде, где проходило его детство. Гиблолёс считался ничейной землёй, где Красичи всех родов встречались в мире. Гостей всегда было не счесть, а дядья и тёти часто оставляли своих отпрысков в крепости на несколько месяцев. Для них всегда были готовы комнаты - часто Бише, Настасу и Руслану приходилось делить одну маленькую каморку, лишь бы было где разместить всех родственников.
        А у той статуи с отломанной рукой он расквасил нос Сопле, сыну брата царя. Сам напросился - говорил про изгоев и смеялся Настасу в лицо. Высокородный думал, что лучше него, что его происхождение не от боковых ветвей что-то значит, что младшие и руки не поднимут на старших и их можно задирать так, как это делал его отец. Настас показал ему, насколько же он был не прав. Сестрица любила напоминать об этом больше всего - зазнайка пожаловался Спасу, а Спас отправил Настаса вместе с Бишей и Русланом в каморку и запер там на пару дней, считая ниже своего достоинства разбираться в детских ссорах. Сопля тогда их выпустил - попросил их отца дать пленникам свободу.
        Настас прекрасно помнил и то, что произошло дальше. По своей воле он попросил прощения у Сопли и твёрдо решил называть его с тех пор только по имени - Тефан, а Сопля, увидев, что на свободе все трое вновь побежал жаловаться - чтобы закрыли только Настаса. Бишеслава клялась, что их выпустили из-за неё. Мол, Сопле очень она приглянулась. Прежде чем Настаса закрыли ещё раз, он вновь нанёс визит дорогому гостю и его носу под той же самой статуей.
        Видимо, Сопля всё же был прав, и Настасу было суждено стать изгоем. Отец при смерти, а никто впереди него по очереди умирать быстрее него не собирается. Да и как одна смерть изменит неизбежное? Как минимум десяток человек должен был расстаться с жизнью, чтобы Спас унаследовал Сотое Владение, меньшее, чем даже Гиблолёс, придаток Чернополя.
        Воспоминаний было множество и плохих, и хороших. Последнее из них, безусловно, было одним из лучших. И во всех из них отец был сволочью - страшной, лютой сволочью, которой чужие дети были дороже своих.
        Чернь думала точно так же. По умирающему не скорбел никто из них, кроме разве что молоденькой и излишне чувствительной служанки. Бишеслава исправила это недоразумение - "поговорила" с ними всеми по очереди с глазу на глаз. Крепость тут же погрязла в ту атмосферу уныния и тоски, что царила и поныне. А у светленькой и миленькой служанки после этого никогда не останавливались слёзы.
        Интересно, почему?
        Ноги сами собой принесли его к покоям сестрицы. Изнутри доносились голоса - Руслан и Биша что-то тихо обсуждали за закрытой дверью. Без сомнений, об отце. О ком же ещё в данный час, если не о нём? Голос Бишеславы дрожал будто бы от страха.
        Когда Настас пришёл, оба замолчали. Всегда они так - у неё и у него были разговоры, не предназначавшиеся для ушей брата. Но он никогда не обижался. В конце концов разве обязаны они докладывать ему обо всём, что делают? Отец думал так, и Настас его ненавидел. Так же и они бы ненавидели своего брата, суйся он в каждое их дело.
        - Видел Ирку, братец? - Первой отреагировала Бишеслава. - Ту молоденькую, что отец привёл перед болезнью?
        Настас кивнул, припоминая, что служанку звали Иркой.
        - Так вот. Отца она любит. - Ухмыльнулась сестрица. - Слышала на кухне слух от Белки-кухарки, что он жениться Ирке обещал. Мачеха она наша несостоявшаяся, значит. Понимаете, братцы? Едва-едва наша дружная семья не пополнилась ещё как минимум одним членом.
        Спас никогда не был женат и вряд ли хотел стать на старости лет. У каждого из троих разные матери. Каждый был внебрачным ребёнком, которого отец по какой-то причине решил назвать своим. Матерей они не знали - те пропадали неизвестно куда сразу после родов и никогда не возвращались.
        Чем больше думал об этом Настас, тем больше его это бесило. Никогда Спас не надеялся, что станет полноценным Красичем, что сможет править и что-то унаследует. Зачем же тогда он признал их троих, кроме как ради смеха? Это же так весело - знать, что твои дети станут изгоями. Это в его духе. Даже из могилы он собирался достать своих сыновей и дочь и цапнуть за больное место.
        - Отец любит нас. - Улыбнувшись, произнесла Бишеслава. - Так сильно, что теперь мы знаем, кем были наши матери.
        Трое сильно отличались друг от друга. Биша была чернявой с глазами цвета моря. Чернь поговаривала, что мать её была издалека, либо с озёр, либо из приморского города. Но они лгали, чтобы тогда ещё маленькой девочке не было грустно. Белка-кухарка однажды проговорилась Настасу, что мать Бишеславы пришла со Змеи и туда же ушла.
        Сам Настас, как говорили ему в детстве, был чистокровным Красичем. Внешне он и впрямь походил на изображения Краса в храмах - светлые, почти жёлтые волосы, веснушчатые нос и щёки и карие глаза, весь словно облюбованный солнцем. "Достойно наследника", - говорил отец, - "Кровь Краса без всяких примесей". Но парень нашёл однажды доказательства, что произошёл от лешей. Гиблолёс просто кишел этими дикарями, должно быть, одна из них попалась в отцовы сети.
        А Руслан, самый младший из них (бывший бы таким ненадолго, не подхвати отец плотоедь), был маленьким и щуплым, с жидкими почти белыми волосами и серыми глазами. В отличие от брата и сестры, унаследовавших носы и лоб от отца, младший был, как говорили слуги, вылитая мама. Его происхождение выяснила уже Бишеслава, а потому Настас всегда сомневался, правда ли это. Будто бы она пришла с гор, целая царевна одного из варварских царей. И отец якобы любил её настолько, что хотел жениться. Не вышло - плотоедь её съела быстрее.
        "А теперь добралась и до него", - про себя усмехнулся Настас. Как бы там ни было, Спасу и впрямь младший сын был милее старших детей. Биша этому в детстве так завидовала, что частенько лупила братца и отправлялась сидеть в чулане вместе с другим братцем, нагрубившим гостям или же попытавшимся своровать сладостей с кухни.
        - Он умрёт через неделю. - Произнёс Настас. - Ты же это спрашивала, верно? Неделя. Керил так сказал. Если не случится чуда, к двоице отца не станет.
        - Чуда? Настас, плотоедь пожирает его заживо. - С непониманием взглянул на брата Руслан. - Это ужасная боль. Он без дури даже заснуть не может, а она работает всё хуже и хуже. Целые ложки в еду подсыпаю, а эффект слабеет. Скоро в его похлёбке будет больше дури, чем воды.
        - Из-за этого на тебя жрец косо смотрит? - Догадалась Биша. Керил и впрямь глядел на Руслана странно в последнее время, как, впрочем, и на Настаса. То ли боялся, то ли хотел о чём-то спросить, но не находил подходящего момента.
        - Нет, это... другое. Отец хотел завещать всё Красу, даже своё тело хотел отдать на сожжение. Керил под одеждой бумаги носит, но никак не может заставить отца подписать их. Настас его отпугивает, а я... ну, я говорю ему повременить.
        Младший брат даже не понял, чем рассердил старшего. Разъярённый взгляд его буравил Руслана насквозь.
        - Керил один с отцом.
        - Он не проснётся. - Принялся успокаивать Настаса он. - Сегодня в село приходила бродячая ведьма, я купил у неё настойку. Отец должен спать всю ночь напролёт. Да и вообще, ты...
        - Почему ты ничего об этом не сказал?! - Закричал Настас, схватив брата за грудки. - Он ведь может, папаша наш, всё храму завещать! Хочешь податься в изгои совсем без гроша в кармане?
        - Эй, братец! - Вмешалась Бишеслава. - Успокойся, не кричи. Руслан же сказал, что не проснётся. Да, может быть, и стоило тебе всё объяснить раньше. Не посчитал он это нужным - он сам бы со всем разобрался. Зачем тебя лишний раз тревожить? Вы же братья, братцы, так что доверяйте друг другу!
        Глядя на неё, её лицо и неожиданно разумную улыбку, Настас будто бы перегорел. Он отполз в свой угол комнаты и замер, обдумывая целый шторм из мыслей.
        Первым заговорил Руслан.
        - Неделя. Это точно?
        - Доверяешь Керилу? - Пожал плечами Настас. - Чернь его кличет Мясником за то, что его больные всегда вопят и умирают. Каждый - в страшных муках.
        - Немного напоминает отца. Вам так не кажется? - Усмехнулся младший брат.
        - Потому они и сдружились. "Солнце вас любит", как же.
        Биша скрестила руки на груди.
        - Нам нужно, чтобы отец прожил несколько месяцев. Нельзя ему отрубить руки и ноги и скормить ему же? Если ему не нужно будет их питать, он точно дольше проживёт. А если ещё и съест свою плоть, то точно наберётся сил.
        "И вот она вернулась", - вздохнул про себя Настас. Безумие не полностью поглотило её и чередовалось с умными мыслями. Это пришло из детства, когда она мечтала о чём-то недоступном, но не плошала и на грешной земле.
        - Можно уточнить у ведьмы. - Сказал он. - Уж ей-то это известно наверняка. А то ещё отрубим ему руку, а он и умрёт от боли. Неудобно выйдет.
        - Я же хотела, чтобы он прожил дольше! - Нахмурилась Биша. - Если не выйдет, это не моя вина, а его, что он не может терпеть боли.
        Руслан смотрел на них как громом поражённый. Ему очень не нравилось, что они так шутили. Вернее, шутил один Настас - Бишеслава была серьёзна, чем и пугала младшего брата.
        - Что знает твоя бродячая ведьма?
        - В смысле? - Не понял вопроса Руслан. - Я не знаю.
        - Думаю вот, спрашивал ли ты у неё как вылечить плотоедь?
        - Нет. Её нельзя вылечить.
        - Вот-вот. А вдруг ведьма может? Надо наведаться к ней сегодня ночью и всё вызнать. - Улыбнулся Настас.
        С минуту Руслан непонимающе глядел на брата.
        Нет, он не был глупым. Безусловно, его с таким можно было спутать, но то, что на первый взгляд казалось тупостью было лишь длинными немыми вопросами. Руслан смотрел на собеседника и спрашивал без слов: "ты в своём уме?"
        - ...ты хочешь купить у неё яда. - Произнёс он.
        - Мы хотим, чтобы он дольше жил. Яды же, напротив, жизнь укорачивают.
        - Каждое лекарство - яд. - Неожиданно вступилась за младшего брата Биша. - Керил так говорит. Да и если подумать, отрубание конечности обычно ведёт к смерти, то есть это яд, который, однако, есть и лекарство.
        - Сначала спросим у ведьмы, сестрица. Сдаётся мне, никогда прежде потеря рук и ног никого не спасала.
        - Мы будем первыми. - И, подумав, поправилась: - Я буду первой. Мне уже не терпится испытать.
        - Вы же шутите, верно? - Подал голос Руслан. - Скажите, что я сплю.
        - Не шутим. Сестрица не умеет шутить. - Ответил Настас. - А тебе, братец, нечего волноваться. Повторю, что я хочу, чтобы отец жил дольше, а не убить его.
        - А стоило бы. - Неожиданно сказал младший брат. - Плотоедь убивает болью. Задушить его подушкой было бы милосердно.
        Биша и Настас переглянулись.
        - Нельзя. - Отрезала сестрица. - Нас бросят в темницу.
        - Если сунешься к нему с пилой, тоже бросят.
        - Нет. Я ведь его буду спасать, а не убивать.
        "Как жаль, что она серьёзно", - подумал Настас. Они с ней неплохо ладили, пока она не сошла с ума.
        - Я пойду к ней сегодня ночью. - Заключил он. - Прикройте меня, если что. И прогоните уже, наконец, Керила.
        - Это неправильно. - Запротестовал Руслан. - Его время пришло. Ему уже пора умирать.
        - Это мы решим, когда он умрёт. Отец нам должен, очень много должен за все те годы унижений. Разве ты хочешь, братец, просить милостыню или возделывать поле? Может, хочешь продать свой меч? О, постой, но у тебя же не будет меча - он отцов. А для поля ты слишком высокого рода. Так что, милостыни хочешь? В храм пойдёшь подносить жрецам благовония?
        - Его не возьмут. Он же будет изгоем. - Задумалась Биша. - Впрочем, можно пойти на Запад. Конным лордам наплевать на законы Краса.
        - Да, это вариант. - Согласился Настас. - Только мечей у нас не будет, они отцовы.
        - Я говорила про храмы. Руслана возьмут в служки какого-нибудь пернатого жреца или в поджигатели.
        - В любом случае, Руслан, - повернулся к нему старший брат, - нам троим будет плохо.
        - Это не повод делать такое с отцом.
        - Ему придётся потерпеть месяц или два, пока не сдохнет кто-нибудь из Красичей. А нам, если он этого не сделает, придётся терпеть всю жизнь. Если, конечно, мы не умрём.
        - Просто не вмешивай его в это дело. - Посоветовала Бишеслава. - Когда человек чего-то не видит, он склонен считать, что этого не существует. Так пусть Руслан и думает, что мы с отцом ничего не делали. Уверена, совесть братца протестовать не будет.
        Руслан взглянул на сестрицу и чуть погодя молча кивнул.
        - Вот и славно. - Подбодрила его она. - А ты, Настас, торопись. Возьми с собой побольше денег: я слышала, ведьмины травки бывают очень дорогими.
        - Ты её видел. - Обернулся он к Руслану. - Кто она? Откуда? Сделает ли то, что мы у неё попросим?
        Младший брат замялся.
        - Ей деньги были не интересны. Она взяла едой за настойку. Когда я с ней говорил о том, как заставить отца дольше жить, её это ничуть не смутило и она предложила какие-то грибы.
        - Грибы?
        - Да. От жара. - Сказал Руслан. - Или что-то вроде. Сам спроси, она расскажет. В общем, я бы ей доверял.
        - А кому бы ты не доверял? - Осведомился Настас.
        - Отцу. Ведьма... скажем так, очень голодная. Если поселить её на кухне, сделает всё, что только попросим.
        Биша фыркнула.
        - Не смейся. Её выгнали из леса, и она пришла сюда просить крова и пищи. Мы здесь хозяева, потому она будет нам служить. Так она сказала.
        "Ненадолго мы ещё здесь".
        - Почему нет? - Пожал Руслан плечами. - Ей всё равно что мы есть, что нас нет. Придёт другой тивун, она и ему будет служить. Не будь таким подозрительным, братец. Я ж вернулся с настойкой без проблем - почему не вернёшься ты с грибами?
        ***
        Под покровом ночи Настас выбрался из крепости. Никто и не обратил внимания - стража часто выпускала его наружу и запускала внутрь в тёмное время суток. Каждый из них получил по монетке, чтобы они, как и всегда, делали вид, что молчали. Недавно он узнал, что отец знал о всех его походах в посёлок, стража докладывала обо всём. Но сейчас это не имело значения - Спас крепко спит, да даже если бы и проснулся не догадался за чем пошёл его сын.
        Как и слугам, посёлку была безразлична смерть своего повелителя. Может быть всему виной была хмурая ночь, но Настас чувствовал, что всё в Гиблолёсе осталось точно таким же, как и пять, и десять, и пятнадцать лет назад. Ничего не менялось в праздники, ничего не менялось в будни, ничего не менялось в дни скорби. И люди здесь были такими же безразличными ко всему. Однажды поставленная отцом плита в центре городка через год заросла мхом и травой и осталась такой и по сей день, всего за пять лет став едва ли не древнее самой крепости, о которой упоминали ещё люди, жившие до Краса.
        Ведьма разбила свой шатёр на отшибе за разрушенным каменным домом. Гостям всегда указывали пальцем на это место - здесь никто не жил уже пару столетий, и никого здесь потревожить не удалось бы даже если очень захотеть.
        Шатёр был выкрашен всеми цветами радуги. Полосы всевозможных цветов опоясывали круглую конструкцию и напоминали о цирке, когда-то приезжавшем в Гиблолёс. "Странно", - подумал Настас, - "у леших ведь красок нет".
        Внутри пахло единственным лесом, что он знал - тем самым непередаваемым запахом гниения и застоя, пронизывавших весь Гиблолёс от корней до листьев. Сбоку висели маленькие высушенные черепа вперемешку с чесноком, а прямо под потолком - колесо с воткнутыми в трещины кривыми свечами. Ведьма же спала в дальнем углу, укрытая зелёным мехом.
        Стоило только Настасу войти, как глаза её открылись и она вскочила на ноги. Ей только не хватало прокричать "кто потревожил мой покой?", как делали злодеи в сказках, чтобы Настас принял ведьму за одну из них.
        - Умеешь ли ты лечить от плотоеди, женщина? - Сказал он. Хотя и сомневался насчёт "женщина" - она была так обезображена лесом, что в ней едва угадывались не то что женские, человеческие черты.
        - Никто не может. - Откликнулась она, глядя одним большим зелёным глазом. Казалось, что он вот-вот то ли лопнет, то ли вытечет из глазницы. Второй же глаз зарос волосами. - Ты же княжич, верно? Ты пахнешь как твой брат. Почему тебя выпустили ночью?
        Только сейчас Настас заметил, что ноздри её мелко и быстро поднимались и опускались.
        - Крепость мне не тюрьма. Я свободный человек.
        - Пока ещё. - Сказала она. - Вашему отцу я могу только облегчить боль.
        - Это поможет удержать его в мире живых?
        - Сомневаюсь. Плотоедь бурлит огнём в крови и растворяет мясо и кожу. От того, что он перестанет её чувствовать болезнь не уйдёт.
        - А от чего же уйдёт? - Настас поискал глазами куда бы сесть и нашёл табурет.
        - Ни от чего, я же сказала. - Моргнула женщина единственным глазом. - Плотоедь можно приостановить, но победить - никогда.
        Настаса заинтересовало слово "приостановить".
        - Заморозить. Огонь побеждают холодом.
        - Заснувшие во льдах люди больше не просыпаются.
        - Мы говорим о другом сне, юный господин. - Её рука извлекла из складок одежды какой-то жёлтый гриб размером с палец. - С ним замёрзшие проснутся.
        Ведьма покорно отдала Настасу гриб, чтобы он повертел его в руках. Даже понюхал - отчётливо пахло Гиблолёсом и ещё чем-то ядрёным. Никогда раньше Настас его не видел, но угадать, где ведьма нашла этот неизвестный гриб ему было не сложно.
        - И что мне с ним делать? - Спросил он.
        - Не вам, а мне. - Улыбнулась она волосатой половиной лица. - И замораживать мне. Ваш брат потому и отказался, что пришлось бы пустить меня в крепость. Сказал, что жрец не потерпит меня.
        - Ты уверена, что это сработает? Если отца увидят мёртвым и обложенным льдом, то казнят тебя, меня и сожгут весь лес.
        В ответ она вытащила другой гриб, перекрученный, рогатый и синего цвета.
        - Видишь, какой холодный? Прямо лёд. Он погрузит в сон.
        Настас посмотрел на гриб, другой и заглянул ей в глаз.
        - Их нужно скормить отцу?
        - Нет, господин. Их нужно приготовить.
        - Почему не здесь? - Спросил Настас. - До крепости недалеко. Керил и вправду не будет рад, если тебя увидит.
        - Я не против. Это ваш отец, не мой. Мне нужно на него посмотреть хотя бы раз, а то нас и взаправду казнят.
        Он поскрежетал зубами, но всё же согласился. Глядя на уродливую рожу лесной ведьмы, на глаз, заросший волосами, на несколько горбов за спиной, даже уже согласившись на её условия Настас всё же не мог удержаться от вопроса, который уже был задан: "твои грибы сработают?"
        - Есть люди, на которых они не подействуют. Ваш отец - камнежор?
        Настас впервые о таком слышал.
        - Тогда сработает.
        Ведьма выпроводила его из шатра и принялась собирать какие-то вещи. Настойки, сказала она. Вынесла же уродица тяжеленный сундук и вручила его Настасу.
        - Помогите старой женщине. - Сказала она и потрепала его за щёку.
        Не будь его руки заняты, Настас бы ударил её. Ногой - слишком сурово, ведьма могла обидеться и уйти. А вот пощёчина была бы в самый раз. Впрочем, подобные мысли скоро прошли. Сундук был чертовски тяжёлым.
        В полумраке лицо ведьмы, казалось, менялось каждое мгновение. Неверный свет Вершины, продирающийся из-за облаков оставлял на ней какие-то пятна, а не лежал ровно. В конце концов Настас разглядел причину этого - кожа лешей была покрыта буграми.
        "Старуха?", - спросил он сам себя. У ведьмы не было морщин, только уродства. Она назвала себя старой женщиной, но выглядела лишь больной.
        Стражникам он приплатил ещё по медяку и запретил впускать Керила.
        - Отцов приказ. - Сказал он.
        Ему подумалось, что стража сама догадается, что ведьма и сундук также являются частью приказа. Так и случилось - никто из бойцов не задавал вопросов, отворяя ворота.
        - Я думала, вы пришли по своей воле. - Вдруг произнесла ведьма, когда Настас пыхтел, пытаясь поднять тяжеленный сундук вверх по лестнице. - Господин Спас разумно поступил, позвав меня. Я надеялась на это.
        - Твой наниматель - я. Отец не имеет к этому никакого отношения.
        Лешая странно скривилась.
        - Вы соврали страже?.. - Удивилась она. - Разве они не ваши люди?
        Настас не знал, что ей ответить. Промолчал.
        Если бы они были его людьми, а не отцовы, стал бы он им приплачивать за молчание о своих вылазках? Нет, конечно. Настас был бы владельцем крепости, стража принесла бы клятвы ему, а не отцу. Закон стал бы подвластен Настасу, и стража как следствие не смела бы ослушаться не то, что приказов, даже просьбы его стали бы обладать силой закона.
        - Нет, не мои. - Добавив про себя: "но когда-нибудь будут".
        В отцовы покои ведьма вошла первой. Сразу направилась к нему, не обращая внимания на Бишеславу и Руслана, сидевших у его постели. Сестрица, едва завидев серо-чёрные лохмотья лешей и её лицо тут же пожалела о своём решении позвать её.
        - Она же ведьма. - Широко раскрыв глаза заявила Биша братьям. - Вы не говорили, что она ведьма.
        Настас был уверен, что упоминал об этом.
        Сестрица испугалась ещё сильнее, когда увидела синий гриб. Её крик разбудил отца.
        - Что вы орёте? - Спросил он, обернувшись на источник звука.
        Его взгляд блуждал по лицам, но едва ли мог кого-либо опознать. В какой-то момент в поле его зрения попала лешая, и он тут же проснулся.
        - Ты?.. - Расширил он глаза от ужаса пуще, чем Биша. - ТЫ?!
        Ведьма впихнула ему в рот гриб и заткнула ладонью.
        - Я.
        Руслан бросился к лешей. Настас успел его остановить, схватив за руки.
        - Меня зовут Марика. - Произнесла она, не отрывая взгляда от больного, выпучившего глаза. - Когда Спас был ещё мальчиком, я бывала здесь. - Объяснила ведьма братьям и сестре, почему их отец её узнал.
        -- КРАСОВ
        Город гудел, особенно его нижние кварталы. Страже приказали искать поджигателей, и она их искала настолько честно, насколько могла.
        У Шинижа сменился напарник - ни на что не полезный жирдяй Камижн был повышен до старшего брата стражи, а на его место поставили другого, ещё хуже. "Лисья морда", так и хотелось сказать новичку. Звали брата Гладеж, а прозвали Гладким, что удивительно хорошо описывало его внешность. Круглое без намёка на бороду лицо с острым носом, прижатые к голове уши, хитрый взгляд постоянно прищуренных глаз, подчёркнутый тонкими брови - всё напоминало Шинижу о лисе.
        С ним они шлялись по кварталам, наполненном отбросами, и заходили в каждую дверь. Часто попадались воры - их находили по перепачканным в золе лицам, одежде и рукам. После пожара бедняки из трущоб разбежались кто куда, и воры как стервятники налетели на оставленное без присмотра хозяйство. Воровать им особо было нечего - и тем хуже относился к ним Шиниж. Но нужны были поджигатели, и сволоте всё сходило с рук.
        У Гладежа на них был нюх. Казалось, он знал в лицо каждого вора в округе. "Мы - рыцари ножа и топора. Воры нам родня", - отвечал напарник. И добавлял серьёзнее: "нам нужна ведьма. Её все ищут. Было бы глупо хватать людей за то, что они не совершали".
        Шиниж не понимал этого. Воры были виновны в преступлении, но сейчас их брать было запрещено. Он бы с радостью пустил в ход кинжал чтобы наказать провинившихся, взял бы с них руку в уплату, но Гладеж говорил, что нельзя, и приводил в качестве причины какую-то ерунду про чужие преступления.
        "Не обижай родню, Шиниж", - таков был ответ.
        Вчерашняя жара перекочевала и в этот день. Очереди за водой стояли тут и там, а рядом крутились карманники. Они не попадались стражникам на глаза, но у Гладежа был нюх на воров. Пару раз напарники сработали простой трюк - один входил на очередную площадь, а другой караулил в тенях у противоположного конца. Иногда им удавалось поймать чумазого мальчишку или двух.
        Шиниж не понимал этого. "Их нужно наказать", - настаивал он, а в ответ ему ничего не говорили. Гладеж спрашивал у уличных оборванцах о пожаре, выслушивал, как очередной лопоухий загорелый мальчуган клялся матерью, которой не знал, что ничего не видел, не слышал и вообще спал, никогда не брал чужое и посещает храм каждые утро и вечер. Через несколько минут все сходились на мнении, что поджигателем была неизвестная ведьма, которую видели в трущобах накануне пожара.
        - Она была высокой и в чёрном балахоне. - Говорил один. - Ещё она крадёт кошек, собак и младенцев.
        - Бабулька, опирающаяся на трость. Вся сгорбленная, а лицо в язвах. - Отвечал второй.
        - Молодая и ужасно красивая. - Заявлял третий. - Очевидное колдовство!
        - Не было никакой ведьмы. - В конце концов заявил Шиниж, выслушав очередной рассказ с не совпадающим с другими описанием. - Ничего не сходится.
        Гладеж промолчал. Новичок мог только догадываться, что думал напарник, потемневший лицом. Впрочем, Шиниж слегка кривил душой - зверья на улицах с каждым днём становилось всё меньше. Это заметила и стража, и сами жители Красова. Не то, чтобы это им не нравилось, но столь огромные изменения в жизни города вызывали тревогу. Многие связывали пропажу с ведьмой, другие же, которым особенно нравилось почти полное отсутствие собак на улицах, придумали ещё одну ведьму, уже добрую.
        Мальчик, на этот раз совсем маленький и лысый, перепачканный с ног до головы, возмутился, что ему не верили.
        - Я правду говорю! Сам видел её! Сам! - Ударил он себя в чахлую грудь. Ему было неудобно сидеть на стуле, и он постоянно ёрзал тощей задницей. - Её алхимик узнал!
        "Неужели зацепка?", - спросил Шинижа внутренний голос. Тот лишь посмотрел на синее без облачка небо. На глаза попались сгоревшие остатки Совиной Башни, обрушенная с одной стороны, разваливающаяся прямо на глазах с другой, почерневшие балки ещё дымились после вчерашнего. А наверху находился пустой, переломанный надвое флагшток.
        В кармане ещё лежала та наполовину съеденная пожаром тряпка.
        - Как, говоришь, она выглядела? - Что-то не давало Шинижу покоя. Рассказ мальчугана напомнил стражнику о чём-то, что тот видел только мельком.
        - У неё был серый плащ и одета она была в голубенькое платье. Чёрные волосы до пояса, а больше я не разглядел. Со спины её видел. - Рассказал Драчек. Шиниж приметил, что вокруг потихоньку собирались приятели мальчика, такие же оборванцы, как и он. - Но если я её увижу, то сразу узнаю и вам скажу!
        Гладеж попросил рассказать об алхимике.
        - Дядька маленький и бородатый, давно уже здесь живёт. У него лавка вчера сгорела вместе с домом, да и самого его я больше не видел. Ленька говорит, что сгорел он в пожаре.
        - Ленька? - Поднял бровь Шиниж. - А это ещё кто?
        - Дочь его. Она с нами играть любит. - Заёрзал на стуле Драчек. - Ка... Каллен? Кажись, Каллен или Краллен у неё фамилия. Алхимик иностранцем был, издалека приехал. Он ещё травками вонял. - К удивлению стражников мальчик запустил руку в штаны и извлёк какой-то синий стебелёк. - Вот такую. Забавно пахнет.
        Шиниж понял, почему мальчик никак не мог усидеть на месте. Может, от того, что Драчек держал в штанах неизвестно что он был и лысым, и худым.
        - Леньку позови. - Приказал Гладеж. - Живее, бегом!
        Шиниж ещё и медную монетку мальчику подкинул.
        - Держу пари, у него кровавый понос. - Сказал новичок, когда Драчек убежал достаточно далеко чтобы не расслышать.
        - Это печально.
        Шиниж чувствовал сарказм в голосе напарника. Поразмыслив, пока они ждали возвращения Драчека с Ленькой, он решил, что ответил бы точно так же на месте Гладежа. Жил в грязи - в грязи и умрёт. Может, оно и к лучшему, что к Красному Красу мальчик отправится так рано.
        Ленька оказалась очень крупной. Её возраст оказался для Шинижа загадкой - либо она была уже девушкой и играла с детьми, либо она была ещё ребёнком, но очень высоким. Черты её лица были нездешние. Всё её платье было изодрано и заляпано сажей.
        - Вот, привёл. - Улыбнулся попрошайка. Он явно рассчитывал на вознаграждение.
        Шиниж бросил ещё монетку. Драчек улыбнулся ещё шире, когда поймал её и ловким движением отправил в штаны.
        - Ленька, верно? - Обратился он к девушке.
        Та ответила пустым и тревожным взглядом. Она выглядела потерянной. Шиниж заметил, что её била мелкая дрожь.
        - Ленька это. Она одна на весь Красов такая, сложно обознаться. - Вставил Драчек.
        - Девочка, что произошло? Тебя кто-то обидел?
        Гладеж пытался добро и спокойно говорить, но Ленька всё равно смотрела зашуганно и не отвечала на вопросы. Пару раз она бросала косые взгляды на Драчека, но больше она ничего не делала.
        - И как она нам что-нибудь расскажет? Она не немая? - Обернулся Шиниж к Драчеку.
        - Утром она нормальная была.
        - И что же вы с ней сделали?
        Если они крали у алхимика травы, то оставалось только надеяться, чтобы они не использовали их. Только Тёмный Брат знает что они могли намешать. Шиниж смутно опасался, что Леньку напоили чаем из трав. С детей, которые носят ядовитую веглю в трусах станется.
        - Да ничего мы не делали, дядя. - Насупился Драчек. - Только отмыли, и всё.
        - Он-ни ничего не делали. - Промямлила Ленька так, будто забыла все слова.
        - Нам нужно найти ведьму-поджигательницу. - Сразу же сказал Гладеж. - Драчек видел, как твой отец с ней говорил.
        Ленька промолчала.
        - У нас нет на это времени. - Заключил стражник. - В Тёмную Башню её, пусть красовы жрецы с ней возятся.
        - Ё-ёная. Её звал-ли Ёная.
        - Ведьму? - Переспросил Шиниж. - Ведьму так звали?
        - Да. Она в-вчера приходила к отцу и...
        Вдруг Ленька запнулась. Она отказывалась говорить дальше. На все вопросы она просто мотала головой из стороны в сторону и молчала, а из глаз её пропадали последние капли живости.
        - Может, тогда покажешь? - Предложил Гладеж.
        И к удивлению всех Ленька кивнула головой. Впрочем, идти сама она не хотела. Пришлось привлечь Драчека - и он с радостью согласился, когда в его кармане сверкнула ещё одна монетка.
        Трущобы начинались внезапно. Шиниж видел, как окрашенные всеми цветами радуги каменные дома расступались, обнажая за собой широкую дорогу, появлялся высокий деревянный, местами подгоревший забор с башенками, а за ним видимая в дырах меж кривых досок оказывалась бедняцкая четверть. От неё местами остались только чёрные дымящиеся развалины, но даже те дома, что пожар не тронул были хлипкими и горелыми, заваленными сажей. И там ютились люди. Ещё больше было тех, кто стояли в очереди за водой, бездомные, порой живущие в бочках.
        Грязь и разруха, впрочем, были предпочтительнее последствий пожара. Шиниж бы хотел свернуть в сторону колодцев, он надеялся, что дом алхимика располагался там, но Ленька упрямо вела их прямо к центру пожара, туда, где огонь жёг особенно сильно. Вокруг остались лишь горы пепла и кое-где чёрные брёвна, а девушка вела их словно бы по уже несуществующей дороге меж тесно поставленных домиков. Тут и там попадались обгорелые трупы, в паре мест работали перепачканные с ног до головы люди, разбиравшие завалы. Где-то за холмами реял белый флаг с красным солнцем, куда относили всех погибших.
        Совиная Башня была совсем близко - всего-то сотня шагов и упрёшься в утёс, на котором стоял дворец. Стражники свернули в несуществующий проулок, спустились в какую-то яму - и вдруг Ленька сама подошла к неприметной черте на полу и постучала в воздух.
        - Здесь была дверь. - Догадался Шиниж.
        - Папа в подвале. Сёстры тоже. - Сказала Ленька, закрыв глаза и одёрнув руку от воображаемой двери. - Я б-бы не...
        - Покажи, где вход. - Приказал Гладеж. И слегка смягчился: - Пока сама не увидишь, не успокоишься.
        Ленька безнадёжно кивнула. Драчек повёл её вперёд босиком по золе и пеплу. Десяток шагов - и девушка остановилась и неуверенно топнула ножкой. Звук был гулким и тяжёлым, металлическим.
        Люк оплавился и прилип к стенкам. Шиниж выбил его ногой, когда понял, что иначе его не убрать. Внизу всё оказалось и вовсе чёрным, кое-где блестящим, как стекло. Огонь, должно быть, был особенно жарким здесь. Новичок подозревал, что алхимик здесь занимался своими делами, а его зелья помогли пожару. Присмотревшись, он увидел и доказательства этому - кое-где на стенах поверх золы или вместо неё сверкала разноцветная краска. Мазок красного тут, синего там, зелёное пятно на полу - определённо, здесь раньше находилась лаборатория.
        Жар всё ещё гулял по стенам, и было трудно дышать. К счастью, воздух здесь менялся - в потолке кое-где зияли дыры и торчали трубки. "Потому здесь и был центр пожара", - понял Шиниж. В полу также были трубки, а в углу комнаты стояла сплавленная в один большой кусок металла печка. Ещё один люк врос в стеклянную стену, а под ним виднелся проход ещё ниже.
        - Это... лицо?
        Драчек стоял напротив одного из мазков краски. Шиниж подошёл ближе и к своему ужасу тоже увидел лицо, корчащееся от невыносимой боли. Языки пламени застыли на нём, как и предсмертная гримаса, увековеченные в камне. Шея плавно переходила внутрь стены и исчезала там.
        Мальчик прислонился к стене рукой и принялся выгребать пепел.
        - Кр-расный Крас! - Воскликнул Шиниж.
        Скрытым под чернотой оказалось тело, перекрученное пламенем до неузнаваемости. Оно обратилось в колонну и вросло в стену. Кожа лопнула и обратилась в тонкую переплетающуюся сеточку, а кости вросли в неё, обнажив окаменевшее мясо. Труп напоминал дерево - руки и ноги обросли иглами из изменённых кожи и костей и вгрызлись в стену, будто прячась в неё как можно глубже.
        Ленька смотрела на это отсутствующим лицом. Зрелище явно было ей не по силам, но Драчек держал её сильно.
        - Ёная забрала его. Он обещал ей душу и всю свою кровь. - Прошептала она без заиканий. - Нас, нас он обещал. Ведьма забрала долг.
        - Эй, поглядите. - Тихо произнёс Гладеж.
        Там, где стоял он, находились ещё четыре "дерева". Маленькие, но гораздо острее. "Ленькины братья и сёстры", - догадался Шиниж. - "Это уже слишком для неё". Он уже собирался приказать Драчеку вывести девушку наружу, как произошло что-то невероятное.
        Драчек вдруг вскрикнул. Он жутко дёргался и пытался убежать, но он словно прилип к руке Леньки, которую держал. Её рукава наполнились кровью, закапало на камень дороги. Когда девочка подняла глаза на стражников, они были бордового цвета, готовые вот-вот лопнуть.
        Шиниж безуспешно пытался нащупать рукоять на поясе. Пальцы лезли в карманы, задевали о пояс, скользили по её рёбрам, но никак не желали сгибаться. Драчек визжал от ужаса, когда Ленька стала меняться. Его тянуло к ней, за руку вворачивало куда-то внутрь, обрызгивая кровью.
        - Он вернул долг. Отдал всю свою кровь!
        Свет моргнул, на мгновение сменившись кромешной тьмой. Платье на девушке распоролось по швам, обнажив бугрящуюся плоть. Под кожей словно гуляли стальные нити и выпирали дугой. Они кружились внутри, закручивались в спирали, танцевали, сжимаясь и увеличиваясь в быстром ритме. От девочки шёл густой пар. Голова по-рыбьи открывала рот и не произносила не звука.
        И вдруг всё кончилось. Скулящий Драчек успел по локоть увязнуть в Ленькиной на глазах сереющей плоти. Всё тело обратилось в один большой дьявольский узор, когда кости, окаменев, застыли вместе с кожей сеткой.
        То, что было девочкой намертво прилипло к каменной стене, вгрызлось в неё костями и кожей. Одно плавно перетекало в другое, пока не стало целым. Всё застыло.
        - Красный Крас...
        Шиниж наконец-то нащупал меч. Ленька выглядела монструозно - стражник не знал, что можно от неё ещё ждать. Руки тряслись так, что ему пришлось сжать их в кулаки пока ногти больно не впились в ладони.
        - Сзади!
        Гладеж указал пальцем на дырку в потолке, сквозь которую они спустились вниз. Секунду назад там была закутанная в серый плащ ведьма.
        - За ней! - Заорал напарник. - Лови её!
        "Ёная", - Так ведьму назвала Ленька, - "Это должно быть её имя".
        Стражники бросились в погоню, а Драчек продолжал скулить, изо всех сил пытаясь выбраться из Леньки.
        ***
        Драчек хотел отрезать себе руку, но ему не дали. Всю дорогу до дворца он брыкался и просил либо убить его, либо отрезать руку. Глаза его были полны слёз, а сам он рыдал не переставая. Шиниж несколько раз изучал руку, но не мог найти в ней чего-то больного, на ней не осталось никаких следов от произошедшего - но тем не менее Драчек желал от неё избавиться.
        - Они ползают в ней! Они ползают! - Орал мальчик.
        Шиниж пытался его успокоить. Рука была чиста и здорова, новичок перепроверил это не один раз - а Драчек не верил и требовал нож, висящий у стражника на поясе. В конце концов оборванца связали и затолкали ему кляп в рот. В таком виде он и предстал пред Мичиром, когда стражники начали доклад.
        Старший брат выслушал их рассказ не переменившись в лице.
        - Закрутило, значит? - Он не верил ни единому их слову - это было видно по его глазам. - Как такое может быть?
        - Ведьма. - Шиниж помедлил. Имя казалось странным на вкус. - Ёная.
        Вот теперь Мичир встрепенулся. Его брови просто взлетели на лоб.
        - Так сказала Ленька. Перед тем, как с ней это случилось.
        - Что думаешь, Гладеж? - Начальник посмотрел на него. - Это была она на крыше?
        - Она.
        Мичир и Гладеж знали друг друга очень давно, ещё до того, как вступили в стражу. О первом слагали легенды за Синими Горами, а второй в них был то его оруженосцем, то просто помощником, иногда даже шутом. Истории о Мичире, Старшем Брате стражи, ходили в народе и обрастали слухами и дополнительными деталями, меняющимися день ото дня, от пересказа к пересказу, впрочем, Гладеж в них всегда был другом герою, его тенью, не чурающейся грязных делишек.
        Хоть рассказы и были большей частью ложью, но в отношении дружбы двоих не ошибались ни на каплю. Шиниж чувствовал себя здесь лишним.
        - Ёная должна быть мертва. Холстейн позаботился об этом.
        - Я в курсе. - Кивнул Гладеж. - Но это была она.
        "Холстейн", - произнёс про себя Шиниж, и вдруг его осенило. Хол и его ведьма, пара, что сорок лет охотилась на чудовищ по всему Стоградью. Это было её имя!
        - Но это не могла быть она. - Задумчиво произнёс Мичир. - Не в её стиле. Может, Ленька её звала?
        - Нет. Она точно сказала, что её душа принадлежит Ёнае.
        Вдвоём Холстейн и Ёная уничтожили бесчисленное количество монстров. Они ходили от города к городу, от села к селу и спасали людей от чудовищ. Столько из них было убито, что говорят, будто они вымерли вовсе. Даже ведьмы и те исчезли, только их жалкие человеческие подобия ещё бродили по земле.
        - Если это ведьма, то она должна быть Ёнаей. - Произнёс Шиниж. - Она была последней из них.
        - Чушь. - Мичир постучал пальцами по столу. - Они попрятались по норам, но остались жить. Впрочем, довольно разговоров. Найдите дом алхимика и...
        Договорить ему помешал вошедший в комнату толстый человек в богатых тёмно-зелёных одеждах. Красные и синие краски блестели на его щеках, а длинные светлые волосы были убраны в косу с помощью похожей на корону заколки.
        Евнух поклонился Старшему Брату Стражи, прежде чем начать. И попросил выгнать вон лишние уши.
        - Особенно ободранца. Братьев можете оставить, если им доверяете. - Брезгливо сообщил царский чиновник.
        Мичир смерил его тяжёлым взглядом и приказал всем троим подождать за дверью.
        - Разговор ещё не закончен. - Напомнил он.
        - Мой с вами будет недолгим, не переживайте.
        Снаружи их уже поджидал Камижн. Новый Старший Брат стражи уже облачился в позолоченные доспехи - и выглядел в них весьма нелепо. "Толстяка поставили охранять толстяков", - подумал про себя Шиниж. Без всяких сомнений стражник пришёл в башню сопровождая евнуха.
        Камижн расплылся в самодовольной улыбке как только увидел Шинижа. И даже успел бросить что-то про "не расстраивайся, парень, такова жизнь", прежде чем чиновник вылетел из кабинета и зашагал по коридору прочь. Для своего веса и фигуры евнух двигался крайне быстро и резко, не в пример своему охраннику.
        - Отбой. - Заявил Мичир, когда трое вернулись в кабинет. - Ведьму нашли и уже допросили. Она во всём созналась.
        - Это Ёная? - Поинтересовался Гладеж.
        - Её зовут Ольга, и жила она в Благой Четверти.
        Шиниж знал, что это значит. Догадаться было несложно. Благая Четверть, также известная как Благословенная, Просильная, Подбашенная, Совиная и под многими другими названиями, называемая её обитателями любыми именами, кроме как бедняцким кварталом, сгорела дотла, и если и можно было где достать козла отпущения без особых проблем, так именно здесь.
        В кабинет вновь кто-то зашёл - на этот раз Шиниж узнал в посетителе жреца Краса. Ему отдали Драчека, как и обещали. Что-то сильно не нравилось стражнику в этом человеке. Хоть и жрец, а слишком земной.
        - Царице нужен виновник, и прямо сейчас. - Пояснил Мичир Гладежу, когда лишние покинули кабинет. - Сам понимаешь, у евнухов и у Глеба в особенности выбор небольшой. Зря я тебя прогнал за дверь, ничего нового бы ты всё равно не услышал.
        - Ёная сделала это. Причём здесь Ольга?
        - На время забудь об этом, Шиниж. Пусть Её Превосходительство успокоит свои нервы, и мы в тишине найдём твою "Ёнаю".
        - У них не та женщина.
        - Если не сознается, то всё у неё будет в порядке. - Отрезал Мичир. - Мы возвращаемся к обычному патрулированию. Свободны.
        ***
        Маска на лице чувствовалось необычно. Слишком душно, слишком тесно, а сквозь потеющие стёкла сложно было что-либо разглядеть. Шиниж никак не мог к ней привыкнуть, хотя и провёл в ней времени больше, чем средний стражник. "Это не моё", - чуял он, но не сдавался, "Это мой долг".
        Каждый вечер Шиниж выделял под тренировки с мечом. Обязательно в маске, даже если он едва-едва мог это вынести - потому что в настоящем бою братья всегда их носят. Пусть стража ни с кем никогда не сходилась в битве, всегда сторожа либо царя, либо его столицу - Шиниж должен был это уметь. Если всё ещё хочет быть лучшим, просто обязан.
        От полена во все стороны летели щепки. Руки побаливали после казавшейся бесконечной серии атак, а рукоять учебного меча уже натёрла мозоли. Шиниж бил и бил, отрабатывая удары сверху, сбоку, снизу, блоки и уколы, широкие взмахи и неожиданные подсечки - все приёмы, что только знал, и порой изобретал новые.
        В тренировках забывалось всё, кроме необходимости бить, а из головы полностью пропадали мысли. Не удавалось задуматься ни о чём, кроме схватки. Шиниж искренне наслаждался такими моментами забытья. Даже иногда возникавшие лица, будь то жирдяй Камижн, случайные горожане, что он встречал при патрулировании, братья-стражники или же Старший Брат Мичир - все они исчезали от удара мечом и сменялись пустотой.
        Но не в этот раз. Лицо Леньки не делало этого. Оно ударов не боялось. Что ещё живое, что каменное, с глаз исчезать не собиралось. Шиниж давно успел вспотеть, а привычного покоя и забытья так и не наступало. Маска становилась всё более тяжёлой и душной, и Шиниж в конце концов сдался и снял её. "Отдых", - решил он.
        Шиниж тяжело опустился на ящик. Деревянный меч он бросился рядом и откинулся назад, устремив взгляд в небо. Тренировочная площадка находилась во дворе под самой Тёмной Башней, и стражники-новички обязаны были здесь заниматься фехтованием. Им отводилось под это дело самое раннее утро. Шиниж же к тем занятиям добавлял ещё вечерние в маске чтобы быть лучшим.
        Он смотрел на звёзды, но продолжал видеть лицо. Ленька не давала ему покоя. За неё даже не собирались мстить. Никто кроме него не желал правосудия.
        Для всех вокруг законы были словно чем-то игрушечным, несерьёзным и смешным, чем-то, что нарушать можно, но лучше не надо, ведь за это могут наказать. Ни для Камижна, ни для Мичира слова долг и честь ничего не значили, как и для того разукрашенного чиновника-евнуха. Даже если они и чувствовали себя виноватыми, то с удовольствием шли на сделки с совестью чтобы снять с себя вину.
        Перед глазами на миг мелькнуло лицо ведьмы. Во время погони он на мгновение увидел его и больше никогда бы не смог забыть. "Не от этого мира", - сказал бы он, если бы кто-то попросил описать. В лице Ёнаи всё было плотным, от чёрных бровей, широких глаз и плоского носа, до полных губ и закруглённого подбородка всё казалось крепким и неразрушимым. "Почти каменное", - добавил бы Шиниж, - "Разве что очень живое".
        Позже встречи с Мичиром он мельком видел пленницу - это было не то лицо. К удивлению Шинижа, думавшего, что выберут совершенно случайного человека девушка действительно оказалась похожа. Разница заключалась именно в плотности - черты лица были слишком мягкими.
        Они собрались судить не того человека. Провели мимо Тёмной Башни, показали всей Страже, пройдя через двор и опустили в подземелья дворца. От тренировочной площадки до входа в них было всего ничего, и по утрам Шиниж часто слышал вопли доносящиеся будто бы из-под земли. "Палач пытает по утрам", - как-то обмолвился усатый инструктор Берич, сразу полюбивший новичка, - "Царь разрешил, даже грамоту дал!" На вопрос, откуда он знает, стражник отвечал просто - бывал в темнице очень, очень часто, когда ещё не выросла лысина. "У Третьяка большая коллекция. Тебе стоит на неё посмотреть - незабываемое зрелище".
        Шиниж тогда отказался, а сейчас жалел. Было бы неплохо побывать в подземельях хотя бы раз, чтобы помнить расположение коридоров и комнат. До утра было полно времени, и пленницу вполне можно было вытащить из заточения до начала пыток, во время которых, безусловно, она всё признает и расскажет. А потом казнь - кто же заступится за простолюдинку? Их как грязи. Даже если она и невиновно никто из имеющих слово в делах дворца не пошевелит и пальцем ради неё.
        Мичир должен был, это в его власти как старшего брата стражи хватать жирных чиновников и отправлять к палачу за ответами на вопросы. Но он ничего не сделал, хотя и имел все доказательства, что пойманная девушка не была ведьмой. Это его долг, а он им пренебрёг, решив лучше выслужиться перед знатью.
        - Даже не думай об этом. - Над ухом вдруг раздался голос Гладежа. - Я про темницу.
        Шиниж мигом вскочил с места и схватился за меч.
        - Ты тихо ходишь.
        - Повторяю: даже не думай об этом. Если ты пойдёшь туда, я тебя сдам.
        - О чём ты?
        - Я знаю таких людей, как ты. - Ответил Гладеж. - Когда ты будешь в страже так долго, как и я ты тоже начнёшь различать запахи. Даже сквозь маску. Потому я говорю тебе не делать глупостей - не обижай родню.
        Шиниж не понял, имел ли напарник в виду Мичира или же чиновника, которого таким образом обозвали вором, да и не хотел. Гладеж подошёл к ящику и извлёк из него деревянный меч.
        - Нужна помощь? - Кивнул он на сжатый в руках Шинижа брусок для тренировок. Шиниж ответил отказом. - Так я и думал. Тогда надень маску и пошли со мной - у меня есть для тебя дело.
        Новичок удивлённо моргнул. "Дело? Посреди ночи?"
        - Что ты задумал?
        - Это нужно видеть.
        Шиниж молча последовал за напарником и надел маску. Впервые он использовал её не на тренировках. Он догадывался, что Гладеж не хотел, чтобы Шинижа кто-либо заметил, но ещё не понимал зачем. Напарник вёл его через двор на другой конец сооружения мимо возвышающимся к небесам штырям, через мосты и мимо парапетов к самой далекой, чёрной от дыма и огня башне.
        - Что мы там увидим?
        Гладеж не отвечал. Пару раз мимо прошли патрулирующие дворец стражники. Они подозрительно смотрели на Шинижа, но одного взгляда на Гладежа им хватало, чтобы отбросить все подозрения. Он не делал ничего, что бы перечило воле Мичира, а Мичир был Старшим Братом, которому следовало беспрекословно подчиняться.
        У самой башни стояли целых пятеро стражников. К удивлению, Шиниж не смог вспомнить имя одного из них. Даже лицо его было незнакомым. Светловолосый, угрюмый, с квадратными подбородком и глазами - Шиниж не знал его и вообще впервые видел. Похоже, он был одним из Старших Братьев, тех из них, что охраняли царя или царскую семью.
        Гладеж остановился перед ним и сказал что-то короткое. Кивок, ещё один в ответ - и он входит в обгоревшие останки громадной Совиной Башни и манит Шинижа в дыру в полу. Никакого света, кроме отражённого от гор и звёзд здесь не было. Идея зажечь факел в сгоревшей дотла башне, которую он хотел озвучить, в последний момент показалась ему кощунственной. Здесь и так было слишком много огня, зачем нужен ещё?
        - Погляди сюда. - Указал стражник куда-то на стену, скрытую в тени.
        Новичок напряг зрение. Постепенно, с тем, как глаза привыкали к густой темноте на обожжённой стене вырисовывались черты окаменевшего в немом крике лица.
        - Это...
        - Да. - Кивнул Гладеж. - Один из книгописов, судя по всему - их глава, Вотята.
        А на полу вырисовывался люк куда-то в чёрную пропасть.
        - К алхимику Крарлену. Прямо в его дом.
        -- БЕЛОПАДЬ
        Эти люди чувствовали. Их кровь помнила гиблое касание, а вместе с ним и знала, когда рядом находится нечто чуждое дольнему миру. Особенно сейчас, когда кроме джинна на много вёрст вокруг не существовало ничего злого.
        Мостовые люди назывались мостовыми именно потому, что строили и жили на мостах. Их города не походили ни на что иное и располагались прямо посреди Змеи как можно дальше от берегов. Когда-то давно нечисть жила там, пока Крас не сжёг Гиблолёс дотла. Города стали строить и вдали от реки, а мостовые люди прославились как величайшие строители известного мира. Страх их перед чудовищами не ушёл, как не исчезли до конца и чудовища, но значительно приутих, пока, наконец, он и Ёная не прошлись вверх по реке.
        Хол прекрасно помнил, как быстро проходило очищение. Жители всегда показывали верное направление, в котором нужно искать монстров, они чуяли, если чудовище ещё было живо, они любили помогать, порой столь назойливо, что приходилось избить парочку из них, чтобы успокоить - это была не война, а бойня. Ёная надеялась, что и впредь всё будет так легко и непринуждённо.
        А недавно наёмнику стало понятно, почему мостовые люди жили на реке. Он увидел ИХ, бесплотных духов, плещущихся в воде, и ему стало дурно от одного их вида. Всему виной был джинн. Как и в стародавние времена черти до сих пор боялись Змеи и её змей.
        Хол стоял на берегу в шаге от того, чтобы омыть ноги в сверкающих водах. Духи проплывали мимо, не замечая ничего. Их было множество, поистине великое множество. Они кружились в танце, сплетались телами и языками, прыгали из вод и обратно, играясь и безмолвно смеясь.
        - Не прекрасны ли они, Хол? Нравится их танец? - Шептал джинн и сжимал виски. - Но не обманывай себя - змеи ни чуть не лучше меня. Посмотри, сколько их. Мостовые люди до сих пор кормят реку своими мертвецами.
        Хол не верил тому, что видел. Это не могло быть ничем иным кроме как обманом - Ёная никогда не говорила об этих духах. Ведьма их не замечала, а, значит, их и не существовало. Мостовые люди любили говорить о своих старых богах, ставших у жрецов Красного Краса единой Речной Девой, и Ёная не стала бы пренебрегать возможностью убить и этих чудовищ.
        Но он поверил, когда решил уколоть иллюзию копьём. Змея свилась кольцом и впилась Холу в ногу. Чудом ему удалось добраться до комнатки, что он снимал. Укус был ужасен. Тоноак всю ночь сидел рядом и врачевал ногу. Вода текла из ран от зубов и не собиралась останавливаться даже на следующее утро.
        Для наёмника это время пронеслось за секунды. Джинн причинял куда большую боль, чем какой-то водяной яд. В руке он держал отрезанную голову змеи - человеческую голову, живую даже после того, как её отделили от тела. Только он и джинн её видел. Ни хозяйка Надья, ни Тоноак ничего не замечали; для них не было ни шипения, ни капающей с острых клыков воды.
        Не смотря на бледный вид Хол был в кои-то веки счастлив и сожалел лишь о том, что Ёная не была рядом. С ведьмой всё прошло бы куда более гладко. К обеду наёмник уже ходил, осторожно опираясь на раненую ногу, а с Ёнаей он бы ещё вечером излечился от яда, а то и вовсе не оказался укушен. Без своей ведьмы он был слишком уязвим.
        К вечеру он сломал голову змеи, чтобы та заткнулась. Она глядела на меч и о чём-то с ним говорила. Разглядывая осколки бестелесного черепа, Хол увидел, что у неё уже начинал заново расти хвост.
        Надья, худая милая женщина, державшая постоялый двор вместе с мужем и парой дочек, уже хотела его выселять, потому что Тоноак хотел позвать одного из храмовых жрецов, чтобы тот излечил Хола. Она не любила жрецов и боялась их, но Хол знал, в чём на самом деле была причина. Надья всегда смотрела на него странно, с беспокойством в глазах, она никогда не оставалась с ним наедине и старалась держаться от него как можно дальше.
        - Да, это из-за меня. - Самодовольно говорил джинн. Вот только его признание вины ничего не меняло.
        Впрочем, когда Хол заявился во время ужина на кухню, проблема исчезла сама собой. Надья увидела, что больной выздоровел, и у неё исчезла причина для выселения.
        - Забавные вы существа, люди. - Шептал невидимый мучитель. Зубастое лицо его маячило где-то наверху. - Риск у вас в крови. Надья, человек, казалось бы, тихий и спокойный, старающийся не нарушать законы и жить так, чтобы наверняка, даже она ради лишней парочки серебрянок готова пренебречь своими чувствами. Любое животное на её месте давно бы сбежало, а птица - улетела, только лишь человек останется стоять на месте. Вы же разумны, вы доверяете только своим глазам и ушам. Что вам далёкое, смутное предчувствие беды? Его не потрогаешь, его не спросишь ни о чём, его как бы и нет - и потому вы ему не доверяете. А затем вас губит жадность и любопытство.
        Хол старался не слушать, но не мог. В очередной раз он вертел в руках осколки прозрачного черепка, смотрел, как с них капает и капает вода и не мог поверить, что это произошло. Река и сотни, тысячи змей в ней не уходили из головы. Он хотел вновь их увидеть, чтобы убедиться, но странный страх говорил ему просто забыть.
        Тоноак уже переделал все дела своего господина и мирно спал, когда Хол вышел на улицу. Стояло беззвёздное, облачное небо, и в кромешной темноте наёмник скорее по памяти, чем с помощью органов чувств пробирался к реке. Чем ближе он подходил, тем хуже ему становилось. В какой-то момент наружу через рот и нос потекла вода, но даже тогда он шёл вперёд, чтобы убедиться.
        У самого берега чёрт заверещал, и Хол едва-едва смог устоять на ногах и не кувыркнуться в воду. Руки упёрлись в мокрую глину, и наёмника вывернуло наизнанку прямо в журчащую реку. Чувства обманывали его. Вокруг всё плыло и преломлялось, а в лёгких не хватало воздуха. Невыносимая тяжесть давила сверху и залезала в нос и уши. Он словно упал на самое дно реки, его тянуло с ней вперёд, и в то же время ноги крепко держали его у земли.
        "В крови - яд", - понял Хол. Он впервые забоялся воды. Только упрямство заставляло его стоять на месте и взирать со скользкого берега на шумящую реку. Раздался слабый смех - это змеи, выглянув из воды, смотрели на убийцу одной из них. Яд давал почувствовать, что значит утонуть. Воздух вдруг исчез, он загустел и стал на вкус водой. С каждым вдохом грудь от него тяжелела и тяжелела, а глотка отказывалась вдыхать жидкость. Небо давило сверху толщей воды.
        Но даже тогда Хол отказывал себе в бегстве. Он должен уйти победителем из этой схватки, гордо, не потеряв чести. Как и всегда. Никогда и ничего он не боялся - и не собирался начинать сейчас. "Река в шаге от меня", - повторял он и заставлял себя дышать размеренно и спокойно, - "Вокруг наваждение".
        Назад он вернулся под утро, дрожащий и промёрзший насквозь. Он решил простоять у реки всю ночь и сделал это. "Так я победил реку", - ухмыльнулся про себя Хол, - "Если мне доведётся писать историю своей жизни, эта глава будет называться именно так". Чем дальше от воды, тем проще было идти. С каждым шагом Хол чувствовал, как кровь его густела, а в голове мысли прекращали разбегаться.
        До самого утра наёмник просто сидел и наслаждался ясностью ума и чувств. Если бы не джинн, всё было и вовсе прекрасно. К счастью, он сидел в своём уголке и не мешал. Разве что много говорил, но Хол уже научился игнорировать его слова.
        - Когда-то у меня был хозяин, которого сгубило любопытство. Почти как тебя твоё упрямство, что при удалении не отличимо ни от него, ни от жадности, ни от похоти, ни от гордости. Под нужным углом всё есть одно и то же. Потому мой хозяин, мальчик, хотел денег. Сначала он хотел просто накормить свою семью, затем - свой город. Он не хотел, чтобы они голодали. Затем ему стало интересно, что будет, если он станет богатым, если он купит себе высокий статус. Жил он в одном из городов Ангельской Долины, и у него с этим не возникло проблем. Вскоре захотелось ему стать владельцем города, и он стал им - самым молодым магистром, что город знал. И вдруг мальчик умирает, погубленный своей жадностью. В постель ему запустили скорпиона бывшие хозяева города. Им очень не понравилось, что у кого-то золота было больше, чем у них.
        - Чего же мальчик пожелал? - Спросил Хол.
        - Хозяин хотел, чтобы я стал статуей, что срала золотом. - Ухмыльнулся джинн. - Его убили как раз затем, чтобы меня похитить.
        - Я не вижу здесь жадности или любопытства. - В памяти наёмника всплыла старая добрая сказка о маленьком царе и его золотой статуе. - Мальчик был добрым, только и всего.
        - Это потому, что герой моего рассказа не он, а тот, кто забрал меня у него. Второй, что был сыном одного из старых хозяев города, искал кое-что, и жаждал. Он был достаточно молод, чтобы быть романтиком, и достаточно умён, чтобы не загадывать глупых желаний. Ему захотелось узнать, откуда исходит власть, и я ему рассказал о ней всё, что знаю. А затем он решил выбрать самый страшный источник - и получил его.
        Хол вздохнул.
        - И какое отношение это имеет ко мне и к реке?
        - Прямое. Жадность и любопытство, гордость и упрямство сгубили его, как почти сгубили тебя и как ещё сгубят Надью.
        - Давай в другой раз. - Сказал Хол. - Лучше расскажи, что случится с Надьей.
        - Ты убьёшь её.
        - Я? - Удивился он. - С какой стати мне её убивать?
        Тоноак зашевелился на своей соломе. Джинн заткнулся и исчез в тот самый момент, когда раб уставился на хозяина.
        - Вы с кем-то говорили?
        - Спи дальше. - Посоветовал Хол. - Ведьма должна явиться сегодня.
        Но она не явилась. Разрушенный дом на отшибе так и не изменился. Весь день наёмник простоял там. Деревья, проросшие сквозь камень и прогрызшие крышу насквозь не обрастали исписанными узорами лентами, фонари не свисали сверху, а разноцветный шатёр всё никак не появлялся над приметной дырой в полу.
        Хол прождал весь день, а затем пошёл обратно на постоялый двор. Наёмник винил свою удачу - иногда ведьма не приходила в положенный день, но всегда являлась либо на следующий, либо в свой выходной, либо через неделю. Всего было шесть мест, где стоял её шатёр, и один день она не была нигде. Белопадь обычно она посещала в тройницу - значит, нужно проверить завтра и через четыре дня.
        Но она не появилась и в эти дни.
        Джинн тем временем набирал мощь. Хол сторонился реки, и чёрту уже ничто не мешало пытать своего хозяина денно и нощно.
        - А я не боюсь их. - Говорил он. - Они заберут меня только с тобой, а ты к ним не полезешь.
        Хол стиснул зубы. Дурь, последние её остатки давно кончились, и джинн откровенно веселился, показывая все свои познания в искусстве причинения боли. Следов, как и всегда не оставалось на теле - но они оставались на душе. Короткое время после отравления Хол выглядел нормально, а затем снова стал утопленником с ввалившимися глазами и проступившими скулами. Он опасался выходить на улицу - мало того, что джинн привлекал внимание мостовых людей, так ещё и сам Хол выглядел как мертвец.
        От Надьи он узнал, где раздобыть ещё дури. Тоноак пошёл за ней и принёс назад спустя пару часов. Немного полегчало, хотя Хол и чувствовал, что начинает привыкать. Боль проявлялась сквозь завесу тумана, застилавшего голову. То ли зелье больше не действовало так сильно, как раньше, то ли джинн стал лучше пытать.
        - Вы... всё это выпили? - Удивлённо спросил Тоноак, разглядывая опустошённые Холом пузырьки. Количеством он компенсировал ослабевший эффект зелья. - От неё бывают видения. Не пейте так много.
        - Ничего не будет. - Пожал плечами он в ответ.
        Ему много и часто приходилось прибегать к помощи алхимиков, да и Ёная предпочитала вместо магии использовать зелья. Видения были Холу знакомы очень давно и стали обыденным делом, как, впрочем, и побочные эффекты многих, многих настоек и трав. Знакомые алхимики порой предлагали большие деньги, чтобы испытать на Холе новые зелья. Когда-то он был живучим как бык, и ничего его не брало.
        "Удивительно, что год спокойной жизни со мной сделал". Видения впервые стали сами по себе.
        - Где твоя ведьма, Хол? - Смеялся джинн в очередном ночном бреду. - Где же та, что спасёт тебя?
        Эти слова джинна стали последней каплей. В тот самый момент, как проснулся Хол побежал, шатаясь, к реке. "Чёрт должен заткнуться", - шептал он себе. Если только Змея и её змеи заставляют тварь молчать, то Хол с радостью хоть искупается в этой воде, хоть начнёт пить жидкую кровь речных созданий. - "Лишь бы заткнулся", - повторял он, босиком поскальзываясь на голых камнях и мокрой траве.
        Небо вновь начинало давить, а в горло словно залили воды. Он кашлял и кашлял и никак не мог остановиться, а воздуха становилось меньше и меньше. Джинн смеялся, но Хол чувствовал, что чёрт боится. Он маскирует свой страх за весёлой маской - чтобы показать как ужас не окутывает его от одной мысли о воде Змеи и её змеях.
        - Ну и зачем ты встал в шаге от реки? - Вопрошал джинн, сияя длинными клыками. Змеи показали свои головы из воды и просто смотрели, улыбаясь. - Это небезопасно - ты можешь и умереть! Ты же хотел когда-то быть сильным, чтобы покарать всех своих обидчиков? Ты же жаждал, чтобы тебя больше не считали слабаком? Прямо как один мой бывший хозяин - он тоже этого хотел, нашёл меня и пожелал, но упал в реку на полпути к противникам. Поскользнулся на камне и пошёл на дно, слишком тяжёлый, чтобы плыть.
        - Заткнись. - Повторил Хол, стиснув зубы.
        И шагнул в реку, обжёгшую до самых костей и по ним прямо в зубы. Змеи молниями сверкнули к нему. На этот раз Хол подготовился лучше и захватил с собой копьё.
        Не для того он сюда пришёл, чтобы быть покусанным. Как искусный рыболов, он ловил змей в воде копьём одну за другой. Они были хитры, но Молния - быстрее. В конце концов змеи окружили его со всех сторон. Копьё вылавливало их из косяка, а резак рассекал на части.
        Это было удивительное чувство - меч словно ожил и жаждал крови. Наёмник не знал, мутит ли его или резак слегка двигался в руке, желая откусить побольше плоти от врагов. В воцарившейся тишине, где было местом лишь звукам реки, клинок, казалось, грохотал непонятными словами и на неизвестном языке. А три ножа-резака вторили клинку высокими и звонкими голосками.
        "Кругом одни черти".
        Хол вывернуло наизнанку очередной порцией воды.
        - Ну, делай ещё шаг. - Засмеялся джинн прямо в ухо. Его туман пожирался рекой, вспыхивал ярко на краю сознания и обращался водой. - Ты хотел утонуть, чтобы заткнуть меня - так делай это! И не обращай внимания на то, что у меня было много, много хозяев, столько их, сколько люди не видят за всю свою жизнь. Среди них, конечно, были и те, кто желали меня убить. Бессмертен я. Среди них были и рыцари, и рогатые жнецы, и ведьмы, и жрецы, и крестьяне, и короли и их жёны. Но вот он я, живой и невредимый!
        Он шагнул в реку второй ногой. Огонь ударил прямо в затылок, а в глазах заплясали чёрные искры. И ещё один, отозвавшийся болью в коленях.
        - Х-хозяин!
        Завеса тумана вдруг спала. Тоноак стоял позади и кричал. Совсем недалеко. Его глаза были расширены от ужаса.
        - Это плохое место, хозяин. - Сказал он. - Что вы хотели здесь делать?
        И Хол задумался. Действительно, что? Джинн убивал своих хозяев, и почти смог достать его самого. Ноги подкосились, и наёмник упал прямо в воду. Кое-как с помощью раба он смог выползти на берег и тут же отрубиться.
        ***
        Ведьма не пришла ни через день, ни через неделю. Хол мок под дождём с утра до вечера, но так и не увидал её палатки. Сорок лет она появлялась, а на сорок первый год вдруг прекратила. Так не могло быть. Не должно было быть.
        "Почему её нет?", - спрашивал Хол пустоту, - "Почему именно сейчас?". Чертовски неприятное совпадение. "А совпадение ли вообще?" На вопросы никто не отвечал.
        - А нужна ли тебе эта ведьма? Брось, забудь о ней. - Говорил джинн и резал пальцы. - Всего одно желание - и вместо меня появится твоя ведьма, та, что тебе так нужна. Зачем противиться тому, что ты хочешь?
        Хол так устал, что начал забывать почему он не хочет загадывать желания. Этот джинн сделает всё наихудшим образом - и что с того? Проклятье можно преодолеть. С Ёнаей он однажды уже победил одно. Почему же не сможет ещё раз?
        - Верно! Верно! - Поддакивал чёрт. - Ёная была сильной. От проклятья не осталось бы и следа!
        Вот только сдаваться было не в его стиле.
        Меч-резак стал говорить. Всё ещё непонятно, но разборчивее с каждым днём. Хол сидел вечерами один со своим клинком и пялился на бритвенно-острые изгибы, на ржавую, колючую сталь, и вспоминал, через что с ним прошёл.
        С ней. У меча было женское имя.
        - И как же... её зовут? - Спросила Надья как-то раз, собираясь убраться в комнате и наткнувшись на своего постояльца. Она и до этого откровенно пялилась на орудия его ремесла - щит, копьё, разобранный на части арбалет, валявшиеся в углу. То ли её тянуло к воинам, то ли к оружию.
        Скорее всего ко второму - Хол видел рукоять какого-то меча на кухне. Она торчала из стены, а меч явно предназначался для отпора бузившим горожанам или грабителям. Может, муж Надьи - если он вообще когда-то был - и был воином, а меч его жена до сих пор использует и как память, и для защиты - а, может, она просто неравнодушна к острым блестяшкам. Судя по блеску в её глазах всё так и было.
        - Любящая Жена. - Хол откинул одежды и показал поясок с тремя ножами. - А это - Любящие Дети.
        - Их должно быть четыре. - Заметила она пустой узелок.
        - Да, должно.
        Хол был рад хоть какому-то разнообразию. Он редко общался с кем-либо в последнее время, и шанс отвлечься нельзя было упускать. Надье постоялец нравился всё меньше, но она почему-то его не выгоняла. "Возможно, чёрт и прав. Любопытство играет ею".
        - Говорят, когда-то давно жил один кузнец, что стал демоном. Безумие овладело им, и он убил своих жену и детей и сделал из них резаки, меч и четыре ножа, способные прорубиться сквозь что угодно. Их души оказались навеки заперты в металле и своих грёзах. Кузнец ходил от посёлка к посёлку и вырезал их под корень. Только когда его дети - оружия и настоящие, человеческие - стали единым целым, и когда его жена действительно стала его женой, только тогда он стал чувствовать себя отцом и мужем. Они хотели есть, и он кормил их кровью и душами. - Наёмник повернул клинок на свету. Ржавчина, которую было невозможно убрать не разрушив резак будто бы поглощала свет и сияла в ответ кровью. - Это тот самый клинок и те самые ножи.
        Надья смотрела в оцепенении.
        - Просто сказка, да? Страшилка для детей? - Спросила она.
        Хол лишь вздохнул. "Если бы она сама слышала, то поверила". Как жаль, что он не мог дать поговорить дамам. Было бы забавно на это посмотреть.
        - Я тоже не верил. - Грустно улыбнулся он. - Если бы Жена молчала, я бы тоже думал, что это сказка.
        Женщина моргнула в непонимании.
        - Г-говорит?
        - Ты не услышишь. Никто кроме меня не слышит.
        Ещё с минуту Надья стояла и смотрела на клинок. Её изнутри снедало любопытство. Это было видно невооружённым глазом. Ей жутко хотелось приложить ухо к резаку и услышать что-то потустороннее, необычное, но, увы, у неё бы не получилось при всём желании. Хол и сам не знал, почему стал слышать Любящую Жену, остававшейся молчаливой сорок лет.
        Должно быть, во всём виноват джинн. Кто же ещё мог пробудить её и её деток?
        - Она не простит тебя. Никогда. Ты потерял её дочку. - Ухмыльнулся чёрт, когда Надья ушла. - Что же ты будешь делать, Хол? Резак жаждет твоей крови.
        - Моей? - Он тупо рассматривал клинок. - И как же она меня укусит без ног и рук?
        - Как кусаю я, так и она, только по-настоящему. - Ответил джинн. - Накорми её кровью. Не своей, конечно - попробовав раз, она не успокоится, пока не осушит тебя - чужой. Сытый резак не жаждет.
        Хол не послушал его совета и запер меч и ножи в шкафу. Хоть они продолжали шептать и жаждать, но сделать что-то кроме этого не могли - не хватало рук и ног. Наёмнику оставалось только не подпускать к ним людей.
        Наёмник почти не покидал свою комнату. За всем нужным бегал Тоноак. Хотя раб и мог давным-давно сбежать, он почему-то не делал этого. Он был невероятно верен хозяину, которого даже толком не знал. Порой Тоноак просил Хола уйти из этого города, но не потому, что рабу здесь не нравилось - об этом он, казалось, даже не задумывался - а из-за хозяина. "Люди смотрят на вас странно", - говорил он, - "Вы тоже ведёте себя странно. Это из-за реки? Когда идут дожди и воды поднимаются, вы даже не встаёте с постели". Как доказательство своим словам он одёрнул шторку с окна и явил пасмурное, моросящее противным дождём небо.
        - Всю неделю идёт. - Пояснил раб.
        - Я выходил наружу. - Напомнил Хол.
        - К ведьме. Больше никуда.
        Тогда наёмник заткнул Тоноака и отправил заниматься чем-нибудь другим. Раб определённо был прав. Однако, он не знал всего, и потому думал, что можно просто взять и уйти.
        Прошла ещё одна дождливая неделя. А ведьмы снова не было.
        - А был у меня ещё один хозяин. - Сказал после странно-долгого периода молчания джинн. Дождь словно пробивал крышу насквозь невидимыми каплями и рассеивал дымку. Чёрт хворал не меньше Хола, хотя это и было странно. - С братьями он всегда был вместе, и всегда они показывали ему какая же он грязь. У него не было никаких достоинств в их глазах, одни только недостатки. Хозяин не верил этому и всегда пытался доказать не просто, что они не правы, но своё превосходство над ними. И всегда у него не получалось - братья осмеивали его и давали тумаков за дурачество. Но однажды он сделал то, что заставило его братьев признать в нём брата - он смог украсть меня у одного очень злого чёрта. Конечно, чёрт заметил пропажу. В побеге от него братья вновь поменяли своё мнение об одном из них. Тогда он предложил уйти и оставить их - джинн-то принадлежал ему. Только вот братья были слишком жадными и не позволили. Тогда хозяин сбежал ночью и тихо спустился с гор. - Вдруг джинн обнажил острые зубы в смехе. - И тут я сказал ему, что он мне не хозяин. Только на дуэль в мою честь можно решить, кто имеет право мной владеть -
и тогда он побежал в городок искать кого-то, с кем мог бы подраться за лампу.
        - Чего же он желал? - Меланхолично буркнул наёмник.
        - Чтобы братья признали его. Ничего не напоминает, Хол?
        - Абсолютно ничего.
        - Может, мне стоит называть тебя Шестаком? - Улыбка джинна стала ещё шире.
        - Копаешься в моей памяти? Молодец. А теперь заткнись и дай поспать.
        Этой ночью ему впервые за долгое время снились сны. Там он видел далёкие-далёкие времена, когда Холстейн ещё был персонажем из легенд, а у Шестака были братья и семья.
        - Я уже забыл их лица. - Говорил он в пустоту. - Откуда ты их достал?
        - О нет, ты не забыл. - Улыбался в ответ джинн и заглядывал прямо в душу. - Поверь, ты ничего не забыл. - И постучал пальцем Холу по лбу. - Всё здесь. Ворота храма отворены предо мной - грех не стащить что-нибудь и не показать миру!
        - Сгинь, нечисть.
        - Их пятеро, Хол. - Сказал джинн и облачился Перваком, убитым за лампу. Кишки выпадали из распоротого пуза, а черви уже успели съесть лицо и шею. В нос сразу бросился запах гниющей плоти. - Было. Теперь - четверо. И всем суждено умереть от твоей руки. - Улыбка попыталась появиться на несуществующем лице. - Снова.
        - Ты сказал, что братьев у Первака двое.
        Джинн кивнул и уронил челюсть.
        - Это те, что шли с ним. А есть ещё двое. И всех ты убьёшь!
        - Зачем мне их убивать? - Этот разговор тревожил желудок. Хол заторопился на кухню, на ходу натягивая одежду. - В чём смысл?
        - О, не беспокойся. Найдётся, смысл всегда найдётся. Из-за чего погиб Первак? - Джинн указал обглоданным пальцем на выпавшие кишки. - Из-за лампы или же из-за твоих воспоминаний? Скажи, обязательно ли было его убивать?
        Хол встал у двери.
        - Ты тогда пошутил?
        - Нет. Но дело не в этом. - Джинн сделал попытку улыбнуться, но было нечем. Он приблизился и дохнул скверной в лицо хозяину. - Тебя никто и никогда не овладевал. Это ты, ты, Хол, кто убил своих братьев. Ты придумал себе чёрта и получил оправдание братоубийству. "Убил не я", - думалось тебе, - "убил чёрт, сидящий во мне". Прямо как сейчас, верно? Тебе не понравилось его имя, и обуянный воспоминаниями ты хладнокровно прирезал его. Верно? Верно?
        Удар с ноги он распахнул дверь настежь. Случайный постоялец испуганно прижался к стене.
        - Нет. - Коротко и тихо ответил наёмник джинну. - Чёрт был. Я помню его.
        - Потому что он никогда не существовал вне твоей головы. Здесь он сидит, прямо за воротами храма.
        Хол замотал головой и направился вниз на кухню.
        Надья сегодня зажарила телёнка. Как наёмник позднее узнал от Тоноака, сегодня у мостовых людей был какой-то праздник. "Выравнивание реки", - повторил раб название, - "в воду опущены столбы, и когда она опускается или поднимается до какой-то метки на них начинается праздник".
        - Вам стоит посмотреть. - Добавил Тоноак.
        - Сходи. Я разрешаю.
        - Но хозяин, на праздник всегда приходят гадалки и прорицательницы.
        "А, вот к чему ты клонишь". Хол был приятно удивлён сообразительности раба. Впрочем, едва ли гадалки окажутся ведьмами, но сходить всё же стоило. Полоса неудач обычно заканчивается большой удачей - "а вдруг?", - теплилась в наёмнике надежда на лучшее.
        И ведьма могла объявиться сегодня со своим шатром.
        Поэтому когда настал вечер и загорелись огни на высоких столбах Хол на всякий случай схватив резаки направился к разрушенному дому на отшибе. Он даже не разочаровался, что ничего не нашёл. Похоже, ведьма не собиралась здесь появляться вообще.
        Прямо на берегу расположились разноцветные палатки. Торговцы выкрикивали названия своих товаров, рядом с ними находились столы, за которыми играли на деньги, между скоплениями людей прыгали и кружились откуда-то взявшиеся акробаты. На большой бочке в сторонке сидел какой-то старик и рассказывал малочисленной, ещё совсем молодой детворе сказку. Чуть дальше расположился роскошный шатёр одного розовощёкого боярина. Публика здесь была уже повзрослее, хотя тут и там вертелось большинство мальчишек - полураздетая рабыня, укрытая лёгкими шелками танцевала вокруг шеста.
        Хол проходил мимо, а все шарахались от него как от прокажённого. Река давила чем ближе он подходил, а гадалка расположилась в самом конце ряда. Посетителей там почти не было, почему-то все обходили это место стороной. Время от времени к ней в шатёр забегала какая-нибудь молоденькая девушка с подружками и вскоре выходили наружу, красные и смеющиеся. "Шарлатанка", - думал Хол, но всё равно шёл.
        Внутри он нашёл полузнакомую женщину, которую он порой видел на улице. От ведьмы на ней был только наряд - какое-то тряпьё вперемешку с куриными лапками, верёвками и сухими листьями. Воняло чем-то ядрёным, от чего гадалка была весёлой, красной и круглой.
        Она не была ведьмой, и Хол убрался оттуда сразу же, как только зашёл.
        - Даже не попросишь погадать? - Джинна это развеселило. - Теряешь, возможно, единственный шанс в жизни! Когда ещё ты сможешь узнать своё будущее?
        - Я хотел ведьму.
        Чёрт странно замолк. Холу на глаза попался один из горящих столбов, когда проходил мимо него. Наверху висела клетка, а в ней находилось что-то обугленное. С удивлением Хол узнал в ней птицу. На мгновение его это заворожило - зачем им сжигать птиц? Быстро посчитав горящие под небом точки он обнаружил их тринадцать штук.
        - Это твоё желание? - Нарушил молчание джинн. - Хочешь ли ты призвать ведьму?
        - Нет. Ты же знаешь, что нет.
        Хол спросил Тоноака о птицах сразу же, как вернулся на постоялый двор. Раб задумчиво глядел на огни - так, словно понимал зачем это всё нужно.
        - Мостовые люди приносят Змее в жертву мёртвую плоть, живую кровь и ветер, чтобы он дал реке скорость добраться до Океана. Они верят, что сжигая птиц высоко на шестах смогут поймать в их прах ветер.
        Хол лизнул палец и поднял вверх. Огоньки на столбах тоже не колебались.
        - Ветра нет. - Заключил он. - Как они собрались ловить его в прах?
        - Не знаю, хозяин. Об этих людях я почти ничего не знаю.
        "Но явно больше меня", - подметил про себя Хол. Если подумать, то наёмник и не пытался этого исправить. Он, как и его раб большую часть дня проводил без дела, но запертый в своей комнате. Тоноак же слонялся без дела по постоялому двору и порой разговаривал с постояльцами.
        - Зачем они кормят реку трупами? - Вспомнил он глядя на тринадцать огоньков змей, что питались мертвечиной и обладали человеческими головами.
        - Верят, что в Океане их ждёт новая жизнь.
        - А кровь, стало быть, нужна для воскрешения. - Кивнул Хол и зевнул. Пожалуй, он слишком часто спал эти несколько недель. - Ты же из земель у подножий, верно? Видел вновь живых мостовых людей?
        - Нет. - Коротко ответил раб. - Я не слышал о таком.
        Разговор не шёл, и Хол отправился наверх.
        - Развеселился? - Лукаво спрашивал джинн. - Развеялся? Думаешь, что всё не так уж и плохо?
        И ударил в печень и сердце. Хол скривился, но продолжил идти. "Я научился не обращать на это внимания", - повторил он про себя. Одной лишь боли недостаточно, чтобы испортить ему настроение.
        - Брось, Хол. Тьма - твоя доля. Вспомни тех, кто умрёт от твоей руки и забудь о светлых чувствах.
        Мимо вниз по лестнице пробежала Надья с горой грязного тряпья в руках. Она торопилась сменить постели на чистые, пока постояльцы не вернулись с праздника.
        - Я не собираюсь её убивать.
        - Но убьёшь. - Ухмыльнулся джинн.
        "Резаки при мне", - пощупал их на всякий случай Хол, - "Она не могла их тронуть". Под громкий смех чёрта Хол кинулся в свою комнату. Минуя постель без простыни он остановился у шкафа и попытался вспомнить, в каком положении оставил дверцу когда уходил. Кажется, приоткрытой - а сейчас предмет мебели был плотно закрыт.
        - Любопытство сгубит её. - Шепнул джинн. - И жадность! А тебя, Хол - упрямство. Почему бы тебе не убраться из этого города? Тут ты точно станешь убийцей.
        - Меня не смогли убить дракон, минотавр и рогатый жнец. - Перебил Хол. - Ты надеешься, что сможешь?
        - Но змеи почти тебя достали.
        - Почти. Всегда почти. Тысячи раз случались эти "почти", а я всё ещё жив и здоров, в отличие от тех, кто пытались меня убить. Сколько хозяев ты пережил, джинн? А я пережил схваток ещё больше.
        - Я не пытаюсь тебя убить, Холстейн. Вспомни, что я твоё отражение, и никогда больше этого не забывай. Во мне нет зла - оно в вас, людях. Желания, что вы загадываете идут из сердца. А за ними, за добром для вас, идёт зло, как тень следует за светом. Не я убиваю - хозяева делают это сами, раскрывая свои желания, самые чистые и самые грязные всему миру.
        Этой ночью Холу вновь снились сны. Он тренировался в саду с отцовым мечом, а братья показывали пальцами и смеялись. До боли он стискивал кулаки, желая отрезать этим болванам всё, что выпирает. Они были недостойны этого меча - ни старший, которого Шестак мог бы побить, доведись им сразиться, ни младшие, один из которых чурается вида крови. Все они его боялись - и потому пытались делать вид, что не воспринимают всерьёз. Сколько раз Шестак бросал вызов Боромеру, и столько же раз ему отказывали.
        "Малявка". Вот и всё, что говорили ему. И смеялись хором - они никогда не оставались с ним наедине.
        Небо в тот день было грузным. Шестак стащил меч у спящего отца и побежал в поле - тренироваться у старого и засохшего, перекрученного дерева. Подальше от дома и братьев, чтобы не мешали. Но они нашли его и избили впятером. Боромер затем забрал меч и отнёс отцу.
        А Шестака подвесили на ветку. Он барахтался, сучил ногами, пытался вывернуться из одежды, но всё бестолку. Крики его никого не достигали, и, казалось, все забыли о Шестаке. К вечеру его так никто и не нашёл - а затем пошёл ливень.
        Собрав все силы в кулак мальчик смог раскачаться и уцепиться за ветку, а затем вытащить одежду из цепких деревянных лап. Шестак успел промокнуть до нитки, да и не смог бы дойти до дома под таким проливным дождём. Он сел под деревом, дававшим какой-никакой уют.
        Вспышка.
        Шестак оказался в поле, потерявшийся, обожжённый и мокрый. Он то полз, то шёл в какую-то сторону, всё время сбивался и никак не мог собраться с мыслями. В конце концов он так устал, что перспектива спать в грязи и под дождём казалась заманчивой.
        Но он пересилил себя. Чем дальше Шестак шёл, тем больше понимал, что находится где-то не там. На краю сознания он видел пылающее под дождём дерево, но понять где оно никак не мог. А земля под ногами не была похожа на поле, да и высокой пшеницы вокруг не было. Камни, грязь, торчащие из неё кости - он точно попал куда-то не туда.
        Прямо перед ним едва различимая в темноте зияла пропасть в земле. Пещера. "Хоть какое-то укрытие", - думал Шестак тогда, и залез внутрь. Здесь и обитал тот чёрт. Шестак не знал, сколько он орал от боли и о помощи. Первая никак не уходила, застилая разум, а вторая никак не приходила, сводя с ума.
        И он возненавидел. Всех, кого знал, желая растерзать их на части. Мысли о том, как на мёртвых глазах братьев застынет ужас, как их кровь и внутренности прольются на землю, как Шестак станет их пожирать и выть на звёздное небо никогда больше его не покидали.
        Когда на утро его пришёл искать Боромер, сжимая отцовский меч в руках, он познал гнев своего маленького брата. Шестак отобрал оружие и по рукоять вогнал ему в грудь и прибил к стене пещеры. Сила переполняла его, никогда ещё он не чувствовал себя так хорошо. Больше возвращаться к разуму он не хотел - желал лишь жить в этой пещере и убивать своих братьев и пожирать их внутренности.
        Хол всё боялся отпустить рукоять и ненароком закончить этот сон. Кровь на его губах была такой сладкой, что он почти ощущал её наяву. Блаженно разглядывая пещеру он вдруг нашёл отцовский меч. "Но что же тогда у меня в руках?", - не понял он.
        А затем он проснулся и увидел перекошенное от боли и удивления лицо Надьи. И рукоять ножа-резака, вогнанную ей в грудь.
        - Любопытство! Жадность! Упрямство! Хи-хи-хи!
        Надья схватила его за руку и попыталась вытянуть нож из груди - тщетно. Хол держал крепко.
        - Так нечестно. - Сказал он. - Джинн, это нечестно.
        Надья обмякла на нём, когда он вытащил нож. Дура захотела ещё раз увидеть резаки - и увидела один из них. Хол не мог отвести взгляда от ножа, блестящего кровью. Как он оказался у него в руке? Хол не знал, но подозревал, что джинн знает. А чёрт заливался смехом, смежаемым хрюканьем и возгласами о жадности и людской природе.
        Надья валялась на полу, а Хол сидел на заляпанной кровью кровати и смотрел на труп. Мысли упорно не хотели течь в правильное русло.
        -- КРЕПОСТЬ ГИБЛОЛЁСА
        Снаружи собралась толпа. Казалось бы, какое этим людям дело до того, кто будет править Гиблолёсом? Это должность чисто декоративная. Настас прекрасно помнил, как отец злился, когда более старший в роду Красич, княжащий в Чернополе, распоряжался в крепости через посыльных. У Спаса, как и у всех владельцев Гиблолёса до него не было никакой власти. Ничего они не решали, ничем по-настоящему не правили.
        Не даром это самое нижнее в списке место.
        - Покажите нам Спаса! - Проорал Керил снизу. Чернь вокруг подхватила крик. - Вы его убили, и потому не хотите нам его показать!
        Биша в который уже раз начала в ответ говорить про болезнь, что отец не сможет подняться с постели, что всем следует угомониться и подождать - лекарства действуют, и скоро Спас окажется на ногах, но её слова только укрепляли жреца в его заблуждениях. "Какой неугомонный жрец", - про себя думал Настас. От стражников он узнал, что Мясник раздавал людям деньги, чтобы те вышли к стенам кричать вместе с ним.
        Не понравилось ему, что его выгнали из крепости. Как стражники отказались его пускать внутрь, так он сразу же начал буянить. В конце концов он где-то раздобыл денег и уверенный в своей правоте собрал "сторонников". Настасу ужасно хотелось выйти наружу и надавать жрецу тумаков. И вырвать бороду. Мясник, чёрт возьми. Как он вообще стал жрецом с такими-то личными качествами? Жадный, толстый, неумелый, горделивый - ему бы идеально подошло быть каким-нибудь купцом, но никак не служителем Краса.
        "И как отец только ему поверил?" Впрочем, Настас быстро нашёл ответ - обоих сослали в глушь, оба ничем не управляли и были по сути лишь тивунами. Да и характером они были похожи - что один старался всех обмануть и склонить, что другой. Правда, жрец оказался в этом смысле лучше, чем отец, и подчинил его себе.
        Тихо появилась Марика. Громадный глаз, казалось, сиял в темноте зеленоватыми огоньками. Отблески гуляли по оку, словно внутри были заперты светлячки.
        - Как он?
        - Как я. - Поправила Настаса ведьма. - Готова, готова.
        Она попыталась прильнуть к окну, но Красич её отстранил назад.
        - Тебя сожгут, ведьма, если увидят. Может, Керил их и купил, но если они хотя бы почуют, что он говорит правду...
        Толпа периодически требовала показать им ведьму. В такие моменты Настас прятал её где-нибудь в кладовой, чтобы никому и в голову не пришло случайно вытащить её на балкон или показать в окно. Бишу поэтому срочно пришлось занять каким-нибудь важным делом - приглядывать за отцом, например.
        - Это моё условие. - Упёрлась Марика. - Я хочу их видеть.
        - Зачем тебе себя им показывать? Выгляни из башни, чёрт возьми!
        По лицу ведьмы пробежала волна удивления.
        - И из неё их будет видно? - Спросила она выпучив глаз. - Откуда здесь взялась такая башня?
        Настас помедлил с ответом.
        - Ты через ворота под ней проходила, когда шла в посёлок.
        Ведьма задумчиво уставилась в потолок.
        - Не важно. Выгляни откуда-нибудь сверху, где тебя никто не увидит. - Настас решил сменить тему. Реакция Марики была слишком странной, чтобы обдумывать её сейчас, а не в спокойной обстановке. - Что с отцом.
        - Сказала уже, что всё с ним в порядке. Сходите и сами убедитесь.
        Настас не преминул возможностью проводить ведьму наверх. Приходилось следить за каждым её шагом - Марика оказалась неожиданно привередливой в своих запросах и постоянно лезла туда, где ей не следовало находиться.
        Когда они шли по коридору мимо шарахнулась горничная. Сегодня Марфа-кухарка вслух боялась, как бы вместе с ведьмой крепость не пожгли разгорячённые селяне, и теперь челядь старалась не попадаться рядом с Марикой - от греха подальше. Настас подвергал сомнениям такое развитие событий - живущие в крепости люди имели родню в посёлке, и было бы странно, если из-за какой-то незнакомки стали убивать своих знакомых и близких.
        Ведьма вдруг наткнулась на стену. Пошатываясь от удара головой, она быстренько, словно слепая, провела по препятствию рукой.
        - Стен сколько у вас, - вздохнула она, - проходу нет!
        Настас не был уверен, шутит ли она. Проход замуровали десятилетие назад. Ход когда-то вёл вниз в большую комнату.
        Однако Марика шла наверх.
        - Там была лестница наверх? - Осведомился Настас.
        И ведьма кивнула.
        - Сильно же изменилась ваша маленькая крепость, Красичи. Башня, ходы замурованные... статую внизу, надеюсь, сохранили?
        - Большей частью. Рука одна отвалилась.
        Ведьма засмеялась.
        - Так и знала. Она не чувствует пальцев.
        По спине побежали мурашки. Настас не был уверен, как на такое реагировать. С одной стороны, ведьма казалась слепой. С другой - спокойно ходила, изредка натыкаясь на новые, недавно возведённые препятствия. Такое избирательное зрение было ненормальным.
        Настас проводил её наверх мимо стражников, глядящих в щели в стене на толпу, и быстро прошагал в башню. По пути наказал не сводить с ведьмы глаз - так, чтобы она этого не слышала и не видела.
        "Я запер её в башне", - подумал Настас. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь сделает такое. У рыцарей много сказок - в том числе и о ведьмах, заточённых в высоких башнях, откуда они напускали мор и войну на долины.
        Настас заторопился в комнату, где лежал отец. За Бишеславой тоже стоило приглядывать - порой от неё проблем было больше, чем от ведьмы, а Руслан в одиночку никогда не мог управиться с сестрицей. К счастью, сейчас всё было в порядке.
        За исключением того, что происходило с отцом. Когда из человека растут голубенькие грибы, а его детям приходится срезать их ножницами, это ненормально. У кровати, на которой с открытыми глазами лежал Спас, стояло целое ведёрко шляпок и ножек. Каждый срез приходилось перевязывать - из ран хлестала кровь.
        Когда же ткань снимали, на месте, где раньше рос гриб оставалось больше белое пятно. Отец, усохнув за пару недель, ещё и стал пегим. Настас боялся показывать его людям - одного взгляда на него хватило бы, чтобы понять, что слухи о ведьме (пусть и рассказанные очевидцами - стражниками и служанками) - не просто слухи.
        Биша залезла ножницами отцу в нос, а тот даже не поморщился. Наружу она извлекла окровавленный гриб, а вслед за ним на изрядно окрашенной простыне проступили новые багряные пятна.
        - Как он вообще ещё жив? - Не понимала сестрица. Она вертела грибочек в руках и удивлённо его рассматривала. - У него внутри их должно быть даже больше, чем снаружи. И как мы их, спрашивается, срезать будем?
        - А мы не будем. - Ответил Настас. - Ведьма сказала, что они его плоть. Не стоит срезать их все, иначе он умрёт.
        - Его... плоть? - Нахмурился Руслан. - Он что, теперь гриб?
        "Судя по тому, что он больше не двигается - да".
        - Плотоедь теперь всё время голодна. - Вставила Биша, вытащив на свет ещё грибочек. - Эти милашки едят отца быстрее неё.
        - Как он выйдет к толпе в таком состоянии? - Недоумевал Руслан. - Он даже глазами не шевелит. Я не уверен, что он вообще жив. Сердце бьётся - и дальше что? Отец явно уже там.
        - Ведьма говорит, что выйдет. Если что - вынесем. - Ответил Настас. - Отец выглядит живым - этого хватит. Ведьма обещает, что при правильном уходе тело просуществует ещё лет двадцать.
        - Ведьма много говорит. А где гарантии? Погляди только, что мы с отцом сделали ради одних её обещаний.
        - И поделом. - Буркнула сестрица. - К тому же, разве нас обманули? Мы хотели этого, это и произошло. Марика честная, я так считаю.
        - Она бьётся в стены головой. - Вздохнул Настас. - Она ходит по особняку, каким она его запомнила лет эдак двадцать назад.
        - Ты её об этом спросил? - Бишеслава улыбнулась. - Есть такой тип честных людей, что всегда отвечают правду, но пока их не спросишь они ничего не скажут. А ещё они порой говорят загадками. Спроси о её слепоте, и всё узнаешь, что тебя тревожит.
        В ведёрко отправился неожиданно большой для носа гриб. Настас даже поразился, как он туда поместился. Должно быть, отец весь уже пророс - хоть и весь усох, а живот у него распух. Еда, жидкая кашица из овощей и мяса, которую они заваливают ему прямо в горло, тоже плохо лезет, словно в желудке нет места.
        Крас, что же эти грибы с ним сделали.
        - Думаю, хватит. - Заключила сестрица. - Если резать мелкие, то идёт много крови. Легче их замотать бинтами и забыть о них, чем ждать до вечера, пока перестанет кровоточить.
        - Что мы скажем? - Сказал младший братец. - Он не говорит, не ходит, вообще не шевелится. Они захотят его потрогать, и что обнаружат под бинтами?
        - Мы не станем выносить его в толпу. Покажем с балкона, и с них хватит. Керил говорил, что мы его давно убили. То, что труп не выглядит как труп уже достаточно. - Настас задумался на мгновение. - А что до болезни, то плотоедь уже что-то страшное. Не будет ничего удивительного, что если отец пережил плотоедь то подхватит что-то столь же страшное.
        Руслан покосился на старшего братца.
        - Будет.
        - Без разницы. - Вздохнул Настас и потрепал спрятанный под одеждой тугой кошелёк. - Раздадим деньги толпе, и Керил угомонится.
        - Нет. - На этот раз вмешалась Биша. - Эти деньги предназначались ему.
        Настас не стал ничего ей отвечать. С помощью братца он перетащил отца на смягчённый подушками и одеялами стол. Вместе они аккуратно вытащили его в коридор и потихоньку двинулись в сторону балкона. На лбу братьев проступил пот. Не то, чтобы отец был тяжёлым - грибы если и были плотью Спаса, то потеряли много веса - само то, что Настасу приходилось договариваться с чернью сильно било по гордости.
        Он не сомневался, что сестрица и братец чувствовали то же самое. Они понимали, что это необходимо, а ещё то, что это понимают другие. Старшему удалось без слов убедить остальных, что так нужно поступить. Только если бы отец был таким же понимающим, как его дети...
        Пыхтя, они поставили стол у дверей на балкон. Бишеслава тихо шла следом и отрешённо смотрела в окна. Толпа действительно пугала - крики, раздававшиеся из неё становились всё громче, а люди в ней жаждали крови всё больше и больше. Керил стоял в центре волнующегося моря черни и задавал тон её песне.
        Кто-то проорал "выносите уже покойника!" Настас вздохнул в тон своим мыслям. Даже если вынесут живого, крестьянин и не подумает извиниться. Сделает вид, что ничего не произошло, не сделает никаких выводов из своей глупости и будет жить так, как жил до этого. Старший братец вдруг подумал, что верит в жизнь своего отца. "Грибы держат его тело живым, а сам он мёртв", - напомнил он себе.
        Так что, крестьянин прав? Нет, конечно. Он орёт о том, чего даже не знает.
        - Поднимите меня. - Вдруг донеслось с койки.
        Настас отпрыгнул и ударился затылком о стену. Отец вдруг ожил, пытаясь поставить гнущиеся руки под верным углом и каждый раз терпя поражение. Троица застыла вокруг него и выпучила глаза.
        - Так ведьма... и вправду ведьма. - Промолвил Руслан. - Она ведьма.
        - А ты сомневался? - Опомнилась Биша вслед за ним. - Грибочки не навели на интересные мысли?
        Пульсирующая боль вернула Настасу самообладание. "Верно. Она же ведьма". Он прислонился к стеклу лицом и скосив глаза увидел башню. Марику едва-едва было видно в тени прорези для лучников.
        - Ну же, помогите, дети мои. - Вновь заговорил Спас. Его голос излучал небывалое спокойствие, которого ему так не хватало. - Я не могу встать.
        Прикасаться к нему было мерзко, но Настас себя переселил. Протянул руки, и тут же в него уцепился старик своими кривыми пальцами. С опорой в виде сына, он встал, окинув будто бы слепым взглядом своих детей.
        - Они не верят, что я жив? - Поглядел он в окно. - Почему?
        Троица переглянулась меж собой.
        - И-и-и что теперь? - Протянула Биша и косо взглянула на отца. - Настас, всё идёт по плану?
        В ответ он покачал головой.
        - Отец, ты должен им показаться. - Сказал старший брат. - Ты долго лежал без движения. Керил собрал эту толпу, когда мы ему не позволили похоронить тебя живьём. Он опьянён жадностью - хотел получить наследство раньше положенного срока.
        Спас состроил непонятную гримасу из боли, отчаянья и ярости.
        - Как он посмел! - Склонил он седую голову. - Мы... мы же...
        Биша громко фыркнула.
        - Молчи. - Предупредил Настас.
        - Даже не думала. Просто смешно.
        Спас со всей силы распахнул дверь и выбежал на балкон. Потрясая кулаком, он прокричал убираться, иначе прикажет выпороть каждого из собравшихся ублюдков. Толпа затихла от удивления. Настас аккуратно протиснулся на балкон вслед за отцом. Всегда нужно быть на чеку, чтобы "помочь" отцу сделать "правильный выбор".
        - Вон, сукины дети! - Орал Спас. - Вон!
        Вокруг Керила быстро стало пусто. Мельком Настас заметил какие-то богатые одежды среди однообразного тряпья черни.
        - И ты прочь! - Крикнул отец бородатому жрецу. - С глаз долой.
        Площадь скоро опустела вовсе. Настас снова пощупал кошелёк, и удовлетворённо заметил про себя, что всё прошло лучше, чем он рассчитывал. Отец вдруг опёрся о поручни, у него подкосились ноги.
        - Мне нужно сесть... - Прохрипел он.
        Вскоре он вновь оказался на столе. Громко выдохнув, он затих. Снова погрузился в странную спячку. Настас вышел на балкон, чтобы глянуть на ведьму. В проёме её не было.
        - И... всё? - Спросила Бишеслава. - Конец?
        - Нет. Надо разобраться с Керилом. - Произнёс старший братец. - Пока он рядом вертится, нам покоя не будет.
        В коридоре вдалеке послышались торопливые шаги. Вскоре из-за угла показалась спешащая к ним растрёпанная служанка. Поклонившись, она сообщила о после из Белева.
        - Он ожидает внизу.
        - Что-то случилось? - Спросил Руслан.
        - Господин Велемер сообщит только вам. - Поклонилась она вновь.
        Отослав горничную, Настас заторопился вниз.
        - Отнесите отца в кровать. - Бросил он братцу и сестрице. - И сделайте что-нибудь с ведьмой, она в башне.
        Посол уже стоял перед дверьми в приёмную, когда Настас спустился с лестницы. Велемер глубоко поклонился, и Красич узнал в нём ту странную фигуру в толпе.
        - Господин Настас. Приятно видеть вас и вашего отца в добром здравии. - Поприветствовал посол.
        - Давайте для начала пройдём в зал. Держать гостей у дверей не подобает доброму хозяину.
        - О, нет, не стоит. Моё дело быстрое, и долгие приёмы вовсе не нужны.
        Настас насторожился.
        - Неужели слухи о кончине моего отца достигли Белева?
        - Не отрицаю, мой господин и мы слышали многое. Однако, мы считали, что говорить такое преждевременно - всё же Спас это Спас, и едва ли его могла свалить в могилу какая-то там плотоедь. - Почтенно улыбнулся посол. - Но дело моё другое. Царь Бладимер закончил войну и уже входит в Белопадь. Он разослал послов с требованием собраться всем Красичам - властителю удела или его первому сыну - прибыть в Красов на пир в честь победы над предателями. - Велемер вновь поклонился, но на этот раз не так низко. - Простите, если это не моё дело, но, полагаю, ваш отец не сможет присутствовать на пиру?
        - Верно, не сможет. - Кивнул Настас. Этот человек пытался засунуть нос в чужие дела, и старшему братцу это очень не нравилось. - К чему такой вопрос? Приказано сопровождать меня?
        - О, нет, господин. Всего лишь любопытство. Ещё раз прошу прощения, если вам не по нраву подобные вопросы.
        Настас покачал головой.
        - Не нужно извинений.
        - Тогда прошу откланяться, господин Настас. Нет более смысла тратить ваше время.
        Настас проводил посла беспокойным взглядом. В Белеве правил Ранеслав, и единственное, что Красич знал о своём родственнике так это то, что тот ссылал в Гиблолёс разных неугодных придворных и регулярно присылал новых солдат сторожить крепость. Эти новички через год-два возвращались назад к своему господину, и обычно их был всего десяток человек на три сотни стражников. Придворные же как правило оставались в посёлке и были вынуждены увеличивать городок в размере, а вместе с ним и налоги. Ранеслав определённо помогал отцу с его делами - вот только в то же самое время он забирал половину всех поступающих в отцов кошелёк денег, а на отнятые средства обустраивал в посёлке своих людей и своих солдат.
        Иными словами, для Ранеслава Спас был помехой, из-за которого нельзя было из Белева управлять Гиблолёсом напрямую. Настас не понимал, зачем это делать - поселение и крепость были слишком незначительными, чтобы вообще обращать на них внимание - но, подозревал, что Ранеславу просто не нравится, как маленькое владение Спаса выглядит на карте Белой области.
        - Постойте, посол. Нам обоим нужно в Белев, так что могу ли я рассчитывать на вашу компанию?
        Велемер обернулся и с улыбкой на лице кивнул.
        - Большая честь для меня. Однако, мне нужно торопиться. Я не смею подгонять вас, господин, однако...
        - Час вас здесь не сильно задержит. - Сказал Настас. - Я никогда не был в Белеве, и мне нужен проводник.
        Посол смиренно поблагодарил Красича. "Большая честь для меня", - сказал он. Настас был уверен, что всё сделал правильно. Если кто-то из князей-родичей собирается отнять его законное место, то нужно действовать быстро. Чем быстрее Настас попадёт к царю, чем быстрее выразит свои опасения, тем быстрее отпадут все претензии. Бладимер, Настас был в этом уверен, уцепится за любую возможность наказать Красичей, и нет повода лучше, чем жалоба одного из них на другого.
        -- ЗОЛОТОЕ
        Это был обычный, ничем не примечательный день. Разве что Тоноака не было рядом, но Тоналнан уже успокоилась и отплакала своё. Жизнь возвращалась в привычное русло - насколько оно могло быть таким без брата.
        Как и всегда Бранимер забегал в лавку по любому поводу. Тоналнан даже не вздрагивала, когда он привычно орал на весь дом, требуя Ждана выйти. Старик не смел ослушаться - но в то же время и не оказывал должных почестей тивуну. Хозяин говорил, что они друзья, и потому не нуждаются в излишних любезностях. Тоналнан думала по-другому - близкие люди так между собой не общаются.
        - Шутить со мной вздумал?! - Кричал тивун. - Какого хрена она делала у меня дома?!
        Разгорячённый Бранимер чем-то тряс в руке, но Тоналнан никак не могла разглядеть что именно. Ей показался блеск этого знакомым.
        Ждан скептично взирал на друга.
        - Это подло, Бран.
        Тивун замер.
        - Подло что? - Не понял он.
        - Отдал мне монетку, а потом её сам же выкрал. Зачем ты это сделал? - Его взгляд, казалось, мог обратить в пепел. - Хочешь меня из Золотого выжить? Так ты свои долги отдаёшь мне?
        Этого было достаточно, чтобы Бранимер вновь вскипел.
        - Паскуда! Скоморох! Врёт, и не краснеет. Смешно тебе, а? Смешно? А мне нет. - Он шлёпнул монетой со всей силы об пол, и та отскочила до самого потолка. - И только посмей её мне подложить. Высеку, ей богу высеку!
        - Так ты платишь мне за то, что я для тебя сделал? - Ухмыльнулся Ждан. - Что ж, следовало ожидать. Ладно. Я ещё раз возьму эту монету. И уж поверь, на этот раз ты её не украдёшь - я закрою её за семью замками.
        - Опять! - Бранимер резко обернулся в дверях. - Опять за своё.
        - Я тоже её тебе не подкладывал. Так монета что, волшебным образом к тебе вернулась? Не юродствуй, это невозможно.
        Воцарилась неудобная тишина. Тивун выглядел так, будто бы проглотил лягушку. Он опасливо поискал глазами монетку и, не найдя, стал рыться в карманах. Тоналнан смилостивилась над ним и достала из-под коврика залетевшую туда монетку.
        "Королева Мертвецов!" Рабыня увидела железную монетку вблизи, и у неё больше не осталось сомнений. "Это действительно она!"
        - Я возьму её себе. - Произнесла Тоналнан понурив голову. - Клянусь, что никому её не отдам.
        Ждан взглянул на неё люто, но вскоре задумался. Он прошёл к креслу и уселся в него.
        - Лучшее решение. - Сказал старик устало.
        - Она твоя рабыня. Ты просто прикажешь ей!
        - Нет. Клянусь. - Вздохнул Ждан. - Мне самому интересно стало, как это монетка к тебе снова попала. Может, Тоналнан тебе её и отнесла? А, Тоналнан?
        Рабыня не пошевелилась. Хозяин всегда подозревал её во всех смертных грехах. Здесь нечему обижаться, здесь нечего доказывать.
        - Если её увидят вне дома, то можешь её выпороть. - Вновь вздохнул Ждан. - Я никуда её не пускаю, сам же знаешь. Если увидят снаружи - значит, это она подложила тебе монетку. Всё просто, видишь?
        Бранимер нахмурился.
        - Просто скажи честно, что это...
        - Это был не я. Может быть, она, но не я. К тому же кто, как не ты говорил, что это Тяжка тебе отдала монетку? Если она пропадёт из рук Тоналнан и окажется у тебя, но при этом она никуда не выходила, то, выходит, Тяжка действительно тебя выбрала.
        "Я не отдам никому монету", - произнесла про себя Тоналнан. Потому что это правильно - и потому, что Королева Мертвецов не возьмёт невиновного, даже если у него в руках плата. Она не имеет на это права.
        Тивун хмыкнул.
        - Как другу дам тебе второй шанс. Лучше бы тебе не испытывать моё доверие.
        А сам пощупал карман, боясь обнаружить там монетку. "Доверие", - повторила про себя рабыня. Вот уж чего-чего, а доверия между двумя друзьями не существовало никогда.
        Оба вскоре ушли - один осмотреть шахты, а второй заставить должника сделать что-то. Тоналнан знала, что всё Золотое так или иначе должно Ждану. Странно, но старик не сильно много требовал вернуть себе - обычно рудокопы на каждые 20 занятых монет отдавали 21. Как-то она спросила его об этом, а он ответил, что просто не доверяет никому.
        Рабыня уже приготовилась дремать, когда колокольчики над дверьми мерзко задребезжали. Большая редкость увидеть в лавке покупателей. Здесь нет ничего, что было бы нужно селянам в повседневной жизни. С другой стороны, не было здесь и иногородних: лавка стоит далеко от дороги, да и Белопадь с её боярами намного ближе маленькой забытой всеми долины. Вот и получалось, что оставленная одна Тоналнан чаще всего занималась своими делами, чем встречалась с покупателями.
        В лавку вошли трое. Высокий, лысый, одетый в мешковатые зелёно-бурые одежды жрец - последнее было видно по его лоснящейся бороде - а за ним два парня помоложе в помятой дорожной одежде. Парочка была похожа друг на друга. "Братья", - сразу же решила Тоналнан. В таких делах она редко ошибалась.
        Порой сюда приходили странные люди издалека. Рабыня ни на секунду не засомневалась, что это именно такой случай - хозяин прятал в подвале разные вещи разных людей и брал за это плату. Единственный доход его заключался в подобным услугах. Всё остальное едва ли окупало себя, или же и вовсе было в убыток. Возить руду в Белопадь Ждан брался только по просьбе "друга", долги были слишком малы, чтобы принести много денег, а товары никто и не покупал.
        Из таких людей чаще всего встречались жрецы. Платили за хранение они много - Тоналнан видела это в журналах - а их вещички много места и не занимали. Но всё на этот раз вышло иначе.
        - Скажи, девица, - выбился вперёд один из парней, - не видела ли ты часом нашего брата? Похож на нас двоих, только, - тут он попытался уложить волосы так, чтоб было похоже на бакенбарды, - с такой вот бородой.
        Рабыня помотала головой.
        - Поищите на кладбище и поспрашивайте в трактире. - Сказала Тоналнан. - Я слышала, кого-то убили на дуэли пару недель назад.
        - Дуэль? Что, серьёзно? - Ошарашенно спросил он. Обернулся к брату. - Слышал, Третьяк? Первака-то замочили.
        Жрец почему-то засмеялся.
        - Его похоронили? Кто убийца?
        Тоналнан сказала, что не имеет и малейшего понятия о произошедшем. И опять же направила в трактир - трактирщик уж должен знать, всё же Холстейн именно у него и нашёл свою будущую жертву. И чайник - о боги, чайник! Всё Золотое трещало о нём, придумав, что внутри лежали огромные алмазы, рубины и сапфиры. Но Тоналнан знала, что всё это враньё - Тоноак ещё той ночью видел лампу и заявил, что она была пустая.
        - Вам не приглянулись эти бусы? - Спросила без искорки рабыня, когда посетители решили уйти. - Не стоит делать и без того долгое путешествие в Золотое грустным - купите сувенир!
        Братья застыли в дверях.
        - Где мы? - Не понял младший. - Это должно быть рядом с Белопадью...
        И тут рабыня поняла, что путешественники спустились с гор. Всё ей вдруг стало ясно, и чайник в её представлении стал обителью зла. Рука сама собой потянулась к монетке в кармане. Она была там, как ей и положено. План высших сил стал понятен, как никогда прежде.
        Жрец вышел из лавки последним. Глядя ему вслед Тоналнан пыталась понять, что можно сделать ради спасения Золотого, и не находила ответа. Голос разума твердил сбежать - зачем же ей умирать вместе с теми людьми, которые её поработили? Никто из них не послушает - никто никогда не слушает подобных предупреждений. Более того, её же и сожгут как ведьму за попытку помочь.
        Но это было предательством. Гнусной и некрасивой попыткой спасти свою шкуру, когда кому-то нужна помощь. Голос разума отвергает веру не только во всё хорошее, но и веру как таковую.
        Сначала нужно было объяснить всё Ждану. Как бы она его не ненавидела, а его она должна была предупредить первой. Вернее, именно из-за того, что рабыня желала хозяину смерти ей и необходимо сломить себя, вернуть веру. Так призывали делать в далёком-далёком доме.
        Злорадство само собой произрастало в ней. Ей хотелось улыбаться и кричать от радости, что всё то, что сделали с её домом, произойдёт и здесь. Тоналнан помнила, как охотники за рабами пришли в укрытую зеленью долину и принесли в каменные дома вкус крови и пепла. На глазах Тоноака и её завоеватели вырезали почти всех - потому что рабов они уже успели собрать столько, что в них не было больше нужды. Уцелела лишь жалкая горстка укрывшихся в храме людей.
        Тоноаку тогда повезло - он бросился с оружием на захватчиков, но получил по голове и вырубился. А вот Тоналнан сполна насладилась зрелищем уничтоженного дома. Кровью было залито всё. Речка стала красной, и, говорят, дожди в том месте шли ржавые. Трупы валялись всюду, и никто ничего не собирался с этим делать.
        "Проявлять доброту к таким людям?", - часто спрашивала себя Тоналнан. Но всегда одумывалась - это неправильно, это заблуждение. Нужно всегда поступать наилучшим образом. Нельзя давать себе поблажек, даже если очень хочется.
        Блаженные от чувства безнаказанности лица тех налётчиков чудились Тоналнан повсюду. Люди здесь были для неё похожи как две капли воды. Лица местных она различала с трудом. Борода, усы, волосы, цвет глаз - вот и всё, по чему рабыня могла отличить одного селянина от другого.
        Она не хотела, она жаждала, чтобы эти люди сполна ощутили на себе каково это потерять дом и стать рабом. Конные лорды, жители самых высоких гор и почти что черти, об этом позаботятся.
        Тоналнан тяжело дышала от предвкушения. Её мало заботило, что она увидит свой кошмар наяву вновь. Лишь бы кто-то отомстил, да пожёстче - вот и всё, чего ей хотелось.
        Вновь она утихомирила себя воспоминаниями о доме. То, что приносило ярость, приносило и успокоение. То, что потеряно, можно было вернуть лишь одним образом - восстановив его. А что толку от мести? Рабыне будет радостно от страданий мучителей, ей станет легко на очень короткий миг - а потом придёт понимание, каким же чудовищем она хочет быть.
        И потому эти мысли должны быть отринуты прочь. И ещё из-за того, что так велит её вера, таким Тоналнан запомнила свой дом. Таким его у неё отняли. Таким она хотела его вернуть.
        Со звоном колокольчиков вошёл Ждан и, как он всегда и поступал, молча прошёл в комнаты. Тоналнан не знала, что произошло, да и не хотела знать. Старик всегда был немногословен, а когда думы одолевали его и вовсе казался немым. Но стоило растормошить - и тут же на рабыню выливался шквал негодования, даже если это не она пыталась вытащить из него слова.
        В этот раз, правда, всё было слегка иначе. Выглядел он точно так же, как когда он не хотел говорить. Но разговора он жаждал.
        Он часто делал больно своей вещи. Каждый раз, когда его руки касались её происходило что-то дурное. И потому Ждан не любил находиться рядом с ней.
        - Вы все - рабы. Весь твой народ. - Произнёс он гневно. Вполоборота он встал в дверях за лавкой. - Когда за вами приходят, вы даже не сопротивляетесь. Взгляни в зеркало, взгляни на своего брата - я мог бы стегать вас плетьми хоть целый день, а вы всё покорно снесёте. Чёрт возьми, в вас даже ненависти к хозяевам и похитителям нет! Прирождённые рабы.
        Тоналнан молчала. Многое бы она могла сказать, но молчала. Ждан может думать всё, что хочет о её народе. От его фантазий ничего не изменится, как не изменится от слов и от плетей.
        А ещё она могла бы рассказать об опасности. Но взглянув на хозяина расхотела это делать.
        - Рабы... - Протянул Ждан, взглянув на свою вещь.
        Этот человек очень часто с ней ругался. Без претензий к ней, но к её народу, к соседям, к самому миру - словно бы бедная рабыня была ответственна за всё плохое в нём. Не нравится покупатель? Виновата Тоналнан. Не нравится сосед? Вновь она. В шахтах случилось что-то страшное? Кто же ещё, как не рабыня за это в ответе?
        Никогда она не обращала на это внимания. Старик просто пытался убедить себя в том, что на нём нет никакой вины. Не со зла он делает плохие вещи - это мир такой. Он бы и хотел поступать лучше, а никак не выходит. У Тоналнан был ответ и на эти слова, но она как всегда молчала.
        Как и о Рогатых Жнецах. Местные дали конным лордам такое имя.
        "Пусть пребывает в иллюзиях, если ему это так нравится", - решила рабыня. От этого всем будет лучше. И Ждан обретает успокоение, и Тоналнан нет необходимости спорить. Каждый в выигрыше.
        Порой бывало трудно сдержаться, но вещи всегда это удавалось. Ни разу ещё она не проговорилась о своих мыслях. Впрочем, ничего умного в них не было - это прописные истины её родины, знакомые всем с пелёнок. Дома с этим очень просто. Если ты не можешь поступить хорошо, значит, ты злой человек. И всё. Никаких оправданий, никаких попыток представить всё так, словно бы тебя заставляют поступать плохо.
        Тоналнан тяжко вздыхала, когда вспоминала о доме. Не удержалась и сейчас, словив хмурый взгляд хозяина. Ей очень недоставало родной природы. Всегда сыро и жарко, повсюду тень. Старинные дома возвышались вокруг, усеянные узорами и окружённые статуями. Каждый бедняк там жил как богачи здесь.
        А когда шли дожди, в них можно было плыть. Этого очень не доставало Тоналнан. Здесь выше в горах это было невозможно. Она пыталась сделать это не раз и не два, но никогда не получалось. Кого бы рабыня не спрашивала об этом, к кому бы не обращалась за советом, никто даже не понимал о чём идёт речь.
        Снова она поймала себя на мысли, что забывает о долге. Не хватило всего пары мгновений, чтобы решиться всё высказать хозяину - он обернулся и ушёл внутрь дома, хлопнув дверью. "Что ж, да будет так", - сказала Тоналнан сама себе. "Пусть умрут в муках. Они этого достойны".
        Мурашки пробежали по спине. Эти люди забрали у неё дом, её прошлое, её будущее, даже брата-близнеца забрали - чего же их жалеть? Монетка в кармане была тяжёлой и гладкой, почти что горячей на ощупь. Зачем же Тоналнан взяла её, если столь ненавидит этих людей?
        Вдруг зазвонил колокольчиками покупатель - тот самый лысый жрец. Улыбаясь, он скоро прошёл к прилавку.
        - Мне нужна та подвеска. И не важно, что подделка - та, кому она полагается всё равно не отличит.
        Что-то было не так. Тоналнан склонялась к тому, чтобы позвать хозяина, вот только быть обязанной ему не входило в её планы.
        - Можно ли узнать, где ваши спутники?
        - В трактире. Отдыхают. - Потеребил бороду - и что-то в кармашке на рубахе под ней - жрец. - Прекрасные люди, эти двое.
        Рабыня положила на стол побрякушку - большие камешки были очевидной подделкой, простым стеклом, - и её руку тут же поймал в свои жрец. На его лице она нашла всё ту же улыбку.
        - Убьют за деньги любого. Наёмники, ушедшие воевать за одного из рудных князьков. Подумать только, что же они оттуда принесли...
        Он держал крепко - руку никак не вырвать. А кричать уже было поздно. Сверкнув золотым зубом, жрец вынул тонкий кинжал.
        - Вот твои деньги. - Воткнул нож в стол ловким движением руки бородач. И тут же выгреб из карман гору монет. - Хватит, надеюсь?
        Железные монетки рассыпались по прилавку. На них лежало проклятие Королевы Мёртвых. С части из них до сих пор капала кровь - жрец богини, безусловно, получил оплату за свои труды подобающим образом. Тоналнан сжалась и прикусила губу, чтобы не закричать: в кармане зажглась холодным огнём её собственная монетка.
        "Я же невиновна", - пронеслась галопом мысль. "Тяжка не должна желать мне зла!"
        А жрец улыбался и спокойно, как жирный паук тянул рабыню к себе.
        - Не бойся. Это не больно. Хотя, помнится, учитель и говорил, что грешников надо наказывать по всей строгости, но я не он и проявляю сострадание. Госпожа Тяжка - не Красный Крас, и милосердие ей не чуждо.
        Позади вдруг послышался невнятный шум.
        - Тоналнан? - Спросил Ждан. - Всё в порядке?
        Рабыня даже не успела пикнуть, как оказалась с кляпом во рту и на руках у жреца. Бряцанье доносилось из-под его одежды - монеты он сгрёб назад тем же невероятно бывшим движением, что и её саму. За секунды он оказался так далеко от лавки, что Тоналнан даже не услышала колокольчики.
        Жрец скинул её у статуи своей богини. Он провёл по белоснежному камню ладонью и оставил иссиня-чёрный след, что пропал мгновенье спустя. Тоналнан даже не знала, не привиделось ли ей это - так быстро исчезло всякое упоминание о той темноте.
        Странный человек обыскал её и с первой попытки нашёл монетку. Зачем-то попробовал железо на зуб. Взамен Тоналнан приобрела здоровую лопату. Бородач широко улыбался, когда отдавал её.
        - Ты принесёшь мне много, много денег, красавица! Обычно, человек может получить лишь одну монетку от богини. Но ты особый случай - безгрешная, и потому можешь подарить мне вторую! - Он протянул ей инструмент. - Копай. Учитель бы не одобрил, но его с нами нет!
        Тоналнан взяла лопату и, оперевшись на неё, встала. Осторожно вытащила кляп и огляделась. Плоскоголовая Тяжка пристально следила за ними двумя и всем своим видом говорила, что не стоит ничего копать.
        - Разве ты не должен защищать её, слуга Королевы? - Боязно оглянулась она на могилы. Едва ли не большая часть из них была засыпана свежей землёй - после получения монетки тивун Бранимер в надежде избавиться от неё заставил привести кладбище в надлежащий тому вид.
        - Богиня давно мертва, как мёртв и мой учитель. - Он звякнул монетами в карманах и шагнул ближе. - Копай, копай. Ты же не хочешь, чтобы я тебя заставлял?
        Рабыня, помедлив, ударила землю точно у основания статуи.
        - Ничто не произойдёт, не переживай. Бояться тебе некого - кроме меня. - Подбодрил её жрец. - Богиня мертва, мертвы её слуги. Магия их ещё жива, но и это ненадолго.
        Тоналнан легонько надавила. Золотое было близко, и ещё стоял вечер - если повезёт, её могли заметить и спасти. Вряд ли, но больше не на что ей было надеяться. "Я сама напросилась", - напомнила она себе. И, значит, нужно принять происходящее и не винить никого, кроме своего легкомыслия. "Я взяла монетку себе - и на что, собственно, ещё могла рассчитывать?"
        Горка земли тем временем росла. "Я даже ничего не ищу - разве что гнева Королевы Мёртвых". Достаточно ли этого, чтобы получить железную монетку?
        Жрец ответил на вопрос.
        - Да, вполне. Любой живой, что находит путь к земле богини должен быть убит, чтобы сохранить тайну. Даже могила не настолько молчалива, как вечно скитающиеся по земле призраки. На ней надписи бывают, а эти бедолаги как бы не хотели не смогут донести вести об увиденном до всё ещё живущих.
        Опасливо Тоналнан копнула глубже. Каждый миг она боялась, что лопата наткнётся на монетку и считала удары об землю. Рядом вырос бугорок. Статуя истончалась к низу, и рабыне казалось, что вот-вот Тяжка пошатнётся и упадёт лицом в рыхлую землю.
        Но не суждено Тоналнан было получить монетку.
        Из Золотого донеслись крики, пронзающие душу насквозь, а вслед за ними затянутое тучами небо окрасилось цветом огня. Трактир загорелся, а что-то огромное, алое и тёмное одновременно пожирало убегающих людей живьём. Рабыня успела глянуть на горный склон и заметить целую лавину багряных воителей, стремящихся вниз.
        Жрец не говоря ни слова потянул Тоналнан к пещере и почти преуспел - позади прямо на статую приземлился конный лорд. Рабыня даже не успела моргнуть, как её мучитель, обернувшийся первым, вдруг проглотил меч. Кривой, вьющийся змеем клинок будто бы обладал своей собственной волей и вполз жрецу глубоко внутрь - изо рта даже не торчала рукоять. Он упал неестественно прямо у ног рабыне и затих.
        Позади раздалось лошадиное ржание. Липкий страх охватил всё естество рабыни. Что-то ей подсказывало, что существо не любит, когда на него смотрят. И в то же время, оно молчало, но не уходило, словно ждало причитающегося ему внимания. "Всё, как говорили. Они лишь ищут повода убить".
        - Обернись. - Вдруг молвил голос.
        Тоналнан послушно это сделала.
        Статуя разбилась вдребезги - гигантский конь в доспехах стоял над ним. Сверху в седле высился всадник под стать своему скакуну. Двое были до ужаса похожи. Уродства, присущие этой породе будто бы перенеслись и на Конного Лорда - громадные ноги, что завершались скорее лапами, чем копытами, рога, растущие из черепа, гигантские зубы, торчащие изо рта невпопад, всё было точно таким же, и всё же другим. Присмотревшись, Тоналнан различила на воителе доспех, что состоял из переплетений рук, а пальцы превращались в корону. И где-то там глубоко в недрах кровавой брони в щелях меж пальцев сидели два ярко-алых глаза.
        В руке конный лорд держал ещё один такой же меч. Впрочем, ножны приняли его в то же мгновение, что Тоналнан успела испугаться. Конь пронёсся мимо неё, и воитель лениво свесился к трупу жреца. Однако, забрал он не только меч, но и мешок с монетами.
        Рабыня почти закричала, когда почуяла мокрое прикосновение к талии. Казалось, будто из коня - или из доспеха Конного Лорда росли змеи, что обвились вокруг Тоналнан и потянули в седло. Почти мгновенно она оказалась с ног до головы перепачкана в красной краске. Одним могучим прыжком скакун перелетел через многие могилы и ограду. Бедная девушка даже не успела вскрикнуть, как конь пробил чью-то крышу, а затем и стену, чтобы достичь площади.
        Пламя и кровь были повсюду. Стук копыт и крики и рёв пламени смешались в один утробный звук, словно Золотое провалилось в ад и вернулось обратно - изрядно переваренное и облепленное мертвецами и демонами. Мимо пробежала полная женщина. Она горела живьём, и, словно этого было недостаточно, за ней ещё гнался и конный лорд. Топор настиг её за углом, разрубив от плеча до паха. Тоналнан не смогла отвести глаз - те будто окаменели - когда гигантская фигура спешилась и начала набивать прорезь в уродливом шлеме свежей плотью.
        Вдруг хватка вокруг талии ослабла, и рабыня свалилось в красную жижу. Мертвецов вокруг не было, и откуда взялось целое море крови оставалось для Тоналнан загадкой. Всё Золотое окрасилось красным. "Здесь не жило столько людей". У неё было лишь одно объяснение, и то не слишком хорошее - конные лорды, чьи силуэты виднелись в густом дыму, привезли её с собой.
        "Или кровоточит сама земля".
        Она аккуратно подняла голову. Кровь струилась по её лицу. Король этих конных лордов был самым могучим человеком, что Тоналнан только доводилось видеть. На нём не было железных доспехов - только кроваво-красные мясные. Он и его воины были с ног до головы облеплены чужими мышцами и внутренностями, чужая кожа была их плащами и одеждой, а кости были седлом и всё держали воедино.
        Гигант заговорил голосом, не похожим ни на что другое. Свист и хрип, шёпот и щелчки слышались в нём, его отдавало эхом в ушах и внутри головы, он пробирал до костей, а скорость слов постоянно менялась. Тоналнан никогда такого не слышала. Удивляло её и то, что язык конных лордов в его устах звучал невероятно чисто, словно всё, что она слышала сказанным на нём до этой встречи было произнесено с ошибками.
        Конный лорд закинул монетку в рот и захрустел ей. Тоналнан расширила глаза от удивления - впервые она видела, чтобы с подарками Тяжки поступали таким образом.
        - Я чую на тебе клеймо зверя. Чьё оно, краденая пища?
        Угольно-чёрные вертикальные зрачки смотрели на неё не отрываясь. Голос его странным образом стал мягче. Он был заинтересован. "Не убьёт", - поняла Тоналнан и перевела дух.
        - На моём клейме крылья и перья, конный лорд гор. - Ответила она. - Крылья и перья бога далёкого юга. Одного из них.
        Гигант засмеялся, и смех его больше походил на рёв зверя.
        - Гигардал Король Королей - вот кто я. Ты не знаешь меня? Пища всегда невежественна. Перья и чешуя, так? Не слышал о пернатых ящерах. Он ещё один цепляющийся за жизнь бескрылый труп?
        "Не убьёт", - повторила про себя Тоналнан. "Если спрашивает, значит, боится. Гигардал не рискнёт съесть ту, что обещана чему-то сильнее него".
        - Бог моего народа. Я обещанная ему жертва, украденная из храма. - Сказала она. И, подождав, добавила, набивая себе цену: - Я вижу твоего саблезубого зверя, Гигардал Король Королей.
        Гигант сузил глаза. Конь под ним беспокойно рыл землю лапой. Остальные лорды медленно собирались вокруг. Пара из них привела бедных жителей Золотого. Толстушка Марфа, один из подручных Светека, да ещё какой-то шахтёр. Выражение крайнего ужаса не сходило с их лиц.
        - Хорошие глаза. Я не видел твои перья и чешую, но ты разглядела мои длинные зубы.
        - Благодарю, милорд.
        - Видели ли они, куда исчезли воры?
        Волосы на её затылке встали дыбом. От голоса, которым он это сказал, забурлила кровь.
        "Значит, двух странников конные лорды не нашли. Значит, эти двое успели убежать".
        - Из этой долины путь ведёт только в Белопадь, большой город. Полдня пути пешком.
        - Большой город? Всего полдня пути? Да вас здесь как тараканов!
        Позади него кто-то проорал "кровавый пир", и остальные подхватили рёв.
        - Ты пойдёшь со мной. - Закончил он разговор. Голос его был прекрасно слышен даже в оглушающем вое о резне и пище.
        Глядя на этих великанов, облачённых в плоть и кровь, Тоналнан сразу же согласилась. Она лучше пойдёт с ними добровольно, чем её поволокут силой. Развернувшаяся вокруг картина бойни вправила бы мозги на место самому упрямому и бесстрашному гордецу.
        Где-то рядом вновь завизжали от боли и ужаса. Мгновение спустя крик оборвался - а вместе с ним из-за крыши фонтаном вверх брызнула кровь. Конные лорды засмеялись все, как один, и казалось, что земля зашаталась под ногами от этого звука.
        -- БЕЛОПАДЬ
        Царю некогда было отдыхать. Тысячи, если не миллионы дел требовали его немедленного вмешательства. Сотни людей ежедневно просили его о чём-то, что было лишь в силах Бладимера даровать. Везде, где бы он ни останавливался, тут же начинались суды, которые что-то мешало провести ранее. И всегда царь обязан был присутствовать - в конце концов там решалась судьба его подданных.
        "А кто такие подданные? Это как рабы?"
        Племянник Бладимера, Гаврил, был глупым и толстым мальцом, которому в жизни предстояло лишь нести страдания всем вокруг. Это было написано на его лице, руках, в выражении глаз, в манере говорить - буквально во всём были видны все задатки этого княжича. Но в этот раз он попал в самую точку. Да так, что царь не смог ответить внятно.
        Жрец с обильно умасленной бородой принялся наставлять Гаврила о том, что желающему стать царём Красичу не стоит называть рабами свободных людей. У Бладимера было два возражения на этот счёт. Не только эти люди не были свободными, но и Гаврилу никогда не стать царём. Уж Бладимер об этом позаботится.
        Шёл суд. Царь занял место, достойное монарха. Он сидел один, выше остальных, но в то же время в окружении дворян и бояр и свиты. Они сидели всего чуть-чуть выше, чем где стояли стражники и подсудимые и лишь немногим ниже, чем судья. Но Бладимер был выше всех на своём троне - бояре не поскупились и купили для этого случая, возможно, единственного раза, когда это роскошное кресло вообще будет использовано, настоящее произведение искусства.
        Все благородные сидели сбоку - сегодня, к счастью для Бладимера, они лишь наблюдали. Обычно приходилось судить, судить, судить, тратя время впустую на бесполезных людей. Царь не считал нужным присутствовать на самодеятельности местных бояр, но был вынужден это делать. Война оказалась идеальным способом изучить свои владения. Когда-то ему казалось, что в кровопролитии нет ничего, абсолютно ничего созидательного - но стоило ему самому попробовать начать боевые действия, как царь неожиданно понял, что был не прав.
        На войне дворянчики заключали союзы между собой ради взаимного процветания, бояре - наживались на продаже оружия, доспехов, лошадей и снабжения, обычные люди и вовсе оказались самыми мерзкими из всех "созидателей" - некоторые безродные сыны не только присматривали себе новый домик, но заодно и жён. Порой Бладимеру казалось, что "своих" он убил даже больше, чем "чужих".
        "Казнил", - поправил он себя. Конечно, казнь же не убийство. Каждого насильника, каждого мародёра, каждого дворянчика, которому не посчастливилось быть замеченным зоркими глазами царя за участием в массовом веселье он отправил на виселицу. На сердце становилось тепло, когда он вспоминал выражения лиц своих советников, увидевших такое "самодурство".
        Посмевшего так отозваться о своём царе Бладимер просто утопил. Возражений больше не было.
        Вполуха он следил за судом, за запинающемся судьёй, за оборванцем, то ли укравшем овцу, то ли изнасиловавшим пастушку (то ли это дело было сделано с овцой), и не понимал, зачем вообще нужен этот глупый суд. Голову с плеч - и проблем больше нет. Но царь не вмешивался, ибо ценил минуты покоя.
        На войну со своим вассалом - а по-нормальному, тивуном - он повёл пятидесятитысячную армию. Слишком много солдат, казалось всем. Но царь не хотел рисковать. Надеяться на удачу - удел глупцов. Бладимер взял ровно столько солдат, чтобы не пришлось трястись за свою шкуру и не испытать унижения, если бы осада затянулась. Красный Крас уберёг от этих напастей - но что бы произошло, если бы удача отвернулась от царя?
        И опасаться такого исхода были все причины. Рыцари, чьими символами были лук и башня, держали оборону над стеной тысячелетие, если не больше. Короли приходили и уходили, вокруг разливались реки крови или же сгорало всё дотла, стены покрылись трещинами от старости, а рыцари всё ещё были здесь, благополучно пережив всех своих хозяев, врагов, друзей и чёрт знает что ещё.
        На самом деле, стены было две. Громадный разлом в земной тверди, и на его краях - высокие стены, а между башнями были протянуты верёвочные мосты. Царь вдоволь насмотрелся на бездну в этой войне. Осколки чего-то древнего были рассыпаны там, далеко внизу.
        Враги защищались отчаянно и яростно - но в конце концов все их усилия, все ночные вылазки, все орудия на башнях, всё их мастерство с луком оказались бесполезны против военной мощи царства. Грандмастер Вергил со стен подбодрял своих верных рыцарей историями об их великом прошлом, о том, что они побеждали противника куда суровее и сильнее Красичей, что ещё ни одной армии мира, сколь бы сильна она не была не удалось подчинить их силой - и всё одно бывшие крестьяне смешали с грязью их древние штандарты и разобрали на запчасти доспехи с историей в пару столетий.
        Последних защитников царь сбросил в бездну. Он не знал, что защищали рыцари, не знали и они сами. "Так узнайте же, и больше не забывайте!", - сказал он, прежде чем отдал приказ скинуть вниз раздетых догола благородных воителей. Грандмастер успел избежать этой участи. Предатель в его рядах - новый тивун правой стены - пожалел бывшего господина и подарил ему лёгкую смерть.
        Так Бладимер закончил многовековую историю рыцарей лука и башни жирной точкой. То, что тысячи лет пытались, но не могли сделать короли древности, он сделал за полгода. Книга, в которой записывали свои доблестные деяния грандмастера и магистры ордена, а также их герои, оказалась заляпана кровью во всех смыслах. Буквально промочена в ней, чтобы эта красная жирная точка перечеркнула всё, что существовало на бесчисленных страницах до неё. Царю понравилась та лёгкость, с которой это удалось совершить. "Если бы только всё, что я задумал, сбылось так же просто".
        Один подсудимый сменился другим. Приговор был вынесен весьма мягкий - насильник отделался обещанием жениться. Царя это привело в ярость, но кое-как он сдержался. "Это же не мой суд", - напомнил он себе, - "так зачем мне в него лезть?" Зачем нужна эта комедия, если всё закончилось миром? Зачем тратить чужое время на такую чушь?
        Но внутри кто-то говорил голосом супруги: "всё хорошо, что хорошо кончается". И Бладимер хранил молчание, закипая лишь внутри.
        А следующее дело было и того краше: один крестьянин украл у другого мешок зерна ещё весной, а теперь требовал весь урожай соседа. Или хотя бы "половиночку", как выразился он. Царь бы наказал обоих за столь вопиющую жадность. И самого судью - в своём стремлении показать Бладимеру свою справедливость он старался сверх меры. Не было в нём желания наказать виновных - лишь одно угодить царю. Судья решил, что вор должен ограбленному мешок зерна.
        А советники восторженно шептались. Племянник Гаврил впитывал эти разговоры, словно губка. "Справедливость - это когда всем хорошо!", - недавно ошарашил царя он. Бояре - главным образом Белевичи - потирали руки в предвкушении. "С него нам надо брать пример!", - говорил посланник от родни из-под Белева - во владении их был такой гадюшник, что вспомнить его название царь не мог даже если бы очень захотел. "Действительно нужно", - подумал Бладимер. Крестьяне бежали оттуда, словно там объявилась чума.
        - Как зовут этого судью? - Спросил племянник вслух.
        Сидевший рядом боярин - мелкая и дешёвая сошка - принялся тут же строить свой ответ.
        - О, вы знаете, он - настоящая находка, мастер своего дела! Справедлив, как...
        - Бузимил Доляныч. - Перебил царь. - Его мать и бабку сожгли за колдовство.
        "И потому справедливость для него превыше всего".
        Бладимер весьма щепетильно относился к вопросу о своей безопасности. И потому он знал всё обо всех - его верные рыцари находили всё, что только царь не просил узнать. Дворянин, и не самый безродный, при деньгах, но и без семейных владений - этот Бузимил оказался без матери в раннем возрасте лишь потому, что когда-то отец царя нашёл причину осмотреть свои земли от края до края. Верховный жрец в те времена уже был верховным жрецом, но ещё интересовался делами земными - и потому неизменно находил то там, то тут ведьм и колдунов. Холстейн и его ведьма бывали тут, а мать и бабка Бузимила имели глупость почивать их хлебом и солью.
        Вернее, пивом и мёдом. У этих двоих были страннейшие вкусы, и все знали о них. Особенно, живущие вдоль дорог и судоходных рек, где бродили Холстейн и его ведьма. Мостовые люди всегда отличались своей простотой, за что платили и платят по сей день.
        Бородатый папаша тогда словно стал тенью Холстейна. Или его ведьмы. Везде, где бывал Хол, вскоре загорались костры. И все из них Бладимер видел своими глазами. Глядел на них, вцепившись в нянькино платье, и из глубины души его доносился голос, что люди эти горят за плохое, неугодное богам - и самое важное, Красному Красу - дело.
        В одном лишь провинился отец. Вместо того, чтобы выждать время, а потом сжигать, он следовал за Холстейном и его ведьмой по пятам. Матушке это стоило жизни. И отчиму тоже. Оба, и Бладимер, и его отец поняли свой урок. Вот только если один поклялся никогда больше не совершать таких ошибок, то другому показалось, что время было неподходящее для столь решительных мер, и он решил подождать.
        Это было восстание, жестокое и страшное. Красич пошёл на Красича, одна половина страны навалилась на другую. В жерновах войны погибли десятки городов. "Всё, что им было нужно - повод для войны". Действительно, кому есть дело до грязных холопов? Ни их жизнь, ни их смерть им не принадлежат, и потому князья никогда не брали их в расчёт в своих интрижках. Только в этот раз кто-то заступился за честь сожжённых - одной рукой. А другой, железной, восставшие сжигали города - те, что осмелились стоять за царя и верных ему князей.
        Если верховный жрец сжёг десятки, то мятежные князья - сотни тысяч.
        Война была неизбежна, и в её преддверии отец укреплял власть Красичей там, где она ослабла из-за Холстейна и его ведьмы. Но очередное кольцо цикла от этих действий только сместилось ближе - и мятежные князья превратили полстраны в руины.
        Бладимер будет действовать тоньше, чем его папаша. Враги даже не поймут, что их убило.
        - Г-государь, ваша чаша...
        Царь посмотрел на руку. Побелевший от страха советник был прав - Бладимер слишком глубоко погрузился в мир грёз, а в ответ действительность столь же глубоко вгрызлась в него осколками стекла. Вино и кровь, одинаковые на вид, стекали вниз и пачкали белоснежный пол.
        Государь встал, повелел прибраться, и ушёл. Суд наводил на него тоску.
        Почти не существовало того, что бы её не наводило. В последнее время, когда супруги нет рядом - лишь одна вещь радовала его взор. Войско, его детище. Чего бы не желали отдельные воины, оно перемалывало их волю в одно целое. Вся рать не могла взбунтоваться - её тут же бы уничтожила вторая половина и восстановила исходный замысел. Даже если вся она погибнет, но выживет лишь один ратник - впрочем, будет достаточно того, что останутся воспоминания - даже тогда система восстановит себя.
        Царь любил своё войско, очень сильно любил. Ненависть же его касалась отдельных её винтиков, которые было легко заменить. Система была совершенной - а вот детали попадались с браком.
        По бокам выросли две тени - самые доверенные воины царя, тёмные братья, что несли службу подле него. Их звали Вепрь и Голубь, а где-то в ещё более глубокой тени выжидал Лев, всегда готовый всадить стрелу в чьё-нибудь сердце. Царя удивляло, как его предшественники обходились без таких телохранителей. "Боялись предательства", - было наилучшим объяснением. Это подчёркивало глупость прошлых царей - верность тёмных братьев не знает пределов. Шанс закончить, наконец, свои скитания по миру они считают неоплатным долгом, и потому до тех пор, пока существуют в Стоградье цари и Красичи тёмные братья всегда будут верны им.
        Бладимер прошёл к реке, чтобы омыть руку. На дороге за ним остались пятна крови и стекло. Отсюда, с укреплённой дамбами реки как с холма открывался замечательный вид. Как закончился бесконечный дождь воздух прояснился, и, казалось, можно было рассмотреть всю долину от края до края.
        Здесь жили и работали другие верные слуги царей. Когда-то даже до сюда дотягивался Гиблолёс, но пришёл Крас и сжёг его дотла - вместе с неописуемыми ужасами внутри. Мостовые люди признали власть тогда ещё Триградья, радостные, что страхам пришёл конец. Бладимер улыбнулся своим мыслям. "Холстейн не стал бы героем, если бы ужасы исчезли". Спустя столетия выяснилось, что ведьмам и их зверушкам Гиблолёс был вовсе не нужен, а чертям без вековечных и гнилых деревьев с их обитателями даже проще.
        Царь наслаждался мгновениями покоя. Даже столь злые мысли были приятны - глядя на свои владения, на своё детище, палатками разросшееся на много вёрст вокруг, Бладимер отдыхал телом и духом. Река жгла раненую руку, но в то же время унимала боль прохладой. В кристально-чистой воде тоненькой струйкой текла кровь.
        Но мгновения, как бы не хотелось царю, не длились вечно.
        - Государь! - Советник трусливо сбавил ход, как только заметил подле царя тёмного брата в маске. - Государь... Ваше присутствие на суде необходимо! Ваши подданные воспримут его как великую честь, они мигом забудут ложь, что о Вас...
        "О, да. Ложь", - царь ненавидел своих чиновников за это. Столь они погрязли в лизоблюдстве, что даже если Бладимер не видел ничего плохого в том, чтобы его звали тираном, они всё равно называли это ложью. Слишком уж привыкли, что людям нравится лесть. Предыдущие цари вскормили себе потрясающих в своём уродстве советников.
        И потому, похоже, и погибали так часто не своей смертью.
        Царь махнул советнику рукой возвращаться. Склонившись, тот попятился обратно. Бладимер на прощание взглянул на оба солнца. "Кто вообще додумался считать их моими предками?", - ухмыльнулся он.
        Красное пятно уже отмыли слуги. Подсудимых стало двое - братья, которых обвиняли в убийстве сестры из-за наследства давно погибшего отца. Судья был строг, как и подобает в таких делах. "Хоть в чём-то мы согласны", - подумал Бладимер. Когда братьям дали слово - одно на двоих - они признали свою вину. Судья приказал казнить их завтра утром.
        - Какое ужасное преступление! - Заявил один из советников. Громко и отчётливо - специально, чтобы царь услышал и отметил именно этого своего слугу среди прочих. - Покуситься на свою кровь - самое страшное в глазах богов.
        У Бладимера не было сил смеяться. "Мы, Красичи, потомки Красного Краса. Братоубийство у нас в крови". Не было в истории более жестокого к самому себе рода правителей, чем они, властители Стоградья.
        - П-простите, государь? - Замерли советники в нерешительности.
        Царь понял, что говорил мысли вслух. Снова. Так сильно они одолевали его, что череп не мог их сдержать, и они лезли наружу в каждом слове, каждом жесте. Бладимер знал, что произнёс "убить их всех!" - именно об этом он и думал.
        Чиновники, подумав с мгновение, закивали головами. Да, царь одобряет решение судьи. Как же иначе с братоубийцами? Их должно ждать самое суровое наказание.
        ***
        Лошади - если так можно было назвать этих монстров - чуяли кровь. Украденная пища не знала, откуда пришло это чувство. Наверное, оно витало в воздухе. На боках их была пена, а в глазах - даже в пустых глазницах некоторых из скакунов - читалась жажда.
        Дым и пепел так и не исчезли, хотя Золотое осталось далеко. Трупы и реки крови тоже - Лошадиные Лорды тащили за собой всех мертвецов, что только могли. Связали их цепями, щупальцами, пробили крюками и когтями, везли на себе и своих конях. Кто-то ел мертвецов прямо на ходу. Тоналнан видела, как кто-то в окровавленном доспехе из плоти раздувался от съеденного мяса.
        - Вперёд! - Ревел Гигардал, король королей. - За мясом и кровью!
        Многоголосая орда ответила воплем. Горы заплакали кровавыми слезами от него.
        Лошадиные Лорды Гор врезались в лагерь врага и смели его огненной лавиной. Дым застлал небеса, и всадники двинулись дальше. Горы трупов росли прямо на глазах. Пригород просто утонул в ужасе, что несли демоны.
        Хаос и паника поднялись по всему городу. Колокола зазвонили о помощи - или же заранее отпевали своих защитников. Огонь перекинулся дальше, через реку, а затем и спустился в неё чтобы выжечь что-то внутри. Только затем Лорды перешли реку - и тут же напали на укрепления с их беспомощными защитниками. Их смели и не заметили.
        Лишь чудо могло спасти людей. Ливнем крови влились в город всадники. За ними не оставалось ничего.
        Солдат была тьма, и стояли они насмерть. Но и этого было недостаточно. Рыцарские копья изобрели Лошадиные Лорды, и как их истинные мастера не было такой преграды, сквозь которую не смогли бы пробиться всадники. А там, где было слишком тесно для копий шли в ход кривые ржавые клинки, что рвали на части любой доспех и любую плоть.
        - Победа близка! - Кричал Гигардал.
        Напротив явился сам царь со своей дружиной. Он бросил вызов королю королей, послав самого сильного из своих воинов. Только чудо могло спасти, и на него царь и уповал. Тоналнан осталась в седле - Гигардалу было абсолютно безразлично, кем считают его врага другие враги. Всё кровь и мясо, всё пища. Зачем же знать, что она думает?
        Гигардал убил богатыря одним взмахом. И помчался вперёд на царя, чтобы прикончить труса.
        Король королей пал в тот самый момент, когда почти обагрил свои руки королевской кровью. Щит короля, вернейший его рыцарь, великан в панцире из сотен слоёв кожи, ударил в спину и положил конец правлению своего сюзерена.
        Конные Лорды Гор загрохотали смехом, а вместе с ними и город затрясся от мощи. Великан смеялся громче всех, а рядом с ним и его сообщники - Лорд в железе, что имел больше пяти глаз, и человек, сотканный из волос. Тоналнан не знала их имён - не знал их и Гигардал. Он рассказал ей о них, о том, чем они были.
        - Поход! Поход! - Сотрясали землю лапы лошадей. - На юг! На юг!
        - Он пал! Никто не помешает нам отдать должок! - Завопил щит короля. - Конец правления тирана!
        Тоналнан притворялась мёртвой. В обнимку с новым хозяином она пыталась спастись от разверзнувшегося сверху ада.
        -- КРАСОВ
        Под Совиной башней что-то горело. Там, куда не проникает свет и куда не успели рискнуть залезть стражники, из этой дыры в неведомые глубины поднималась к небесам мгла. Столицу вновь заволокло пеплом и дымом.
        - Как зима. Только жарко очень. - Шутил Камижн, обливаясь потом.
        На землю без конца падали хлопья чего-то, что сгорело в недрах. Вентиляция выталкивала это вверх и накрывала им весь город. И никто не знал, как прекратить эту зиму. Шиниж хотел спуститься вниз, но его остановил Гладеж. Сказал, что сначала нужно вернуться в свою башню.
        - Без масок туда не стоит лезть. Один дурак уже успел, и теперь за ним ухаживают жрецы. Он весь почернел, и едва ли сможет выжить.
        Впрочем, кое-что бедолага успел вынести из дыры. Зеркало, оплавленное по краям. Что-то было нарисовано на его поверхности, но краску сожрал огонь. Внизу был целый лабиринт, почерневший от пламени, и всюду висели зеркала, а пол был усыпан их сплавленными воедино осколками.
        Шиниж видел вместо своего отражения чью-то тень. Конечно, тень ему только казалась - зеркало было столь изуродовано огнём, что при желании в нём можно было разглядеть что только угодно.
        - Погляди на это. - Протянул Шинижу какую-то толстую книгу напарник. - Дневник Вотяты.
        - В городе его уже зовут Чернокнижником. - Улыбнулся Камижн, словно пошутил. - Ну, понимаете. Чёрная, то бишь обожжённая, книга.
        "Значит, кто-то уже проговорился". Много людей успело побывать у башни, и не только братья. Кто-то да должен был проболтаться о всех тех вещах, что нашли в кучах пепла, вплавленное в стены и - что самое удивительное - в огромных огнеупорных сундуках. Крарлен успел пронести в Совиную Башню целую гору странных вещей. Для чего они нужны не знал никто; даже те из них, что не тронул огонь, оставались загадкой.
        Камижн оставался беспечен и бесполезен даже в такой ситуации. Он занимал место Старшего Брата потому что больше не было никого, кто полезен Мичиру и достаточно послушен. В силу его бесполезности он занимался тем, с чем мог справиться и мальчишка - смотрел, чтобы все братья были на своих местах и доставлял посылки и сообщения от Мичира. Это точно не то, что Шиниж ожидал от должности Старшего Брата.
        - Погляди. - Повторил Гладеж. - Возможно, Вотята закодировал какое-то послание.
        - Разве я имею на это право? - Взвесил в руках дневник Шиниж.
        - Ты мой напарник.
        Камижн решил было что-то сказать, но вовремя замолк. Он словно пожал плечами - не его дело.
        - Что с ней не так?
        - Страниц нет, но нет и следов того, что их вырвали. - Ответил напарник.
        Шиниж заглянул в книгу - быстро и не вчитываясь. Дневник начинался со второй страницы, пропускал до восьмой, а затем шёл с тринадцатой как положено. Между листами всегда было одинаковое расстояние, не было рваных огрызков на корешке - как и сказал Гладеж.
        - Её нашли в сундуке. Потому и не обгорела. - Догадался о незаданном вопросе он. - Все ученики Вотяты сгорели вместе с ним.
        "Так что допрашивать некого".
        Они вернулись обратно в Тёмную башню. Камижн пришёл сюда именно за этим - он должен был привести к Мичиру напарников. Снова что-то срочное. Посланник наотрез отказывался говорить об этом. Уж что-что, а мозгов держать язык за зубами у него хватало. Мичир не стал бы церемониться с ним и вырвал с корнем, если не оторвал с головой.
        - Вообще-то нужен только Гладеж. - Заявил толстяк. - Ты свободен, Шиниж.
        - Изучи дневник. - Бросил напарник на прощание.
        ***
        Большую часть стражи вывели из города. Нетрудно было догадаться, зачем. Царица в день пожара оказалась за пределами Красова, и, чтобы уберечь себя от опасности решила погостить во владениях того боярина, что посещала. Даже ходили крамольные слухи, что она и подстроила пожар. Теперь, когда всё улеглось, она возвращалась назад. Стража же была нужна, чтобы обезопасить Емельяне путь во дворец.
        Шиниж видел маску напарника ближе всех к карете царицы. Неудивительно, ведь Гладеж был самым доверенным лицом Мичира. Патрулей же, особенно, за стенами города стало гораздо, гораздо больше. Кое-кого даже лишили отдыха, чтобы укомплектовать патрули.
        Один Шиниж, казалось, остался без дела. Он пользовался этим и заводил дружбу с Третьяком пока никто не видел. Большую часть времени царский палач проводил внизу, в темницах, обустроив там себе настоящие хоромы, благо жалование позволяло, и занимался любимым делом. Жену и детей он давным-давно оставил где-то наверху и едва ли помнил их лица. Палач говорил, что шлёт им столько денег, чтобы они себе ни в чём не отказывали. Брату стражи же казалось, что это было откупом. Третьяку так надоел надземный мир, что он убежал жить в темницы, где время застыло в скорби о прошлом, и слал откуп любому человеку, что мог лишить палача удовольствия не вспоминать о настоящем.
        Палач жаждал остановить время, и, казалось, весьма в этом преуспел - ни один из редких посетителей темниц не мог точно сказать, сколько Третьяку минуло лет. В Тёмной Башне перешёптывались о веках. Кто-то в Красове в шутку говорил, что палач был здесь ещё до Красного Краса. Глупость, если подумать: зачем строить крепость вокруг жилища палача?
        - Погляди на это. - Показал Шинижу какую-то потрёпанную бумажку слепой палач. - Одно из любимейших в моей коллекции.
        Щурясь в полутьме, стражник поднёс текст почти к самому носу. Третьяк писал мелко, как курица лапой, вовсе не заботясь о том, смогут понять его почерк или нет прочитавшие писанину. Он был слеп, и никогда не видел, что выходит из-под его руки. Уже удивительно, что он умел писать, но ещё более то, что даже без зрения он сохранил это умение. Часто его можно было заметить за письмом. Третьяк насвистывал себе под нос какую-то милую мелодию и чиркал пером букву за буквой.
        Всюду по подземельям с потолка свисали цепи. Тонкий их перезвон, скрипы решёток создавали давящую атмосферу. Палач знал каждый закуток своего обиталища, и, говорят, он поймал всех заключённых, что пытались сбежать от него. Редкие посетители любили носить мягкую обувь - тут и там камни из пола были вывернуты. Слепой знал все свои маленькие ловушки, а вот зрячие в полутьме постоянно бились о них ногами.
        Хозяин темниц подходил им не только духом. Его тело было странным для человека - или же так падали на него тени факелов. Непропорционально длинные руки, постоянно согнутые шея и спина, скрытые за копной соломенных волос пустые глазницы - каждая деталь создавала монстра. Когда в тёмных коридорах подземелья бродило это чудище, то пугались лишь немногие. Когда же Третьяку приходилось выползать на поверхность, чтобы выполнить свою работу, то толпа зевак собиралась смотреть скорее не за казнью, а за самим палачом.
        "На глазах всего царства полетела царская голова". Третьяку однажды довелось казнить целого царя. А до этого - пытать на радость толпе, что называла бывшего своего государя корнем всех бед. Буземил провинился тем, что казнил слишком многих. В бумаге были записаны и слова царя. Под пытками он вспомнил каждый случай, каждый костёр, что зажёгся по его приказу.
        "По недосмотру! Я виновен лишь в том, что не остановил его, брат". Даже под пытками царь оставался величественным, как и подобает наместнику Красного Краса. Жену его назвали ведьмой, что подговаривала Буземила убивать невиновных, за что её и сожгли у него на глазах. Когда пелена с них не спала - ибо её и не было - уже царя приговорили к смерти. Но сначала - к пыткам.
        Третьяк повиновался без возражений. Заковал брата в кандалы и подверг почти всему, что требовала толпа. В угаре расправы та желала страшные вещи. Всё, что палач пытался спасти - это лицо царя. То самое, которое приглянулось царице.
        - Мне нравится это воспоминание. - Признавался Третьяк. - Столько эмоций! Стоит вспомнить, и как будто видишь его как наяву.
        В конце толпа разбушевалась не на шутку. Победители, Красичи по крови, что казнили безродного царя, приказали выжечь палачу глаза. Он хоть и показал свою верность новой власти, а был кровным братом казнённого. Он не любил выходить наружу ещё тогда, а потому пытал до смерти. Никто никогда не возражал, кроме пары случаев, когда царю необходимо было показать народу казнь. "Во избежание", - наградили его за верность Красичи. С тех пор Третьяк ходил слепым.
        "Тогда он уже был уродлив", - вспоминал слова запамятовавших эту "славную казнь" стариков. С тех пор Третьяк жил в безвременье, - "Всё, что я вижу теперь - это пламя".
        Большинство его записей, впрочем, никак не упоминали палача. Чистые истории узников темниц, рассказанные под пытками, порой - и добровольно, через прутья решётки. Богатая коллекция человеческих страданий леденила кровь. Мёртвые тела уходили в землю, пятна крови в клетках отмывались, крики забывались и возвращались лишь во снах - а истории на бумаге жили вечно.
        - Нет, не пороки этого мира я собрал у себя, Синица. Я вижу из своей берлоги целый мир, каждый его закуток. Я слепой, если ты не заметил, но всё прекрасно вижу и помню.
        Шиниж нашёл записи об истории одного из узников Третьяка, что всё ещё находится здесь. Ольга была не единственной жертвой - иностранцы, что выпросили у царя разрешение посетить свою святыню где-то на севере царства, тоже попали под раздачу. Их лидера посадили в темницы к Третьяку, а остальных пилигримов - под опеку стражи. Им не повезло, что они захотели подзаработать на долгую дорогу. На потеху зевакам они показывали своё искусство. Мертвоязычные возвращали к жизни трупы всевозможных животных, что выставили в клетках и продавали любому, кто был готов заплатить.
        "Жалею, что мой любимый ученик избежал участи своих товарищей. Один он точно погибнет. Две его подруги уж точно ему не помогут замирить святыню". Третьяк не любил имён и названий. Истории, выходящие из-под его пера, не имели ни времени, ни места, ни каких-то отсылок к людям и событиям, но определённо где-то и когда-то происходили. В пределах подземелья существовал целый мир, где цари и их семьи сидели в одной клетке с героями побеждённых восстаний, а редкие нынче змееборцы - со лжепророками, избравшими горних змеев своими богами.
        Мертвоязычный признался о многих, многих вещах. Его история была особенно длинной. Что странно - ведь Третьяк едва ли мог заставить колдуна признаться хоть в чём-либо. Он сделал это добровольно: может, из какой-то непонятной мудрости, может, стражники обещали ему, что казнят его учеников. Зверинец весь сожгли. Правда, ходили слухи, что-то гигантские пауки разбежались по канализации и по ночам ловят кошек и собак, даже маленьких детей себе на пропитание.
        Обвиняли его в помощи ведьме. Его и неудачливого астронома, что на той же площади говорил о наступлении ночи на юг, плохом урожае и всём-всём-всём. "Я привёл её в город. Чтобы пить людские души вместе во имя злых богов", - признались оба из них. Мёртвоязычный пытки пережил, в отличие от хиленького астронома.
        Все истории так или иначе походили на эту - обвиняемый в чём-то немыслимом рано или поздно признавался и раскрывал всю свою жизнь. С самого начала, с родной деревни в вековечном лесу, через тысячи путешествий на север, через земли царей и цариц, до бесчисленных вариаций одного и того же.
        Но больше всего он жалел о потерянных учениках. "Они знали, что такое жизнь и смерть. Их ждало блестящее будущее, но без моей помощи юные головы быстро себя потеряют. Впрочем, сбежать было их выбором, и я так и так не имел права решать за них". Темницы же он считал концом своего пути. "Здесь я хочу остаться. Это место отдыха для таких, как я, почти вечных существ, что предпочли покой суете".
        Мертвоязычный жил очень, очень долго. Его история заняла просто безумно много места. Кому, как не ему, видеть, что ничто никогда не меняется?
        - Вовсе не обязательно жить так долго. - Рассмеялся Третьяк. - Я прожил совсем ничего, а знаю почти всё на свете.
        - Тогда ты должен знать, зачем я здесь.
        - Повидаться с Ольгой-ведьмой? Да пожалуйста. Только не вздумай делать ничего плохого - за неё мне голову открутят. Я бы и рад, сам понимаешь, но жизнь мне дороже.
        Шиниж не упустил свой шанс. Третьяк отвёл его в самый дальний угол подземелья, где паутиной переплетались цепи. Камеру хорошо было видно издалека, потому что палач уставил её свечами. Ольга словно восседала на алтаре, как жертва кровожадным богам.
        Женщина дёрнулась, когда услышала шаги, и уставилась на посетителя.
        - Кто это?
        Стражник замер. Такого он не ожидал увидеть.
        "Нет, невозможно", - закрыл он глаза, пытаясь прогнать наваждение. Но Ёная не пропала. Ведьма, показалось Шинижу, его узнала, хоть и видела лишь раз и мельком. "Какой смысл?", - пронеслось у него в голове. "Они схватили невинную. Это все видели, все. Почему же здесь сидит Ёная?"
        Третьяк оставил их наедине и ушёл по своим делам. Шиниж понял теперь, почему тот был таким довольным. Ведьма жила много дольше, чем мертвоязычный. История её должна быть длинна и запутана - как он любит.
        - Как?
        - Что "как"? - Нахмурила ведьма густые брови. - Ты о чём, тёмный брат?
        Шиниж пропустил мимо её ошибку.
        - Почему ты здесь?
        - Меня поймали. Раскрыли и посадили в клетку.
        - Но Ольга...
        - Это я. - Ёная вздохнула. - Уже и забыла, что у вашего брата чутьё на ведьм. Обычно мы с вами союзники, чего я и ожидала, но, похоже, царю вам нравится служить больше.
        Стражник не понял.
        - Ты знаешь, что тебя сожгут, ведьма?
        - Конечно. Третьяк мне это говорит по три раза на дню. - Она склонила голову. - Говори, что ты хочешь узнать. Не трать моё время на глупые вопросы.
        - Зачем ты их выжгла, ведьма? - Спросил Шиниж про убийства и про пожар.
        - Прости, но... попробуй задать другой вопрос. - Покачала Ёная головой. - Не получится объяснить. Я знаю, что произойдёт. Это то, что составляет меня, и другим людям покажется полнейшим бредом. Ты не поймёшь, тёмный брат.
        - А ты попробуй. - Попросил Шиниж. - Я слушаю.
        Ведьма посмеялась, но, тем не менее, действительно попыталась рассказать.
        - Единственный случай, когда человек, подобный тебе, может увидеть своё будущее - это когда оно встанет перед ним на расстоянии вытянутой руки. Когда на лесника навалится медведь, когда человечек увидит когти и клыки и тушу зверя, тогда он и поймёт, что ждёт его. Но что увидит в звере кто-то другой, кто-то, кому грозит совсем другая смерть? Лишь опасность, то, что, возможно, медведь и его загрызёт, если он сунется спасать лесника. В данном случае нет никаких обязательств. Нет того трепета перед неизбежным, что сковал лесника в лапах медведях. Разве ж это будущее? Так, неопределённость.
        Шиниж сделал единственный, как ему казалось, логичный вывод из её слов - она боялась смерти, которая подобралась к ней очень, очень близко.
        - Ты их выжгла, чтобы избежать смерти?
        - Нет, Синица, нет. Люди видят будущее лишь один раз в жизни - перед самым её концом. Но я видела свою бесконечно долгую жизнь, а не неизбежную смерть.
        Шинижа покидало терпение. Если ничего не угрожало ей, то какой был смысл?
        - Зачем же, ведьма?
        - Они были должны мне. А потом я забрала и то, что составляло их естество - ту огромную дыру в земле, что вырыл Вотята, и всю поганую семейку Крарлена. Потому что пришло время уплаты. Вся я затрепетала, как только вспомнила о нём, так много от этих двух мне было обещано. И не спрашивай, для чего мне собирать долги - сам смысл их в том, чтобы когда-то быть собранными.
        - Ты уклоняешься от ответа.
        - Я ответила. - Вздохнула Ёная. - Об этом я и говорила. Ты воспринимаешь как бред то, что для меня имеет смысл. Выжечь их я имела все основания - обязана была, ведь они мои должники, что обещали мне всё взамен на что-то. Кто-то - то есть я - необходим для этого, а раз так, то и иначе я поступить не могла.
        - Что случится, если они не вернут долг? Ты потеряешь силы?
        - С чего бы вдруг? Пойми, глупый тёмный брат, что это закон мира. Если долги не платят, то мир потеряет смысл. Вот зачем ты поклоняешься своему богу, затем же я и выжигаю задолжавших мне. - И замерла с таким выражением лица, будто стражник обязан всё понять. Когда же Шиниж ответил ей всё тем же взглядом полным вопросов, она раздражённо продолжила. - Потому что это правильно, потому что иначе нельзя. Некому этим заниматься, кроме меня. А если будет по-другому, то ты перестанешь жить, но будешь видеть лишь картинку чьих-то чужих жизней, растворишься в их потоке без ответов и вопросов. Потому что это - твоя суть. Без поклонения твоему богу не будет тебя. Без выплаты долгов - меня.
        Шиниж замотал головой. Ведьмы и есть ведьмы. Отец как-то рассказывал историю об одной из них - колдунья была точь-в-точь такой же. Их сложно понять человеку, в них нет ничего святого и постоянного, зато они обладают просто невероятным умением выворачиваться из любой передряги. Со стороны кажется, что в их действиях есть какой-то неуловимый смысл, но на деле человек, подобравшийся к разгадке слишком близко понимает, что что ничего нет, а ведьмы так живут. Шинижу стоило поверить отцу - правда, тогда он ещё не встречал существ, что мыслили иначе, чем люди.
        - Ты собираешь долги просто потому, что собираешь. - Подытожил он. - У тебя нет никаких оправданий. Что ж, желаю гореть ярко во славу бога-солнца.
        Ведьма засмеялась.
        - Как я и предвидела, ты не понял.
        - Куда исчезла Ольга? - Спросил он. Ведь женщина жила в Благой четверти уже тридцать лет. Не может быть, чтобы ведьма все эти года пряталась за этой личиной.
        - Не было никакой Ольги. - Вздохнула Ёная. - Ты не веришь, что я говорю правду, но всё равно спрашиваешь меня, а не кого-то ещё, в надежде, что я сжалюсь и скажу то, что ты хочешь услышать. Почему бы тебе самому не сказать то, что ты желаешь услышать? Так делают все разумные существа, кроме разве что людей. Вы же раз за разом задаёте одни и те же вопросы в надежде, что ответ изменится. Это я и люблю в людях.
        - Сколько лет ты была Ольгой?
        - С самого моего рождения. Но этот ответ тебя же не устроит, верно? - Качнула она головой. - Сгинь, страж. Даже моей любви к людям есть предел, и он - бесконечно глупые вопросы. Прими на веру, то что я говорю, и умести это в своей голове. Противоречий нет, а, значит, когда-нибудь ты поймёшь. А пока... обязательно посмотри, как я буду гореть. Ты же этого хочешь - так не забудь об этом!
        Вдруг подул ветер, и свечи затухли. Шиниж схватился за меч и обернулся, но это была ложная тревога. Ведьма зевнула и легла головой на гнилую солому - спать. Ёная словно обратилась грудой тряпья, так, что под большой робой едва ли можно было разглядеть что-то ещё.
        - Я не буду просить пощады. Просто знай, Синица, что если бы не я, то это сделал кто-нибудь другой. Так или иначе должно быть равновесие. Просто я сознательна, и взяла ответственность за него на себя.
        - Зачем ты это говоришь?
        - Ты попросил рассказать причинах - я и рассказала. И не забудь - я не оправдываюсь. - Зевнула ведьма. - Люблю людей. Если не буду хоть как-то выражать эту любовь, то не смогу быть собой.
        Шиниж всё равно не понимал.
        - А ты попытайся. - Ведьма закрыла глаза и больше не отвечала.
        Третьяк прохлаждался подле клетки мертвоязычного.
        - Разреши мне её сторожить. Она должна поплатиться за свои дела. - Сказал Шиниж. - Ведьма хитра, и обмануть слепого ей не составит особого труда.
        - Он не слеп, стражник. Кто бы ни попал в паучьи сети, даже другой паук, он всё равно обречён. - Сквозь решётку произнёс мертвоязычный. Шиниж мельком осмотрел его - худой и лысый старик, кожа да кости. Громадные круги под глазами и чёрные пятна по всему черепу говорили, что жить ему оставалось недолго. - Ни мне, ни ей, не сбежать отсюда. Впрочем, мы и не пытаемся.
        - Да, Синица. Не беспокойся о моей паутине. Пока ведьма в подземелье, она никуда не денется. Лучше погляди на своих братьев, что будут её сопровождать до костра, ведь служить ведьмам у вас в крови.
        - Это мой долг. - Внял совету друга стражник. - Я и не смог бы поступить иначе.
        ***
        До Шинижа дошли разговоры, что под Совиной башней нашли какие-то странные доспехи. Дерзнувший спуститься вниз стражник надел их и застрял в них. Никто так и не понял, что его надоумило влезть в эту груду железа. Торчащие во все стороны обломки металла, словно внутри доспеха что-то взорвалось, уж точно не наводили на мысли надеть его на себя.
        Безумные крики собрата помогли остальным стражникам его найти в лабиринте тоннелей. В полу зияла широкая дыра, а на потолке в самом центре на цепи висел тот проклятый доспех. Стражники голову себе сломали, как хотя бы дотянуться до обожжённой брони, не то что додуматься, каким образом возможно в неё влезть.
        Шиниж никогда прежде не видел таких доспехов. Впрочем, откуда такой взялся, он представлял отлично. Отец его оставил после себя не только меч, но и несколько книг о гербах, войсках разных стран и рыцарских традициях - он всегда хотел знать, из какой страны пришёл в семью предок-рыцарь. Автор одной из них, что была про доспехи и гербы, не поскупился на яркие иллюстрации и точные описания брони, и Шиниж потратил очень много времени на разглядывание потенциального обмундирования своих врагов. Это был один из самых полных справочников, за который отец отдал бешеные деньги.
        Броня, что состояла из наложенных друг на друга листов стали, принадлежала солдатам Железных Лордов Гор. Их уже давно нет, все погибли тут и там один за другим, но доспехи их с завидной частотой появлялась на поле боя - мастерство их творцов пронесло их через века не оставив и следа ржавчины. Железные Лорды были потрясающими кузнецами, даже магами, как говорят некоторые, и любые вещи их эпохи до сих пор исправно служат своим владельцам.
        Стража так и не смогли вытащить из доспехов. Он расплавился и стёк куда-то в черноту. "Зубы и пасть", - подумал Шиниж, глядя на доспех. Мичир через Камижна приказал замотать его вместе с цепью в тряпьё и отправить в Тёмную башню. Также он запретил вообще кому-либо спускаться вниз - даже в масках люди продолжали погибать в недрах башни.
        Мичир вызвался доставить доспехи в башню. Хоть путь недолгий, и его можно было доверить вообще любому стражнику, Шиниж хотел поговорить со старшим братом с глазу на глаз. Кто-то сговорился с ведьмой - возможно, даже сам Мичир - и молодому стражу было необходимо поделиться своими опасениями с начальством.
        -- ПТИЦЫН
        Это был странный город, а малочисленные его жители ещё более удивительны. Тоноак открыто глазел по сторонам, что Хол наблюдал впервые. Из земли прямо на реке торчала рукотворная гора, покосившаяся на бок и вся изрытая тоннелями, где и жило население. Прямо под горой стояла крепость, а внутри неё разлилось озеро. От человеческих башен тянулись мостки к громадине, тут и там цепи и канаты стягивали раны-трещины - гигантское строение медленно, но верно разрушалось под своим весом.
        Так люди здесь и появились. Когда-то давно какое-то племя в поисках наживы забрело внутрь, но решило не уходить. Они так и не научились строить и в случае нужды перебирались из одной части горы в другую. Крепостью у подножия, мельницами и заплатками на теле громадины местные обязаны исключительно Красичам - они завоевали Птицын и посадили править там одного из своих. Только им удалось изменить кочевой образ жизни птичьих.
        Мимо Хола прошла целая стая воркующих девушек. И все, как одна, были пострижены одинаково - короткие выкрашенные в белый волосы липкими прядями, похожими на шишки, торчали во все стороны, словно перья. "Под птицу", - так местные это называли. Тоноак не мог оторвать от них взгляд, как, впрочем, и Холстейн - здесь он никогда не был, его ведьма обходила это место стороной.
        Местные подражали птицам. Говорили они странно, дёргали головой, когда куда-то смотрели, а вместо хлеба предпочитали приготовленные зёрна. В глубинах горы птичьи разводили крыс и мышей, которых употребляли в пищу. На самой вершине строения стояли дворец и старая, старая церковь, где местные сжигали мёртвых. Первый был храмом Краса, что завоевал Птицын. Второй - храмом птичьих, единственное. что они удосужились построить.
        Впрочем, Хол не видел ни один из храмов за туманом. Он лишь слышал о них от Ёнаи, а она - от кого-то ещё.
        - Что-то не так? - Спросил Хол. Река останавливала под горой свой бег, и воин думал, что сможет здесь пройти. Подвесные мосты тянулись высоко над водой, и удушье не могло добраться до него.
        - Ничего, хозяин. - Помотал головой Тоноак. - Эти люди выглядят странно, только и всего.
        Коня пришлось оставить далеко внизу и взять в аренду стойло. Перьеголовый толстяк требовал непомерно много денег, но делать было нечего - казалось, все птичьи люди сговорились, чтобы сделать жизнь инородцев в своём городе невыносимой.
        "Они поклоняются ангелам", - заметил Хол статуэтки тут и там в окнах жилищ. Это показалось ему самым странным в этом народце: ангелы уже давно исчезли, когда эта небесная крепость упала на землю. Птичьи люди должны были поклоняться чуди, что гору вниз и уронили.
        Чуть подальше стоял и памятник. Он был покрыт дерьмом с ног до головы. Пернатые обгадили даже своих каменных сородичей, сидевших на плечах Благого. Их запрещено было сгонять, а птичий помёт и вовсе считался среди горожан оберегом от зла. Воровать они его не воровали, но радовались, когда кто-нибудь сверху на них облегчался. Многие помёт ели если не постоянно, то хотя бы раз в жизни.
        Больше всего этим отличались, конечно же, жрецы. Часто их узнавали даже не по пернатым накидкам, а по гнилым зубам. Вестники, так звали жрецов этих странных небесных богов, говорили, что птицы едят небо и землю, потому в их помёте есть пища для видений. Провидцев среди них было хоть отбавляй. Хола радовало во всём этом только одно - дохли вестники что мухи от своих гастрономических пристрастий.
        Только после хорошего дождя можно было разглядеть статую. Случались они здесь нечасто, и Холу совсем чуть-чуть не повезло со временем визита в Птицын.
        Заморосило в тот самый момент, когда они входили в гору. Холстейна не покидало чувство, что река до сих пор злится, и её вода пытается утопить его даже на берегу - или в данном случае лишить удовольствия поглядеть на творения древних скульпторов. Небо никогда не прояснялось, и осень была слишком дождливой.
        Холу нужно было от Птицына только одно - ведьма, что была сокрыта где-то внутри. В глубинах города была сокрыта одна женщина, о которой как-то обмолвилась Ёная. Будто бы чуди заперли её в тюрьме и сбросили на землю прочь с их глаз. Столь древнее создание, безусловно, должно было помочь избавиться от джинна.
        Тоноак отправился искать для хозяина проводника в древние темницы. Ни он, ни Хол ничего не знали о Птицыне, но зато раб не привлекал столько внимания, сколько могучий воин при оружии и с мешком, в котором без всяких сомнений звякали доспехи. Через несколько часов Тоноак нашёл одного из стражников, что согласился на их предложение.
        - Горислав. - Сообщил он по дороге. - По правде говоря, вы не первые, кто идут к Медвептице.
        Стражник постоянно заглядывал в лужи и теребил светлые - безусловно, крашенные - кудри. Он вовсе не волновался о том, что совершал преступление, и разглагольствовал о девушках и об их непонимании, насколько его причёска лучше ангельской.
        - Начальство смотрит на это сквозь пальцы. - Сообщил он. - В Птицын поглазеть на нашу ведьму постоянно богатеи приходят, думают, что уж им-то откроется секрет чудей.
        - Какой ещё секрет? - Спросил Хол.
        Местные жили в клетках древней темницы - в этом не было никаких сомнений. Семьи занимали для проживания по несколько камер одна к другой и огораживались от остальных хлипкими деревянными заборами. Люди побогаче занимали целые коридоры и использовали материалы получше. Свет проникал сверху через трещины, а вместо канализации использовались шахты - где-то далеко внизу в непроглядной тьме это всё сливалось в озеро. Лестницы и мосты для сообщения одних частей разрушенного города с другими создавали настоящий лабиринт переходов, в котором заблудиться было раз плюнуть.
        - О небесных крепостях - вроде этой. - Горислав беспечно спрыгнул в какой-то незаметный проход под одной из стен и позвал за собой. Путники вынырнули в какой-то тёмном, отрезанном от остальных коридоре. С обеих сторон всё было заколочено, и кто-то из птичьих людей - скорее всего, друзья Горислава - использовали это место как схрон. - Все хотят знать, как пойти на поклон к чудному королю, а для этого нужно до туда как-то долететь.
        - И Медвептица им что-то говорит?
        - Советует научиться летать. - Хихикнул стражник. Он лениво прошёлся к неприметной стене и остановился. - Что ж, мы пришли. Деньги вперёд.
        - Мы договорились на золотой. - Тихо напомнил Тоноак.
        "На эту одну монету можно прожить год", - подумал Холстейн. Если экономить. Ему несказанно повезло, что у Первака оказалось столько денег. Если бы не он, воин бы прикончил жадного стража на месте и разнёс стену на куски в поисках прохода.
        Получив деньги, Горислав нажал на какой-то камень, слегка выделяющийся из стены, и та сдвинулась в сторону. Совсем на чуть-чуть, но достаточно, чтобы человек смог протиснуться в тёмную комнату за ней. Откуда-то сбоку из заначки страж притащил верёвочную лестницу. Вскоре, когда его глаза привыкли к темноте, Хол понял, зачем - в комнате в полу зияла круглая дыра.
        - Никакого света. - Напомнил Горислав как только оторвался от любования гонораром. - Отсюда в каждую комнату ведёт окошко.
        "Канализация", - понял Хол.
        - Это место давно не используется. - Усмехнулся стражник. - Не прикрывайтесь руками, сверху ничего не упадёт.
        Лестница стукнулась о пол где-то внизу. Хол разглядел на дне колодца какой-то свет - дыра была не такой глубокой, как ему сначала подумалось.
        - И да: не верьте сказкам о чудовищах. - Посоветовал Горислав. - Кроме людей здесь никто не водится. В темноте никого нет, не бойтесь.
        Стражник полез первым, за ним Хол и Тоноак. Колодец действительно не был глубоким. Вёл он в тёмный коридор, где из стен торчали трубы. Вот следующий за этой комнатой колодец был почти бездонным - Горислав думал, что если достать очень длинную лестницу, то можно будет спуститься на самое дно Птицына. "У ангелов там были храмы. В своих святилищах они висели вниз головами как летучие мыши", - вспомнил Хол как заглядывал в телескоп, чтобы рассмотреть небесную крепость. Тогда выдалась удивительно ясная погода, и разглядеть обитель чуди - а до того, ангелов - можно было во всех подробностях.
        Через трещину в стене они прошли в камеру, оттуда - в забытый всеми коридор, который вёл к винтовой лестнице. Чем ниже они спускались, тем больше разрушений встречалось им на пути. Ступени заканчивались внезапно; кривой пол - явно от другой комнаты - перегораживал спуск. Горислав отошёл в сторону и, пощёлкав чем-то, зажёг припрятанный в закутке факел. Свет указал им путь - через настежь открытые двери в полу.
        - Это люк. - Поправил Хол проводника.
        - Нет. Это камера на бок встала. Сейчас увидите.
        И действительно - выходом из комнаты служила щель в стене на высоте груди. Снаружи оказался просторнейший зал, единственным наполнением которого были могучие колонны, подпирающие город, и кирпичи, осколки стен. Они валялись тут и там и служили для путешественников ступенями.
        Горислав поднял факел над головой и предложил посмотреть наверх. Между колонн висели на цепях висели камеры-кубы, а между ними были протянуты обрушившиеся коридоры. Кое-где отдельно от остальных в воздухе покоились одиночные камеры, закрытые странными дверьми.
        - Сюда. - Показал стражник пальцем на колонну, что была помечена ярко-рыжей краской.
        Пламя показало в темноте целую гору - камеры, сваленные в кучу, во все стороны торчащие дверями. Где-то в этом хаосе находилась ведьма, прикованная цепями к развалинам.
        - Как её не раздавило? - Удивился Холстейн виду, что открылся перед ним.
        - А... ну, там особые двери. Вроде этих. - Посветил страж на ближайшую камеру. - Видите рисунок на них?
        Хол не видел ничего. Массивные железные двери с замком посередине - без узора, гладкие и блестящие, словно их ежедневно полировали.
        - А на дверях тех камер, что разрушились, рисунок есть. Потому что они передом наружу смотрят.
        Что-то в этой фразе показалось наёмнику странным.
        - Камеры закрыты изнутри? - Переспросил он. - Что, ключ от них внутри?
        Хол попытался заглянуть в замочную щель и, как и предполагал, не разглядел ничего. Он достал нож и попытался вставить лезвие в щель. То, что это не удалось, его несказанно удивило. "Не режет". Эти без всяких сомнений железные двери не поддаются резакам. Он попытался поскоблить стену, но тоже без толку - такое оружие и не могло это сделать.
        - Видите? - Указал стражник на чёрное пятно у другого куба. - Мы взрывать пытались. Бесполезно. Но достаточно этого, попробовали и...
        В замке раздался скрип, и дверь, выдохнув облако пыли, отворилась наружу. Хол задержал дыхание и резко потянул её на себя - только чтобы обнаружить за ней мумию в ржавых доспехах, что вцепилась в ручку двери. "Оно открыло камеру", - догадался Хол. "Оно ещё живо". А потому, пока древний мертвец не вспомнил давно забытое знание как двигаться, вогнал ему в шею нож и перерезал глотку.
        И тотчас об этом пожалел. Резак, почуяв на себе кровь, зашипел от радости, а ему вторили его братья и сёстры и мать. Капелька крови, упавшая на пластину доспеха, забурлила и впиталась внутрь.
        Оба, и Горислав, и Тоноак наблюдали за его движениями с широко открытыми глазами.
        - Н-но... зачем?
        - Добыча твоя. - Наёмник решил не задерживаться внутри. Кто знает, какие болезни таятся в столь древнем создании. - Я не желаю того, что внутри этих камер.
        - Он был жив? Вы видели, как он двигался? - Не унимался Горислав. - Он что-то сказал?
        - Спросишь у него сам.
        Холстейну было не по себе. "Это всё джинн. Это его рук дело". Потому что никто иной не мог сказать мертвецу внутри камеры, что мимо неё проходит кто-то живой. "Глупость. Никто иной не мог сказать что-то мёртвому так, чтобы тот понял и зашевелился". Хол, когда уходил, всё же заглянул внутрь камеры со странной надеждой найти там джинна - и обнаружил лишь недавний труп, заключённый в круглые, без углов, стены, обитые успокаивающе-холодной чёрной тканью.
        В куче кубов пролегала едва заметная тропинка наверх, а затем между камер. Чуди досталась по-настоящему царская клетка - огромная, едва ли не в пять раз больше всех остальных. Когда небесная крепость упала, эта камера сорвалась с цепей и оказалась погребена под осколками остальных. Птичьи люди нашли её по крикам пленницы - говорят, чудь кричала несколько лет, пока кто-то догадался разгребать завалы.
        Как и сказал Горислав, двери этой камеры смотрели внутрь. Они были распахнуты настежь, а кто-то даже пытался выдернуть их из косяков и унести - безуспешно. Чудь была голой, лишь на шее и плечах что-то покоилось. Обрывок меховой накидки и какие-то украшения - что странно, ведь воры бы при первой возможности украли драгоценность. Едва заметно от золота к стене тянулись тоненькие цепочки и впивались в кольца. Откуда-то с верхних уровней птичьи люди принесли сюда решётки и установили их вместо открытых дверей.
        Пленница выглядела истощённой, будто она пережила голод. Странно для чуди - ведь ей не нужно есть. Руки и ноги едва слушались её, а перед глазами словно стояла бледноватая дымка. Хорошо приглядевшись, Хол рассмотрел их фиалковый цвет. Перед ней стояла миска с чем-то серым, но к ней никто не притрагивался.
        - Веснаосень Медвептица. - Сказала пленница сквозь прутья решётки. В огнях факелов её лицо казалось безумным, извивающемся в неверном свете.
        Веснаосень Медвептица. Так её звали.
        Веснаосень.
        Медвептица.
        Холстейн понимал, почему она звала себя последним именем. На плечах у неё покоился обрывок мехового плаща с воткнутыми в него перьями. Первое же оставалось для Хола тайной за семью печатями. Он как-то слышал, что чуди сами выбирают себе имена, но обязательно следуя давно забытым людьми правилам.
        "У неё на шее три короны", - разглядел украшение Хол. Сработанные из золота и без всяких швов, словно их отлили одна за другой вокруг шеи чуди. Редкая, безумно дорогая работа. Удивительно, как она смогла их сохранить в темнице, но оказалась без одежды в одном только плаще - любой колдун, что приходил сюда, был бы доволен всего одной короной, хотя бы секретом её изготовления, и выпустил бы пленницу без всяких сожалений.
        - Вытащи меня. - Прошептала она. - Мне вусмерть здесь надоело.
        Хол переглянулся с рабом. В глазах его читалась немая просьба не останавливаться ни на секунду - стража рыскала где-то поблизости. Хол ответил ему другим взглядом, рассказывающем о всех тех опасностях, что их ждут, если чудачка закричит.
        - Что в этом для меня?
        Веснаосень удивлённо приподняла брови.
        - Холстейн уже не помогает нуждающимся? Во дела.
        - Потому что в этом ничего для меня нет. - Намекнул он.
        - Что, твоя ведьма куда-то пропала? - Догадалась чудь. - Я здесь уже тридцать лет сижу, откуда мне знать. Хочешь, буду твоей новой ведьмой? Тебе понравится, обещаю!
        - Сомневаюсь.
        - Тогда... - Она сощурила глаза, разглядев что-то на его плече. - Я могу убить для тебя твоего чертёнка. Мешает спать, наверно.
        - Ты не представляешь, как.
        Пленница, почуяв ниточку, за которую можно потянуть, развеселилась.
        - Слава мне! Впрочем, есть один вопрос: что стало с твоей ведьмой?
        - Она умерла.
        - Соболезную. Однако, это значит, что я точно не разозлю ведьму, если влезу в дела её слуги.
        - Нет, не разозлишь.
        - Тут тысячи коридоров. Шанс, что стражник заглянет на самые нижние уровни ничтожно мал. - Пожала плечами Веснаосень. - Не бойся, Холстейн. Твой проводник сказал бы тебе то же самое.
        Тот осторожно кивнул.
        - Нельзя выпускать её. - Предупредил он. - Я привёл вас только посмотреть на неё.
        - И не собирался. - Хол не мог использовать помощь... этого. Немёртвые сродни джиннам - себе дороже их о чём-то просить.
        Чуди не понравилось такое развитие событий.
        - Я закричу. - Предупредила она.
        - Тут тысячи коридоров, а мы на самом дне. - Ответил Хол.
        - Я ждала такого, как ты, пятьдесят лет. - Проговорила Веснаосень. Она встала в полный рост, ничуть не стесняясь своей наготы. Толстые цепи крепко держали её за короны в камере. - Выпусти меня.
        "Если только не смогу найти хоть одну ведьму. Она провела здесь полвека - несколько месяцев для чудачки покажутся мгновением".
        - Я могу помочь тебе с чем-нибудь. Я докажу тебе свою полезность. Только не уходи. Прошу.
        Хол похлопал застывшего в нерешительности проводника и сказал вести отсюда.
        - Вы выпустили его, да? Того бедолагу в доспехах ржавого бога?
        - Я его убил.
        - Зачем? Он тебе чем-то мешал, Холстейн? - Удивилась чудь. - Разве он сделал тебе что-то плохое?
        Проводник попросил больше с ней не говорить.
        - Она нас проклянёт. Когда она злая, она может.
        Холстейну это было безразлично. Обессиленная пленница не сможет ничего сделать, а если попытается, то лишится корон и жизни. Не потому она не убегала, что её закрыли за решётками - старое-престарое колдовство держало её взаперти.
        "Где ты пропадал, джинн?" В висках застучала жгучая боль, стоило Холу отойти от остальных. Чёрт был совсем близко - сизый дым его струился перед глазами, чтобы собраться воедино в клыкастую ухмыляющуюся рожу.
        - Готовил подарок. Ты решил не расставаться со мной и отринул ведьму - за это я награжу тебя, Шестак! Никогда ты не забудешь моей щедрости.
        - Я найду другую ведьму, только и всего. - Пообещал Холстейн. - У Ёнаи были две сестры. Хоть одну из них я-то смогу найти.
        Наёмник вдруг упал на колени. Невообразимая сила сдавила его грудь и лишила воздуха. Когда он осмотрелся, то понял, что видит сквозь стены. Джинн поделился с ним знанием о том, кто был заточен в камерах.
        - Взгляни, сколь многие желают моей помощи. - Джинн смеялся перед ним, и в то же время перед каждым заключённым. Они внимали ему с открытыми ртами и глазами, полными удивления и ужаса. - Почему ты просто не загадаешь чего-нибудь, хоть какую-нибудь мелочь? Разве ты не видишь, к чему ведёт твоя борьба со своими же желаниями? Они спрятались здесь, закрылись от искушения, от того, чего желали всей душой. Чудь подарила им двери и ключи, чтобы никогда больше вожделение не посетило их разум. - Джинн поманил одного из них пальцем. Существо забилось в клетке, словно раненая птица, стучась клювом в каждый угол в надежде выползти наружу, подальше от того, что оно видело перед собой. И не могло - джинн проник внутрь камеры.
        Хол собрал все свои силы в кулак и направился прочь. Быстро, как только мог. Джинн впивался зубами в ноги и мешал идти. Ползком, с помощью Тоноака, она выбирался из подземелий наружу.
        - Шестак, ты убегаешь? Как лицемерно с твоей стороны! Ты оставил чудь здесь, чтобы она мучилась, глядя, как желанная ею свобода так близка и далека - а сам не хочешь смотреть на участь обречённых на то же самое. Почему бы тебе не убить их всех, Хол? У тебя есть оружие. Ты хочешь этого, уж я-то знаю!
        Как бы он не старался не слушать своего чёрта, а это не получалось. Крики, казалось, заполонили весь город. Цепи тряслись, с грохотом падали рассыпающиеся прямо на глазах камеры. Из дверей выползали их узники и стонали о помощи. Только то, что Тоноак успел забросить Гориславу Хола на плечо мешало тому убежать и бросить путников здесь.
        - М-мама...
        Не смотря на боль Холстейн был почему-то рад. Ему нравилось, что эти твари мучаются.
        -- БЕЛЕВ
        Ранеслав, князь этого невероятного города, оказался для Настаса очень неожиданным человеком. "Прост и прямолинеен", - мысленно подчеркнул княжич. Он напоминал большого и не слишком умного медведя. Всё, что стояло у него на пути, он ломал, даже не задумываясь о том, что может быть проще обойти проблему и взяться за неё с другой стороны, и атаковал её в лоб.
        Княжичу он не предоставил никаких удобств. Вопреки слабым протестам Велемера, Ранеслав повелел выделить своему родственнику каморку сродни тем, в которых жила челядь. Но Настас не жаловался. Неудобство всего на один день. Через удивительно огромное окно был виден он, город мост, что построили великаны.
        - Они не были великанами. Просто рабы из числа тех, что Красный Крас привёл с собой с гор. - Объяснил посол. Он бредил Белевом, и Настас прекрасно понимал почему. - Мостовые люди хотели себе столицу, и Бель приказала построить её здесь, прямо на Громовом озере. Мосты выросли тут и там, перегородили каждую реку, что текла из озера и в него, и протянулись с берегов до дворца государыни прямо в центре. На них, используя их как опору, выросли жилища. Такие величественные, такие огромные, что их приписывали руке чего и кого только угодно, кроме человека. Государыня Бель назвала своих рабов великанами - за то, что они сотворили.
        - Величие давно исчезло, посол. Остались одни лишь громадины.
        Настас указал на одно из древних жилищ - каменное здание высотой в десяток этажей. Со всех сторон его облепили деревянные пристройки и спиралью поднимались к его вершине. Лишь самый пик остался чист - и там жил какой-то богатый боярин. Всё остальное пространство башни занимали склады, что вытеснили на улицу бывших жильцов.
        - "И сказала Белая Бель своим всадникам - защищайте сей город, защищайте его память! Не дайте забыть тех великанов, что возвели его на пустом месте!" Не находите ли и вы это печальным, когда наследники забывают о деяниях отцов и становятся невообразимо ниже них? - Велемер улыбнулся особенно грустно. - Государыня, Бель Великанша, строила эти махины для своих рабов - а теперь бояре, что владели своими собственными дворцами, живут там и радуются палатам, что были построены для невольников. Обнищал человек с тех времён, когда правила государыня. Настолько, что он стал верить в тех великанов - как могли его предки построить такое и жить в таком, если он сам ютится в деревянной, гнилой халупе?
        Когда Настас впервые увидел эти дома он поверил в великанов. "Не мог человек построить такое!", - воскликнул он тогда про себя. "Бель точно была великаншой, что позвала своих сородичей возвести себе город".
        - Жилища всадников, великолепные дворцы, построенные государыней для своих верных рыцарей, все сгинули. Один утонул в болоте - он стоял полвека на нём, а потом почва разверзлась под ним. Другой разрушился под собственным весом - башни его были столь массивны, что погребли под собой весь дворец. Третий сгорел, четвёртый свалился в озеро, пятый... - Велемер вдруг запнулся. - Да что говорить? Люди стали жалкими. То, что мостовые люди могли создать с помощью рабов тогда, сегодняшние свободные ремесленники не способны даже содержать в надлежащем виде. И потому бояре забрали у рабов их дома, что хозяева должны жить лучше слуг.
        - Разве нельзя было построить новые дворцы? - Печально обвёл взглядом город Настас. - Чего им не хватило?
        - Простите, но мне это неизвестно. Если позволите, я назову это величайшей загадкой тысячелетия. Почему мостовые люди больше не способны творить, и лишь доживают срок службы созданного их предками? У нас сложилось мнение, что это из-за смерти государыни. Из-за братоубийства. Проклятье витает над этим городом.
        Княжич насторожился. Он читал что-то подобное в книгах. Вернее, книге. Жречество ещё нарекло её еретической за "искажение настоящей истории мира". Синий Син согласно ей успел продать ведьмам всё царство, то есть проклял не только свой город, но и обрёк страну на погибель.
        - Что заставляет вас так думать? - Уклончиво ответил Настас. Он чуял, что его хотят ввязать во что-то тёмное и мерзкое, и пока не видел в этом для себя выгоды.
        - Змея мертвеет, господин. Некогда прозрачные и быстрые воды стали грязными и тяжёлыми, они замедлили свой бег. Этот город стоит на истоках реки; если он проклят, то проклята и Змея, прокляты и земли ниже по течению. - Странный огонёк в глазах Велемера потух так же незаметно, как и появился. - Достаточно почитать царские архивы, чтобы в этом убедиться. О, просим прощения - было достаточно.
        Настас чуял, что не принял какого-то невысказанного предложения. И был рад этому - не хватало ему ещё добровольно вляпаться в чьи-то чужие проблемы, когда и своих выше крыши. Велемер вздохнул и зачем-то отряхнул камзол. Княжич вновь прилип к окну. Вид всё никак не давал ему покоя. "Даже если я не собираюсь помогать Белеву очистить себя, я имею право желать ему успехов в этом".
        - Не грустите, друг мой. - Улыбнулся собеседник. - Время заставляет думать, что наши предки были добры и умны и стыдятся, глядя на своих никчёмных потомков. Спросите себя, и ответьте честно - зачем бы Вы освободили рабов государыни? И я осмелюсь ответить за Вас - вовсе не высокие чувства движут теми, кто желают другим свободы. Тогда, сразу, как умерла государыня Бель, её верные всадники потеряли госпожу и решили избрать новую. Не ту, вернее, того, кого поставил царь, одного из своих сыновей, но кого-то, кого они считали достойной править городом государыни. И так бы было, уж простите великодушно, что сомневаюсь в силе царской власти - ибо этого нет и в помине. Я лишь говорю об истории, том, как происходили события. Произошло то, что произошло - ни каплей больше, ни каплей меньше. Среди всадников был предатель. Человек, что освободил своих рабов и обещал, что освободит чужих. Единство всадников, и без того хрупкое, оказалось мертво, а рабы, та сила, что строила рукотворные горы, решили восстать против хозяев. Но что же захотели изменить рабы своей борьбой за свободу? Да ничего - всадник, что предал
остальных, стал тивуном, избранником народа. А властью, данной ему, всадник присвоил себе владения других. "По праву победителя", - сказал он. И назвался Белевичем в честь государыни. Его потомки, как Вы знаете, вполне достойны своего предка. - Почему-то посланник указал рукой на дома, обросшие трущобами. - Так почему же мы, позвольте узнать, обязаны верить, что государыня, что её великаны, которыми она величала своих рабов, действительно то, чем назвала их людская молва спустя столетия?
        - Мы и не должны.
        - Верно. - Кивнул Велемер. - Что же, господин, я вынужден откланяться. Дела не ждут, к превеликому моему сожалению. Я был бы рад провести для вас экскурсию по Белеву, но, должно быть, вы и сами изволили убедиться, что этот город не слишком изобилует видами с уровня улиц. Его скрытая красота вся в окнах дворца, из которых едва-едва виден призрак великого прошлого.
        В дверь внезапно - и удивительно вовремя - постучалась служанка. Она позвала княжича на обед и спросила, не нуждается ли он в чём-либо.
        - Мне нужны ставни. - Сказал Настас, когда Велемер вышел.
        - Никак нельзя. Приказ господина не закрывать ни одного из окон.
        Княжич уныло осмотрел свою тесную комнатушку.
        - Тогда одеяло.
        Ранеслав нравился Настасу всё больше и больше. Даже больше, чем отец. Сластолюбец не шёл ни в какое сравнение с тем, кто обожал город до такой степени, что запрещал на него не смотреть своим гостям. Велемер без сомнения разделял больную страсть князя к Белеву. Иначе назвать это Красич бы не смог - по дороге в столовую (под присмотром служанки и пары стражников, незаметно прогуливавшихся позади) через многие коридоры и комнаты дворца встречались сотни, если не тысячи вещей, что принадлежали старому городу. Картины были лучшим из них. Некоторые Настасу даже приглянулись мастерством художников. Но вот поднятые со дна озера, из утонувших и разрушенных дворцов всадников вазы, покрытые ржавчиной и трещинами доспехи, расколотые камни стен уже говорили об одержимости хозяина города.
        Князь, как и положено, восседал во главе стола. Слева и справа сидела его семья - жена, дети и старая мать. Велемер сидел после бояр, Белевичей и прочих, пришедших о чём-то просить или же по приглашению, в конце стола. Настасу отвели место сразу за послом.
        Почётнейшее место. Княжич ценил дружелюбие своего родственника. "Теперь понятно, откуда у отца были такие замашки", - подумал он про себя. К такому ему было не привыкать.
        За столом говорили о торговле и о том, что царь не должен, обязан отдать очищенные от рыцарей лука и башни территории под боярское управление или же назначить туда князя, чтобы уже он им разрешил им взять торговый путь в свои руки. Ранеслав был безразличен к их словам. "Если вам надо, вы и идите к царю с поклоном", - отвечал он. Но бояре стояли на своём. Это был их город, а не князя, и он был вынужден слушать их просьбы.
        Бояре в сущности те же самые князья, только владения их не земля, а государевы дела, и считаются в царстве ниже Красичей лишь потому, что не являются Красичами, владельцами земли. Что спорно - все бояре регулярно брали в жёны дочерей князей, а армии их должников вполне могут считаться их подданными. Самые знатные рода - прежде всего Белевичи, следом за ними шли менее знатные потомки старых князей Слеёва, Арагакенычи, владельцы крепостей на северных горных перевалах, дикие Хреевы, и любимцы южных князей Гамариничи - все жаждали владеть тем узеньким мостом, что вёл с одной стороны разлома на другой. Рыцари питались с него и нажили несусветные богатства за тысячелетия своей власти над торговлей между Стоградьем и королевствами за Нижними Горами.
        Белевичи собрали мелкие боярские дома и пообещав что-то взамен упросили их помочь добыть для Белевичей этот проход. Должно быть, обещали отдать свою долю разорившихся и проданных царём взамен уплаты долга крестьян им. Они были первыми, кто пришёл подкупить князя Белева, и уже только потому они выигрывали гонку. С собой они принесли богатейшие дары.
        - И украденные реликвии старого города. - Заявил боярин с богатой, почти жреческой по длине бородой. - Мы знаем о Вашей любви к истории, и потому преподнесли Вам в дар потерянные кольца Бель Великанши.
        Настас сразу понял, что Ранеслав не устоит перед соблазном. Посол глядел на покупку стеклянными глазами. Уж он-то знал, что это только отдаляет возрождение города из того болота, в которое его засосало.
        - И чего вы так царя любите? - Странно вздохнул князь. - Право слово, к его предшественнику ни одна боярская морда не лезла. А вы этому то дары, то подкупы, то дочерей под него кладёте... Он же вам ничего ценного взамен не даёт.
        "Ну, это как сказать". Пусть никто из бояр этого не произнёс, но на лицах их было написано именно это выражение. Бладимир обладал просто несметными богатствами. Всего-то нужно было распродать никому ненужную землю с нищими деревеньками боярам.
        Впрочем, принятие предложения неожиданно отложилось на неопределённый срок. Вошёл гонец с печатью в окружении стражи, передал письмо и сообщил, что царь Бладимер вынужден задержать в Белопади. "Пир откладывается на месяц", - сказал он. Ранеслав удостоверился, что в письме всё так и написано.
        - Конные лорды гор? - Поднял он брови. - Что за брехня?
        Гонец промолчал. Он не знал, что ответить на такое, да и нечего было отвечать - всё и так казалось понятным. "Несчастье за несчастьем", - ругнулся князь, и позвал писаря. Стража привела его, и Ранеслав продиктовал свой ответ.
        - Кольца есть подарок мне. - Сказал он боярам. - Не плата за что-то, вы сами это подчеркнули. По поводу же Разлома вам нужно обращаться к самому царю. Идите, ловите его в поле. Чем дольше вы здесь будете прохлаждаться, тем ниже ваши шансы заполучить этот треклятый мост.
        - Нашему царю ужасно не везёт. - Шепнул Велемер Настасу. - То сгорит башня, то нападёт армия конных лордов. Вот увидите, на пути встанут ошалевшие крестьяне! Создаётся впечатление, что кто-то очень не хочет, чтобы наш государь возвращался в столицу.
        - Такое часто случается и без чьей-то злой воли.
        Бояре окружили князя и поочерёдно читали письмо. Оно их сильно удивило и внушало опасения, что царь потребует с них деньги на взращивание новой, ещё более сильной армии. Настолько их поглотила эта мысль, что они, казалось, забыли всё на свете.
        - Я прикажу приготовить вам, господин, лошадь. - Велемер резко встал из-за стола. - Задерживаться здесь не стоит, сами понимаете...
        Пока никто не видел, они проскользнули в коридор. Стража без проблем пропустила их - приказа держать всех гостей внутри не было. "Этот посол - странный человек", - подумал Настас. Ради него он зачем-то шёл на конфликт к со своим господином.
        - Почему? - Спросил княжич, когда они спустились вниз и почти выбрались из дворца.
        - Я предложил вам остановиться и передохнуть во дворце. На мои же плечи ложится забота о том, чтобы господин продолжил своё путешествие в столицу.
        Настас замедлил шаг перед дверьми, что вели наружу.
        - А если серьёзно?
        Велемер встал в проёме.
        - То, что вы сделали со своим отцом, заставило меня поверить в вас. - Загадочно улыбнулся посол. - Когда-нибудь вы смените Спаса и даже займёте место выше него. В расчёте на это время я помогаю вам сейчас.
        - Неразумно.
        - Наоборот, даже чересчур. Государь Бладимер собирается следовать стопам своего отца и обязательно проредит ряды своей родни. С вашей ловкостью для вас не составит труда пережить все невзгоды и выйти победителем из очередной гражданской войны. - Он сделал неожиданный поклон. - Никогда не забывайте город государыни и его страждущих жителей, смиренно прошу.
        ***
        "Хотел бы я, чтобы братец и сестрица это видели". Впечатлениям Настаса не закончились одним лишь городом. Мощёная дорога тянулась вдаль от Белева до самого Красова, столицы, с обеих сторон укрытая кронами деревьев от ветра, солнц или лютого мороза. Листья уже начали падать, укрывая собой потёртый тысячами ног, копыт и колёс камень, но даже это не портило картины.
        Три первых города царства были связаны между собой такими дорогами. Настас слышал, что на содержание их из царской казны тратятся огромные деньги. И это было видно - каждые несколько вёрст для путников стояли трактиры и конюшни, патрули скакали по дороге и посещали деревеньки вдоль неё. Несмотря на то, что урожай был довольно плох - встречавшиеся по пути крестьяне скулили об этом и не хотели сообщать ни о чём ином - ни одна из них не была бедной, ведь из царской казны выделялись средства, чтобы ничто не мозолило путникам глаза. "Ничто, кроме крестьян", - добавлял про себя Красич.
        Мостовые люди построили и эти дороги. Княжич невольно опасался, что проклятие Белева перекинется и на них, но как можно забыть, как строить дороги? Однако, единственная попытка детей Краса связать старую тройку городов с новыми захваченными землями провалилась с треском. Не смогли проложить даже половину пути, как против царя восстали его братья и сёстры, а затем про новую дорогу забыли. Впрочем, люди, живущие там, оценили и такое.
        Это была красивая дорога, но грусть витала в воздухе. Увядание осени наложилось на старость камней и природы, а чистое небо лишь создавало пустоту. Настас ёжился каждый раз, когда глядел в него. В таких местах мысли затягивали и не отпускали. "Мне теперь придётся убить кого-нибудь из родни?", - задавался вопросом он. Отец спасся от плотоеди и подхватил грибочки, а, значит, его хватит очень надолго, но что если Красичи откажутся умирать?
        "Обязательно проредит ряды своей родни", - всплыли в голове слова Велемера. Но мало ли что говорил этот безумец? Да и невозможно будет отсидеться в сторонке, пока Красичи воюют друг с другом. Ранеслав обязательно воспользуется шансом и силой заберёт себе Гиблолёс. У княжича просто не было выбора, кроме как идти на поклон к царю - даже если царь может начать свою войну с Настаса.
        Каждую ночь Красич останавливалась в придорожном трактире и там ночевал. Людей всегда было мало - ведь эти заведения встречались через каждые два шага, хотя плохой урожай и выгнал крестьян из деревень на заработки в города. И каково же было удивление Настаса, когда в одном из них он встретил своего старого знакомого из детства.
        Холстейн сидел за столиком в окружении странного раба, мешка с пожитками и кружки пива. В полном доспехе и при оружии. Всё, как тогда, в первый раз. Только ведьмы не хватает, но и тогда она крутилась где-то за дверью, пока герой изъяснялся со Спасом.
        Настас просто обязан был поздороваться со спасителем своей сестры. Бишеслава затерялась в Гиблолёсе, а Холстейн привёл её назад. Не целой и невредимой, впрочем. В её животе с тех пор много пустого места, которое приходится забивать тканью. И есть шрам, что идёт от паха до груди. Ведьма смогла залечить раны, что нанесло чудовище, но даже так девушка потеряла многое.
        Он приветствовал воина. Холстейн ему ничего не ответил - только самому себе что-то шепнул. Настас попытался привлечь внимание и отшатнулся, когда поймал взгляд безумца. Смуглый раб прекрасно это видел, но не был удивлён. Он проявлял просто невероятное спокойствие.
        - Проходи мимо. - Буркнул Хол исподлобья. - Стол занят.
        Настас попытался объяснить, зачем он подошёл, но герой, казалось, ничего не помнил ни о нём, ни о его сестре, ни даже о Гиблолёсе с его крепостью.
        - Ты ведь Холстейн, да? Тот самый герой? - Попытался удостовериться Настас.
        - Я спас очень, очень многих. Даже если бы захотел не смог запомнить их всех и их родню. - Ответил воин и хлебнул из кружки. И, много тише, шепнул сам себе: - А тех, кого не спас, ещё больше.
        Настас поблагодарил его ещё раз, и ушёл прочь. Заказал ему ещё парочку кружек самого лучшего пива, что можно было найти в этом трактире. Красич хотел бы и сделать что-нибудь полезное для героя, но не мог ничего придумать.
        - Кто он такой? - Удивился трактирщик. - Вы уже шестой, кто заказывает ему "самое лучшее, что здесь есть".
        Краем глаза Красич увидел, как раб о чём-то сказал.
        - Холстейн.
        - ...и его ведьма? - Нахмурился хозяин трактира. - Тот самый? Быть не может! Что ж раньше-то не сказали?! Этот человек спас моих родителей от зверя.
        Сонный постоялец, оказавшийся рядом, добавил:
        - Мою жену тоже. Ёная выходила её от проклятия.
        Весь трактир вдруг встал в полный рост и заявил, как каждому из посетителей помог этот человек. "Странно", - только и мог подумать Настас, - "Он спасал всех их?" Хол и его раб неожиданным образом пропали - никто и не заметил, как.
        -- БЕЛОПАДЬ
        Из ям, из-под мостов и обломков домов их бывшие жители смотрели вверх, на царя в блестящих доспехах и его армию. Он уходил и обрекал весь город на медленную, но неотвратимую смерть. Таков был его приказ - закрыть все входы и выходы и убивать всех, кто пытался сбежать.
        Тоналнан стояла посреди этих обречённых людей. Её принимали за мать из-за свёртка в руках. Ей очень повезло, что жители были больше заинтересованы в своём благополучии, а не случайной попрошайки. Загляни они под ткань и увидели бы предводителя тех, что превратили этот город в руины.
        Пусть от Короля Королей и осталась лишь одна голова, он остался жив и излучал силу. Тоналнан не знала, как её описать даже самой себе. Больше всего она напоминала безразмерную мудрость, для которой не существовало ничего.
        Доспехи его действительно были чьими-то руками. Рабыня в этом успела убедиться сполна. С тех самых пор, как Гигардал погиб, его шлем, десятки кистей, что переплетались в смертельной хватке в его голову, "уши" и корона из пальцев, всё начало гнить. Хозяин лишь смеялся, когда девушка говорила об этом. Ему действительно было странно и непонятно, что кому-то не нравится запах мертвечины.
        - Они всё подстроили. - Говорила голова о чём-то своём. - Лишили меня моего оружия, заставили покинуть горы, свели лоб в лоб с царьком - и ударили в спину. Джинн, этот проклятый джинн...
        Тоналнан тихо шикнула. Мимо проходили люди, и столь немладенческий голос напугал бы их вусмерть. По углам валялись трупы и служили обеденным столом для крыс. С тех пор как царь закрыл город они неимоверно разжирели. Мостовые люди кормили реку своими мертвецами, но чтобы не дать болезни распространиться солдаты не просто останавливали, убивали всех и каждого, кто пытался сбросить в Змею труп.
        Какой-то сумасшедший жрец звал прихожан в храм. Вопреки угрозам людей он славил царя - за то, что тот приказал торговцам, проходящим мимо по мостам и дамбам, сбрасывать еду в Белопадь. Многие его ненавидели за то, что наместник его бога запрещал им выйти из города и отдать причитающийся реке дар, но многие и пошли к нему - за защитой, из чувства стыда перед рекой, ради еды. Мостовые люди приходили с факелами ночью, но сбежавшим в храм их родственникам удалось остановить сожжение. Впрочем, они пообещали вернуться завтра и закончить начатое, даже если придётся убить всех защитников жреца.
        Храм спасло от сожжения только то, что несколько солдат спустились в город ради его защиты. Вокруг него они несли караул, и это место стало считаться самым безопасным во всей Белопади. Тоналнан обивалась там вместе со своим мёртвым младенцем. Её принимали за попрошайку, и козлобородый жрец постоянно пытался подкормить - худоба прихожан повергала его в шок.
        Но вскоре жрец замолк. Зараза выкосила всех, задушила солдат, выела каждого из прихожан и двинулась дальше. Одна Тоналнан с Королём Королей, спрятавшиеся в подвале в грязи и мусоре выжили.
        - Я смотрю вверх. - Болтала голова. - Почему я не вижу неба, краденая пища?
        - Наверху потолок.
        - В странном мире вы живёте. В горах везде небо, и потому я никогда на него не смотрел. А сейчас я только смотрю в него, но не могу ничего увидеть.
        - Наверху потолок. - Повторила рабыня.
        - И что дальше? - Странно дрогнул Гигардал. - Как какая-то перегородка может помешать увидеть небо?
        Тоналнан давно прекратила попытки спорить. Там, откуда пришло это чудовище, были совсем другие законы мироздания. Каждая деталь долин казалась ему непонятной. На попытку ответить на все его вопросы у рабыни бы ушла целая вечность.
        Вскоре Тоналнан покинула храм. У крыс был пир, и потому она аккуратно, чтобы они не приняли её за пищу, которой она и была, просчитывая каждый шаг, чтобы на них не наступить вышла наружу. Удивительно, но свежего воздуха стало только меньше. На горизонте со всех сторон собирались тучи, а над головой стояло чистое-чистое небо. Болезнь пожирала город со всех сторон, с воздуха, из-под земли, через крыс и из самых глубин человеческого сознания.
        - Найди нам потолок. - Приказал Король Королей. - Он видит нас.
        "Он" был Мехралом, существом, что растеклось в небе и в земле. Один из тех конных лордов, что царь так глупо попытался убить. У Тоналнан едва укладывалось в голове то, как лишённый половины тела, гниющий прямо на глазах Гигардал всё ещё жив, а тут приходилось ещё и верить в то, что полностью потерявший свою плоть лорд до сих присутствует вокруг и пытается убить своего бывшего короля.
        - Мехрал не терял тела. - Поправил её Гигардал. - Он будет существовать там, в будущем, как вы его называете. Сейчас же его тело собирается воедино из города.
        Рабыня нашла укрытие под навесом с дровами. Удивительно, но тоненькой тряпки хватало, чтобы Мехрал не видел. "Он же вокруг", - думала она, - "так почему же он не может нас найти?" Гигардал объяснил: тело Мехрала внизу, но вот он сам вверху.
        Удивительно, но Гигардал не держал зла на свой щит, что ударил его в спину. "Он пожалел меня. Иначе я был бы мёртв", - говорила голова. Прежде всего потому, что этот конный лорд прекрасно помнил, как, зачем и откуда пришёл его сюзерен. "Великодушно пощадил, чтобы я ушёл домой". А вот его сообщникам он желал лютой смерти. Они отобрали у него всё.
        Тоналнан не могла спать, когда голова говорила. Этот голос лишал сна. Рабыня пыталась заткнуть ей рот и немного отдохнуть, но оказалось, что звук идёт вовсе не оттуда.
        - Странные вы, люди. Или же только рабы чешуи и перьев? Впрочем, это не важно. - Загрохотала смехом голова. - Вы всех судите по своим меркам. Если ртом вы говорите, то думаете, что и все так делают. Должно быть, это проще, чем воспринимать всё так, как оно есть. Должно быть, так вы спасаетесь от боли... Ответь мне, краденая пища, зачем мы существуем?
        - Не знаю, господин. - Ответила рабыня, карабкаясь к дамбе. - Мне это неведомо.
        - Отвечай честно. - Грозно сказал он.
        Забавное зрелище - голова, не способная ни на что, выглядит злобно. Но Тоналнан повиновалась. В конце концов она принадлежит ему.
        - Чтобы страдать, господин.
        - Чтобы искать знания. - Кивнул Гигардал. - Мы рождаемся в этом мире без ничего, нагие, обучаемся, ищем что-то новое с самого младенчества и до самой смерти, всю жизнь накапливаем единственное настоящее сокровище этого мира - знания. Потому что кроме них нет ничего. Мир пуст, если не придавать ему смысла, а смысл есть результат знаний. Ты верно сказала, Тоналнан. Причинять страдания - вот смысл существования.
        Она говорила не это, но промолчала. Все её хозяева были такими - видели в её словах то, что не видела она сама. И каждый из них думал о чём-то по его мнению высоком, каждый искал оправдание своей злобе. Самый первый, имя которого она не знала, оправдывал грабёж пространными разговорами о том, как нет ничего плохого в ознакомлении дикарей с цивилизованной жизнью. Ждан, второй, любил оправдывать рабство её и её брата как следствие их покорности, мол, они прирождённые рабы. А Гигардал поднял это на новый уровень: убийство всех и вся он назвал смыслом жизни.
        Все ворота в город были закрыты, а там, где можно было раньше пройти в обход построили стены. Солдаты, что царь оставил для охраны, бродили где-то наверху в самодельных масках и сбрасывали обратно вниз тех, кто сумел перебраться через все преграды. Часто Тоналнан видела их драки меж собой. Оставшиеся без начальников воины хотели разбежаться, но часть из них крепко держала всех на месте.
        Ближе в вечеру рабыня нашла ещё не вымерший квартал и спряталась в пустом доме. Ей нужна была еда, а кроме как у других людей её не найти. Гигардал посмеивался и предлагал есть крыс. "Если уж не хочешь человечины, так ешь то, что осталось кроме неё". Но Тоналнан не желала и этого.
        - Я думал, ты не хочешь смерти этих людей, краденая пища. Должно быть, я чего-то не понимаю.
        - Хочу я им помочь или нет, итог один. - Ответила она.
        Из башенных щитов, что войска использовали в войне, были построены все новые стены. Клеймо на одном из них Тоналнан показалось знакомым. Некогда богатый боярский дом через улицу, из которого вынесли вообще всё, чем только можно было поживиться, нёс на коньке то же самое клеймо. Он лежал в грязи у порога. Горожане в ярости сорвали его вниз и забросали дерьмом.
        В тот же день начались пожары. Тоналнан подозревала, что так солдаты проявляли милосердие к больным. Ещё обитаемые кварталы оказались не тронуты, но большинство вымерших были сожжены дотла. Удивительно, но дыма почти не было. Огонь горел столь ярко, что не оставлял после себя даже пепла. У Гигардала было что сказать и на этот счёт.
        - Что не горит, то свято. Простая религия моего народа, состоящая из одной строчки.
        Испуганные люди взирали на подбирающееся всё ближе пламя из окон своих домов. Многие из них закрыли себя там намертво, оставив для общения с внешним миром лишь маленькую щель, через которую шмыгали наружу и обратно, пока никого нет на улицах. Когда же болезнь поймала и задушила одного из них, чей труп повис на столбе на всеобщее обозрение, то и эта последняя связь с городом была заколочена намертво. Лишь несколько безумцев продолжали ходить от дома к дому и разносить припасы.
        Тоналнан побежала дальше. Даже последнему дураку уже стало ясно, что и этот квартал был обречён. Кто-то начал ломать дамбу в надежде, что речная вода очистит город от болезни. Всё стало только грязнее - маленькие струйки воды превратили большую часть города в хлюпающую под ногами жидкую массу. Царский солдат всадил ему стрелу в глазницу с безопасного расстояния.
        Это происшествие многих навело на мысль обратиться к высшим силам. В то время как за заколоченными окнами и дверьми возносили молитвы реке, там, где она превратила в грязь улицы собирались люди куда более безумные. Когда-то давно на берегах реки стоял Гиблолёс. Мостовые люди пытались умилостивить его давно погибших духов богатыми дарами - сначала крысами, кошками и собаками, а затем и пойманными на улице собратьями.
        У них ничего не получилось. В конце концов те божества, к которым они обращались за защитой, давно мертвы. Их алтарь стоял на открытом месте, и болезнь всех их задушила, перемолола и развесила по столбам. Хоть дары предназначались не ему, Мехрал принял их. А, заодно, и самих дарящих.
        - Если хочешь выжить, ты должна выбраться отсюда. - Произнёс очевидное Гигардал. - В городе осталось слишком мало слепых пятен.
        Тоналнан знала это и без подсказок говорящей головы. Белопадь тонула, горела и умирала от болезни - одновременно. Небо разверзлось над ней и выискивало пустым оком остатки Короля Королей.
        - Я был им потому, что короли шли ко мне на поклон. Богатейшие дары несли они в горы, чтобы убедить меня помочь им, а не их врагам. Власть - это зависимость одного от другого, и потому назвался я Королём Королей, что правил королями и выбирал, кто из них будет править. Подобные тебе, краденая пища, всегда обижались моим претензиям на столь высокий трон. Глупы вы и жалки, люди, что не осознаёте очевидного. Кто склонился, тем владеют. Простая истина.
        - А... - Тоналнан запнулась. - Если я выброшу тебя в грязь?
        - Ты моя рабыня. Чешуя и перья могут быть на твоём клейме, но они значат лишь то, кому ты предназначалась. Сейчас же я владею тобой. Даже если захочешь, от меня ты не избавишься. - Засмеялся Гигардал. - Как короли, что считали себя независимыми, ты будешь думать точно то же самое: данью они покупают союзника, поклоном они выказывают уважение, а клятвами и унижением они приносят жертву во имя своих престолов. Потому что власть незаметна, она ускользает сквозь пальцы, если попытаешься её ухватить. Даже у рабов есть отговорки: они думают, что самая важная их часть, душа, для хозяев недостижима, им не запятнать её своими грязными лапами. На деле же эта глупая мысль лишь дальше заталкивает под гнет чужой власти.
        Её это не убедило.
        - Всегда найдётся причина, почему тебе нужен хозяин. Я не обязан её знать, но о наличии её осведомлён.
        Тоналнан была несогласна. Но выкидывать голову не собиралась. "Глупая гордость", - думала рабыня. Так бы сделал ребёнок, а не взрослый человек. Однако, додумать мысль она не успела - внезапно за углом вырос разноцветный шатёр.
        Странным образом он даже не запачкался после всех тех бед, что произошли с Белопадью. Он был абсолютно пуст - ни предметов, ни бродяг, что без всяких сомнений бы стали использовать столь уютное место для ночлега. Чуть осмотревшись внутри, Тоналнан нашла люк в полу. Удача улыбнулась ей - кто-то оставил там пусть и немного сухие и испачканные в чём-то, но вполне съедобные припасы.
        В тот день она наелась до отвала даже не задумываясь о том, что хозяин может вернуться в любой момент. Чувствовать желудок в кои-то веки полным было слишком соблазнительной идеей. Гигардал закатывал глаза, и Тоналнан отвернула дерзкую голову от себя. Рабыня жутко хотела прекратить все мысли и забыться хоть на немного. Отсутствие сна сводило с ума, и её голова бесконечно гудела.
        Ночевала она там же. Тоналнан нашла наверху в шатре какое-то тряпьё и закуталась в него. Она легла у стены и неожиданно обнаружила, что земля была не просто тёплой, а горячей. Рабыня не задавала никаких вопросов. Слишком уставшая, чтобы думать, она просто пользовалась возможностью погреться.
        Поспать ей не удалось - голова Короля Королей так и говорила о своём - но усталость странным образом ушла. В какой-то момент голос Гигардала слипся воедино в жидкую, липкую массу, и Тоналнан показалось, что потолка нет. "Горы же упираются в небо", - эта мысль показалась ей невообразимо логичной, - "небо там везде".
        "Вот только откуда здесь, в долинах, небо?" Наваждение вскоре пропало, а вместе с ним и полудрёма. Всё же невозможно было заснуть, когда Гигардал говорил. На мгновение ей показалось, что она поняла нечто ранее ей недоступное, но уже забыла.
        - Ты когда-нибудь задумывалась, почему существуют горы? Откуда они взялись, для чего служат? - Он не дожидался ответа. - Конечно нет. Они были здесь всегда, а, значит, внимания не заслуживают. Причину существования чего-то найти очень легко - найди то, что позволяет делать этот предмет. Горы позволяют глядеть далеко - значит, они созданы, чтобы знать больше.
        Странная логика мелькнула в её мозгу. "Горы существуют, чтобы причинять боль?" И тут же отбросила эту мысль. Очевидно, что горы стоят потому, что...
        Гигардал рассмеялся, когда она не смогла найти хороший ответ.
        - Боги их создали. - Растерялась Тоналнан.
        - Выросли, как лес. - Кивнул он. - Что ещё ожидать от человека? Только глупых ответов на глупые вопросы. Всё, на что вы не можете ответить, по-вашему создано богами. "Непознаваемо", говорите вы, и машете рукой. Лишь бы не знать, лишь бы не мучить себя поисками. Люди глупы. Хуже того - полные идиоты. Ни один из вашего племени не способен увидеть обман, а власть для них неведомая сила, дарованная богами. Ты, рабыня чешуи и перьев, знаешь чуть больше остальных. Но даже твои познания есть ничто по сравнению с тем, что доступно мне. - Гигардал показал рукой куда-то ввысь. - Скажи, почему я их убил?
        - Потому что ты демон, Рогатый Жнец. - Ответила Тоналнан. Как не старалась, она не могла разглядеть то, что Гигардал указывал наверху.
        - Неверно. Эти люди признали меня своим владыкой, когда склонились предо мной. Я мог выбирать, что делать с их жизнями, и решил их закончить. Но даже если бы они не склонились, я бы их всё равно убил. Какой следует из этого вывод? Их мнение ничего не значит. Власть не признают побеждённые, её берут в свои руки победители. Как я! В тот самый момент, когда появляется выбор склониться или нет человек оказывается в чужой власти. Лишь тогда, когда выбора нет, он властвует над собой. Мне становится смешно, когда корольки говорят, что их подданные должны подчиняться из-за крови, из-за божественной воли, из-за высоты трона или башни или чего-то ещё столь же глупого. Это идиотия, красивые слова, что люди используют из-за незнания истинного положения дел. Они прячутся за ними, как за каменной стеной и не решаются выглянуть за неё и увидеть суть. Обман, обман и обман. Черти видят это без всяких прикрас и заставляют королей склоняться пред собой, а короли ничего не понимаю продолжают считать себя властителями мира. Я Король Королей, ко мне на поклон приходят короли и просят помощи, а на самом деле говорят,
что я властвую над ними и пытаются доказать, что они лучше, чем их враги, что их враги должны быть мертвы, а не они сами. Вот что есть власть, краденая пища, а кровь или божественная воля есть лишь красивые слова, чьё право нарушается в тот самый момент, когда король не может властвовать. Горы суть точно то же самое. Людишки видят их и признают как есть. Мы же, обитатели Горнего Мира, смотрим под ноги и понимаем, что есть горы на самом деле. Так что же это, краденая пища?
        Тоналнан не знала. И не собиралась.
        - Горы существуют, чтобы причинять боль. - Рабыня не вкладывала в эти слова никакого смысла.
        - Верно.
        Голос его ненадолго затих, и Тоналнан уже было подумала, что сможет заснуть. Но не повезло - голова сообщила о Мехрале и о том, что тот близко.
        - Беги к стенам клетки. - Посоветовал Король Королей. - Только в их тени осталось укрытие.
        И она полезла по скользкой стене вверх. За ночь изменилось буквально всё: откуда-то явилась яма, куда утянуло дома и город, а забор, казалось, ощетинился ещё большим количеством щитов и досок и солдат за ними и вырос вверх. Но Тоналнан не задавала вопросов. Она слишком устала, чтобы искать ответы на такую ерунду.
        На груди её покоился Гигардал и молчал. "Почему он не мог заткнуться всего чуть пораньше?", - вопрошала рабыня, и поднималась вверх, вся перепачканная в липкой грязи. Что в этом такого? Она так много просит?
        "Зачем я его несу с собой?" Тоналнан вдруг остановилась на полпути. Оглядывая израненные руки, корягу, что они ухватили в скользкой земле, чтобы помочь подняться выше, она задала себе этот вопрос вновь. Голова лежала у неё на груди и рукой цеплялась за шею. Мелкие кровавые глазки выглядывали из-под обгрызенных пальцев. Это гнилое чудовище показалось рабыне невероятно мерзким.
        Она оторвала его от себя и сбросила вниз в порыве гнева. Далеко внизу - что оказалось всего в двух шагах от неё - влажно в грязь шлёпнулся Король Королей. Стало неожиданно легко, словно что-то поднимало Тоналнан в воздух. Она уже привыкла, что Гигардал невыносимым грузом висел у неё на груди.
        - Ты моя, краденая пища. - Сказал голос. - Теперь точно.
        Тоналнан не поняла. Или же наоборот, почуяла сердцем. Почему-то ей на секунду показалось, что не осталось преград между ней и Рогатым Жнецом. Как город, что стал Мехралом, она сама становилась для Гигардала плотью. "Краденая пища". Как человек, что предпочитал приготовленную на огне еду сырой это существо поедало лишь тех, что его понимали.
        "Ведь нельзя же мне съесть камень и утолить голод - я не состою из камня", - мелькнула догадка. Гигардал словно медленно жарил рабыню на костре и готовил для себя ужин. Даже больше - Рогатый Жнец уже запустил в неё зубы. Оставалось понять самую малость, чтобы стать с ним одинаковыми.
        "Что не горит, то свято". Гигардал говорил это и смеялся. Он намекнул ей, что знает, и она испугалась, что Рогатый Жнец заглянул так далеко. Ведь ей действительно пришлось бы гореть ярко и сильно за все её грехи.
        "Чтобы причинять боль". И это он знал. "Краденая пища", - говорил он часто, но на самом деле понимал и суть. Тоноак из-за сестры терпел многое, а она не замечала. Думала, что страдания его не сильны - ведь пока Тоналнан сама не испытала горя, она даже отдалённо не могла оценить, что пережил брат. Старое престарое колдовство, которое накладывали на близнецов чтобы пернатый змей продолжал кусать свой хвост. Больно всегда было брату, а она высасывала из него всё хорошее.
        Всего несколько дней назад она ещё пыталась помогать всем. Такова была её вера, и ей рабыня следовала без всяких вопросов. Лишь когда пропал брат, когда не было того, из кого сосать удачу Тоналнан поняла, насколько же ужасным человеком была она. Ей ничего не стоило верить, когда всё зло доставалось Тоноаку. "Лицемерная дура", - говорила она про себя.
        "Раб всегда найдёт повод". И действительно она находила. Рабыня не могла знать этого наверняка, а потому тряслась за своё существование. По глупости думала, что лучше, сильнее мучителей, всех и каждого из них, а оказалось, что те ей лишь играли. Гигардал ей это показал прямо сейчас. Всё один к одному. Погрязнув в своём лицемерном искуплении грехов перед братом, которых она даже не чувствовала, Тоналнан оказалась слепой.
        Свобода была уловкой, иллюзией, чтобы Тоналнан забылась. Грех не давал ей уйти - её вера заставляла быть покорной мучителям, помогать им без злобы в сердце. Это - истинная свобода, вот только Гигардал её подменил. Ему и нужно было, чтобы рабыня была покорной, чтобы войти внутрь и съесть её.
        Или же наоборот свобода истинна, и рабыня может отбросить оковы в любой момент. Нужно только отрешиться от мира сего и отдаться во власть врагам и неприятелям. Пусть пируют - что ей до них? У неё своя правда.
        - Ты - моя. - Говорила голова. - Теперь уж точно.
        Тоналнан не сразу поняла. А когда сделала это, ужаснулась. Чтобы он её мог съесть, рабыня должна была быть одинаковой с ним. Она забыла, что не только лишь ей доступно меняться - он затуманил ей разум, обманул. И Гигардал понял её, пока она смотрела не туда. Если Тоналнан не стала подобной ему, то он стал подобен ей.
        Тоналнан заслуживала быть съеденной. Потому, собравшись, решила не держать зла на чудовище. Какой смысл плодить грехи? Вину нужно искупать, а не делать лишь больше.
        ***
        На стене было прохладно. Не по погоде ледяной ветер продувал насквозь, и выходившие дежурить на стене солдаты натягивали на себя несколько слоёв одежды чтобы не замёрзнуть. Касьян стучал зубами и угрюмо проклинал сегодняшний день, сослуживцев и особенно тех добровольцев, что царь оставил наблюдать за этим городом. Столь сильна была их вера, что никакие слова до них не доходили. Тёмными вечерами он точил меч в предвкушении, что отрежет Пятаку - этой мрази - ухо.
        Впрочем, солдат уже перестал мечтать об этом. Глядя на город он прекрасно понимал, что болезнь слопает всех их гораздо быстрее, чем сбудется мечта о мести. Касьян в какой-то мере даже хотел такого исхода - такая смерть была бы гораздо, гораздо мучительнее, чем от вспоротого живота. Даже плотоедь, на которую он вдоволь насмотрелся в своей деревне, не была столь жестока, как эта дрянь.
        Напарник отлучился в кусты и оставил Касьяна одного. Никто уже не пытался сбежать из обречённого города. Давно пора было отменить всякие патрули - все вымерли там, внизу, и только болезнь обитала меж домов. Да ещё туда дул страшный ветер. Солдат запрыгал, чтобы разогреть закоченевшие ноги.
        "Какой-то колдун царю помог", - рассказывал Фил, напарник, с которым он ходил по стене. Такой же солдат, как и сам Касьян, хотя ему и повезло гораздо больше. - "Не бывает таких неба и ветра". Действительно, никогда раньше деревенщина, каким он был, не видел, чтобы облака не двигались и кругом стояли на небе, хотя и дул сильнейший ветер.
        Фил был убеждён, что маг хотел помочь сдержать болезнь внутри городских стен. Морозом и ветром он не дал ей перекинуться на всё царство. Касьян считал иначе: такой лютый холод был частью проклятья. "Пятака бы сюда", - мечтал он, а Фил поддакивал. Только на стене вдали от остальных они могли говорить то, что думали.
        Их было примерно поровну - добровольцев и тех, кому царь приказал остаться. Сначала они прошли через войну с рыцарями, чудом пережили Рогатых Жнецов - а теперь обязаны были умереть здесь на стене, бесславно и бессмысленно. "За что мне это?", - вопрошал Касьян и не получал ответа. А потом перестал. Жизнь несправедлива - вот и всё, что нужно было ему знать.
        Добровольцы специально пускали их на убой и слали в город на "проверки". А потом не пускали больных назад. Когда невольники попытались сбежать, кто-то выдал их планы Пятаку. Тихой ночью он с друзьями вырезал мятеж с корнем. Касьяну и Филу повезло - тогда они как и сегодня дежурили на стене.
        Впрочем, солдат смирился со своей участью. Ему стоило сделать это давным-давно, когда его забрали к царю в армию, но только сейчас устав от хождения на грани он познал суть. Касьян даже и не думал, что ему станет так легко. Всегда он думал, что нужно цепляться за жизнь, а оказалось, что в этом не было никакого смысла. Солдату даже не нужно было выжить в бою - главное забрать с собой хоть кого-то с другой стороны. Так ему объяснил всё треклятый Пятак.
        Фил тихо указал пальцем в город. И действительно, там стояла девушка.
        - Стой! - Гавкнул он от холода. - Убью!
        Ей было всё равно. Очень давно потеряла смысл даже самая последняя мелочь, за которую цеплялся разум в этом городе. Касьян прекрасно понимал чувства этой девушки, когда доставал меч. И убил её без промедления, если бы не звякнула в голове непривычная мысль.
        "Убить врага, а не выжить", - напомнил он себе. Кто же был его враг, как не царь с его проклятым царством?
        После неё на земле остался лежать какой-то свёрток. "Это и было её последней каплей?.."
        - Пустим её. - Сказал он. А меч не убрал - Фил мог достать свой.
        Огромным усилием тот стиснул зубы, чтоб не стучали. В глазах его читалось огромнейшее удивление. Копьё, которым убивали сбежавших больных занимало его руки. Губы его окрасились алым гораздо быстрее, чем успели прокричать о подмоге.
        Касьян когда-то жил там, куда войной пошёл царь. Деревенька сидела всего в дне пути от Разлома. До войны рыцари считали её своей, но отправляли людей служить в государеву армию - и потому, когда восстали эта деревня сгорела дотла. "Врагов" не жалели, не сочувствовали и их семьям и близким.
        Девушка тихо прошептала слова благодарности и прошла мимо. Касьян посмотрел ей вслед, а затем пошёл попытать своё счастье в отрезании ушей. Пятак слишком долго пытался его убить и давно настал его черед. Когда невольники не захотели убивать своих близких, их стали посылать в бой первым. Их не жалели, не берегли и хотели избавиться от них как можно скорее. Касьян был личным врагом царю - так зачем же продолжать служить ему верой и правдой?
        Пятак, конечно же, убил его. Слишком силён был боров. Но Касьян и умирая ухмылялся. В руке сжимал он чужое ухо, а кровью своей испортил врагам их пир.
        -- КРАСОВ
        "Начинаю дневник потому, что нашёл колодец. Он такой глубокий, что в нём видно свет с другой стороны".
        Шиниж не ожидал, что первой записью в книге будет это. Никогда бы он не подумал и то, что второй может быть рассказ о том, насколько Вотята не любил своих учеников-подмастерий, и как - обожал царя. Из каждого слова о нём сочилось восхищение.
        Кроме этой странной и несколько дикой особенности, дневник был испещрён закрывавшими друг друга до нечитаемости заметками, а также непонятными знаками то тут, то там на полях. Чаще всего, впрочем, встречались неровные линии, записанные то от скуки, то в спешке.
        Параллельные друг другу засечки разной длины тянулись по бумаге. Порой они складывались в линию, порой, особенно на зарисовках каких-то необычных вещей складывались в новое изображение, придававшее старому, на котором было начертано новый смысл. Будь у Шинижа больше времени, он бы расшифровал этот тайный язык, но пока предпочёл быстро пробежаться по страницам.
        "Дорогой мой царь, я не подведу тебя!", - гласили огромные буквы посреди пустой страницы, - "Я знаю, что делать, я знаю, что искать". Шиниж перевернул страницу назад - что же такое нашёл Вотята, чтобы обещать такое царю? Ответ был прост: "В свете я увидел озарение. В лучах солнц всё сгорит потому что ведьмы вернут своё Царство Ночи. Одна из них околдует царя и развалит Стоградье, чтобы забрать обломки туда, откуда они явились. А потом Бладимер умрёт от горя - обе его жены умрут у него на руках".
        "Пишу я это затем, чтобы никогда не забыть. Там, куда я хочу окунуться, столько воспоминаний хотят залезть в голову, что доверять своей памяти нельзя. Ведьмы хранят мир таким, какой он есть - они завоевали себе это право в далёкой, далёкой древности. Даже сами они о ней не помнят. Если умрёт хотя бы одна из них, то воспоминания мои останутся без основы, без того, к чему их можно применить. Когда считают стадо овец, вычисление их количества верно. Но если взять лишь вычисление и применить его на другое стадо, то оно теряет смысл".
        Шиниж продолжил чтение дальше. "В книгах я узнал о магии и магах. Благодарю царя за подаренную мне Совиную Башню По его велению я превратил её в великую библиотеку. Думаю, я смогу повторить некоторые ритуалы. Если раз за разом рисовать одну и ту же картину в надежде, что изображённое на ней оживёт, если дать безумию управлять собой, повторяя рисунок без конца в тщетном желании родить новую жизни, то оно, существо, должно появиться. Так говорят книги о магии. Я перечитал их все ещё раз, чтобы найти доказательства своим мыслям".
        "Снова уснул за чтением. Филька, лентяй, решил, что если я всё равно начну читать книгу с самого начала, то её не нужно возвращать на полку. Теперь я живу в гнезде из древних гримуаров. Мне нужно свободное место, проклятье!"
        "Я не нашёл доказательств - книги магов перестали говорить об этом. Возможно, я принял что-то за совсем другое. Ведь действительно, как безумие поможет что-то оживить, если оно никогда и не существовало? Мне нужно вновь заглянуть к нему. Эти глаза расскажут и о будущем, и о прошлом. Некоторые - и о своих бывших или будущих владельцах".
        Спустя несколько страниц Шиниж нашёл и упоминание зеркал. В самом начале книги - выходило, что этим Вотята занимался ранее всего остального. "Рисовать на отражающей поверхности кажется мне странным, но, похоже, Филька нашёл в недоступных мне более гримуарах истину. Безумие и впрямь сильнее. С каждой новой картиной я чувствую, что Грина - так я назвал существо, потому что маг с таким именем описал ритуал - становится живее. Я делаю одно и то же, одно и то же, а ожидаю разного исхода. Конечно не происходит ничего нового - я же не вношу изменений в ритуал".
        "Крарлен предложил прокопать к нему дорожку. Он протащит мне в башню всё, что я только попрошу - в пределах разумного, конечно. Мне нужно было Пламя - и он дал его мне. Взамен он хотел увидеть то, что внизу. Как я и думал, Пламя пугает его. Он перестаёт быть тут, когда для него не остаётся тени. Ведьмы потому и посадили драконов во всех глубоких пещерах, что хотели не дать ему место, где он бы существовал".
        "Зеркал слишком много. Филька сжёг все полотна и принял все меры, чтобы ничего не вылезло из пепла, но места всё равно не хватает. Я согнал вниз подмастерий, чтобы они помогли мне выкопать достаточно хранилищ, где бы я мог хранить свои творения. Крарлен, к моему удивлению, оказался не бесполезен. Он объяснил мне, что я рисовал на зеркалах. Я обязан запомнить. Грина - это болезнь, как и любая магия".
        "Собака стала жертвой для другого ритуала. Кажется, кубок и впрямь окрасился синим. Филька сказал, что так и есть, но я не уверен".
        "А сегодня Филька сказал, что кубок не изменился в цвете. Всё же привиделось. Ритуал должен был окрасить кубок синим - а собака оказаться внутри. Может быть, лишь разумные существа - которые, очевидно, обладают разумом - могут быть заключены в тюрьме разума? Но я не хочу убивать людей. Ещё не хочу. Есть ещё столько возможных ритуалов - рано ещё отчаиваться".
        Шиниж перелистнул десяток-другой страниц. Всего столько хватило, чтобы Вотята захотел. "Рыцаря хватило на целый шар. Ведьмы иногда делают такие. Я заглянул в него, и вспомнил что-то, что не могли показать даже глаза. Оказывается, когда-то давно я взял у ведьмы в долг. И Крарлен тоже. Как я мог быть таким глупым? Это же очевидно! Холстейн не спасал людей, нет. Он всего-то вытаскивал кость из пасти одного зверя и отдавал другому. Ёная - теперь я знаю имя той, что станет смертью этого царства".
        "Я не помню, в какой книге это читал, потому существует высокая вероятность того, что её уже не существует. Возможно, этого текста и вовсе никогда не было, а может, Филька опять спрятал что-то слишком далеко от меня. Не важно. Важно же то, что в колдовском справочнике говорилось о народе, которому принадлежала ведьма. Это - варвары хуже тех, что живут в горах. Без солнц их земли полны тени, но не растут там деревья и трава совсем не поэтому. Жаркая болезнь выжигает всё - без долгой ночи, охлаждающей почву было бы только хуже. Странные создания этих земель все изуродованы и полны язв и болячек. У людей же лиловая кожа - то ли проклятие, то ли благословение, что спасает от жаркой болезни. Там же стоят бесчисленные руины храмов и дворцов. Ведьмы возвели их, взяв теневой народ в рабство, а затем забыли и о тех, и о других, и люди разобрали здания на части".
        "С севера пришёл караван - потому я и вспомнил о прочитанном в справочнике - и Крарлен купил у торговца несколько кирпичей. Забытые боги благословили храмы, возведённые в их честь ведьмами, и некоторые из камней ещё должны обладать силой горнего мира. Если жрецы пронюхают об этом, то мне крышка. Караванщики сообщили интересную новость: в тронном зале большого круглого дворца на севере Царства Ночи существует племя туземцев, поклоняющееся женскому трупу на одном из трёх престолов. Похоже, ведьм уже пять или шесть десятилетий как стало на одну меньше".
        "Филька занемог. Не нужно было подмешивать ему в еду пыль, в которую я перемолол камень из храма Негалы. В прошлый раз, когда я подмешал кусочек храма Ржавого Бога, не было никаких последствий. Мне нужен новый, ничего не подозревающий ученик, чтобы скормить ему размельчённого Сина. Не уверен, что это тот самый Синий Син, но Крарлен клялся, что это кирпич из его храма. Зачем ведьмам было возводить храм своему врагу?"
        "Как я и думал, Филька выжил. Негала был одним из трёх царей Царства Ночи. Сестра Ёнаи была его царицей, но отравила его за что-то крайне глупое. С тех пор дворец его - не храм - был ядовитым. Син был вторым мужем той же самой ведьмы. Он убил её, но она выжила, и потому он тоже умер. Это - не Синий Син".
        Двадцать страниц Шиниж читал об экспериментах на кошках и как призрак отравленного ученика перекладывал книги с места на место. Одним из артефактов, что брат видел в пепле, оказались сплавленные воедино тысячи кошачьих глаз. Вотята пытался заглянуть куда-то далеко, но допустил где-то ошибку. Согласно дневнику это была ошибка - Шиниж же думал, что безумец совсем спятил. Про Ёнаю больше не было ни строчки. Зашелестели страницы.
        "Вчера я выбрался наружу. Бездомный, крутившийся вокруг фонтана идеально подходил для жертвы. Нужен живой человек. Хоть ещё ни один эксперимент не удался без всяких оговорок, я уверен, что на этот раз всё выйдет. Это же живой человек. Настоящее жертвоприношение. Нужно только придумать что-нибудь, чтобы Филька оставил меня одного в лабораториях. Он что-то подозревает".
        "Провал. Я что-то забыл. Нужен ещё один человек. Крарлен понимает, о чём я говорю. Не нужно делать одну синею сферу - нужно делать много-много разноцветных сфер. Тридцати должно быть достаточно, чтобы вытянуть всё".
        "Филька сжёг мой второй дневник. Я потерял пять лет записей. Не знаю, что там было. Давно не помню. Должно быть, в основном расшифровки этого выдуманного чужого языка. Я не могу вспомнить, как начал понимать его, отсюда и это предположение, вероятно, неверное. Я думал, что дневник будет мне лгать, и потому завёл второй. Оказалось, что не лгал ни один из них".
        "Я не смог даже кошку сделать сферой. Мне даже не кажется, что она изменила цвет. Я забыл очень важную вещь. Не знаю, что именно".
        Записи подобные таким усеивали последние страницы. Шиниж не знал, что и думать - это больше всего походило на безумие.
        "Крарлен продал одну из моих картин ради денег. Несколько зеркал - никак не могу вспомнить, сколько именно, каждый раз, как я считаю, вылезает ещё одно отданное зеркало - были переданы ценителям искусства. Им очень понравилось моё "безумие" - так пусть наслаждаются. Если болезнь передастся кому-нибудь, и он повторит мою картину, то Грина когда-нибудь всё же будет жить".
        "Я пронумеровал страницы дневника. Первые дни исследований были самыми продуктивными. Тогда я мог смотреть в глаза - возможно, в этом дело. Если мои исследования, что были в первые дни, продолжатся, если между страниц вырастут новые, то я просто обязан буду вспомнить то, что было в другом дневнике. Без тех исследований я не смогу ничего. Расшифровки чужого языка не там, это очевидно - если бы они были в во втором дневнике, то сгорели и не находились на спрятанных тут и там листочках".
        "Перечитал дневник. У меня ведь никогда ничего не получалось. Почему же я уверен, что получится на этот раз?"
        "Царю нужна ведьма. Его войско разбито, и сам он в отчаянии. Величайшее его детище оказалось не более чем игрушкой. Я позову её. Не сейчас, но скоро. Если не смогу сам, то пусть Бладимеру поможет она. Ведьма принесёт лишь смерть, но царь будет доволен. Если нас всех ждёт жестокая судьба, то пусть хотя бы он порадуется перед неизбежностью".
        "Я должен обратить пепел. Без второго дневника я ни на что не годен. Прости, царь. Даже если всё сгорит дотла, я должен вернуть себе память. Иначе будет ещё хуже".
        Шиниж перевернул страницу, и не нашёл на другой ничего. Это был конец, хотя и оставались впереди ещё десяток пустых страниц. "Ну и что, безумец? Вернул ты себе воспоминания?" Стражник устало потянулся, а затем приступил вновь к чтению. Среди этих строчек скрывались сотни, если не тысячи всевозможных экспериментов. Все, как один, безрезультатны и безумны. Шинижу нужно было порыться в царских архивах, в записях Тёмной Башни, и сопоставить пропажи людей с упомянутыми в дневнике жертвами. Если все совпадут, то дневник действительно говорит правду.
        ***
        Поход в архивы брат стражи решил отложить на ночь. Вечером собирались сжечь Ёнаю - Шиниж не мог позволить себе пропустить такое. В очередной раз он должен был убедиться в том, что это действительно та ведьма. Что поймали именно её, а не невинную нищенку из Благой четверти. Даже после разговора с ней все сомнения не развеялись. Да, за решёткой сидела Ёная - но она ведьма, от неё можно ожидать чего угодно. Третьяк был слеп и неподкупен, но и это могло не оказаться преградой для колдуньи.
        Дневник только разжёг эти опасения с новой силой. Царь согласно ему обязан был встретиться с ведьмой - но как он это сделает, если она уже будет сожжена? Неужели достаточно лишь пепла, чтобы всё случилось?
        Из-за тяжести преступления сжигать её решили перед Совиной Башней. Горы пепла лежали вокруг неё и должны были служить напоминанием о том, что свершила ведьма. Жрецы пытались примазаться к суду, но им просто не было там места - приговор оказался вынесен даже раньше, чем Ёная оказалась в тюрьме. Чиновники ради царской милости пытались подлизнуть ему даже в обход царских же законов.
        Стражу согнали к башне в невиданных количествах. Бояре - из числа которых в основном и набирались чиновники - даже привели на помощь родственникам свои личные наёмные отряды. Запрет не иметь рать ими, очевидно, игнорировался напрочь - деньги и немного хитрости позволяли торговцам всё. "Так желать угодить царю - у них вообще есть человеческое достоинство?", - вопрошал себя Шиниж, прогуливаясь перед площадью и осматриваясь на месте.
        Он не был приглашённым гостем и ничего здесь не защищал, но любой желающий мог придти поглядеть на сожжение ужасной ведьмы. Шиниж без труда пролез сквозь братьев стражи и переодетых соглядатаев бояр. Его просто поразило их количество. Шум и гам царивший здесь, впрочем, достойно их скрывал.
        Шиниж заметил чей-то взгляд. Он сделал всего пару шагов в сторону и скрылся в тени. Под удар попал нищий, что неведомым образом проник сюда сквозь все преграды. Грузный брат стражи пронёсся мимо и, с минуту поискав глазами Шинижа, решил довольствоваться целью полегче. Благо та решила, что её не заметили и всеми силами не подавала виду. Брат не церемонился и вырубил нищего ударом в челюсть и выкинул в закоулок.
        Уважаемые граждане - ремесленники, их ученики и бояре - собирались поглядеть на представление. То тут, то там Шиниж ловил глазами тех, кому быть здесь было не положено - беднякам, которые купились на байки о раздаче бесплатного хлеба. От братьев стражи он слышал, что распускавших слухи было приказано ловить и сажать в тюрьму. Странно, казалось ему, словно кто-то хотел согнать как можно больше народа на сожжение ведьмы на лучшие места. Пустая трата сил и времени: весь город и так собирался хоть одним глазком поглядеть на легендарную Ёнаю и облепил крыши и заборы.
        - Говорят, это царица приказала. - Произнёс богатый купец из толпы своим друзьям. - Не люблю сплетничать, но всё сходится: ведьма сожгла башню в надежде причинить вред нашей государыне, а та собирается отомстить на фоне пепла.
        Остальные купцы дружно закивали головами. Они знали что-то тайное, доступное лишь их сословию. Торговые ветра принесли сведения о боярах, из этого и делают выводы. Вокруг шныряли люди с выпирающими из-под плащей рукоятями кинжалов - охраняли добропорядочных граждан от не слишком честных.
        Шиниж нашёл спокойное местечко у забора. Его возвели специально для этого момента - чтобы отгородить сожженную, а затем разрушенную стражникам бедную часть города от площади для казни. Отсюда брат стражи видел куда лучше и дальше, чем из любого другого её места. Он даже видел того самого евнуха, что обсуждал с Мичиром Ёнаю. Глеб здесь отдавал приказы и говорил одному из старших братьев, что ходил в маске птицы с крючковатым носом, к чему присматриваться в толпе.
        Вскоре с группой стражников он прошёл на другой конец площади и выловил из толпы (к возмущению той) какого-то купца. Птице это было безразлично, и стража без происшествий доставила царскому чиновнику его цель. "В чём дело", - прочитал по губам Шиниж, - "Я в чём-то провинился, Глеб?" "Из-за тебя найдут Всеславу. Не стой у всех на виду, чёрт побери!"
        Брат стражи оглядел толпу ещё раз. Купец знала, где находится царица, и кто-то мог похитить и выбить из него эту информацию. Странно, но Шиниж не нашёл никого, кто бы для этого подходил.
        Глеб решил начать раньше и послал стражников за ведьмой и палачом. Жрец, что выбил для себя право поднести огонь к костру, возмутился, но вскоре успокоился - ему пообещали, что кроме него никто зажигать не будет. "Красный Крас смотрит. Естественно, что лишь его детям - и жрецам - предстоит исполнять его волю", - кивнул тот. Его красная ритуальная роба отливала огнём, а бороду он аккуратно связал узлом и спрятал под одежды - чтобы не загорелась. В толпе Шиниж нашёл несколько его товарищей. Видно было, что жрецы готовились к сожжению и успели обить все пороги, пока не заставили дать им право выставить своего палача.
        В сопровождении стражи явились двое - Третьяк и в цепях ведомая ведьма. Толпа затихла. Когда же Ёная осмелилась поднять голову, привыкнув к солнечному свету после темноты и оглядеться, люди ответили гневом. "Как вообще смеет она смотреть вверх?!" Похоже, один только брат стражи видел - ведьмы не было. Это не она.
        Та, что шла на казнь странно улыбнулась. Даже камень попавший ей в ногу не заставил её потерять лицо. Стража быстро встала на её защиту и закрыла от толпы.
        - Тихо! - Закричал Глеб беснующейся толпе. К концу его голос изрядно подсел. - Молчать! Кто вы, чернь или уважаемые горожане?! Приговор уже вынесен. Не сметь мешать исполнению!
        - Она взглянула вверх! - Ответил из толпы босяк, чудом проникший за ограждение. - Она смела...
        Страж заткнул его ударом. Взвалил на спину и унёс куда-то под прикрытием братьев.
        - Они хотят спасти ведьму! - Какой-то голос сказал и оборвался. Шиниж пытался найти его взглядом, но видел только маски стражей в толпе.
        "Так выглядела Ольга", - запоздало понял он. Никого, кроме него не удивило такое обличье. Ведьма пряталась за спинами жрецов, чиновников и стражей, пока готовилась к смерти. Толпу усмирили палками - братья особенно старались. Народ считал их друзьями ведьм, и что они могли выпустить её на волю, а стража мстила за сомнение в верности царю. Шиниж усмехнулся.
        - Нет никакой верности. - Сказал он вслух. - Нажива ведёт нас.
        - Да. Воры наши родня, и быть похожими на них наш долг. - Ответил Гладеж. Лицо его скрывала выпуклая квадратная маска - хотя большинство стражей и предпочитало клювы из-за защиты, ничто не запрещало носить любую. - Прочёл?
        - Не совсем. Ещё остались некоторые вопросы.
        Брат стражи помедлил со следующей фразой.
        - Ты не собираешься предавать нас? Не забыл ещё, как хвастался своим чувством долга?
        Шиниж опешил. Гладеж опередил его ответ.
        - Воры наши родня. Жизнь сложна и несправедлива и толкает на всякое - чтобы выжить кому-то приходится грабить и убивать более успешных нежели кто-то сам. Рыцари ножа и топора часто предают своих ради других своих.
        - Ведьма мне не родня.
        - А кому-то из нас должна быть. - Продолжил Гладеж и кивнул на ведьму. - Смотри в оба.
        Он ушёл, а Шиниж внял его совету. У Третьяка в руке что-то было. Круглое, скользкое и истекающее кровью. Брат стражи не мог разглядеть что именно, но понимал, что это важно. Спёрло дыхание - верный признак приближения чего-то судьбоносного.
        - За сожжение Совиной Башни, за порчу царского имущества, за смерти уважаемых людей и жителей Благой Четверти, - перечислял жрец стоя пред ведьмой, - за всё это ты, Ёная, приговариваешься к сожжению сама. Оглянись и полюбуйся делам рук твоих. Очень вскоре Красный Крас спросит за всё.
        - Даже за то, что я хотела убить бедную Всеславу?
        Жрец оторопел. Упомянутое имя царицы повергло его в шок. Глеб пнул служку, и тот резво передал факел зазевавшемуся жрецу.
        - И за это, если виновна. - Нашёл он слова. - Покайся нам, и Красный Крас будет добрее. Очисть свою совесть, и мы убьём тебя до огня!
        - Могу я попросить перед смертью об услуге? - Улыбнулась ведьма в последний раз.
        - Нет. Покайся!
        И толпа вторила тем же самым. Наглость ведьмы заставила их требовать огня ещё сильнее.
        - Передайте Холстейну, что я его любила. И то, чтобы он всё дожёг.
        Вдруг раздался гром и налетел ветер. Факел в его руке потух, и жрец вскрикнул от ужаса. С громким звуком палка стукнулась о деревянный настил - служитель богов случайно выронил её.
        От испуга толпа загудела и сбилась в кучу - овцы боялись волка, даже если тот был связан и избит. Один лишь вид его клыков заставлял их неметь от ужаса. Но костёр взметнулся в тот же миг. Стражник в маске с крючковатым носом, поставленный с другой стороны, поджёг хворост.
        Ведьма пялилась в небо. Казалось, что наверху разверзлась дверь, и оттуда повалил густой снег-пепел. Шиниж же видел кое-что ещё. В руке у палача лежал чей-то глаз и казалось, что Третьяк проверял его на свет. Слепой пытался удостовериться, что око настоящее. "Это не Ёная". Стражник метнул взгляд к столбу и привязанной к нему Ольге. "Ведьма сбежала из тюрьмы. Но как тогда?..", - и не смог найти ответа.
        Третьяк тем временем спрятал глаз в кулаке. Чем бы ни было это око, палач решил оставить его себе. Надоело быть слепым, должно быть.
        Огонь пылал как никогда ярко. Словно башня загорелась вновь и достигла небес своим пламенем. Злые красные языки поглотили и, казалось, в мгновение унесли наверх. Жрец не смотря на все приготовления загорелся сам, а с ним и одежды одного из стражей. Они хотели уколоть казнимую пикой, но ни столба, ни ведьмы уже не было в пламени.
        Толпа ринулась прочь от огня, а ветер погнал его к ней. Глеб исчез; он спрятался с некоторыми важными горожанами за пепельным сугробом. Пламя переметнулось через него и прыгнуло на многострадальную Благую Четверть. К счастью, Шиниж ещё в самом начале успел перемахнуть через забор и скрыться подальше - сейчас ограждение заменилось стеной огня. Не повезло тем, кто оказался зажат между ней и костром. Жрец исчез где-то там.
        В воздух взлетели облака пепла, а угольки подожгли затухшую было Совиную Башню. Оттуда огонь перекинулся на дворец - на этот раз пламя заиграло намного сильнее и ярче. Никто к такому не был готов. Даже первый огонь был менее внезапен и жаден, чем новый, с лёгкостью сожравший половину крепости.
        Шиниж заторопился прочь. Здесь он был лишним и вызывал только подозрения. Даже у Гладежа, что видел вокруг точно то же, что и он сам. Шиниж не винил его - к чему это, если на его месте у него родились бы те же самые мысли?
        Прибыв в этот город, он думал, что будет верой и правдой служить своим братьям. К этому он готовил себя, ради этого существовал. Братья и сёстры звали его рыцарем и невзлюбили с первого взгляда - но он терпел, ведь знал, что это не так. Дед его, настоящий рыцарь, пришёл откуда-то издалека и был принят в семью. Уже отец доказал, что он достойный брат.
        Но встреча с реальностью развеяла все иллюзии. Оказалось, что не только знания и умения не играют роли. Рыцарство точно так же ничего не значит, и в страже ходят те ещё фанатики служения царю, царству или богам. Даже Тёмный Брат стал для них обычным идолом.
        Шиниж был не нужен здесь. Его пытались впихнуть хоть куда-нибудь, он не вписывался никуда. Мичир не мог понять, в чём дело, почему новый, достойный член стражи всё время оказывается не там, где нужно, и занят не тем, что нужно. Всё же дело оказывалось в том, что Шиниж слишком хорош для них. Он мог бы с закрытыми глазами убивать в честном бою десятки людей, мог бы пролезать в закрытые двери, читать мысли, ходить по огню и воде - но ничего из этого не было нужно никому.
        И дело вовсе не в том, что Шиниж отказался быть старшим братом. Он давно уяснил на примере Гладежа, что это звание ничем не отличается от бытия просто братом стражи. Ему приходилось выполнять задачи куда более важные, чем Камижну на своём посту старшего. Все они, в конце концов, братья - а, значит, старшинство весьма условно и не играет большой роли. Для красовчан и Красичей, безусловно, оно важно, но они и понимают его по-другому. Такова их культура, таким образом они мыслят.
        Потому он ушёл. Потому, когда в тёмном переулке меж покосившихся бедняцких домов он увидел женщину, что выглядела слишком хорошо для этих мест, он понял, что должен сделать. Пред ней он встал на колени, чтобы не напугать своим внезапным появлением.
        - Приказывайте, моя царица.
        Сзади с ножом в руке появилась служанка, но Всеслава её остановила. Шиниж действовал так, чтобы не внушать опасений. Он знал, что должен был выглядеть страшно и казаться подосланным неведомым врагом убийцей, и рассчитывал, что покорностью и поднятой вверх маской стража докажет свою верность.
        - Тебя прислал...
        - Я видел, как огонь поглотил его. - Ответил Шиниж царице. - Скажите, чем я могу помочь, и я сделаю это.
        Смеркалось, а огонь всё бушевал. Столп давно исчез, но дикое пламя, жравшее дворец, всё ещё жило. Стража сгоняла людей носить воду и тушить пожар, что успел перекинуться и вниз на город. Вновь пылала Благая Четверть, а огонь подбирался всё ближе и ближе к убежищу Всеславы.
        План был прост. До ворот всего ничего, а за стенами стояла подмога. Царица говорила, что ведьма будет охотиться за ней, пока не убьёт, и просила что-нибудь с Ёнаей сделать, но Шиниж сначала хотел спасти Всеславу. Какую пользу принесёт месть убитой? Никакую.
        Царица была красива, белокура и стройна. Её служанка, хоть и похожая издалека, даже близко не могла соперничать с ней. Слишком большой для женщины нос и глуповатые глаза всё портили. Ещё на ней был парик. Обе были в одинаковой одежде и прятали лицо под капюшоном. Ирина всё время норовила закрыть собой Всеславу при каждом всплеске огня.
        Пробираясь по тесным улочкам Шиниж держал царицу за руку. "Со всей почтительностью", - как требовала Ирина. Так и было, пока они шли через забитые кривыми домами дворы. Тут и там стояли люди, а в глазах их отражалось пламя. Служанка всё время держала нож наготове, но горожане были больше поглощены своими переживаниями, чем какими-то там странными прохожими.
        Когда же на крыше мелькнула тень человека в маске, на это просто не осталось времени. Сбоку был проход - Шиниж влетел в забитую людьми улицу. Рывок был столь необдуманным и инстинктивным, что страж удивился сам себе.
        - К-как ты смеешь так с... - Зашипела служанка, но царица и в этот раз её оборвала.
        Он вёл их по узкой улочке, расталкивая локтями недовольных прохожих. Шиниж прогулялся взглядом по крышам и не нашёл ничего. "Показалось?" Страж был бы и рад, но не повезло - вдруг какая-то девушка закричала, когда прямо перед ней - и напротив Всеславы - нож попал меж глаз несчастному прохожему.
        Крик стих после глухого удара. Затеряться не удалось, а горожане вокруг стали падать замертво один за другим. Преследователей было гораздо больше, чем двое - с десяток теней скакали по крышам. Страж кинул нож и, как ему показалось, подбил своего собрата. Другой юркнул в открытое окно и скрылся.
        Застучали каблуками по мостовой. Бежать по той улице уже было нельзя - Шиниж чуял впереди засаду. Держались близ домов, чтобы беспокоиться лишь о другой стороне улицы. Ворота были совсем недалеко и охранялись всего парой человек, а потому собрали подле себя толпу.
        Страж схватил женщин и понесёт вперёд - они всё равно не поспевали за ним. Расстояние до ворот он перемахнул за мгновение. Стало тяжелее, но в то же время намного проще - Шиниж оторвался далеко вперёд от погони и больше не боялся поймать стрелу или нож прямо в глаз. Однако, останавливаться нельзя было даже на секунду - он знал, что засаду свернули в тот же самый момент, когда добыча решила сменить дорогу.
        Шиниж ссадил свой груз и, ухватив царицу за руку как можно крепче, попёр вперёд. Руганью и криками он заставлял отойти с его пути, а тех, кто не хотел, успокаивал свободной рукой. Толпа подняла ропот, но страж упорно рвался к цели. Ирина кое-как поспевала сквозь давку по его следам.
        - Прочь! Дорогу! - Орал он и расталкивал народ. Когда чья-то жирная рожа отказалась, Шиниж чуть-чуть не успел сломать ей нос - из него выросла рукоять ножа.
        Вокруг начали падать люди. Он вовремя толкнул царицу вбок и тут же потащил вперёд. Его решительного рывка хватило, чтобы смести охрану и проскользнуть за ворота. Служанка, к его удивлению, успела за ним. Прямо перед её носом с грохотом и скрежетом опустилась решётка.
        Всеслава закричала. Страж заткнул ей рот и потащил вперёд. Служанка тихо отошла назад в тень.
        Он бежал, пока ворота не исчезли за деревьями леска. Царица так часто и громко дышала, что ему всё же пришлось остановиться. Она махала рукой в сторону города и что-то пыталась объяснить без слов.
        - Зачем... оставил... - Выговаривала она сквозь вдохи, - не надо...
        Только тут, вдали от ворот, он удосужился заглянуть под капюшон. Это была не Всеслава, не царица.
        -- ЦАРСКАЯ ДОРОГА
        Холстейн принёс хвороста. Костёрчик весело трещал на обочине и бросал в небо яркие искры. Над чем-то в котелке хлопотал Тоноак и подбрасывал в него травы. "Забавно", - подумал Хол. Ведь раб пропал ещё в тот момент, когда они ступили на эту проклятую дорогу.
        - Убей его. - Засмеялся джинн. - Ты же знаешь, что он - очередной чёрт, жаждущий попировать твоей плотью.
        Воитель поискал взглядом коня. К сожалению, в отличие от раба из леса ему выйти не удалось. Его преследовало лошадиное ржание, но Хол так и не смог найти его источник.
        На траве лежало что-то блестящее. Чайник, в котором когда-то сидел джинн, пускал из носика струйки пара.
        - Я заварил чай, хозяин. - Предупредил Тоноак так, будто никуда и не пропадал. - В лесу растут чудесные травы.
        Хол подобрался ближе. Почему-то он не мог спустить с чайника свой взор. Вид струящегося пара намекал о забытом воспоминании.
        - Ты... ты был там. - Шепнул Холстейн.
        Чёрт подтвердил его догадку пинком по носу.
        - Твоё отражение, помнишь? Ещё бы меня там не было!
        Костёр чуть померк и пустил сизый дым, когда в него упал полусырой хворост. Из сумки Тоноак достал чашку и налил в неё своего чая. Душистая, тягучая жидкость забивала нос и заставляла чихать. Но раб пил его и наслаждался жизнью, пока помешивал варево в котле, и Хол решил не особо задумываться о природе напитка.
        Чай оказался весьма неплох. "Из тех немногих, что я пил, этот самый лучший". Этот лес очень утомил Холстейна, и напиток из трав был кстати. Наёмник прилично устал искать своих коня и раба в пустынном лесу и на безлюдной дороге, что уже два бесконечно тянулась к горизонту.
        Всё спокойствие испортил джинн. Чтобы напакостить, он стал резать кожу когтями. Это мигом Хола отрезвило. Не под чистым небом он был в окружении деревьев, а прямо под проливным дождём и по пояс в луже. Тоноак так же исчез под мерзкий хохот джинна. Костёр затух и больше не давал тепла.
        - Это делаешь ты? - Спросил Хол. - Ты управляешь этим миром?
        - Этой фальшивкой? Да за кого ты меня держишь?
        Чайник пустой валялся в мокрой траве. Когда-то давно Холстейн и его ведьма пили из него на вершине древней крепости, а потом он принёс в себе джинна забывшему о нём хозяину. Воитель не знал, брать его с собой или оставить тут, в одной из долин. "От него нет никакой пользы", - размышлял он, - "Ёнае бы не понравилось, что я вместо событий пытаюсь запомнить вещи".
        - Но от него нет и вреда. - Наседал джинн. - А ещё - это моё жилище. Хочешь оставить меня без крова, Шестак?
        Хол пнул чайник и утопил в жидкой грязи. И дал себе зарок, что никогда не будет об этом жалеть.
        Удушье подбиралось всё ближе. Где-то далеко за лесом ни к месту виднелись горы. Долина со всех сторон была окружена ими. Тяжёлые грозовые облака опускались на них и разрывались на части, проливая дождь, что водопадами спускался с гор. Словно огромная чаша, долина наполнялась водой до краёв. А вместе с этим начинал действовать яд, растворённый в крови - видимо, и Змея, и эти облака появлялись где-то в одном месте.
        По скользкой, липкой грязи было сложно бежать. Временами Холстейн утопал в жиже и давал джинну повод посмеяться над беспомощностью хозяина. Выстланную камнем дорогу полностью залило водой, но деревья стояли чуть выше. Единственным выходом было прыгать по их переплетённым временем корням.
        - Это тебе за то, что ты убиваешь всех без разбору. - Напутствовал джинн. - Не тронь ты змеек, Змея бы и не разгневалась. Хозяин должен научиться на своём опыте тому, что можно делать, а что нельзя, раз уж не учился этому у других.
        - Заткнись.
        Холу оставалось только бурчать в ответ. Чёрт был прав, хоть он и сволочь.
        Сколько бы не тратилось усилий, а горы не приближались ни на шаг. Они убегали всё дальше и дальше. Хол оставил бесплодные попытки выбраться из чаши и принялся искать хоть какой-то холм. Ночевать на дереве у него не было никакого желания.
        Но пришлось. Промокший насквозь, он был вынужден забраться от поднимающейся всё выше воды на дерево. Надежда была только на то, что облака выплачут все свои слёзы, но ливень даже не собирался прекращаться. Вода была всюду, и Хол тонул в ней, не мог дышать.
        - Вздохни полной грудью. - Науськивал джинн. - Это же иллюзия, обманка. Тут нельзя умереть! Ну же, попробуй, хозяин. Обещаю, ничего плохого не произойдёт.
        Но Хол знал, на что были способны черти. Убив стольких из них, он не смог бы не знать. Джинн называл это место долиной, и в чём-то был прав - законы мира людей и миров чертей совпадали почти досконально. Смерть везде и всегда была смертью, а у погоды всегда были объективные причины. Разнилось только количество солнц. Пропавшая Ёная говорила, что светила говорили о времени каждой из долин.
        У этого чёрта солнц не было вовсе. Тьму вечной ночи прорезали лишь звёзды на небосводе, да иногда казалось, что вот-вот наступит рассвет - это Хол и решил считать за начало нового дня. Ёная когда-то говорила о древнем Царстве Ночи, на развалинах которого стоит сегодняшнее Царство Дня. Там тоже было так, а в некоторых его осколках осталось и до сих пор.
        "Была бы она здесь, я не попал в такую передрягу". Действительно, без её совета Хол только и делал, что совершал ошибки и влипал в неприятности.
        - То ли ещё будет, хозяин. Твоя ведьма была последним защитником дольнего мира, и теперь ничто не мешает нам спускаться с гор.
        - А как же я?
        - А ты человек, хозяин. - Ответил джинн. - Что ты есть, что тебя нет... Не чуем мы людей, слишком слабы вы, чтобы обращать на вас внимание. Даже ты такой.
        - Ещё ни один чёрт не ушёл от меня живым.
        - Верно. Но мы всё равно не можем почувствовать тебя. Когда-то давно один мой хозяин хотел защитить свою семью от орд чертей, пожелал великую силу сокрушать тьму - а все враги шли мимо него пировать его деревней прямо у него на глазах. Представь это безумие, Шестак - ты есть, а тебя не видят. Ты силён, а остановить своё проклятие ты не способен. Ведь это же и есть твоя суть, твои мысли. Чуешь плоть ведьмочки и идёшь за ней пировать. Понимаешь, что что-то не так, но нет, останавливать себя не нужно - если так хочется, зачем себе в чём-то отказывать? - Оскал чёрта был виден во всё небо, сизый дым окутал всё вокруг. - Разве не так, Шестачок? Сначала - семью свою, потом - приютившего тебя почти человека. Кого убьёшь дальше, не посвятишь в свои планы?
        - Тебя.
        Хол решил молчать. Ни к чему пререкаться с джинном - это бесполезно. Лучше мокнуть под дождём и всё глубже и глубже погружаться в свою болезнь, чем давать чёрту возможность поболтать. Даже если она давит, вода всё же тиха и спокойна, раствориться в ней казалось Холу участью более хорошей, нежели погибнуть из-за выходок этого существа.
        Море поднялось так высоко, что наёмник уже не мог свесить ноги вниз. Из воды торчали полуголые деревья, всюду плавали листья. Мимо проносились вырванные с корнем стволы. Чьих рук это было дело выяснилось очень скоро - какая-то гигантская рыба выпрыгнула из воды и обдала ливнем брызг.
        Проплывавшее мимо бревно ненадолго приютило Хола. Неожиданно для самого себя он боялся скрывавшихся в бездне существ, но ничего не мог поделать, кроме как влезть в воду. Кроме неё здесь ничего не было - ничего другого и не оставалось. Из последних сил он пытался грести к горам, уже ставшими далёкими островками в черно-сером море.
        Затылок вдруг отозвался резкой болью. Обернувшись, Хол увидел весло.
        - Хватайся. - Произнёс человек в лодке.
        Хол раздумывал недолго. Островки стали приближаться ближе в тот самый момент, когда он перелез через борт. Легко покачиваясь, лодка поплыла к прорезавшейся через проливной дождь фигуре громадного маяка. "Когда это было?", - никак не мог понять Холстейн. Спокойно лёжа в лодке он теперь мог хорошо осмотреться и удивлялся с каждой минутой всё сильнее.
        Эта долина была выше любых других. Плато на самой границе с Горним миром. Здесь просто неоткуда было взяться маяку - морей, даже тех луж подле Слоновых Городов, что именовались морями красичами, здесь никогда не существовало. Но при этом вверху уже летали крепости ангелов. Или, может быть, чуди - несмотря на всю разницу между ними суть их была удивительно похожей.
        Лодку заливало дождём. Ведёрком Хол вычёрпывал воду за борт.
        Маяку не было места здесь, но тем не менее он стоял и указывал лодочнику путь. Этот человек ещё больше мешал Холу понять, где же находится эта долина. Чтобы северянин стал моряком Горний мир должен был заканчиваться сразу океаном. Таких старых чертей охотник на них никогда не встречал. Удивительно, что он дожил до новых времён, ещё более невероятно было отсутствие о нём всяких упоминаний. Даже Ёная не знала.
        Лодка причалила к песчаному берегу под навес. Там стоял большой железный столб, к которому моряк её привязывал. Дождь барабанил по хлипкой, во многих местах дырявой крыше, но под ней было удивительно сухо в такой проливной дождь.
        - Редко к нам гости захаживают. - Пробурчал он. Едва ворочал губами - других людей лодочник, должно быть, не видел десятилетиями, если не целую вечность. - Проходи в хижину. Мне будет в радость пообщаться с живым человеком. Должно же быть в жизни разнообразие, хе. А то, обычно, с дождём приплывают раздутые трупы.
        - Я не отблагодарил тебя за спасение. Спасибо.
        - Да не стоит. - Отмахнулся северянин. - Я же говорю - в радость...
        Вдруг он замолчал и уставился в небо. И действительно - дождь прекратился через пару минут.
        - Меня когда-то звали Ихрем.
        - Холстейн. Но я здесь был не один. У меня были лошадь и раб. Не встречал ли ты их?
        Человек покачал головой.
        - Откуда? Взгляни вокруг - дорога проходит внизу и далеко в стороне, а здесь ничего нет, кроме стены гор. - Обвёл он рукой свои владения. - Кроме меня здесь никого нет и никогда не было. Лишь я и мои мёртвые товарищи.
        - С вашего корабля?
        Ихрь показал рукой на маяк.
        - Купились на уловку и разбились о скалы.
        Хол спросил ещё о паре вещей и всё сильнее и сильнее понимал, кем был этот человек. А джинн знал сразу, с первого же взгляда. Это странным образом уязвляло самолюбие. Какой-то проклятый чёрт догадался о сути лодочника быстрее, чем он сам.
        Они прошли в маленькую хижину за холмом. Уютное местечко: невесть откуда взявшиеся плодовые деревья стояли в ряд, огород за ними, верёвка для сушки рыбы и одежды. Сам домик хоть и хлипкий и дырявый, но был закрыт от ветров. Внутри на земляном полу горел костёр и давал тепло.
        - Живём мы скромно, сами видите. - Сказал Ихрь, предлагая гостю присесть на подушку у костра. - Если живём вообще.
        - Если живём вообще! - Передразнил джинн. - Убей его. Просто убей. Ты же этого хочешь, я знаю.
        Лодочник принёс из прихожей котёл с похлёбкой. Той же самой, что варил Тоноак. С краю даже свисала одна из тех лесных трав, что он собирал. Тем не менее, Хол поблагодарил хозяина за гостеприимность.
        - На убой кормит. Последнее желание, хе-хе-хе.
        Похлёбка и впрямь была сделана Тоноаком. У его стряпни был особый вкус, и Хол всегда бы отличил её от других. На всякий случай он попытался поподробнее рассмотреть домик. Вдруг где-то здесь висит и что-нибудь, что было в сумке на его коне? Внимание же привлекла подушка, на которой он сидел. Такие делали по другую сторону сторон гор, на другом юге. Редкость даже в богатом Стоградье, в этой долине увидеть такую было настоящей удачей.
        - Не пойми меня превратно, Шестак. - Говорил джинн. - В конце концов к чему надеяться на то, что не произойдёт? Этот человечек тебя победить не сможет даже в своих фантазиях. Так что почему бы тебе не показать мне своё истинное мастерство на его жалкой тушке?
        - Молчи.
        Как и всегда, чёрт не слушал.
        - В этих лесах растут поразительные травы. - Ихрь похлопал себя по пузу. Он выел добрую половину котелка. - Подумать только, сколько в этой долине неизведанного! Каждый раз находишь что-то новенькое в ней. Оно не отрастает за твоей спиной пока ты спишь, нет. Просто до определённого момента ты слеп и не видишь новинки. Я уже не помню, как давно сюда попал, а до сих пор не знаю о ней ничего. Но и это радует - раньше я понимал ещё меньше. Долина будто создана для меня, глупца, что не знал своего счастья жить не в ней.
        - Что же мешает уйти? - Предложил Хол решение.
        Лодочник развёл руками.
        - Выхода нет!
        - Ты его можешь пока ещё не видеть. - Посоветовал наёмник в ответ. - Ищи, и он найдётся.
        - В отличие от всего остального в этом я уверен. Выхода нет - по крайней мере, для меня. - Он встал и прошёл к выходу. Позвал за собой. - Пойдём. Я покажу тебе, что держит меня здесь.
        Они вышли из хижины и направились к стройным рядам деревьев. Холм, скрывавшийся за ними, был пуст, и от него сильно тянуло солью. Ни деревья, ни тем более трава не росли на нём.
        Наверх вели высеченные в породе ступени. Сверху на них лежали старые съеденные временем и жуками доски. Лодочник, должно быть, очень часто ходил по ним вверх и вниз - глубокие отпечатки его стоп украшали весь путь.
        Хол насчитал как минимум сотню ступеней. Досок было гораздо больше этого, и видно было, что Ихрь старался все из них использовать, но не хватило места. Много из них валялось вокруг. Соль не давала им исчезнуть полностью, хотя и гниль проела их насквозь.
        На вершине холма показались длинные ряды одинаковых камней, утопающие в синеватом тумане. Тысячи и тысячи надгробия тянулись до далёких гор. Присмотревшись, Хол увидел и съеденные ржавчиной мечи, где их не было - перекрещенные копья, топоры, просто корабельные доски. Лодочник заведовал кладбищем.
        "Чему удивляться? Это было очевидно с самого начала". Джинн был прав - Хол знал это ещё до того, как забрался в лодку. В сказках ложь, но всякая ложь основана на извращённой неким образом правде. Самую малость чувствовался стыд. Ведьма знала о долине и говорила о ней, пусть и неявно, но Холстейн совсем забыл об этом.
        - Вот почему я не могу уйти. - Ихрь погладил один из камней. - Погляди на них. Как бы смог я покинуть своих товарищей? Но вне долины им нет больше места.
        На камне была надпись. Лодочник шлифовал её день ото дня, и со временем она стала столь гладкой, что надгробие казалось уже немыслимым без неё. Буквы и цифры были уже составной частью камня, они слились с ним в одно. В то же время старость брала своё. Камень трескался и крошился, а в выеденные ветром полости оседала соль.
        "Здесь покоится Калеван, сражённый в море", - гласила надпись.
        - На самом деле надпись неполна. Я всё хочу её доделать, но что-то останавливает меня. - Признался Ихрь. - Она не столько памятник Калевану, сколько мне, глупцу, не знавшему своего счастья. Сначала я положил товарищей в землю, выбил надписи, а уже потом стал искать о них правду. Мы плыли на войну и не знали друг о друге ничего. Кто, откуда - и всё. Лишь когда для нас не стало войны мы поняли, сколько потеряли. Калеван ведь был очень интересным человеком. Кажется, букашка, таких тысячи - ан нет, за ним история посильнее, чем у иного царя. Всегда он ходил угрюмый, неразговорчивый, прятался ото всех и болтал со своим топором. Я думал, он такой человек, что не хочет, чтобы о нём что-нибудь узнали. Таких была нас вся команда, и мне нечему было удивляться. А сейчас я знаю: у Калевана и вправду ничего не было. Совсем. Наша же команда разграбила и сожгла его деревню, только он остался живой. Даже воспоминаний о доме у него не больше не было, так огонь постарался. Однажды мы зашли в порт, и он записался к нам в команду. Я долго думал, почему он нас не бросился убивать, и в конце концов понял - весь корабль
был такой. - Ихрь подошёл к другому надгробию. - Вон тот, что лежит сбоку от остальных, звался Виленом. Он был вором, что обокрал другого нашего воина - Хлема. Тот без денег, чтобы выплатить долг, попал в тюрьму, оттуда уже на галеры. Сын боярина, оставшийся без наследства из-за нрава отца, лежит вон там. Он вёл нас в бой на торговый флот, где гребцами были Хлем и Вилен.
        Хол шёл за лодочником и почитывал надписи на надгробиях. Человек тот-то, умер так-то. Редко-редко встречалось и что-нибудь ещё. В некоторых местах виднелась разрытая земля и пустые могилы. Ихрь говорил, что рано или поздно найдёт те кости, что должны там покоиться - лес прибрал себе некоторых товарищей моряка.
        - А вот этот был странным. - Указал Ихрь на один такой камень. Надпись была с другой стороны, и Хол решил его обойти. - Никогда не снимал не шлема и не говорил. Я всё думал, что он был изуродован, может, с вырванной челюстью, но я ошибался. Долго, очень долго я искал его голову в лесу. Забавно, наверное, было за мной наблюдать - ведь он лишился её так давно, что об этом сочинили тысячи сказок.
        Увидев надпись, воитель обомлел. "Здесь лежит Холстейн. Его убил он сам".
        Лодочник в мгновение ока оказался прямо у него за спиной, но Хол был быстрее. Ржавая сталь сверкнула и разрубила Ихря напополам. Из рук у того выпал нож, а с лица так и не успело сойти выражение крайнего счастья. Наверное, он уже ощущал, как возвращает своему товарищу давно потерянную голову.
        Вытащенный из ножен клинок шептал и жаждал крови. Хол не стал ему отказывать и вставил прямо в разлитую красную лужу. Вокруг не было ни души, и наёмник решил пройтись по рядам могил. Где-то здесь должен был быть закопан Тоноак, вероятно, ещё живый, и конь вместе с ним. По пути он читал надписи. Летящие в облаках крепости всё никак не давали покоя и заставляли задумываться о том, когда это было.
        Джинн тоже что-то искал. Он рассматривал надгробия, кресты, фыркал и хохотал. Видимо, он знал многих из погибших здесь, если не каждого из них.
        - Эй! Эй! Шестак, погляди! - Чёрт держал над головой обгрызенную человечью бедренную кость. - Наш с тобой старый знакомый. Даже следы моих зубов есть.
        Это была свежая, едва присыпанная могила. Внушительный холмик земли возвышался неподалёку - весь этот ряд состоял из ещё не закопанных ям. Надгробие гласило: "Первак, убитый Холстейном. Всем его братьям суждено лежать рядом". Джинн показал на следующее за ним: "Надья, которую очаровал клинок. Холстейн убил её за это".
        - Ты тоже их всех знаешь. - Говорил джинн. - Точно так же, как и я. Мне довелось превратить этих людей в демонов. Тебе - сделать из них трупы. Видишь, Шестак, как мы дополняем друг друга?
        Другой камень говорил о каком-то Улене. О нём Хол нечто смутно помнил. Он хотел убить всех, кого встречал. Всего чуть-чуть не повезло - по той же дороге, которой шёл он и оставлял за собой кровавые следы, путешествовали и Холстейн с его ведьмой.
        - "Путь его трагически прервался". - Прочитал вслух джинн. - Помню дело. Дурачок думал, что узнав секрет резаков сможет создать один и стать в один ряд с Ржавым Богом.
        - Зачем ты это делаешь?
        - Я это уже говорил, хозяин. Люди вечно желают чего-то недоступного им и бросаются во все тяжкие, чтобы этого достичь. Я создан таким образом; сотни тысяч душ, что жаждали, были слеплены воедино чтобы даровать своему создателю его мечту. Кто ж виноват, что людям хочется того, что их убьёт?
        - Ты виноват, чёрт. Без тебя исполнение таких желаний почему-то не заканчивается смертью.
        - Заканчиваются. Уж поверь мне, хозяин. Просто смерть не такая явная и совсем-совсем недолгая. Вспомни свою ведьму, Хол. Ты хотел убить её, и убил. Ты хотел убить свою семью, и убил. А мёртв ты до сих пор.
        - Я их не убивал.
        - Но уж точно желал им смерти. - Подмигнул джинн. - Ты желал, и желание твоё сбылось твоими же руками. Скажи мне, кто же это делал, как не ты сам? А чувство удовлетворения, хозяин, разве не было его?
        Хол ответил "нет" и остановился. Свежая, совсем недавно закопанная яма, а над ней камень. "Тоноак, которому суждено было жениться на своей сестре, но кое-кто решил иначе". Рядом - посох и лопата, скрещенные, как и все остальные орудия над могилами.
        Он копал так быстро, как только мог, и вскоре отрыл белый саван. Вот только тот был пуст. "Только зря потратил время". Если Тоноака не было здесь, значит, он вообще не в этой долине. У Хола на этом кладбище больше дел не было.
        - Смотри, скольких ты убил. - Провожал взглядом бесконечные ряды надгробий джинн. - Хозяин, должно быть, очень горд собой. Каково это жить и знать, что тысячи закончили свою жизнь от твоей руки? Наверное, намного приятнее, чем исполнять желания идиотам и дуракам.
        - Все они черти.
        - Нет. Вот этот, к примеру, был человеком.
        Хол просто отмахнулся.
        - Эти сами хотели стать чертями. Или...
        - Или лезли под руку. - Закончил за него джинн. - Я же говорил - оправдание всегда найдётся. Тебе хочется убивать, и ты не видишь причин себе отказывать. Поэтому вопрос тебе, хозяин: почему ты не хочешь им всем смерти? Я буду счастлив исполнить твоё желание. Ты и сам рад будешь, когда все эти существа погибнут.
        - Сам справлюсь.
        - Чертей будет только больше. Хозяин, тебе сложно убить одного врага, а их будут тысячи тысяч. Ёнаи же нет, так что никто не знает о твоём существовании.
        - Всех убью. И тебя. Особенно - тебя.
        - Попытайся. Не буду тебя держать. Не мне же умирать из-за собственной глупости, а тебе. - Улыбнулся во все зубы чёрт.
        Обыскав хижину и поставив всё с ног на голову Хол вновь ничего не нашёл. Много вещичек не из этих мест здесь было, но ничего того, что ответило бы на вопросы наёмника. Резак в ножнах сыто молчал. Ещё одна проблема, вставшая перед Холом: трещина на ржавом клинке росла всё больше.
        - Я ненавижу пауков, Хол. - Вдруг произнёс джинн. - Ты знаешь, почему?
        - Потому что сам паук, и ты боишься, что в твою паутину будет попадаться меньше добычи.
        - Верно, хозяин. Так что иди и убей эту тварь.
        Хол вскочил с места с клинком наготове. Хижина ничуть не изменилась. Он ждал минуту, две не меняя позы, но никто так и не появился. Джинн смеялся всё это время. Ему очень понравилась его же шутка.
        Третью ночь Хол провёл в тепле и уюте. Подушки служили мягкой кроватью, оставшаяся в котле похлёбка утолила голод, а бояться дыр и открытых дверей было не нужно - никого, кроме него самого в этой долине не существовало. Даже нападки джинна не помешали отдохнуть. Резаки лежали рядом и охраняли его сон. Если население долины вдруг станет больше, то Любящие Жена и Дети помогут его сократить.
        Он проснулся рано утром из-за плача. Неразборчивый раньше шёпот жаждущих крови клинков вдруг сменился стенаниями на жестокую судьбу. Трещина росла всё больше, и Хол ничего не мог с ней поделать. Просто проведя рукой по клинку он смахнул целой слой ржавчины, что обратилась в пыль.
        "Новая кровь вылечит это", - думал Хол. И так уж вышло, что она находилась по пути к Красову. Не встретив чёрта выйти из долины он бы не смог. Именно этой кровью он и собирался омыть клинок. Как он всегда и делал с того самого момента, когда забрал резаки с трупа бывшего владельца.
        Утром - когда на небе что-то сверкнуло багрянцем и вновь скрылось - вода уже ушла. За ней осталась лишь быстро сохнущая грязь и голый лес. Хол мог разглядеть разбросанные вырванные из земли с корнями брёвна, широкие прогалины среди строя деревьев, а сорванные листья издали казались болотом.
        Спуск с плато оказался очень трудным. Ихрь был заперт у могил своих товарищей не только лишь желанием их охранять, но и вполне осязаемой преградой. Даже Хол едва мог ползти вниз по отвесной скале. Там и тут на пути попадались острые камни и принесённый водой мусор. Удивительно, но булыжник дороги не попался ни разу - он держался крепко в земле.
        Через лес Хол пошёл к дороге. Кроме неё и кладбища здесь не было уже ничего. Если что-то из них и могло вести прочь из долины, то только выложенный камнем путь в никуда. "Здесь меня видно", - думал Хол, - "Чёрт обязан заметить и придти". Каково же было его удивление когда за голым лесом вдруг показались дома, сады, а далеко на холме - ветряная мельница.
        Впрочем, людей нигде он не обнаружил. Хотя и ухоженное, словно здесь кто-то обитал и чинил утварь и взращал сады, это место было лишено жизни. Хол остановился у колодца в середине деревеньки и заглянул вниз - вода здесь была, но не выливалась наружу, как должна после такого сильного дождя.
        - Я всё ещё в долине. - Сказал наёмник вслух. Джинн поддакнул, не особо, впрочем, обращая внимания на Хола.
        Царская Дорога проходила прямо через центр деревни, и, поискав ещё немного по домам и во дворах, Хол решил пойти по ней дальше. На мгновение остановился перед богато украшенными узорами воротами, которыми начиналась деревенька. Здесь жили красичи, судя по всему - а, значит, они как-то попали сюда снаружи, а не оказались внутри, когда чёрт стал владельцем целой долины.
        Хол прошёл под воротами, и как только он это сделал, он понял, что не может идти дальше. "Там ничего нет". Долина кончалась там и не начиналась ничем. Горы виднелись далеко впереди, но их не достичь. Лес был пышен и зелён, но бесконечен. Со всех сторон стояли непроходимые стены. Хол взглянул вверх - единственный выход оставался высоко в небесах. Давным-давно Ёная говорила об этом. Ангелы явились всюду и разом вместе со своими крепостями, видными из любой долины - значит, если подняться в эти громадные небесные тюрьмы, можно и спуститься с них куда угодно.
        - Ты безумец. - Заключил джинн, когда Хол направился к мельнице. - Хочешь оседлать ветер? А крылья у тебя для этого есть, хозяин?
        - Чёрт, ты хотел увидеть меня мёртвым. Так радуйся!
        - Я хотел сначала исполнить желание, и только затем убить. Но всё равно, верно: будет забавно взглянуть на твои бесплодные попытки взлететь к небесам.
        Тогда, когда Хол уже был близок к тому, чтобы покинуть долину, явился её владелец. Наёмник ворвался в мельницу, открыв дверь ударом ноги, и увидел его. Чёрт был заключён в стальной доспех, шлем скрывал его лицо, а забрало было проткнуто десятком рогов, два из них, самые большие, завивались над головой.
        Хол достал на ходу резак. Но чёрт склонил колено.
        - Я прошу прощения, Холстейн. - Прогремел он. - Остановись и выслушай. Нам нет нужды враждовать.
        И наёмник замер. Больше от того, что ожидал от чёрта грязного приёмчика, чем от его просьбы или удивления. "Убей его", - науськивал джинн. "Паучок боится, что добыча порвёт его сеть".
        - Ты видел кладбище. Погибших от твоей руки ты, безусловно, там заметил. Их столь много, что найти кого-то другого среди них даже мне, хозяину долины, затруднительно. Сложно представить мою ненависть к тебе. Сколько я желал повстречаться с тобой и поквитаться за страдания своих братьев! Давным давно я избрал тебя своим заклятым врагом, но лишь сейчас мне удалось понять, в чём смысл твоего существования. До того я был слеп.
        - Просишь пощады? - Фыркнул Хол.
        - Нет. Позволь мне договорить. - Чёрт, похоже, очень желал разрешить всё мирно. - Я искал тех, кто охотился на моих братьев и убивал их, мстил за смерть смертью. Только когда я побывал в твоей шкуре и не ощутил разницы со своей - разве лишь то, что благодарные тебе всё ещё живы - мне открылось откровение. Прости, Холстейн. Мне следовало сначала поговорить, и только затем бросаться в бой. Ты защищаешь людей от демонов, я - демонов, тех несчастных из них, что лишились крова. Мы - дети одной трагедии, и воевать нам нет смысла. Я доставлю тебя в другие долины, только...
        Хол одним ударом обезглавил чёрта. Он дал резакам напиться бурой крови, а джинн даже не спрашивая разрешения принялся пожирать ноги поверженного врага. Из сизого тумана, столь толстого в эти дни, что Хол за ним порой не видел долины, появились сотни уродливых морд. Сам того не желая воитель устроил для братии чертей пир их же собственным собратом.
        В один прекрасный момент к чавкающим звукам внутри мельницы добавились звуки жизни снаружи. Хол долго их ожидал, и подхватив по дороге резаки резко открыл дверь в деревню. Что же произошло дальше он совсем не предполагал. Вода хлынула в здание. Воздух выбило из груди, и всё погрузилось во тьму.
        Наёмник проснулся в холодном поту. Ему ещё очень долгое время казалось, что он тонет, что воды Змеи наконец-то отомстили Холу за его прегрешения перед священной рекой. Он обыскал кровать в поисках клинка и нашёл его, всё такой же треснувший, как и всегда. "Не помог ей пир", - подумал Хол, услышав стоны Любящей Жены.
        В спальню ворвался (довольно аккуратно при этом) Тоноак.
        - Хозяин, вы кричали. Что-то случилось? - Спросил он.
        Хол помотал головой и попытался забыть вкус той воды. Он огляделся вокруг - со всех сторон деревянная комнатка, стол, кровать, мешок с пожитками в сундуке в углу, окно в стене смотрело на ветки ясеня. Значит, второй этаж. Где-то вдалеке сквозь виднелась проклятая дорога.
        - Скажи, что мы делали последние несколько дней? - Он подошёл к окну и склонился наружу через подоконник. Хол даже не сомневался, что никогда здесь не был и не имел никакой возможности оказаться здесь.
        -- СОЖЖЁННЫЙ КРАСОВ
        Зрелище, представшее пред ним, поражало воображение. Горы и горы пепла. Ставшие чёрными от невиданного огня каменные стены кое-как сдерживали их внутри, а жителей города принудили разбирать завалы и вывозить наружу остатки того, что некогда было домами и имуществом их самих.
        Люди же не становились пеплом. Настас, проезжая по городу, мимо заметил плачущих над странными статуями свору женщин. Знаменитые стражники пытались мирно забрать у них сложенное в кучу сокровище, но в конце концов им пришлось применить силу.
        - У нас приказ забрать их во дворец. - Уже в который раз повторил страж. С добрый десяток его товарищей пытались оттеснить плачущих прочь, но они оказались удивительно стойкими.
        - Живодёры! Ваш, ваш огонь их убил, а вы ещё и их останки забрать у нас хотите! - Выкрикнула женщина из толпы.
        - У нас приказ. - Стражник, чуть помедлив, достал дубинку и поигрался ей. - Хотите посидеть в тюрьме за неповиновение?
        - Там даже лучше будет. - Ответила ему белобрысая девушка, вся перепачканная в саже. - Обернитесь вокруг, стражи: у нас не осталось домов!
        И действительно - Настас прекрасно видел, что в этой четверти лишь горы пепла. Кое-где из-под них проглядывали остовы зданий как корабли в море, но назвать это жильём не поворачивался язык.
        Стража пошла в атаку - рыданий внезапно стало в десяток раз больше. С боем они вырвали статуи из рук плакальщиц. Впрочем, угрозы свои главарь стражников не выполнил. "И так полны", - сказал он и приказал отпустить женщин с миром.
        Подъехав ближе, Настас только теперь понял, что это были за статуи и почему за них так отчаянно сражались. Изуродованные огнём трупы перекручивались, текли словно свечи, выгибались прочь от немыслимого жара и застыли, когда он исчез. Угольно-чёрные статуи кричали в агонии, их рты порой открывались гораздо ниже, чем позволяли им челюсти. Часть из них приросла к булыжникам, которыми были выстланы улочки Красова. Иногда всем, что оставалось от людей, становились лишь их лица, запечатлённые в камне.
        Настас взглянул на Совиную Башню, удивительным образом сохранившуюся после пожара. Всё остальное обратилось в пепел или почти стало им, а вот она была обласкана пламенем особо. Не только она до сих пор потрескивала жаром, но и почернела от всей той массы трупов, которой огненный смерч выстлал её поверхность. Среди серой пустоши она выглядела маяком, а всё ещё пылающее внутри неё пламя только подтверждало это сходство. Небо над ней было почти неотличимо от пепла, и казалось что кроме этого тянущего к себе лучика здесь не было ничего.
        Но княжич взглянул назад на стену и избавился от этого наваждения. Пламя всё ещё было живо, и даже подходить к башне было опасно. Под присмотром стражников горожане в спешке возвели посреди выжженного места высокую стену из камней и досок, на которые разобрали ближайшие целые здания, и огородились от источника пламени как можно дальше.
        - Господин, вы заблудились? - Поинтересовался стражник в маске. Он, без сомнения, уже успел разглядеть в путнике Красича - на княжеских особ у тёмных братьев был глаз намётан. - Вас проводить правильным путём, или сами найдёте?
        - У меня полно свободного времени, спасибо.
        Вдруг подувший ветер заставил борющихся за статуи людей завернуться в плащи с головой. Настас пожалел, что не сделал так же - воздух наполнился пеплом, и тот забился в рот и ноздри. Конь заметался в поисках хоть какого-то укрытия, и княжич чтобы не упасть ухватился за его шею. Глупое животное ржало и храпело, наелось пепла и в безумной скачке упало, споткнувшись о чёрный труп и чуть не придавило Настаса своим весом.
        Ветер слегка стих. Тёмные братья толкнули коня чуть в сторону и оставили в покое - взбесившийся скакун никак не хотел успокаиваться и как мог брыкался. Просто подходить к нему было опасно, так что Настасу очень повезло, что ноги при падении случайно вырвались из стремян.
        - Вы в порядке, господин? - Спросил человек в маске. - Шею не сломали?
        Настас подвигал головой.
        - Да нет, вроде. - Стражник подал руку, и княжич не без усилий поднялся на ноги. - Спасибо за помощь.
        - Наша работа.
        Вдруг грозно заржав конь взметнулся на ноги и ускакал прочь, оставляя после себя сероватую завесу пепла. Настас было бросился за ним, но сделав пару шагов остановился от острой боли в ноге. "Да и потом, Дурак слишком резвый", - подумал он. Мысль утешала его гордость.
        - Не стоит. Спасибо, но не надо. - Сказал он, когда стражник взмахнул рукой и чуть было не отдал приказ тёмным братьям догнать коня. - Кто-нибудь его всё равно поймает. - Что значило "Всё равно не мой".
        В это время мимо Настаса пронесли искорёженный чёрный труп. Очень странно эти люди горели - если присмотреться, то некоторые перед смертью и превращением в статую успевали отрастить лишнюю ногу или руку. Застывшие в вопле рты их порой доходили до живота, а у одной женщины волосы - которые должны были вспыхнуть и исчезнуть в первый же момент - стали чёрными, как и остальное тело.
        - Почему они такие?
        - Огонь необычный, господин. - Стражник в маске показал на Совиную Башню. Точнее, на то, что находилось прямо за облепленным пеплом забором - плоскую из-за бушевавшего пламени площадку. - Ведьма, которую сожгли, принесла в себе крупицу драконьего огня.
        - И... что он делает? - Недопонял Настас.
        - Превращает в это. Я не знаю, но жрецы точно знают. Они объясняли, но я не слушал. Уж простите, не интересно. - Тёмный брат качнул головой в знак безразличия. - Чушь болтали, как и всегда. Много чуши. Пламя не горит само по себе, это делают дрова - вот единственное, что нужно знать.
        Настас мог только гадать, почему стражник так к нему относился. Знать его он не мог - значит, всё дело в происхождении. Однако, и здесь княжич не мог найти никакой причины себя так вести. Настас старался не выглядеть надменно, благодарить за помощь, но всё равно тёмный брат относился к нему как к зазнавшемуся благородному господину.
        Впрочем, гадать было необязательно - никто не мешал прямо спросить.
        - Зачем?
        - Вы о моём неподобающем к вам отношении, господин? - Стражник потёр маску, будто задумавшись. - Не вижу смысла отказывать от своих давно приобретённых привычек - кто я без них?
        - Я бы хотел знать твоё имя, тёмный брат. - Старался Настас звучать как можно дружелюбнее. Он не собирался никуда жаловаться, им двигало только любопытство.
        - Взгляните на мою маску. От неё нет прока, если направо и налево говорить своё имя. - К нему подбежал другой брат стражи. До этого он терпеливо ждал, пока его начальник закончит разговор с важной персоной. Стражник, выслушав донесение, кивнул. - Прошу простить.
        Оглядевшись среди пепельных дюн, Настас выбрал себе путь ко дворцу. Сначала выйти на сохранившиеся от огня улицы, к видным из-за холмов ладным крышам, затем пройти по прямой дороге к Лестнице Богов. Две части города разительно отличались друг от друга. В них даже небо было разным, как и краски. Пусть и две оставшиеся целыми четверти, Новогород и Следовая, оказались изъедены принесённым ветром пеплом, они всё ещё были живы и здоровы.
        Разве что Настас видел слишком много бедняков в относительно богатых четвертях. И стражу - она была везде, просто невероятно много. Сбоку у одного из домов княжич видел, как стражники в масках доносили приказы чиновников. Из-за закоулка вышел тёмный брат, повязавший одной верёвкой человек десять измазанных в золе.
        - Царю нужны рабочие руки. Красов должен быть восстановлен.
        Настас смотрел на уменьшающиеся фигурки и всё больше понимал, что ситуация была ужасна. Казне не хватает средств, и трясут богатеев. Городу не хватает рук для восстановления - и обездоленных пожаром и остальную голытьбу сбивают палками в толпу и заставляют отстраивать всё заново.
        Он только надеялся, что те столичные трущобы, о которых он так много слышал, больше не будут портить город. И Белев, и Красов из-за них стали ужасны.
        ***
        Во дворец Красича пустили без проблем. Выйти же не давали тёмные братья.
        Зал, в котором собралась его родня, был украшен гобеленами, гербами, головами невиданных зверей и, конечно же, статуями, стоявшими в нишах меж колонн. Эти предметы встречались всюду, и потому бросились Настасу в глаза первыми.
        Красный ковёр с узором по краям лежал от входа в зал до лестницы и поднимался по ней вверх, облегая ступени. Бежевые стены, украшенные золотом различных картин и цветом слоновой кости колонн и статуй прекрасно подходили ему, как и выложенный камнями тёплых цветов пол. Сбоку в соседней комнате журчал фонтан и доносился смех каких-то весёлых толстушек и парочки их кавалеров.
        Княжич осмотрел присутствующих и естественно, не нашёл никого, кого бы знал. Более того, никто и не заинтересовал - даже статуи, стоявшие в нишах в стенах, были ему симпатичнее. Он жутко любил ту, что стояла в глубине крепости Гиблолёса без руки. Статуя женщины, которая стояла под лестницей, казалась сестрой той, оставшейся дома. Стиль, выражение лица, камень и цвет - всё было одинаковым. Даже странный жест руками, которые будто бы сжимали какое-то орудие труда - косу, полагал княжич - но само оно отсутствовало, и он был у этой статуи. Настас попытался отыскать взглядом то пустое место, откуда бы отец мог украсть свою, но не смог найти - все истуканы были на своих местах.
        - Эй, привет! - Услышал Настас знакомый, пусть и огрубевший голос.
        Тефана он узнал не сразу. За всё то время, что прошло с их последней встречи сильно вырос - особенно вширь. Соплёй его назвать Настас уже бы не смог даже если захотел.
        - Твоя мама здесь?
        Краснощёкий парень обиделся. Настас укорил себя за показавшийся вполне нормальным вопрос - где был Тефан, там рядом крутилась его мамочка. То, что её нигде не было видно вызвало в княжиче удивление и как следствие обидный вопрос.
        Впрочем, Настасу было всё равно, что чувствовал Тефан. Он не хотел идти с ним на конфликт, только и всего.
        - А твой папа? - Надул парень щёки.
        - Болен.
        Дворец просто кишел Красичами. Один из усатых, будто сомы, стариков хвалился, что успел сбежать от пожара. В то же время в другом углу зала сидела невероятно похожая на Тефана женщина - даже не сестра или кузина его матери, а далёкий, далёкий её родственник - плачущая о погибшем в огне муже. Настас зря надеялся, что это сделает его наследником одного из владений или хотя бы подвинет вперёд очередь - умерший был таким же, как и он, в скором времени изгоем.
        Многие из них прибыли ещё за неделю до того, как прибыл во дворец Настас. Всего один из них был из первых десяти владений и держался благороднейшим образом в центре зала и в то же время вдали ото всех. Десяток-два были выше сотого владения, из которого пришёл Настас, и четыре из владений ещё ниже рангом.
        Правда, один лишь он был вообще никем. Даже владение его, которое ему не принадлежало при ещё живом отце и не будет при мёртвом, было ненастоящим. Тефан пытался подкалывать на этот счёт, но получилось у него скверно и не заслуживало внимания.
        У других получалось гораздо лучше и больнее. В такие моменты Настасу становилось даже жаль отца - сходные ситуации рождают понимание друг друга, и Спас казался такой же жертвой, как и он сам. А затем вспоминались все те годы унижения, и от сострадания не оставалось и следа.
        - Слышали, ваш отец заболел ужасной болезнью. - Остановился перед княжичем какой-то родственник, щеголявший роскошными рыжими усами и лысой головой. Помпезность же пёстрого наряда была несравнима ни с чем иным в этом богатом зале. - Если вас так пугает возможность стать изгоем, обращайтесь, скрасим деньгами ваше изгнание.
        Настас поблагодарил надменного Красича, и тот ушёл, сверкая ухмылкой. Краем глаза княжич заметил довольную улыбку ещё одной родственницы. Завернув у лестницы вбок, усач направился прямо к ней. "Она меня знает, и, посочувствовав, заставила мужа предложить мне помощь". Его немой вопрос "зачем?" никогда не был отвечен.
        Должно быть, она уже думала, что Настас смирился со своей судьбой. Самодовольная дура так на него и смотрела - с жалостью и всеобъемлющим пониманием. Княжич не понимал, как можно быть таким существом. Для них все вокруг были лишь плодами их собственного воображения, с которыми они были вольны поступать так, как захотят. Остальные были пустышками, побуждаемыми самыми простыми мотивами вроде поесть, поспать и поразмножаться, столь очевидными для гениев вроде неё. Направлять и защищать глупцов было выбранным ею самой великим, не требующим вознаграждения долгом. Кто, как не она способны это сделать? Никто. Только ей одной доступно это великое знание.
        Всегда Настас удивлялся, когда слышал о таких людях. "Как можно не видеть очевидного?", - думал он, и представлял себе вместо них слабоумного идиота. Теперь же он собственной персоной встретил одного из них и оказался в замешательстве. Одного взгляда этой женщины было достаточно, чтобы он яростно желал высказать ей всё, что о ней думает.
        "Не дождётесь", - сжал зубы он. Со всех сторон на него глядели далёкие, далёкие родственники и ухмылялись - порой даже милосердно, будто оказывая услугу. Они решали его судьбу и даже не спрашивали, что он об этом думал. "Я Красич, и никакое выдуманное потомками Красного Краса правило изгнания не лишит меня моего права. Оно моё по крови!"
        Царь выкорчует сорняки. Всех Красичей, всех зазнавшихся от своих роскоши и вседозволенности благородных червей. А если не Бладимер это сделает, то сам Настас. Когда он смотрел на своих - или текущего царя - жертв, то прекрасно понимал, насколько просто будет их всех уничтожить. "Это легко, только нужно подойти к делу с умом". И Настас ни секунды не сомневался, что у него получится.
        ***
        Настас прогуливался по дворцу, наслаждаясь прохладой и свежим воздухом, а Тефан зачем-то увязался следом. Солнца уже заходили за горы, и Вершина всё сильнее и сильнее сверкала отражённым светом небесных огней. За окнами возвышались горы похожего в темноте на снег пепла - их сюда сгребли погоняемые чиновниками горожане. Кто-то должен был отстраивать дворец, и эта честь выпала им. Царь скоро возвращался домой, и его чиновникам - особенно тем, которые были в ответе за сожжение ведьмы - очень хотелось обрадовать Бладимера хоть чем-нибудь. Потому в безумной спешке горожан гнали наводить строительные леса, даже если не успели разобрать завалы пепла, сломанных балок и груды камня.
        Испачканные в саже люди то и дело подсматривали в окна. Чиновники кричали этого не делать, грозились выпороть за дерзость, а Настас встречал гуляющие по нему, Тефану и галереям восхищённые взгляды и смеялся над бесплотными попытками начальников держать в узде своих невольных работников. Княжич слышал, что протолкнувшие родню на эти посты богатые бояре спонсировали отстройку дворца назад. Однако, глядя на то, как она происходила Настас сомневался, что деньги шли по прямому предназначению. Чиновники, должно быть, просто сказочно разбогатели на пожаре - тянули богатства и из казны, и из кармана боярских родов. "Вот уж воистину горбатого только могила исправит", - усмехался про себя Красич, - "Пока царь их на столбах не развесит, так и будут воровать".
        - Темноты не боишься? - Спросил Настас у непонятно зачем шедшего за ним Тефана. Ему бы очень не хотелось отрываться от созерцания укрытого ночью дворца ради того, чтобы провожать до опочивален родственничка.
        Тефан замотал головой. Ещё был только вечер. Когда же они прошли через пару длинных залов, предназначение которых Настас определил как временные склады спасённых от пожара сокровищ, стало гораздо темнее. Вот тогда-то Тефан стал ныть, как Настас и боялся.
        - Зачем ты вообще за мной пошёл? - Не понимал он. - Нельзя было сразу уйти?
        Как назло на пути не встречалось ни слуг, ни гостей. Пустые коридоры и медленно наступающая ночь. В углах собиралась такая густая темнота, что порой казалось, будто там кто-то шевелится.
        - Это у меня с детства. - Оправдывался княжич. Непонятно, каким образом это признание должно было помочь - если он боялся темноты с пелёнок, то и обязан был знать, к чему приведут его поздние прогулки. - Мама читала мне писания жрецов вместо сказок, и образ тёмных существ слишком сильно запал в душу.
        Густая, густая тень. Настас не помнил этой сказки - потому что читал её слишком давно. Тефан стучал зубами, но исполнил просьбу рассказать, что в ней было - он знал это писание наизусть. Там, куда не светят солнца, как говорят жрецы, есть непознанное. Их не разглядеть, не услышать, можно набраться храбрости и пошарить рукой по пустому месту и убедить себя на какое-то время, что всё в порядке, но страх вернётся рано или поздно. Потому, что там, в темноте, кто-то есть. Несуществующий, но жутко желающий быть.
        - Мама всегда хотела, чтобы я рано ложился спать. Рассказывала раз за разом эту сказку и говорила, что прямо под кроватью есть они. - Признал Тефан. - Я не мог спать.
        - Там никого нет. - Вздыхал Настас.
        И Тефан соглашался. Но всё равно не мог ничего с собой поделать.
        - Они появятся, понимаешь? Этот страх, что вот-вот кто-нибудь ухватит за плечо. Никого нет, верно. А ты ждёшь, что появятся, готовишься к этому и никак не можешь избавиться от переживаний, что за углом поджидает чудовище.
        - Разум играет с тобой шутки. - Советовал Настас как справиться со страхом. - Иди вперёд и убедись, что в темноте ничего нет. Сделаешь это достаточное число раз и - Вуаля! - приучишь разум это знать.
        Тефан мотал головой.
        - Маменька пыталась посадить меня в шкаф когда я чуть подрос, и бояться темноты уже было поздновато. - Улыбался он странной улыбкой. - Не вышло. Ты всегда перебираешь в уме всё то, что может в темноте тебя ожидать. И чем дольше я сидел в шкафу, тем быстрее разум приучался представлять новых и новых чудовищ. В конце концов мне стало страшно даже задумываться о тьме, словно кусочек её был всегда со мной. Я уверен, что в темноте ничего нет - ведь по часу я стою перед шкафом и убеждаю себя в этом - но всё равно есть мыслишка, что я не могу знать всего, и что-нибудь обязательно появится. Страх перестал сковывать, он просто стал мукой. Когда наступает ночь, я знаю, что всё переживу, но успею придумать и увидеть всякое.
        Уже гас серебристый свет Вершины. Настас свернул куда-то не туда - слишком увлёкся разглядыванием ковров и гобеленов. В неявном свете они были особенно прекрасны - словно тёмные чудовища из писания, непонятные издалека авторские узоры приобретали очень много смысла. Вдруг к Настасу пришла идейка, и он прибавил шаг. Тефан отстал на порядок, и за поворотом потерялся из виду.
        Настас шмыгнул за гобелен и затаился в промежутке меж стен. Торопливые шаги прозвучали мимо. В растерянности Тефан заметался назад и вперёд. Тьма пугала его до дрожи, и он даже не осмеливался закричать. Тихо, чтобы не производить звуков княжич пытался разглядеть в темноте силуэт своего собрата.
        Когда шаги вновь стали громкими - Тефан запаниковал и побежал что есть мочи, чтобы неведомые твари его не догнали - Настас разрешил себе дышать. Заглянув в темноту позади себя он не мог не усмехнуться: оказалось, что секретные ходы во дворце даже не были толком спрятаны. Прогулка с Тефаном утомила его, и отдохнуть он решил исследуя эти спрятанные в толстых стенах тоннели.
        Когда-нибудь этот дворец будет принадлежать ему одному, как и Красов, как и Стоградье, Семиградье, Триградье, да хоть древнейшее Царство Дня или Ночи - как бы оно не называлось, всё будет его. И чем больше он знает секретов и грязных делишек, которыми славится история этих долин, тем сильнее его право.
        Далеко в конце тоннеля что-то сияло. Настас аккуратно тянулся и искал путь к нему трогая стены. Вскоре он понял, что это была не лучшая из его идей. Пальцами Красич коснулся чего-то липкого. Свет уже был совсем близко, и рассмотреть, во что же он вляпался логичнее всего было там.
        Пальцы были в чём-то багряно-красном. Липкие комки этого вещества запятнали все стены, пол и потолок. Свет оказался лампой, подвешенной в углу, где коридор сворачивал в какую-то неимоверно большую комнату. Её своды утопали в темноте, а рукотворный камень обращался в природный. Весь дворец был сложен из первого, но здесь была голая пещера. Присмотревшись, Настас всё же обнаружил человеческие следы в ней - какие-то большие прямоугольные блоки прислонились к стенам, и даже сюда пробралась одна из белых статуй. Лужи крови были повсюду, изменяясь в темноте то ли от избытка воображения, то ли из-за колдовства этого места.
        Где-то там чавкало и скрежетало нечто. Из каменных гробов выпадали трупы кошек и собак, кости устилали пол пред ними. Неяркого света хватало, чтобы разглядеть в склепе пару живых существ. Парень и девушка, заключённые в объятьях и испачканные в крови с ног до головы. Пир сменялся поцелуями и ласками, а затем кто-нибудь из них тянулся к очередной тушке и жадно впивался в неё зубами.
        Они наслаждались собой и горой трупов рядом с ними, а потому Настас решил, что будет невежливо их прерывать. Он повернулся и сбежал. "Зачем?", - стучало у него в висках. Красич не понимал, что не так с этим местом, с этими людьми.
        Поёжившись от холода, он только сейчас понял, насколько же в коридоре - и в пещере за ним - жарко. Как оказалось, всё же не настолько ему хотелось власти, чтобы бесстрашно исследовать каждый закоулок своих будущих владений. Отогнув гобелен в сторону Настас свернул направо так как Тефан убежал налево. Встретиться с этим ходячим недоразумением у него не было никакого желания.
        Впрочем, это спокойствие было временным. Шок от увиденного дал о себе знать как бы Настас не пытался его отогнать. Вопрос "Зачем?" загорелся с новой силой, и до самых своих покоев княжич себя им мучил. Впрочем, не всё было так плохо. Чернь (да и вообще весь город) говорила о трёх вещах: о возвращении царя, об огне и о пропаже с улиц даже крыс, не то что облезлых бродячих псов. Именно на последнее увиденная Настасом сцена дала развёрнутый, крайне логичный ответ - их всех пожрали эти двое в пещере под дворцом.
        И хоть Красич не видел даже малой части того громадного помещения, в котором он случайно очутился, впившийся в ноздри металлический запах не оставлял никаких сомнений - чем глубже тянулась пещера, тем больше крови и костей там должно было быть.
        ***
        До самого утра Тефана так и не могли найти его слуги. Подчинённые лично мамаше поджарые бойцы бегали по всему дворцу и искали сына своей госпожи. В конце концов его обнаружили забившимся в угол одной из галерей. Ошалелыми от страха глазами он смотрел в точку на полу и наотрез отказывался взглянуть хоть куда-нибудь ещё.
        Судя по их виду, солдатам было не привыкать. Но они особо не волновались по этому поводу - лишь один, самый молодой из них паниковал, что им не удалось оправдать возложенных на них ожиданий. Старшие товарищи хлопали его по плечу и пытались успокоить. Мол, княжич дурак, княгиня это прекрасно понимает и скорее отчитает его, чем столь любимых ею "рыцарей". Один из них и вовсе отсутствовал всю ночь и всё утро, вернувшись к своим лишь ближе к обеду.
        - У Журавлиной Башни? - Без особого удивления спрашивал он, смазливый блондин, который без всяких сомнений развлекался со служанками, пока княгиня ещё не приехала во дворец. - Как его туда занесло?
        - Хотел бы я знать! - Грустно вздохнул его товарищ, знойный усач. - Княжичу бы мозги прочистить, чтобы взрослых перед уходом предупреждал, куда и как его занесёт, но нет, каждый раз как будто специально теряется.
        - И не говори. Ведь не учится, господин наш!
        За ними пристально следил тёмный брат в маске. Он затаился в углу так, что его как будто здесь и не было. Без сомнения, сообщение об исчезновении одного из Красичей заставило стражу переполошиться. Число их, странных укрытых несколькими слоями тканей и закрывающих лицо людей, несомненно выросло со вчерашнего дня в разы. Правда, Настас мог бы поклясться, что из-под маски доносился размеренный храп.
        - Кстати о тенебоязни. - Вдруг вспомнил что-то светловолосый. - Говорят, астрономы пророчат дни потемнее. Княжичу совсем несладко придётся.
        Настас прислушался. Не то чтобы он мог не слышать этих разговоров - в конце концов солдаты стояли на другом конце зала, а акустика была потрясающей, чтобы гостей легко будить - но всё равно затих. Звездочёты и впрямь осаждали дворец, каждый хотел поделиться откровениями с царём или с его чиновниками и первым получать за предсказания денег. Придворный астроном молчал, и они думали, что делал это он от невежества, а не от нежелания чиновников и дальше слушать его стенания насчёт небесных светил - и в долинах хватало дел по горло.
        - Они правду ведь говорят. - Блондин показал в окно на горные вершины. - Неделю назад тени между пиками ещё не было, солнца светили прямо на перевал.
        - Зима наступает. Чего ты ожидал? - Попытался успокоить товарища усач.
        - Прошлой зимой ночь не наступала так быстро.
        Солдаты быстро пошептались о чём-то тихо. Как бы Настас не старался расслышать, о чём они говорили ему так и не удалось этого сделать.
        - Говорят, жрецы силой звездочётов заткнут. Неурожая им мало, а теперь ещё это!
        - Из-за солнц и не выросло ничего. - Авторитетно заявил усач. - У Красного Краса за год появилось полным-полно причин быть злым.
        "Всё одно к одному". Столько несчастий одно за другим неизбежно наводили на мысли, что царство провинилось перед богами, и те насылают все эти беды чтобы отомстить. Сам Настас не слишком верил жрецам, но всё же не считал их проповеди совсем уж пустым звуком. Что-то да в них было истинного. А глупая чернь и вовсе верила без всяких вопросов. Пару дней назад, например, княжич слышал меж купцами разговор о том, насколько за этот год храмы разбогатели на разоряющихся крестьянах.
        В отличие от них, Красич считал всё это совпадениями. Он не видел никакой связи между плохим урожаем и, например, пожаром в Красове. Тем не менее, остальные, особенно, богобоязненная чернь, верили, и княжич полагал, что их страхи можно использовать в своих интересах точно так же, как это делала церковь. В данном случае Настас учился у Керила из Гнилолёса, что так проворно собрал целую орду суеверных крестьян в своих целях.
        "Неурожай, царь, бегущий в столицу оправляться от поражения, слишком сильные князья, сожжённый Красов", - перечислял про себя Настас. Даже дуракам - к которым он себя не относил - давно всё стало ясно. Скоро, очень скоро начнётся грызня всех со всеми. Княжич не имел ничего, кроме своих прав, ни войск, ни титула, ни поддержки двора и родни, одна лишь кровь давала ему претензии на царство. Голозадые, полуголодные, но вооружённые и отчаявшиеся, а оттого особенно уверовавшие в обещания жрецов - или же потомка бога - крестьяне были лучше, чем совсем ничего.
        Из бокового коридора явилась служанка и позвала гостей на обед. Ночная прогулка, похоже, ничему не научила Тефана, и он всё равно лез к Настасу. Время от времени княжич ловил на себе взгляды телохранителей своего собрата. Преподать ещё один урок Настас бы не смог даже если захотел.
        Как там Биша поживает? - Тефан очень долго собирался с этим вопросом, и выпалил его скороговоркой, глотая буквы. - Я слышал, что с ней беда случилась. Я расспрашивал тех, кто у вас в крепости бывал, но ничего толком они сказать не могли. Это что, тайна?
        "Ещё бы это ей не было", - зло подумал Настас.
        - Чудище её в Гиблолёс утащило.
        - Красный Крас, я и не знал. - Вытаращил глаза Тефан. Не слишком правдоподобно - парень явно и не подозревал, что могло произойти в лесу. - Она же... целая, верно?
        - "Целая"?
        - Ну, одним куском... - Настас наслаждался потугами Тефана выбрать правильные слова, чтобы не получить по носу. Не то, чтобы княжич это делал на глазах у всех или решил бы нарушить данное самому себе обещание - просто злобу на родню, Красичей, он захотел выместить на старом знакомом. - С ней же не произошло ничего страшного, да?
        - Тефан, это Гиблолёс. Ты даже на версту вглубь него зайти боялся, а всего-то сказок послушал.
        Парень находился в растерянности. Отсутствие прямого ответа не давало ему понять, что же случилось с Бишеславой - трагедия или так, мелкую царапину на лодыжке получила. Никаких угрызений совести Настас не чувствовал - с чего этой злой госпоже, толкающей людей ради сохранения их человечности на глупые поступки, вмешиваться сейчас, если княжич сейчас наказывал за глупость и зазнайство?
        - Мне жаль. - Пробормотал Тефан. Он решил сказать то, что в любом случае оказалось бы правильной реакцией на положительный или отрицательный ответ Настаса. - Очень жаль, что Бише пришлось пройти через такое.
        - По правде говоря, ей в Гиблолёсе немного понравилось. Не знаю, что её держит почему она его всё ещё любит и не убежала куда глаза глядят. Должно быть, с головой не в порядке.
        Тефан кивнул.
        - Это ужасно.
        Спросив ещё парочку глупых вопросов, годящихся разве что для поддержания разговора, Тефан осторожно приступил к важным для него словам. Без сомнения, этому его приучила мамаша - Чернопольская княгиня. Настаса ужасно бесило, как парень мялся и краснел. "Мой отец тоже сволочь", - думал он, - "вот только на мне это плохо не сказалось".
        - Кстати, как там поживает... - Тефан запнулся. - Кажется, Леся? Люся? Ты, Настас, ещё с ней за домами целовался.
        К своему удивлению княжич почувствовал пульс в ушах. Сам того не желая он замотал головой - а вдруг кто-то подслушивает?
        - Не помню никого подобного. Может, ты меня с кем-то перепутал?
        - Да? Нет, я уверен, что была такая девушка. У неё ещё дойки огромные...
        - Оставь свои фантазии при себе. - Настас очень не хотел вспоминать о ней.
        Зная всю дурость Тефана он направился прочь из зала через двери в углу. "Подышать свежим воздухом" - там располагался балкон. Было довольно холодно, и там не оказалось ни души.
        Настас просто не мог позволить себя выглядеть так же, как отец. Родителей Леськи пришлось подкупать золотом, чтобы эту корову, возжелавшую стать княгиней, убрать куда подальше. Он совершил огромнейшую ошибку, сблизившись с ней. Она была чуть старше и уже "оформилась", как любил говорить Спас, и Настас на неё запал.
        Только понимание, что отец себе никогда ни в чём не отказывал вырвало его из её лапищ. Не для того он существовал, чтобы идти стопами проклятого Спаса. Сначала плотоедь, а потом и грибочки ведьмы твёрдо уверили Настаса в правильности его решения. А пример того, как отец вместо захвата принадлежащего ему по крови довольствовался сотым владением и подачками более удачных братьев и сестёр заставлял его в гневе сжимать кулаки.
        - К-куда ты убежал?! - Крикнул Тефан, шмыгнув за ним на балкон. - Не хочешь, чтобы нас услышали?
        - В зале душно. - Повторил Настас ещё раз. - И не приставай ко мне со своими выдуманными девушками.
        Тефан насупился.
        - Правда не было такого? Спутал, наверное... - Он подошёл к поручням и взглянул вниз. - Есть тут одна прекрасная особа. Я всего-то похвастаться решил, кто меня любит.
        - Да ну? "Любит"? Она так сказала, или ты так сам решил?
        - Сказала. - Зарделся Тефан.
        - Что именно?
        - Что я хороший человек, она любит таких.
        Глядя на Тефана Настас мог подумать только о том, что у неизвестной прекрасной особы либо очень утончённый вкус, либо она слишком вежлива. В любом случае это не закончится ничем хорошим. Солдаты - а именно блондин и усач - стояли за дверьми и вслушивались в каждое сказанное на балконе слово.
        Тефан набравшись храбрости повёл Настаса знакомиться со своей любовью.
        - Меларта. - Так её звали.
        - Странное имя. - Заметил Красич.
        - Её отец - князь под одной из Ста Башен. Она сказала, что оно значит "перст судьбы" или что-то в этом духе. - Тефан шагнул к двери и позвал собрата за собой. - Пойдём, познакомлю.
        "Ну, хотя бы он признаёт, что хвастается", - запоздало подумал Настас. Они ушли с балкона, и Тефан вдруг остановился, выискивая Меларту глазами. Настас тоже попытался угадать, кем же была эта таинственная особа. Среди закончивших обед и начавших многочисленные беседы Красичей было много странных девушек и женщин. Помог найти ту единственную солдат-блондин - проследив за его взглядом Настас нашёл ЕЁ. Багряно-алое платье, бледные до рези в глазах кожа и волосы, больной и хрупкий вид. Словно выпячивая свои ночные секреты и хвалясь ими перед миром, она выглядела точно так же, как в той тёмной пещере - белое тело, багряными красками.
        Меларта тихо скрывалась за колоннами от взгляда кого бы то ни было. В пещере под дворцом она выглядела гораздо живее, чем сейчас. Настас ни секунды не сомневался - это та самая перепачканная в крови девушка. Обернувшись на блондина, княжич нашёл купавшегося с ней в крови любовника.
        Но Настас не подал виду. Он не успел удивиться, что не смог разглядеть в столь заметном солдате увиденную мельком и сокрытую в темноте далёкую фигуру, как уже взял себя в руки. Любопытство его было гораздо сильнее страха. Вокруг слишком много людей. Какими бы чудовищами не были эти двое, они не рискнут напасть на глазах у всех. Даже если его заметили - что маловероятно - ему ничего за этот просчёт не будет.
        Тефан нашёл свою суженую и побежал к ней прямо сквозь группы людей. Он даже боялся их обойти и с боем, отталкивая прочь и не обращая внимания на ругань прорывался вперёд - Меларта могла в любой момент исчезнуть, такой хрупкой она была. Настас пошёл за собратом в обход. Будучи повыше большинства он не боялся никого упустить из виду.
        Вблизи княжна оказалась ещё прекраснее и милее. "Кровяные ванны делают чудеса с вашей кожей", - усмехнулся он про себя. Тефан представил их друг другу. Меларте это не было интересно ни капельки, но почему-то она не могла отказать ухажёру в разговоре и просто уйти. Вместо этого она последовательно и скромно отвечала на всё вопросы, поддерживала беседу как учили, даже преодолевая свою скромность слегка заигрывала, пусть и без души. Настас даже стал подозревать, уж не договорились ли родители Тефана и Меларты поженить своих детей. В таком случае девушку можно было только пожалеть.
        Выяснилось, что наряду с другим родственником - Гаврилом - её согласно традиции на воспитание отдали Бладимеру. Она жила здесь последние несколько лет и имела по-настоящему царские покои. "Так она и вызнала про секретные ходы", - разрешилась одна из загадок. Княжич никак не мог взять в толк, как всего за неделю или две кому-то бы удалось найти пещеру, заляпать её кровью и завалить костями бедных животных. Всё было просто: Меларте сказали учиться у царя, у его чиновников, она и научилась.
        - У вас интересное имя, княжна. - Настасу жутко хотелось знать, что же происходило вчера в пещере. Подойти к этому разговору следовало незаметно, так, чтобы не вызвать никаких подозрений. - Перст Богов, как я слышал.
        - Отец любит копаться в развалинах. - Как-то грустно ответила она. - Языки забытых народов вызывают в нём восторг.
        Интуиция подсказывала Настасу, что ключик к разгадке был заключён в имени княжны. Красич просто не мог взять и дать своему ребёнку имя в честь чужих богов, которых его предок и изгнал.
        - Разве от тех языков не остались лишь надписи? - Удивился княжич. - Как вашему отцу удалось произнести их?
        - Кстати, верно. - Поддержал его Тефан. - Как он это сделал?
        Меларта замялась. По лицу её было видно, что она усиленно выдумывала правдоподобную ложь.
        - Перебором и логикой. - Ответила она. - Если буква встречается часто, значит, гласная.
        У Настаса это вызвало целую бурю вопросов. Меларта занервничала и попыталась уйти от неудобной темы. "Я не работала с отцом, я не знаю ничего, только мельком слышала". Княжич слегка качнув головой извинился за наглость и напор. У него в кармане были припасены ещё парочка трюков прямиком из книжек, как выудить из подобного ей человека - или не совсем человека - всю нужную информацию, но их беседу вдруг прервали.
        Стражники, в масках и без, толпой вошли в зал. Пусть они и преклонили головы в знак уважения к царской семье и правителям княжеств, оружие всё же висело у них на поясах и за спиной.
        - Царь вернулся? - Обеспокоенно шепнул Тефану Настас.
        Тот замотал головой. "Ещё неделю не будет". И кратко пояснил, почему: оказалось, что у Ключека, что стоял на пути к Красову, вновь восстали крестьяне. Они хотели жаловаться Бладимеру, а тот решил задержаться и навести порядок.
        - Прежде всего, мне лично, как и всем моим братьям хотелось бы извиниться за вторжение. - Заговорил сильным и грубым голосом один из стражников. За спиной его висела массивная секира. - Ситуация удручающая, и кроме как с оружием в руках её не разрешить.
        Из-за стола резко встал один из Красичей, Мислав, славящийся своим буйным нравом. Вслед за ним все, как один встали его сыновья. По сравнению с отцом-медведем они выглядели как собаки на цепи, и нрав имели соответсвующий.
        - Что это значит, тёмный брат?
        Изо всех выходов показались стражники, и все при оружии. Настас не верил, что такое могло происходить. В отличие от доверчивого Тефана, он знал, что тёмные братья замыслили что-то недоброе. Мислав, как и многие другие родственники, положил руку на рукоять. Он приготовился к бою.
        - Ещё раз просим прощения.
        Тёмный брат надолго замолчал. Напряжённая пауза длилась и длилась, было слышно, как дышали люди, как меж масок разносился шёпот. "Что ты молчишь, идиот!", смотрел на стражника с секирой княжич. "Решайся уже, не томи!" Видимо, страже не хватало какого-то приказа. Пусть все вставшие из-за столов побледневшие Красичи и выглядели мощно, но Настас ни секунды не сомневался, что всё закончится быстро и не в их пользу. Это тёмные братья, а не дураки с большой дороги.
        В конце концов Мислав не выдержал и метнулся к стражнику. Тот ни разу не шелохнулся, даже когда князь сделал вид будто собирается обнажить клинок. Он позволил Красичу даже схватить себя за грудки.
        - Что это значит, пёс?! Ты нас напугать решил, скотина?! Что у твоего царя на уме?!
        - Извините, но мы решили это сами. - Отвечал человек в маске. - Царь приказал охранять дворец и его гостей - это мы и делаем, даже если приходится защищать гостей от них самих.
        Мислав занёс руку для удара, но почему-то передумал. "Наверное", - думал Настас, - "догадался, что значит "защищать гостей от них самих", прозвучавшее из уст стражи".
        - Объяснись, стражник. - Князь отпустил великана. Но вернуться на место отказывался. - И помни: за измену Красичам только одно наказание - смерть.
        Странно, но говорить принялся другой тёмный брат, тоже в маске. Он был поменьше и объяснял гораздо лучше, чем начальник. Выходило, что стража решила приставить к каждому из Красичей по одному человеку из своих рядов - чтобы защищать ото всех бед. Оказалось, что даже во дворце под защитой от угрозы извне всё равно можно найти, где убиться - или потеряться. Тефан покраснел, даже если на него при этих словах никто не смотрел. Очевидно, что говорилось про него.
        - Более того, мы пришли к выводу, что один из гостей мог помочь ведьме выбраться из дворца, а затем и сжечь его половину. - Продолжал стражник. - Надеемся на ваше понимание.
        - Зря надеетесь.
        Мислав (уже в окружении осмелевших сыновей) прохаживал взад и вперёд прямо перед носом у стражи. На этих словах он остановился и заглянул прямо в щели для глаз на маске того, кто говорил.
        - Моя дружина сейчас в городе. Она меня и моих сыновей и будет защищать. Не вы, псы. Возражения есть?
        - Им запрещён вход во дворец. - Заметил бедняга. - Только избранным телохранителям, но не обычным воинам...
        - Уже нет.
        - Н-но...
        - Ох, оставь. - Не выдержал главный среди стражников. - Если князь так доверяет своей дружине, то так тому и быть. Найдёшь место среди служанок. Десяток коек хватит, княже?
        - И ни одной вашей шавки рядом со мной. Ясно?
        Атмосфера в зале изменилась на прямо противоположную, из предвещавшей кровь она стала какой-то беззаботной. Тефан сбоку всё дергал родственника за рукав и спрашивал, должен ли потребовать того же - больше телохранителей - для себя. Настас никак не мог подобрать нужных слов для ответа, и это приводило его в бешенство. Как можно не понимать, что во дворце Красова даже целая армия не сможет ничего сделать, чтобы защитить от гнева Тёмного Брата? Здесь можно было быть в полной безопасности либо будучи царём, либо находясь под его защитой.
        Стражники постепенно разошлись и освободили проходы. Настасу было удивительно, насколько безразличны оказались Красичи к опасности. "Зазнались". Даже Мислав-Медведь как ни в чём не бывало сел обратно за стол и продолжил трапезу, хотя, казалось бы, минуту назад рисковал жизнью.
        Впрочем, они были Красичами, гордой семьёй с тысячелетней историей. Настас из их числа, а потому он и мог позволить себе называть свою родню зажравшейся, захмелевшей, осоловевшей от безнаказанности. Скажи при нём такое простолюдин, и княжич бы лично научил наглеца уважать потомков бога.
        Настас выловил момент и ухватил Меларту за руку. "У меня есть очень важный вопрос", - сказал он и увёл за собой. Он прошёл мимо колонн прямо перед самым носом у телохранителей Тефана и, безусловно, привлёк внимание блондина. Затем шмыгнул на балкон и закрыл дверь.
        - Прошу прощения?
        Девушка побыла на холоде всего секунду, а уже застучала зубами. Настас невольно поразился слабости её здоровья.
        - Я видел вас с тем блондином в тоннелях под дворцом. - Выпалил он. - Никому говорить я не собираюсь - тем более, Тефану - но мне нужно кое-что взамен за моё молчание.
        Меларта вытаращилась на него и, казалось, совсем забыла о холодном ветре. Сзади скрипнула дверь, и на балкон вышел тот самый телохранитель.
        - Мне нужно выбраться из дворца. - Продолжил он. - Я подумал, что вы осведомлены о проходах в стенах и куда они ведут, поэтому и обратился к вам за советом.
        - Н-но я...
        - Что здесь происходит? - Вмешался блондин. Краем уха он слышал страшные ему вещи, и потому просто не мог остаться в стороне.
        Настасу ничего не оставалось, кроме как рискнуть. Он не хотел умирать. Не так рано, по крайней мере. Слишком малого достиг Настас, он всё так же был в шаге от забвения.
        ***
        Пещеры под дворцом тянулись на многие версты вглубь и вширь. Пусть Меларта и беспрестанно чихала и сопливилась в продуваемых странными ветрами (поскольку они, как понял Настас, шли откуда-то из глубины) тоннелях, но всё же держала своё слово и вела княжича вперёд к свободе.
        Настас оказался прав в своих догадках - Меларта прекрасно знала все тайные ходы. Один из рабов царя, странный дед, который был в ответе за "подземные течения" по приказу хозяина обучил девушку тому, что знал о дворце. На любой вопрос княжна давала ответ, кроме как на тот, зачем Бладимеру было нужно обучать дочь того, кто спит и видит государя в гробу, всем хитростям Красова. Здесь Меларта уже запнулась.
        - Н-ну...
        Ничего дальше она так и не сказала.
        Светловолосого телохранителя звали Лютомером. Настас взял его с собой затем, что боялся Меларту. Да, взрослый мужик, наученный драться был опасен, но не настолько, насколько была девушка, что принимала кровяные ванны.
        - Тефан как приехал её сразу же увидал и стал за ней бегать. - Отвечал Лютомер на вопрос о том, как двое оказались вместе.
        - Сучёныш. - Грубо добавила Меларта. - Никак не могу отвязаться.
        - Он просил, чтобы Мелочка пришла к нему в покои, но... Скажем так, по пути она встретила кого-то более ей подходящего.
        И добродушно засмеялся. Ему в ответ она сначала громко фыркнула, а затем и сама нервно заулыбалась. Настас здесь был явно лишним.
        - Давно вы в крови кошек и собак купаться начали?
        Ответа от неё не последовало, а княжич и не настаивал. Ему лишь хотелось говорить, а не наслаждаться звуками пещер. Чем дальше они тянулись, тем жарче горели ноги, а за каменными стенами в тишине будто бы что-то шепталось само с собой. В попытке этого не слышать он и пытался развести разговор. Эти двое, похоже, настолько привыкли к своим процедурам и настолько тронулись рассудком, что уже не обращали никакого внимания на сводящие с ума звуки земли.
        - Этот гад угрожал заставить свою суку-мать выдать меня за него замуж. Каково, а?
        В гневе она румянилась и выглядела ещё красивее. Настас к своему вящему удивлению никак не мог отвести от неё взора, когда она взрывалась ругательствами. Лютомер тоже. Более того, он такие сцены ненавязчиво и вызывал.
        "Как хорошо, что Сопля об этом никогда не узнает". Если бы он вдруг стал чуть более внимательным, то сразу заметил как его "невеста" и телохранитель смотрят друг на друга.
        - Тот дедок не только тайными ходами заведовал, но и был в ответе за обеспечение дворца колодезной водой. - Объяснила титул своего учителя Меларта. - С десятком рабов он большинство этих тоннелей и вырыл.
        Действительно, то тут, то там встречались давно потухшие лампы на стенах, обломки инструментов, мусор с поверхности, а в ответвлениях Настас краем глаза замечал тележки для перевозки породы. Только вот на выкапывание колодца такая деятельность не походила ни капли.
        - Он что-нибудь нашёл? Тут же во все стороны всё изрыто, да и воду во дворец доставляют из города. - Спросил Настас.
        - Ну, никакого ключа я здесь не видела.
        - И не могла. - Вмешался Лютомер в разговор. - Дедок-то, наверное, не дурак, и решил не показывать тебе воду. Твои наклонности всё пачкать в красный цвет он уж точно знал.
        - Ох, замолчите, оба! - Вспылила она вдруг. - Сейчас дойдём уже, сами всё уви...
        Сначала оборвалась её фраза, затем - потух факел в руке, на мгновение высветив в темноте фигуру в маске, и только потом последовал глухой звук. Настас сам не зная как оказался сначала на коленях, целовал жаркий пол, кляп, а потом кто-то понёс его вперёд. Где-то в полной тишине и темноте он свернул в сторону и пошёл на свет.
        Громадный круглый зал приветствовал Настаса и его похитителя, как и неудачливую парочку. Жаровни стояли у стен и освещали это место словно солнца, настолько сильно они горели. В центре комнаты зияла дыра таких размеров, что только у самых стен оставалось пространство, где можно встать. Похитители пошли прямо к ней и к ужасу княжича прыгнули прямо в пропасть.
        Высота оказалась небольшая. Осмотревшись, Настас вдруг обнаружил, что комната на самом деле была карьером. По спирали вниз к самому дну, где стояла ещё одна жаровня, спускалась дорожка, а в стенах виднелись проходы - из одного из них они и явились. Всюду куда ни глянь Настас находил сваленные в кучу каменные гробы. Он и раньше их видел - среди них Меларта и проводила свой пир. Изогнувшись, княжич сумел посмотреть на потолок. На цепи, продетой через гигантское железное кольцо, висел огромный куб. Всюду сновали люди в масках.
        Чуть-чуть не доходя до самого низу тёмные братья - а это без всяких сомнений были они - со своим грузом свернули в боковое ответвление. Жёсткий пол в очередной раз поприветствовал Настаса своими объятьями, а потом над ним склонился сам царь. Бладимер уже вернулся в Красов.
        - Мичир, ты должен был привести ко мне всех Красичей, а не трёх. - Брезгливо обратился царь к кому-то за мешающим обзору косяком.
        - Один из них не Красич. - Отвечал знакомый голос.
        - А ещё одна - Меларта. Вот и выходит, что здесь только этот парень мне родня.
        Царь вдруг пнул носком ботинка его в бок. От боли Настас свернулся клубком, чтобы очередной удар не настиг уязвимого места. Кто-то невидимый ловко вытащил кляп у княжича изо рта и шепнул в ухо: "говори, кто ты".
        - Н-настас. Сын Спаса из Гиблолёса.
        - Подговорил Меларту вывести тебя из города? - Хмыкнул Бладимер. - Хитёр. За это ты умрёшь последним. Будешь наблюдать, как все остальные умирают прямо у тебя на глазах.
        Вмешался другой знакомый голос вмешался.
        - Это безумие, государь. Даже стражи не должны выполнять такие приказы. Да, они сволочи, да, они заслуживают смерти, но не такой смерти, государь! Это слишком жестоко. Это не по-человечески!
        - Они убили её, Мичир. - Ответил царь. - Можно уже и не быть человеком.
        -- ЖИВОЙ КРАСОВ
        Свечи всё ещё горели и наполняли воздух сладким ароматом. Постель, алые простыни, столь напоминающие собой то неистовое пламя, были свалены в кучу и комом лежали меж огоньков. За исключением этих вещей, камера была пуста. Странно, но даже миска с горячей похлёбкой стояла под решёткой - нетронутая, но только и ждущая, чтобы её осушили. Обычно палачи не любят кормить своих клиентов, и это наводило Шинижа на неприятные мысли.
        Лишь одного элемента не хватало камере. А именно - ведьмы, что когда-то сидела посередине и которая, похоже, не нашла своего пути прямо на костёр. Шиниж не хотел подозревать Третьяка, но то, что он видел, отрицать стражник не мог. Что-то здесь было нечисто, и Шиниж искал ответы.
        Палача он вопрошал раз за разом об одном и том же. Менял слова местами, говорил о чём-то другом и резко возвращался назад, спрашивал такую ерунду, как то, какая погода была снаружи вчера, несколько дней назад и всю неделю. Всё, чтобы добраться до истины. Но Третьяк, похоже, был слишком хорош - или же действительно был невиновен ни в чём.
        - Я никогда и никому не помогал сбежать. Даже своего собственного брата казнил - и вдруг отпущу ведьму?
        Стражник прекрасно это понимал. Настолько сильна Ёная, что может заставить даже неприступные горы выполнять свою волю. Третьяк действительно никогда не нарушал обязанностей палача и никогда и никому не делал поблажек. Таков был закон его маленького тюремного мирка, и никому, кроме неё не удалось бы его нарушить.
        Ведьмы всегда таким славились. Там, где есть закон, у них есть непонятно откуда взявшиеся поблажки, что дают право ответственности за свершённое нарушение избежать.
        - Что за глаз дала она тебе?
        - Ты прекрасно знаешь, что это за вещь. А получил я его за свою доброту. - Ухмыльнулся палач жуткой улыбочкой. - В темнице она получила всё, чего желала, даже суп. Боги, да и сами пленники знают, как я не люблю кормить своих заключённых.
        - Покажи глаз мне. - Настаивал Шиниж.
        - Не наглей, Синица. Помни: здесь ты всего лишь гость.
        "Чем она его подкупила?", - никак не мог Шиниж избавиться от этой мысли. Что такого она ему дала, что палач ради этого предал все свои клятвы?
        - Прошу прощения, если обидел. Если я хочу докопаться до истины, то должен подозревать всех, даже себя и своих близких друзей.
        Скрип цепей наполнял темницу. Вся она напоминала огромный гигантский инструмент, нет, целый ансамбль, игравший мелодию из тихих, едва заметных звуков. Спустя столько посещений Шиниж наконец-то догадался: Третьяк передвигался скорее не на ощупь, а на звук. Каждая частичка тюрьмы звучала по-своему, и если звон, скрип или шелест нарушались, то палач понимал, что что-то не так.
        Несколько клеток опустели, но наполнились другие. Как раз сейчас палач делал обход, и Шиниж вместе с ним прислушивался к стонам новых пленников. Всматриваться в ту непроглядную темноту, куда посадили чиновников и жрецов, что своими действиями спалили полгорода и полдворца, не было никакого смысла. Вслушиваться Шиниж пытался, но до умений Третьяка ему было очень далеко. "Давай, насладись звуками со мной!", - предлагал добродушно слепой старец, но стражник не мог.
        Наказание этих людей заключалось в их слепоте. В самые чёрные темницы посадили их, чтобы лишить света солнц, данного Красным Красом.
        - Ты их ослепил? - Спросил Шиниж.
        - Нет. - Нарочито громко ответил палач. - Ещё нет.
        А мёртвоязычный всё ещё был в своей клетке. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять - ему здесь нравилось, и никуда уходить отсюда он не собирался. Палачу этот пленник нравился. С ним он и поговорить мог, и попытать, и всё равно бедняга останется здесь. До самых тех пор, пожалуй, пока кто-нибудь наверху во дворце не вспомнит, что есть такой человек.
        По сравнению с таким хорошим пленником, пусть и посаженным ни за что, остальные были ужасны по мнению Третьяка. Десятка два других людей населяли темницу - обгоревшие, опалённые или же просто усыпанные пеплом - это были мародёры и воры, которых поймали стражники за делом в эти дни. Даже терпению братьев Шинижа был предел. Если "родня" совсем не понимает разницы между выживанием, когда воруют, потому что иначе умрут, и простым грабежом, то на плаху ей прямая дорога.
        - Могу я прочитать историю ведьмы?
        - Конечно можешь. Если найдёшь.
        К счастью, Шиниж знал, где искать. В одной из камер, ключи от которых Третьяк всегда носил у себя на цепочке на шее, в стене за камнем была ниша. Туда стражник и пошёл. Повторять раз за разом вопросы, на которые не дают ответов, глупо, но Шиниж всё же не сдержался.
        - Как ты мог предать нас?
        Третьяк отвлёкся от своего угрюмого дела и лицом обернулся к стражнику.
        - Ох, поверь мне - предатель я куда меньший, чем ты. Был у меня здесь один стражник гостем в камере, многое он мне поведал. Тёмные братья по гроб жизни обязаны ведьмам, а ты хотел ей навредить.
        - Это признание?
        - Я говорил о наших братьях, Синица. О моём, о твоих, и нашем предательстве. - Лениво ответил палач. - С тех самых пор я вижу лишь объятое огнём небо - раскалённый металл бросал на него всполохи пламени. А что видишь ты, стражник?
        "Пепел". Но Шиниж не произнёс это слово вслух. Ему вспомнился одно из изречений Тёмного Брата, что раз за разом умирал и возрождался за чужие грехи. Предателей он убивал ценой своей жизни. Или же - жил потому, что были предатели.
        Последовавшая мысль подарила ему головную боль. Такой всеобъемлющей была эта идея, настолько разрушительной она была для его картины мира, что он даже не смог обдумать её всю. Шиниж жутко захотел вновь увидеть небо. Не ту серую пелену, что застилала его взор с самого первого дня в великом городе Красове, а настоящее небо, которое он видел дома за Синими Горами. Ненароком пришло и печальное понимание, что соседские мальчишки были правы - Шиниж был рыцарем, а значит и предателем.
        Попрощавшись с Третьяком, стражник убежал прочь из холодных и душных подземелий на не менее холодную и душную поверхность. Внезапный порыв ветра заставил надеть маску и закутаться в одежды сильнее - пепел съедал кожу, волосы и глаза, если ничем не закрываться от него. Городские дома уже кое-где заваливались набок от этой заразы, так как мог выдержать её человек, сделанный не из камня, а из слабых крови и плоти?
        Он так и не увидел солнц сквозь серые облака. Сколько бы он не смотрел, не было ни единого просвета. Поёжившись от жгучего и холодного ветра, стражник побежал по своим делам. Чтобы подтвердить свою догадку, Шинижу нужно было прочесть историю ведьмы. "Наши маски защищают от пепла", - даже такая мелочь, как облачение стражника подтверждала его мысли.
        В ход пошла вторая маска. Та, которая принадлежала ему, а не досталась от отца. Шиниж чувствовал, что назревало что-то серьёзное, и потому хотел скрыться за чужой личиной.
        Во дворце и вокруг него, в каждом закоулке города кто-нибудь из его братьев нёс дозор. На пути к Тёмной Башне он встретил с десяток людей в масках. Черты их совершенно не запоминались, а цвет сливался с пеплом и стенами. Одежды прекрасно скрывали фигуру стражников, и если бы Шиниж доподлинно не знал, что в их ряды не берут женщин то мог бы представить одну из них среди своих братьев.
        Шиниж чувствовал, как внутри что-то оживало. Он в изумлении глядел на братьев, ставших вдруг одинаковыми и на вид, и на звук, и на запах, и всё больше осознавал, что предал их. А потому и Тёмный Брат явился. "Я делал только то, что должен", - пытался он себя успокоить, но тщетно. Он напал на брата, когда тот выполнял свой долг, покалечил его, изувечил ему ногу, и украл и спрятал от смерти добычу. По незнанию или глупости, но стражник это сделал.
        "Что я, должен был молча стоять и смотреть?" Шиниж шмыгнул мимо стражников в открытые двери Тёмной Башни. Даже внутри уже никто не снимал масок. Почему предатель он, а не его братья? Разве не предали они его тем, что ничего ему не рассказали о своих планах?
        Каждый стражник, что встретился ему на пути, хромал на левую ногу. Туда Шиниж метнул нож, и теперь все братья волочили эту ногу за собой. Так Тёмный Брат напоминал предателю о его грешке - наглядно и в самую точку. Стражник не знал, что делать дальше. Рассказать всем, что произошло? Но как же секрет царицы, как же обещание, данное ей, и клятва стражи служить царю? Что бы Шиниж не сделал, всё окажется предательством.
        "Нужно служить братьям", - отчаянно шевелил мозгами Шиниж. Но вот незадача: так или иначе он предаст кого-нибудь из стражников. Обещания, данные этим людям в масках противоречили друг другу, и сдержать одно будет означать не сдержать другое. Шиниж решил искать напарника - Гладежа. Тот, вероятно, мог дать дельный совет. "Или же убьёт на месте и лишит мук выбора", - горько усмехнулся страж.
        Впоследствии ему было жутко стыдно, что он поддался панике. Как когда-то с ведьмой, которая оставила после себя чёрные статуи своих жертв. "Всего лишь старый божок" или "всего лишь ведьмино колдовство" - разница небольшая. Как и ведьма, Тёмный Брат был сущей ерундой по сравнению с долгом. И Шиниж корил себя за то, что забыл о нём хотя бы на секунду.
        Гладеж сам нашёл его. Подобрал момент, когда никого не было рядом, и возник из тёмной ниши в стене рядом с кабинетом Мичира. Стражник, похоже, единственный во всём городе не носил сейчас маски постоянно. И не хромал.
        - Где царица? - Спросил Гладеж без всякого промедления. - Ты украл её. Где она?
        Шиниж сказал правду - такую, какой её можно было видеть.
        - Предатели долго не живут, Шиниж. Отвечай честно.
        - Она мертва. - Ответил стражник.
        Гладеж задал ожидаемый вопрос.
        - Ты её убил?
        - Нет, она умерла на моих глазах.
        Напарник не верил. Но и доказать свои подозрения он не мог.
        - Мне нужен дневник Вотяты. Он с тобой?
        Стражник его спрятал в надёжном месте. Вернее, у надёжного человека.
        - Принеси ночью к южным воротам. Я буду ждать там.
        - Что происходит?
        - Мичир ослушался царского приказа. Спасаю ему шкуру, как видишь.
        "А при чём здесь Вотята?" Но на этот вопрос Гладеж не ответил. Только бросил "сам увидишь" и попытался уйти.
        - Что происходит? - Вновь спросил Шиниж. - Я ни черта не понимаю.
        Он рассказал о хромоте, о масках, о Тёмном Брате, об ощущении, что мир сходит с ума. Стражник рассчитывал, что уж Гладежу-то будет известно, в чём дело. Оказалось, что нет.
        - Ты видишь то же пепельное небо, что и я? - Спросил Шиниж. - Серое и холодное, так?
        Гладеж с сомнением во взгляде выглянул в окно.
        - Похоже на то. - Кивнул он. Его предубеждение, что Шиниж и убил царицу, вдруг куда-то исчезло.
        - А маски и хромых ты видишь?
        - Как ты узнал обо Льве? - Спросил в ответ Гладеж.
        Вепрь, Голубь и Лев. Троица старших братьев, что лично охраняли царя. Этот вопрос, откуда Шиниж знает о ранении Льва в ногу застал его в глубокой растерянности. "Бладимер приказал убить свою жену", так он это трактовал. Потому что иного объяснения, почему Лев напал на царицу просто не было.
        - Предатели долго не живут, Шиниж. Лучше бы тебе не быть одним из них. - Посоветовал Гладеж.
        - Братьям нужно доверять. - Ответил стражник. - Вы же оставили меня в неведении. Кто вы, как не предатели? Я не убивал её. Лев это сделал.
        - Это не твоё дело. Тебе не было нужды этого знать. - Отрезал напарник. - Ты сказал, что братьям нужно доверять. Так и делай. Приходи ночью к южным воротам, ясно?
        ***
        Даже Камижн хромал. Маска - ничем не отличимая от остальных, кроме разве что такими несущественными украшениями, как цвет и рожки - тоже присутствовала. Толстяк ужасно потел, ведь закутался от страшного пепла в сотню одёжек. По запаху Шиниж его и отличил от остальных.
        - Кто-нибудь его видел? - Спрашивал он о чём-то братьев. - Срочно нужен. Серьёзно. Очень срочно, головы оторвут, если не найдём.
        - Пропал. - Пожимали плечами стражники. - Что мы с этим поделаем?
        - Ищите! Почему вы его не ищете?!
        Братья переглянулись. Столько внезапная вспышка гнева говорила о серьёзности пропажи. Камижн хоть сразу об этом и сказал, но мало ли чего начальство бушует?
        - С каких это пор ты таким стал, брат? Совсем нас, родных, забыл? - Усмехнулся кто-то из стражников. - Зачем злишься, мы тебе виноваты в пропаже?
        Шиниж незаметно вклинился в ряды братьев. Ему следовало осторожно поймать Камижна одного и разговорить, а из толпы ждать подходящего момента было сподручнее.
        - Царь... - Камижн запнулся. Слова дались ему нелегко. - Не в себе. Среди старших только и разговоры, что он может начать хватать наших и казнить за измену. Это Бладимер, ну! Если мы не будем искать, он всех нас поубивает!
        - Что, правда говорят? - Все насторожились и затихли.
        - Шутят. Не стойте столбами, искать идите! - Закричал Камижн. - Ночью уже может быть поздно!
        - Что, без плана? Каждый где хочет, пусть там и ищет?
        Камижн слегка успокоился. На столе на кухне расстелили карту города (с замалёванной чернилами половиной), и стражники быстро накидали план поисков.
        - А что ищем-то? - Спросил Шиниж.
        - Шинижа Гирачежа. Ты что, всё прослушал? - Вновь вскипел старший брат. - Наши жизни на носу, а ты...
        "Это и есть месть мне за предательство?", - размышлял Шиниж пока извинялся. В нём закипал гнев на глупого божка, который даже не мог отличить предателя от честного человека. Он тихо сбежал из казарм и направился в город переждать день, чтобы ночью дойти до южных ворот.
        Теперь Шиниж был уверен, что Тёмный Брат ошибся. Стражник не совершил ничего плохого, никого не убил, даже более того, спас чью-то жизнь - а его невидимая сила наказывает за мнимое предательство. Без сомнений, на него свалили чью-то чужую участь, но чью он не знал. Собирался это выяснить ночью и в ожидании точил ножи и шипы.
        Без труда стражник нашёл опустевший дом и присвоил себе. Двор замело пеплом, но следов Шиниж не оставил. Так, чтобы никто не заметил в окнах его силуэта он осматривал ещё живой город. Сверху казалось, что жители его даже после случившихся потрясений всё так же продолжали дела, но если присмотреться, всё оказывалось иначе. Живую часть Красова отгородили от мёртвой высоким забором, пепел выгребали, а стража как могла возвращала жизнь в привычное русло, но ничто не могло замаскировать того, что копошение муравьёв изменило своё суть. Размеренное существование людей превратилось в беспокойство и панику. "Вот что такое предательство". Когда часть механизма начинает действовать против интересов остальных и целого, всё приходит в расстройство.
        Тёмный Брат был ничем иным, как болезнью. Когда кто-то из стражей предавал своих товарищей, его проклинали на смерть. Муравейник должен был быть приведён в порядок любой ценой, а каждый грешник - получить своё воздаяние. Вот только проклятие могло пасть совсем не на того, на кого нужно.
        Шиниж не совершал ничего дурного. В этом он убеждал себя весь день, и с каждым разом верил в это всё сильнее. Проклятие этим было не снять, и, казалось, временами стражник видел в потоке муравьёв хромающую фигуру без маски. Странный черноволосый человек ковылял туда и сюда, порой сразу двое или трое принимали его облик. Лицо его было тонким, а скулы остро торчали сквозь бледную кожу. Глаза предателя, что убедил остальных проклясть Шинижа, были полны страха, ярости и болезни.
        "В конце концов боги так же, как и люди могут ошибаться". А если и нет, на этот случай Шиниж тоже нашёл причину, почему невиновен. Сколько людей, столько и мнений, к тому же всегда найдётся ситуация, когда для выживания придётся прибегнуть к плохим средствам. Невозможно не предать чьих-то ожиданий, рано или поздно отлаженному механизму станет угрожать каждый из винтиков и болтов.
        "Что же делать?", - вопрошал Шиниж. Ответ был очевиден: всё рассказать, как есть.
        Но стражник не был дураком - явись он перед всеми таким, как есть, он бы не смог ничего доказать и погиб предателем. Чуть раньше, чем обычно наступала ночь. Аккуратно, так, чтобы не оставить следов на пепле Шиниж направился к южным воротам.
        Странный народ, пришедший из странных мест. Всю свою жизнь Шиниж считал, что братья обязаны царям-Красичам своей новой Родиной, а потому верны им, а в обмен государи используют их как свою личную стражу и стражу города Красова. Но ведьма сообщила, что всё было совсем не так. Царям их слуги не обязаны ничем. Только ведьмам, им одним принадлежала верность братьев стражи.
        Они славились красками, масками и умением убивать. Когда-то давным давно, как говорили старики, братья пришли из далёких мест, где их заставляли делать страшные вещи. Там они были рабами, ненавидимыми всеми. Грязные, вонючие и больные от испарений, они делали краски, выделывали кожу и мололи в ступах яды. Бунтарство господа направляли в выгодное им русло - выдали рабам оружие и маски и научили убивать. Так и жили, пока не пришли ведьмы. Ёная свидетельствовала, что за исполненное желание его, Шинижа, народ поклялся отплатить тем же.
        Но больше всего братья славились своим богом. Тёмный Брат, карающий за предательство и сделавший тела грешников своими храмами. До этого момента Шиниж никогда не задумывался, как красильщики и дубильщики заполучили себе такого бога, но сейчас, благодаря ведьме, он всё понял. Перебегая по тёмным улочкам от стены к стене, осторожно, не оставляя следов и прячась в тени, он размышлял о том, как заблуждался всё это время. Душа его была в смятении. "Как я мог слепо служить им?"
        Действительно, он был почти рыцарем. Не видел, не слышал, не размышлял, но служил и думал, что так и надо. Когда же братство оказалось совсем не тем, во что он верил, он решил, что его предали. На самом же деле всё, всё было иначе.
        - Шиниж! - Донеслось до него сзади.
        Услышав знакомый голос, стражник остановился посреди улицы. Он обернулся, но не увидел никого.
        Это не жалкие, больные рабы получили Тёмного Брата. Нет, они стали красильщиками и дубильщиками, убийцами в масках как раз потому, что их богом была карающая предателей болезнь.
        Шиниж даже не успел удивиться, как уже ничего не мог делать. Сзади за шею его обняла чья-то рука, меж пальцев которой были зажаты бритвенно-острые лезвия. Одно движение, и алая кровь заструилась по одежде. Колени подкосились, и стражник упал навзничь.
        Вот уж кого он не ожидал увидеть на этой улице, так это убийцу. "Караешь за предательство?", - подумал Шиниж из последних сил. "Удачи тебе тогда".
        -- СТАРЫЙ КРАСОВ
        - Холстейн? - Переспросила Ирина, служанка мёртвой царицы и свидетельница её убийства, ещё раз. - Тот самый Холстейн?
        Наёмник сидел в углу и угрюмо протирал резаки. На столе рядом стоял тазик красноватой водицы; Хол нацедил туда своей крови, и тряпкой втирал в ржавое оружие немножко себя.
        - Да.
        Ирина удивлённо моргала.
        - Но где же твоя ведьма, Холстейн?
        Он и сам уже не был в этом уверен. Поговаривали - и Хол пока ещё никак не мог проверить эти слова, - что Ёнаю сожгли на костре. Воитель и его джинн были уверены, что ведьма погибла там, в далёкой крепости без дна. Невозможность прямо здесь и сейчас пойти искать Ёнаю мучила его сильнее, чем джинн за всё время их знакомства.
        Тот стражник всё никак не возвращался. Ирину привёл он - странный тёмный брат, который хотел спрятать служанку от чужих глаз. Ему повезло встретить Холстейна с рабом, и он им поручил охранять её от бед. А ещё - чей-то дневник. Хол почитывал его днём, а вечером упражнялся с мечом в сенях.
        Синица так никогда и не вернулся, сколько бы не проходило времени в этой вымершей деревне где-то в лесах под Красовом. Прошедший недавно дождь превратил дороги в грязевое месиво, и Ирина имела повод считать, что он просто где-нибудь застрял. Но Хол знал лучше - тёмных братьев грязь никогда не замедляла и уж тем более не останавливала.
        "Зачем я согласился её охранять?", - недоумевал Холстейн со своей глупости, - "Рядом Ёная. К чему мне Ирина?" Даже служанка из неё была неважная - раб делал всё лучше и быстрее, чем неуклюжая царицына "чесательница волос".
        "Почему бы тебе не убить её тогда?", - предложил джинн. Почему-то Хол был уверен, что если бы чёрт мог, он сам давно это сделал. Что-то не нравилось ему в служанке - или же наоборот, слишком нравилось. Хол не знал, что и думать. Его защита, безусловно, спасёт Ирину от верной смерти. Если он уйдёт, то она вполне может погибнуть, а её смерть будет на его совести. Однако, он не давал никаких обещаний её спасать. Просто так получилось, что они, Хол и Синица, оказались в одной хижине, и каждый привёл своего спутника с собой.
        - Ты был тёмным братом, Холстейн? - Улыбнулась Ирина. Она желала разговорить воителя всеми способами, которыми только могла. - Я и не знала. Впервые о таком слышу.
        В такие моменты Тоноак был всегда рядом. Хол давно приметил, что раб вертелся поблизости всякий раз, когда заходила речь о его хозяине. "Давай и его убьём, эту маленькую дрянь!", сказанное устами джинна было проигнорировано.
        - У меня даже маска есть. - Поведал Хол. - И я, и они служили ведьмам. Почему-то это заставляет их считать, что я их брат.
        Джинн маялся от скуки в четырёх стенах. Его синяя рожа появлялась везде, где только можно, а Хол ничего не мог с этим поделать. "Шестак, ну убей ты её уже! Я же знаю, что ты хочешь. Ведь она скрывает секрет. И не говори, что не знаешь его!"
        - Замолчи. - Бурчал воитель. Чтобы джинн отстал, он пялился в окно на дождь - даже эта вода отпугивала чёрта.
        - Боюсь-боюсь! - Смеялся он. - Холстейн, если ты не будешь честен с самим собой, мы так никогда и не продвинемся вперёд, так и будем топтаться на месте, пока кто-нибудь из нас - и не смотри на меня, я не собираюсь этого делать! - не умрёт. Ты мешаешь и себе, и мне жить.
        - Заткнись.
        Джинн надул щёки.
        - Я же хочу помочь! Как ты можешь быть таким непробиваемым?
        Чтобы проверить толстоту кожи своего хозяина, чёрт пустил в ход когти. В ту ночь Хол не мог даже спокойно лежать. Ему не хотелось этого признавать, но джинн действительно помог - воитель решился отправиться в город, прихватив с собой служанку.
        - Ты не выдержал и трёх дней. - Самодовольно нашёптывал в ухо джинн. - Всего три дня ты провёл под этой крышей, хотя и хотел ждать неделю.
        "Три дня", - Хол повторил про себя. Эти три дня так близко и одновременно так далеко от Ёнаи казались ему вечностью.
        - В город? - Побелела Ирина. - Н-но...
        - Я буду рядом. - Как мог успокоил её Хол. Из сумки он вытащил причудливую маску - выпуклую и всю в дырках, будто бы снятую с рыцарского шлема - и показал ей. - Запомни. Под ней буду скрываться я.
        - Чтобы не узнали?.. - Догадалась она. - Это и вправду была Ёная? Сожгли твою ведьму?
        Хол взглянул на неё так, чтобы сразу отпали все вопросы. Тоноак собрал все вещи и припасы, и они отправились в путь. Нужно было торопиться - пока дождь прекратился. Благо, до городских ворот было рукой подать.
        Ещё загодя он нацепил маску. Этого ощущения он не испытывал уже, казалось, столетия. Обитавшие на краях дороги попрошайки не узнавали его, и это было счастьем.
        - Эй, Холстейн. - Заговорил джинн. - А когда это было? Когда тебе довелось носить маску?
        Даже если бы хотел, воитель не смог ответить. Он не помнил.
        Ещё издали стало заметно, как же сильно пострадал Красов от пожара. Почерневшие стены когда-то скрывали за собой стройные ряды роскошных домов - так был устроен город, что с внешней стороны располагалась четверть, где жили торговцы и ремесленники, чтобы гости столицы не сновали повсюду и не расстраивали господ своим присутствием. Теперь же половина зданий куда-то пропала. На замену им пришла серая пустота и кое-где - остовы былого богатства.
        Дворец же возвышался на холме позади домов и стен. Башни тянулись к небесам, а между пиков растянулись огненные крыши палат. Так было когда-то. Теперь часть башен пропала, а крыши почернели либо исчезли вместе с исполинскими столбами.
        Толпы обездоленных были везде. Крестьяне, бегущие в города от неурожая, и нищета из соседних селений жили прямо на дороге, требуя, чтобы их впустили в Красов. Стражникам, впрочем, больше нравилось держать их снаружи.
        Потому и вырос у ворот новый городок. У стен столицы часто он возникал - каждый новый запрет, закон или налог, изданный указ неминуемо создавал трущобы прямо под носом у царя. Вскоре их уничтожали тем или иным образом, но следы оставались, а в них в следующий раз селились новые неимущие.
        - Им нужны рабочие руки. - Плакалась женщина с ребёнком в сумке на спине. - Наши недостаточно хороши? Почему бы не взять нас внутрь?
        Растянутые меж палаток бельевые (и не только) верёвки стали столь часты, что Хол спешился. Но удивительным образом перемена была только к лучшему. Пусть и пришлось размять ноги, зато из виду пропала прореха и серота за возвышающимися впереди стенами. Оглядевшись ещё раз, воитель понял, что никто по сути и не знал, что ждёт их за воротами. Это неведение и придавало людям желание войти в Красов.
        Ирина взирала на всё с мрачным равнодушием. Лишь только, пожалуй, держалась подальше от костров и пыталась не смотреть в лица людей. В её сторону поглядывали с огоньком в глазах, но никто не решался подойти, видя рядом столь грозного защитника. Надеть маску было правильным решением по многим причинам - например, просто воина с конём обходили стороной, а стражника в полном облачении уже за целую версту.
        - Стой! - Приказал стражник у ворот, когда путники подошли ближе. - Кто такие?
        - Отведи к командиру, брат.
        Стражник засмеялся.
        - Если б каждого в маске да к начальнику... Командиров не напасёшься!
        Холстейн не ожидал такого ответа. Стражники с интересом смотрели на него из прорезей в масках, но, впрочем, никто из них проходу не мешал. Он никак не мог понять, в чём дело.
        - У меня нет на это времени. - Он ухватил Ирину за руку и попёр напролом.
        - Полегче! Я ж дружелюбно, ну! - Обиделся тёмный брат, когда его бесцеременно толкнули в сторону. - Шинижа Гирачежа не видел?
        "А вот это уже интересно".
        - Это как посмотреть.
        Дружелюбный стражник замер.
        - Видел его? Странно. - И, чуть приблизившись, спросил: - А ты точно наш брат?
        Как раз подъехала телега, гружённая мешками, и остальные стражники принялись рассматривать товар торговца.
        - Да не бойся. - Махнул рукой он, отстранившись. - Может, и не тёмный брат, но сдавать-то тебя зачем? Проходи, проходи. Ещё свидимся.
        - Стой. - Настал черёд Хола останавливать. - Так что случилось с Шинижом?
        - Старшие говорят, что Тёмный Брат проснулся. И Шиниж пропал. Вот все и думают, что это он. Но раз ты видел его, ты должен лучше знать.
        - Даже не спросишь, где он?
        - А зачем? - Стражник почесал маску. - Увидеть не смогу, доносить не собираюсь - зачем мне это знать?
        Хол впервые встречал столь странного брата стражи.
        - Какое твоё имя?
        - Взгляни на мою маску. - Постучал он пальцем по железной щеке. - Если бы я хотел, чтобы моё имя знали, стал я прятать лицо?
        Насвистывая, тёмный брат пошёл к повозке вместе с остальными рассматривать кур и нюхать картошку из мешков. Похоже, стража нашла повод, чтобы чем-нибудь поживиться, и торговец теперь усиленно потел пытаясь отдать за проезд как можно меньше.
        - Ты расскажешь о нём, ведь так? - Вдруг подала голос Ирина. - Ты брат стражи. Ты должен это сделать.
        - Это не моё дело. - Хол накинул коню на морду тряпку - чтобы пеплом не дышал. - Я всего лишь почётный член их рядов. Меня даже не спрашивали, хочу я этого или нет, когда награждали этим званием.
        - Они тебе доверились. Как ты можешь быть таким бессердечным?
        - Какое тебе дело? - Вздохнул Хол. - Ты-то здесь вообще не при чём.
        - Госпожу убили люди, носившие маски. Мне не хочется верить, что это сделали стражники. - Ирина сжала кулаки. - Он подозреваемый, Холстейн. Если ты не скажешь о нём, скажу я.
        Тоноак молча нацепил какой-то рваный халат, Хол укрылся маской и закутался в плащ, скакун получил защиту из мешка с дырками для дыхания, и только лишь одна служанка ничего не знала о том, что ждёт их за стенами. И воин не спешил делиться с ней своими опасениями на этот счёт. Особенно после того, как она потребовала от него что-то совсем глупое.
        "Ты стал на шаг ближе к её убийству, хе-хе-хе", промурлыкал джинн. Тогда Хол без раздумий пожаловал служанке плотную накидку. Следом джинн и вовсе расхохотался.
        - Отрадно в наши дни видеть верных даже мёртвым хозяевам слуг. Чем же Всеслава купила твою преданность?
        У Ирины побелели щёки и уши. "Как я и думал", - подумал Хол.
        Стоило ему только шагнуть за ворота, как дохнуло пепельным ветром. Плащ затрепетал за спиной, и в прорези для глаз тут же набилось праха. Даже джинну было не по себе - дождь жрал его постепенно, а пепел выдирал ему плоть кусками. Он быстро умолк, и ужасно злой забился к Холу в карман.
        Это место более не принадлежало этому миру. Пепельная пустыня лежала посреди живых земель почти так же, как Гиблолёс зажат между гор и долин. Совиная Башня всегда стояла чуть в стороне от остальных, а сейчас Хол и вовсе видел отдельное здание, которое огонь не тронул.
        Как назло начался дождь. Прогремел гром - последний в этом году - и с небес полились реки. Пепел зашипел и стал жечь трижды сильнее. Проклиная богов и чертей, Хол в конце концов всё же стал там, где давно хотел. "Вот она, Совиная Башня". Огонь крутил её до сих пор, и она уже стала похожа на гигантскую воронку направленную к небу. Изнутри сияли отсветы странного пламени.
        - Ты ещё побудешь со мной.
        - Конечно. - Откликнулся джинн. - Каким бы упорным ты ни был, всё равно твоё желание тебя погубит.
        В дневнике Вотяты, старого друга, Хол нашёл много, много страшных вещей. Пока он и его ведьма искореняли чертей и бесов, он, книгопис, за их спинами творил злое колдовство. Когда-то давно - Хол этого уже и не помнил - Вотята обещал Ёнае свою жизнь. Дар она приняла, но отпустила книгописа с миром, сказав, чтобы тот служил царю, а не ей.
        Хол видел отсветы огня в небесах, знал, что Вотяту обратили в статую, слышал о ведьме, что жила в этом городе. Не было никаких сомнений - Ёная совсем недавно была здесь. Близко, совсем рядом. Порой ему казалось, что запах её волос витал в воздухе.
        - Ах!
        Ирина вдруг поскользнулась и с размаху шлёпнулась в липкую серую грязь. Дикий крик боли огласил всю округу. Тоноак метнулся и вытащил служанку из грязи, которая неожиданно засияла огоньками.
        - Быстро! Стряхни их, убери, убери!
        Она раскрыла лицо - ведь шёл дождь, а ветер стих - и быстро поплатилась за это. Проклятью было не важно, шёл дождь, снег или если Ирина плавала в реке. Огонь всегда найдёт способ зажечься.
        - Ёная сожрёт тебя. - Обещал Хол джинну вслух. - Готовься.
        Чёрт сладострастно вздыхал в ответ струйками неземного дыма.
        - Не терпится отведать твоего отчаянья! Это будет великолепно. Деликатес. Что же ты, Шестак, будешь чувствовать, когда и эта ведьма окажется небылицей? А что ты будешь делать, если она давно мертва? В конце концов эта пустыня очень напоминает одно другое места. Мы ещё там оба были, а ты на глазах у всех богов убил свою ведьму.
        - Заткнись.
        - Ты первый начал. - Заулыбался джинн. - Нет никакого греха в том, чтобы напомнить зазнавшемуся геройчику об истинном положении дел. Ты, Хол, банальный убийца и головорез. Помнишь Первака, которого ты порешил на кладбище, помнишь бедняжку Надью, которой ты вогнал Любящее Дитя в грудь? А они помнят. Их оставшиеся братья внимают зову о мести и уже ждут тебя.
        - Они...
        - ...уже здесь. Да, Хол, да. Чувствуешь желание убивать? Что ж, вперёд! Будь тем, кто ты есть, и дальше, и радуй меня трупами.
        Воитель опасливо осмотрелся. Ему показалось, что кто-то скрылся от его взгляда за пепельной дюной.
        - Я не буду их убивать. - Произнёс Хол вслух, будто бы придавая своим намерениям большую силу. - Держи карман шире.
        - Все так говорят.
        Джинн, впрочем, решил не продолжать спора. Увидев, как Хол стал набирать дождевую воду в ладони, он благоразумно захотел скрыться в одеждах ещё дальше, чем был до этого. "То-то же. И на тебя управа нашлась". Воитель задумчиво глянул на гребень пепельного холма. Краем глаза он приметил, что Тоноак, без сомнений всё слышавший и видевший уже не удивлялся причудам своего хозяина.
        - Куда теперь, Холстейн? - Спросила Ирина.
        - Нужно найти тебе убежище. - Пожал он плечами. - В город, значит. Там полно пустующих зданий.
        ***
        Дом огласил пронзительный крик. Это Ирина испугалась трупа.
        Сам Холстейн в такую "удачу" не верил - это не может быть совпадением, чтобы с первой попытки зайти в то же самое здание, где лежал мёртвый Синица.
        - Ты в порядке?! - Бросилась служанка на колени прямо в лужу крови. Красные следы, смешанные с пеплом, тянулись во двор. - Синица, Синица!
        Тоноак побежал проверять второй этаж, Хол осмотрел первый. Не нашли ничего особенного, кроме паутины и разрухи. Никаких следов убийцы никто из них не нашёл.
        "Джинн, проклятый джинн", - повторял Хол раз за разом, сжимая кулаки и челюсти. Не могло быть это случайностью. Хихикающий где-то на крае зрения чёрт должен был быть всему виной - никто, кроме него не мог донести Втораку и Третьяку, где он находится. Хол положил руку на рукоять резака и больше в этот день не снимал её. Пусть в ход пустить и не пришлось (к сожалению Любящей Жены), зато это даровало относительное спокойствие.
        Хол оттолкнул служанку в сторону и занял её место перед трупом. Тоноак любезно принял рыдающую женщину в свои объятия, чтобы успокоить. "Проклятый джинн", - повторял Холстейн. Каждый раз перед смертью кого-нибудь из этой дурной семейки чёрт собирал рядом с собой демонов всех видов и размеров.
        На трупе не оказалось много чего. Ни меча, ни маски, ни карманов - те были вырваны с содержимым. Даже не тайные не уцелели, так грабитель хорошо искал. С минуту Хол взирал на единственную вещь, которую неведомый убийца пропустил - обрывок красной ткани, должно быть, с флага. Золотое солнце Краса наполовину почернело.
        "Разорвали шею. Будто бы когтями как у медведя". Синица умер где-то в другом месте, а затем его принесли сюда и бросили. Вторак и Третьяк проделали просто огромную работу, чтобы наказать Холстейна - смогли убить брата стражи, угадали, куда нужно бросить труп, пронесли его через весь город, а затем - через двор, да так, чтобы не потревожить кучи пепла. Хол мог только догадываться, что эти двое загадали джинну, но прекрасно знал, что это не принесёт ему ничего хорошего.
        - Признавайся. - Вышел Хол во двор. Только у самого порога виднелись следы, и там же виднелись первые капли крови. - Это ведь ты, да?
        - А кто ж ещё?
        Чтобы наказать эту злобную синюю харю Хол был готов стоять голым под дождём хоть целый месяц. Джинн приводил его в бешенство как никогда прежде.
        - Это твоё наказание. - Шептал чёрт и смеялся. А вторил ему хор из дьявольских голосков послабее. - Ты моё отражение, а я твоё. За желание тебе предстоит умереть так же смешно, как и остальным дурачкам. Слышишь, Хол? Ты - дурак! Их желания убили их, и потому чтобы не нарушать традицию ты умрёшь точно так же, как и остальные. Я даровал людям вокруг их мечты только затем, чтобы ты забрал их жизни. Разве не логично, что чьей-то мечтой должно быть получить твою жизнь? Муахаха!
        - Я ничего не загадывал!
        Ирина прекратила всхлипывать и прислушалась. Даже она что-то заметила.
        - Да неужели, Шестак? Коротка же у людишек память, просто диву даёшься.
        - Нам нужен другой дом. - Бросил Хол спутникам. - Они знают, что мы здесь.
        Вопрос "кто?" он оставил без ответа.
        Ирина тяжело дышала. Близость смерти напомнила ей о чём-то своём.
        - Я хочу кое-что попросить. - Произнесла она, тихо ступая за ним. - Царь Бладимер сегодня собрался хоронить свою жену, мою госпожу. Помоги мне увидеться с ней в последний раз.
        "Ловушка?", - пронеслась у него в мозгу мысль. Хол остановился и обернулся к Тоноаку. Если и тот ничего не знал про похороны, то не могла знать и Ирина. А если так, то это деяние джинна, приманка, на которую тот хотел поймать своего хозяина, чтобы убить.
        Но, к счастью или нет, Тоноак вспомнил встреченных по дороге горожан, которые говорили о сегодняшней церемонии. Хол бы предпочёл сначала сбросить пожитки в каком-нибудь доме и идти налегке, но если раб не возражал насчёт того, чтобы нести всё на себе, то ему не было причин отказывать Ирине в её маленькой просьбе. Тем более воителю самому внезапно захотелось побывать на похоронах.
        Всего через несколько улиц уже начинался совсем другой город. "Вот где весь народ", - запоздало понял Хол, глядя на это обилие красок. Ради погибшей царицы надевали лучшее, что только у людей есть, и даже праздники становились блёклыми в сравнении с этой церемонией. Многотысячная толпа заняла всю площадь Четырёх Воевод, от края до края, а также широкую аллею прямо до дворца. Даже мерзкий моросящий и холодный дождь не мог её разогнать, что уж говорить о стражниках, сдавшихся после пары попыток решить что-то голосом?
        Был почти полдень, а потому необходимо было поспешить. В это время царь собрался хоронить свою жену, а перед дворцом собралась огромная толпа. Всеславу многие любили - кто за красоту, кто за доброту, а кто и за то, что она одна успокаивала мужа. В толпе многие плакали, вспоминая её. Хол успел наслушаться всякого, пока продирался сквозь неё поближе к балкону.
        - Проведи нас во дворец. - Попросила Ирина. Как бы не старались они пробраться к лучшим местам прямо под балконом, даже для Хола это было далековато. - Ты же стражник Красова, ну!
        И он повиновался. В обход, грубо толкнув одного из людей в масках он вместе со своими спутниками вышел за ограждение и направился прямиком к массивным дворцовым дверям наверху лестницы. Ему показалось, что стражник, карауливший там, был тем же самым, что и у ворот. По крайней мере, он впустил Хола внутрь без лишних слов.
        Редко когда во дворец пускали зажиточных граждан, не то, что обычную городскую бедноту. Сегодня был как раз такой день - внезапное появление государя и объявление о похоронах застали всех врасплох, и потому внутри оказались люди всех сословий. Пустили, впрочем, совсем немногих по сравнению с той толпой, что оказалась снаружи.
        Хол вновь просочился через ряды стражи. От входа сразу начиналась огромная лестница наверх. Там был зал, украшенный солнцами, красным и огнями, статуями и колоннами, и там же поставили на возвышении просто огромный чёрный саркофаг. Подойдя ближе едва ли не вплотную к Красичам, которым достались лучшие места этого представления, воитель и спутники разглядели горы цветков, в которых царь утопил свою возлюбленную царицу. Сама она была в белом ровно в центре, и только лишь лицо и руки, сложенные на груди, да волосы выделялись на фоне.
        Ирина судорожно вздохнула, как только увидела свою госпожу. Тоноак, и уж тем более Хол были задеты гораздо меньше этой картиной. Холстейн видел лишь женщину, которая недавно умерла. Не красивая, не уродливая, не худая, не толстая. Не было ничего в ней особенного, что бы заслуживало столь роскошного погребения.
        Пожалуй, в горах белых цветов, в платье, в чёрном саркофаге, в кругу огней и знамён с солнцам она одна и была лишней. "Мертва - ну и что с того? Люди умирают каждый день, а никто и не обращает внимания". Точно такой же человек лежал сейчас в гробу.
        "Назад", - приказал какой-то высокий стражник собратьям. Все отошли на несколько шагов от саркофага и оттеснили и Красичей, и редких гостей вроде Хола со спутниками. Вскоре стало ясно, зачем. Из чёрного проёма в стене явился царь в сопровождении охраны. А в руке он нёс факел. Вверху как раз раскрылся широкий люк, куда бы мог уйти дым.
        Чернейшие круги под глазами - вот и всё, что запомнил Хол в этом человеке. Куда больше его удивили факел и странная женщина в странном плаще, что играла роль телохранительницы. В стражники брали только мужчин, и ей нечего было делать подле царя. Не сказав ни слова, Бладимер метнул огонь в саркофаг. Стон удивления разнёсся по дворцу. Постояв с минуту и поглядев на разгорающееся пламя - даже не на жену - царь ушёл туда, откуда и пришёл.
        Рабы заторопились поднять гроб и вынести на балкон, чтобы все увидели, как царь любил свою жену. Ещё долго люди приходили в себя после увиденного. Дольше всех это делала Ирина, которая, казалось, боялась огня.
        Между тем, краем глаза Хол углядел, как тёмных братьев собиралось у дверей всё больше и больше. "Больше здесь делать нечего", - решил он, и потянул спутников к выходу. Оттуда, куда ушёл царь, вскоре выбежал взъерошенный глашатай. Быстро стало понятно, к чему в зале собралась стража.
        Толпа охнула, и даже безразличный ко всему Тоноак не смог скрыть своего удивления.
        - Государь желает вас всех видеть на своей свадьбе! - Громогласно заявил глашатай. - Столы накрыты, и пусть все выпьют за здоровье жениха и невесты!
        Ирина встала в дверях, и никакая сила не могла её вытолкнуть оттуда. Замер и Хол. Люди в зале и вовсе потеряли дар речи. "А ведь Ирина говорила, что царь любил свою жену", - усмехнулся воитель про себя.
        Стоявший у дверей толстый (даже через одежду были видны его объёмные телеса) стражник не преминул моментом и потянулся к Холу. Выяснилось, что он старший брат, которому поручили незаметно собрать людей для охраны свадьбы. Смысл происходящего стремительно куда-то ускользал.
        - И запомни - на этот раз никаких колебаний. - Добавил старший брат.
        Хол одними глазами показал Тоноаку на выход. Раб всё понял правильно и подхватив служанку за руку повёл её прочь из дворца.
        - В прошлый раз что было? - Проводил Хол их взглядом.
        - В тот раз с нами не было ведьмы. - Коротко ответили ему.
        Теперь настал черёд Хола вставать, как вкопанному. "Ведьмы?", - хотел бы он спросить, но жирный брат уже успел скрыться в толпе - безусловно, в поисках других стражников, которые ничем не заняты. "Царь женится на ведьме", - скользнула в уме догадка. Чтобы подтвердить её, он бросился расспрашивать стражей у дверей. Удивлены они были не меньше его самого и ответить не могли.
        Так действовала Ёная. Это в её стиле являться из ниоткуда и творить глупости. Однако, Хол не понимал одного - есть тысячи свидетельств, что колдунью сожгли, а огонь, уничтоживший пол-Красова, безусловно сожрал настоящую всамделишную ведьму, столь он был силён и разумен.
        Хол тряс тёмных братьев и пытался добиться ответа, но не получал его. "Кто тогда? Кто из ведьм ещё жив?" Ужасно ему хотелось расспросить свою Ёнаю, но, к сожалению, он не мог. Уж она бы ответила, кто из них ещё остался, а кого забрала с собой смерть. Лесная ведьма, безусловно, была ещё жива - но к чему царю жениться на уродливой старушке, владевшей только Гиблолёсом, да и то не всем?
        Ещё должны были быть две. Ёная как-то обмолвилась, что давным-давно она оставила дома в Царстве Ночи своих сестёр. Хол не знал их имён. Однако, было известно, что с его ведьмой они были очень похожи и близки. "Могла ли одна из них устроить пожар?" Ему бы и хотелось верить, что на костре сгорела не Ёная, но в таком случае она оказывалась сегодняшней невестой. Что же хуже для него, Хол пока не решил.
        - Если тебя это успокоит, хозяин, то могу подтвердить, что ведьма, на которой женится царь - Ёная. - Вновь явился джинн. Как же мерзко он хохотал. - Но спокойнее не станет, не так ли?
        Джинну нельзя было верить. Он бы сказал что угодно, если это могло привести Хола к погибели.
        Зал, как только дым выветрился, преобразился. Занавеси были задёрнуты на всех окнах, загорелись жаровни, служки внесли столы и лавки и после того, как стражи разогнали гостей по углам, подготовили всё к пиру. Последними из тёмного прохода явились бочонки с вином, а с ними вошёл и царь, такой же угрюмый, как и прежде.
        "Отрава". Хол слышал, как шептали это слово среди Красичей. "Бедняжки. Как жаль, что им придётся её отведать", - болтали между собой стражники. Невдомёк им было, что обычаи требовали и от тёмных братьев, и даже от жрецов хлебнуть вина из общего котла. Потому Хол знал, что если Бладимер и желал отравить свою родню, то ему бы пришлось убить и всех присутствующих в этом зале, и отведать яду самому. За себя воитель не переживал - столько зелий он выпил в своей жизни, что ни одна зараза не сможет его побороть.
        - Явится ли верховный жрец? - Спрашивали в толпе.
        - ...когда он в последний раз выходил из храма?...
        - Не мудрено. Ещё чего развалится. - Иронично замечали в ответ. - Подлецу больше ста лет!
        - Болезней боится.
        И верно. Холстейн доподлинно знал, что единственный раз за последнее десятилетие, когда верховный жрец появлялся на людях, старик Бладимер был замотан в белые простыни с ног до головы. Удивительно, как некоторые порой хотят жить. "А ведь я помню его ребёнком", - вдруг подумал Хол.
        - Неправда. - Заявил джинн. - Ты не мог.
        - Но ведь видел. - Шепнул чёрту он.
        Хол приметил оружие у Красичей. Некоторые, вроде грузного малого, похожего чем-то на медведя (и, вероятно, носившего похожее прозвище), и вовсе были в полном обмундировании. Они ужасно волновались о своём будущем. "И правильно делают". Джинн взирал на них почти вожделенно - уж он бы не преминул "помочь" им выжить в грядущем побоище.
        - Откуда тебе знать, что произойдёт?
        Но Хол коротко шикнул на джинна и мысленно указал на распахнувшиеся двери. Слуги, согнувшись в три погибели несли роскошный трон верховного жреца. Сам он, сокрытый за белоснежными простынями, восседал на алых подушках. В молчании, люди взглядами проводили редкого гостя. На самом верху лестницы за котлом почти у самой стены его поставили на землю и к удивлению всех откинули занавески.
        Старик, безусловно, заботился о своём здоровье. Выглядел он гораздо младше, чем ему было лет на самом деле. Борода его была завёрнута вокруг могучего тела. Столь давно старший Бладимер стал жрецом, что она достигла невероятной длины.
        Тем временем стражников приходило всё больше и больше. "Будьте на чеку, братья", - научал уже знакомый толстяк, - "среди гостей полно воинов. Скрутите их сразу же, как отдадут приказ!" Холу даже хотелось знать, что случится дальше. Столько охраны, подле царя, среди гостей, в дверях, снаружи дворца обещали великую бойню. И что с того, что свадьба? Если это действительно Ёная идёт под венец, то она могла и попросить в качестве подарка немножко крови.
        Когда зал был готов, и все заняли свои места, после того, как среди гостей навели порядок, тогда все замерли в ожидании. Бладимер, казалось, ждал больше всех. Холстейн нашёл себе место у стены ровно посередине. Прошёл бы дальше, но не смог - его, как и многих других ушлых стражников лишили прохода кто-то из старших братьев в масках. Глянули сквозь прорези и убедительно замотали головой.
        - И ты здесь. - Шепнули сзади. - А ты резвый. Жаль, что братство липовое, и нас с тобой не пускают дальше. Хотя, казалось бы, незачем подозревать своих в измене. Перед царём стелются даже самые лучшие из стражников, и это огромная проблема.
        Это был тот самый не брат, что перебросился парой слов с ним у ворот. "А я откуда знаю?", - отвечал джинн на вопрос Хола самому себе. Ни малейшего понятия он не имел и о том, с чего бы вдруг тайному не-стражнику быть таким дружелюбным.
        - За царём. - Зато сам тёмный брат прямо ответил на вопрос. - Был бы рад, если наши с тобой цели совпадали.
        Джинн потирал потными ладошками и мерзко хихикал. Вместе с ним и вся его свора чертей. "Кыш!", - гнал он их. "Да кто ты такой, чтоб нам указывать? Приходим и уходим тогда, когда хотим", - веселились они. "Будет очень жаль, если на пиру мы не поживимся царской кровью!", - подстёгивал их главный чёрт.
        ***
        Двери вдруг распахнулись, и пред лестницей встала она, и никто её не сопровождал. Ёная. Холстейн сразу понял, что это не может быть никто иная, кроме неё одной. Ведьма всегда затмевала своим светом всё вокруг, даже солнца, даже его личные черти не могли быть впереди неё. Один взгляд на неё уже уносил в другой мир, сотканный ей под стать. Лжи этой долины там не было места, а потому и местные людишки, как и черти, и джинны, и поддельные братья все исчезали в свете ведьминой силы.
        Она медленно и спокойно поднималась по лестнице, а Хол всё не мог решить для себя, Ёная это или нет. Если она мертва, то не выходит замуж. Если она жива, то прямо на глазах у своего рыцаря предаёт всё, чем он только жил.
        "Пожалуй, неопределённость - это хорошо". И действительно, вдруг какой-нибудь бог или богиня смилостивятся над старым демоноубийцей и разрешат Ёнае быть и мёртвой, и живой, чтобы она взяла лучшее от этих двух состояний? Пусть она, обретающая сейчас законного мужа, будет не Ёнаей. Пусть Ёная тем не менее будет жива.
        "Дети дня соединяются в свете Красного Краса. Солнца благославляют сей союз..."
        "Бладимер, сын его, да будет господином Ёнаи, а она - хозяйкой его сердца. Пусть он владеет, а она - правит"...
        "Да не разлучат их ни ночь, ни предательство, ни зависть или ревность. И Крас, и Бель взирают благосклонно"...
        "Да будут они супругами".
        Однако, церемония на этих финальных словах не закончилась. Служка, склонившись, подбежал к верховному жрецу и передал свиток. Так же быстро он исчез прочь.
        - Ведьма - не человек и не женщина, и клятва супругов должна быть длиннее. Согласна ли ты, дитя ночи, на это? А ты, наследник Краса?
        Оба были готовы.
        "Царство Дня следует из Царства Ночи. Ведьмы сполна получили свой выкуп"...
        "Ведьма не возьмёт больше, чем жизнь и сердце сына Краса, ибо в Царстве Дня Красный Крас ставит условия"...
        "Будь причиной союза хоть любовь, хоть ненависть, Крас и Бель благословляют супругов, и Син обещает, что они не предадут друг друга. День и Ночь вновь одно царство. Если дети дня решили отринуть его дар, Крас не будет препятствовать, если же суждено Ночи стать Днём, ведьмы примут поражение"...
        "Таков будет договор. На такое согласны Красный Крас и его сын"...
        Старший Бладимер налил из котла себе в бокал красного, словно кровь, вина. Хол старался не задумываться, что выпив это он признает брак. "Меня заставили", - отмахивался он. Джинн всецело поддерживал его начинание. Служки торопливо вручили сначала царю, а затем его жене и всем гостям по бокалу - и тогда верховный жрец сказал ещё несколько слов:
        - Есть такой обычай давать совет молодожёнам. Когда венчают царя и царицу, то верховный жрец обязан изречь великую мудрость, которую книгописы занесут в анналы истории. Я не настолько хорош, потому повторю правду жизни.
        "Как-то спросили молодого царя, одобрили бы его правление предки. Он не нашёлся, что ответить. Многие ночи он провёл у их могил, а когда вышел, то смеялся, испачканный в крови. Его пальцы кровоточили, он потерял ногти, раскапывая сырую землю. Старых царей и цариц, князей и княжен нашли изуродованных и в крови своего потомка. Всем им он разорвал рот будто бы заключив в вечной улыбке. Тогда он смог сказать, что предки ему будут улыбаться всегда. Этот царь погиб, когда восставшие князья вернули украденные у них тираном права и свободы".
        - Бладимер, сын мой. - Жрец улыбался. - Я могу сказать наверняка, что тебе не придётся калечить мой труп.
        Он поднял бокал и отпил из него половину. Кое-кто из гостей тоже потянулся, смеясь забавной истории. Другие наоборот, замерли, ожидая, когда же царь отведает своего яду. Царица без сомнений осушила свой кубок, её примеру последовал Хол.
        Бладимер долго тянул время, играясь кубком. Поднёс ко рту и, казалось, отпил. Две тоненькие струйки полились вниз по лицу, одеждам и на пол. К ужасу гостей он швырнул своё вино об землю и опрокинул котёл.
        - Взять их! - Заорал он страже, в глазах его сияла ненависть. - Убить всех, кто будет противиться моей воле!
        Царица вторила ему.
        - Схватите их. За этим вас здесь собрали, братья стражи.
        Медведю тут же в шею впились несколько здоровенных арбалетных болтов. Его сыновьям - или тем, кто выдавал себя за них - даже если те не сопротивлялись вынесли смертный приговор. Черти веселились на этом пиру. "Кровь, кровь, кровь! Ах, скучал я", - хохотал джинн.
        - Признайся, хозяин, - С упоением чёрт наблюдал, как Хол, пока никто не замечает, купает в царской крови свои резаки, - ты же любишь это дело, разве нет?
        Что верно, то верно - сейчас ему хотелось убивать. И пить чего-нибудь покрепче. Много Красичей сопротивлялись воле царя, и после короткого боя больше половины из гостей теперь лежали мёртвыми. Одни от испуга попали под удары стражей, другие не хотели сдаваться, третьих, вроде Медведя, казнили с особой жестокостью. Число последних Хол и посильно помог поднять.
        Молодожёны, обнявшись, вышли прочь, и двери закрылись за ними. Хол метнулся окольными путями туда же, куда уходили и они. Мимо испуганных его жестокостью стражников к царским покоям.
        - Ч-чудовище! - Служанка шарахнулась в сторону от перепачканного в крови воителя.
        "Дожил", - усмехался Хол. Его, великого героя, перестали отличать от тварей, на которых он вёл охоту.
        ***
        У самых царских покоев он встретил Ирину. Она, как и сам Хол, просто тихо стояла у дверей и прислушивалась к тому, что за ними происходило. Отличало их разве что только то, что у Всеславы уже не было мужа, а Шестак считал, что это не Ёная.
        --

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к