Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Держапольский Виталий: " Кулаком И Добрым Словом " - читать онлайн

Сохранить .
Кулаком и добрым словом Nik Держ


        В заснеженных дулебских лесах старый волхв Силиверст случайно встречает богиню Марену. Злобная старуха навязывает ему своего внука Морозко — сына бога Хлада и простой смертной женщины. Марене было видение: если её внук будет воспитан смертными, он избежит неминуемой участи древних богов — забвения. О своём происхождении Морозко не знает и считает себя простым человеком… В общем, псевдоисторическая фэнтезюшка времен князя Красно Солнышко.

        Nik Держ
        КУЛАКОМ И ДОБРЫМ СЛОВОМ

        Пролог

        Узкая винтовая лестница, ведущая на вершину башни магов, не кончалась. Карачун выругался сквозь зубы и поспешил за проводником. Спина немощного на вид провожатого — аскетического монаха, облаченного в грубую серую рясу, маячила далеко впереди, временами теряясь в сумраке, царившем в этом логове колдовства. Редкие чадящие факелы, развешанные по стенам, почти не освещали выщербленные ступени, и пожилой печенег, следующий за клириком в потемках, то и дело спотыкался. Больше привыкший нестись во весь опор на лошади, чем ходить ногами, кочевник жутко устал. А чудовищная лестница, ведущая, как казалось варвару на самые небеса, все не кончалась. Карачун задыхался. Ему, сыну вольных степей, не хватало воздуха. Грубые каменные стены давили, заставляя его, привыкшего к бескрайним просторам, чувствовать себя неуютно в этом каменном мешке. В груди остро кольнуло, дрожащие ноги покосились. Старый кочевник сдавленно охнул и оперся рукой о шершавую стену. Коснувшись ладонью каменной кладки, Карачун резко одернул руку и брезгливо вытер её о штаны — сырая стена была покрыта слоем слизи. Несмотря на замогильный
холод, струящийся от древнего камня, степняка прошиб пот. Ему на мгновении показалось, что он находиться в чреве гигантского прожорливого слизняка, который неспешно переваривает его жалкое, еще трепыхающееся тело. Отерев выступивший пот, Карачун постарался взять себя в руки. Сжав покрепче зубы и уняв предательскую дрожь, пожилой степняк принялся догонять своего неприметного проводника. Он нагнал его на самом верху, там, где заканчивалась казавшаяся бесконечной лестница. Монах смиренно ждал варвара возле маленькой неприметной дверцы, ведущей в личные покои самого архимандрита Василия. Клирик услужливо распахнул дверь, Карачун вошел. Монах остался на лестнице и незаметно прикрыл дверь за спиной печенега. После мрачной лестницы яркий свет болезненно резанул глаза. Прищурив и без того узкие глаза, Карачун огляделся. Во всех четырех углах небольшой комнаты без видимой опоры в воздухе висели светящиеся шары. Они заливали комнату неприятным, мертвенно бледным светом. За большим дубовым столом в кресле с высокой резной спинкой неподвижно восседал человек, одетый, так же как и сопровождавший Карачуна монах, в
серую неприметную рясу. Узкое бледное лицо хозяина башни было спокойным и непроницаемым, лишь в больших запавших глазах светился огонек презрения к полудикому варвару. Мало кто из ныне живущих знал, что архимандрит Василий — один из Семерых Тайных, магов, на протяжении тысячелетий незримо управляющих судьбами мира. Маг скользнул глазами по кривоногой фигуре степняка и жестом указал ему на свободное кресло. Карачун неловко присел на краешек жесткой подушки, поерзал. Архимандрит невозмутимо наблюдал за печенегом, старающимся устроиться поудобнее на непривычном седалище. Маг поймал себя на мысли, что он уже давно не в состоянии сосчитать, сколько же таких диких молодых народов он успел повидать за свою долгую жизнь. Гелоны, агафирсы, киммерийцы, готы, гунны, скифы, авары, хазары… Нет, всех не упомнить — они так похожи друг на друга эти дикари! Черты лица архимага утратили неподвижность.
        — Я слышал,  — начал он без предисловий,  — ты просил базилевса о помощи?
        Слова были произнесены на родном языке Карачуна. Маг говорил по печенежки легко и непринужденно, словно это был его родной язык.
        — Да,  — коротко ответил степняк, если он и удивился, то вида не подал.
        — И что же ответил император?  — участливо вопросил архимандрит.
        — Он отказал!  — раздраженно выдохнул Карачун.  — Ваш каган не может понять, что если Киев оставить в покое, мы получим на свою голову нового Святослава!
        — Мы?  — маг удивленно приподнял одну бровь.
        — Вам тоже придется не сладко!  — зло бросил степняк, в его глазах плясало безумие.  — Вспомните не только Неистового Святослава, а и Олега Вещего и его щит на своих вратах…
        — Довольно!  — этот дикарь сумел-таки вывести архимага из себя.  — Я знаю все это и без твоей подсказки! Именно поэтому я и пригласил тебя!
        — Чем ты можешь помочь? У тебя есть свое войско?  — угрюмо процедил кочевник.
        — Нет, у меня есть кое что получше!  — архимандрит справился с гневом и вновь вальяжно развалился в кресле.
        — Что?
        Маг постучал себя кончиками пальцев по лбу.
        — Голова!
        Карачун презрительно фыркнул. Маг усмехнулся уголками губ:
        — Зря смеешься! Умная голова ценнее многотысячного войска! Это истина! Неужели её не знают в вашем племени? Тогда мне вас жаль! Не стоило, наверное, встречаться с тобой!
        — Говори!  — хрипло прокаркал Карачун.
        — Большое войско вам и не нужно — у вас и своего в избытке! Самое главное — распылить силы Киева, разжать их богатырский кулак…
        После того, как печенег покинул башню, архимаг довольно расслабился: все идет по заранее намеченному плану. Печенег так и не догадался, что император отказал ему только благодаря стараниям мага. Киев следовало раздавить, однако действовать тут следовало не силой, а хитростью. Держава, созданная стараниями легендарного Вещего Олега, оказалась на редкость живучей. Несмотря на обширную территорию, где легко мог разместиться не один десяток западных королевств, на дикое, разноплеменное население, держава не развалилась, а наоборот, сплотилась, постепенно набирая силу. Такое положение вещей не устраивало тайных властителей. Русь следовало уничтожить, разорвать могучую державу на кучку племенных вотчин, которыми так легко манипулировать.



        Глава 1

        Мириады неистовых снежинок неслись на крыльях холодного северного ветра. Снег острыми колючками впивался в лица путников, устало бредущих по заснеженному лесу. Вгрызался странникам в глаза, стараясь ослепить. Забивал рот и нос, пытаясь лишить их даже глотка воздуха. Путники едва волочили ноги, спотыкались на каждом шагу, а местами проваливались в сугробы по грудь. Порывы ветра пригибали их к земле, сшибали с ног, заставляя двигаться ползком. Наконец, самый младший, совсем еще ребенок, уселся в снег, повернулся спиной к пронизывающему ветру и плаксиво запричитал:
        — Я больше не могу идти! Я устал! У меня руки замерзли! Ноги отнялись!
        Малец шмыгал носом, стараясь разжалобить попутчиков. Выдернув из носа льдинку, к которой примерзло несколько темных волосков, он замолк на мгновение, затем незаметно сунул её в рот и вновь заплакал:
        — Кушать очень хочется! Мы уже два дня ничего не ели!
        — Да, осерчала совсем старуха,  — откликнулся второй путник, парень постарше. Он тоже радовался неожиданной передышке.  — Силивёрст, скажи, куда мы бредём в такой снегопад? С дороги-то давно сбились,  — обратился он к третьему страннику, старику с длинной седой бородой.
        — Давайте посидим под этой ёлкой, пока не кончится снег!  — опять захныкал тот, что помладше.
        Слезинка, выкатившаяся у него из глаза, тут же превратилась в сверкающий кристаллик льда. Старик замедлил шаг. Его морщинистое лицо, выдубленное суровыми ветрами, оставалось непроницаемым. Длинная борода, превратившись во множество маленьких сосулек, при порывах ветра звенела подобно бубенцам лошадиной упряжки. Старик посмотрел на хныкающего мальца, затем сурово сказал, словно отрубил:
        — Сиди! Без тебя быстрей до жилья дойдем!
        Отвернувшись, он зашагал дальше, как ни в чём не бывало.
        — А я чо, я ничо!  — испугался малец.
        Он резво выбрался из сугроба и побежал догонять старика. Парень постарше на ходу теребил руками заиндевевшие лицо и уши.
        — Ну, Мраз, Ящер его загрызи — заморозил совсем! Это Чернобогово отродье нас совсем изведёт…
        Старик резко остановился. Малец, бежавший за ним следом, с размаха ткнулся в широкую спину Силиверста. Старик вновь развернулся, рыкнул, обрывая парня на полуслове:
        — Замолкни! Сейчас Хлад в лесу хозяин, а он не переносит, когда его Мразом обзывают! Коли жить охота — помалкивай!
        Лешку и Глеба старик подобрал на пепелище небольшого дулебского села. Из всех жителей только они, два брата, и уцелели. Никого не пощадил проклятый ворог. Пацанам повезло: мать в тот день отправила их в лес за хворостом. Вернувшись, ребята не нашли ни родного села, ни родичей. Даже собак, и тех перебили. Только обгорелые остовы хат, да закопченные печные трубы, словно гнилые зубы Мары, скалились в гнетущей тишине. Так и нашел их старый волхв: растерянных, грязных, замёрзших и голодных. С трудом Силиверсту удалось сложить из обгорелых бревен большую краду и перетащить на нее обезображенные останки поселян. Негоже лишать погибших погребального очищающего пламени, да и оставлять мертвые тела на поживу диким зверям тоже не по-людски. Покидая разоренное селище, старик прихватил сирот с собой: авось где-нибудь удастся пристроить этих горемык — мир не без добрых людей.
        — Мальцы желторотые,  — раздраженно думал Силиверст,  — жизни еще не нюхали! Не понимают — Хлад своё дело знает: оставит их навсегда в лесу, зимним бесам на потеху. Поэтому нельзя останавливаться, нужно идти, идти, идти…
        Вдруг резкий порыв ветра свалил путников с ног, разбросав их словно щепки в разные стороны. Наступившая следом зловещая тишина нарушалась только треском промерзших деревьев. Ветер стих, перестал бросать снежную порошу в лицо. Старик поднялся, выплюнул изо рта комок снега и огляделся.
        — Ну-ка, выбирайтесь поскорее!  — поторопил он мальчишек, копошившихся в сугробе.
        Не замечая набившегося за шиворот снега, что, растаяв, стекал противными холодными струйками по спине, старик тревожно озирался. Непогода вывела их на край небольшой идеально круглой поляны.
        — Не к добру это затишье,  — едва успел произнести старик, как вдруг снег в центре поляны пришёл в движение.
        Он закрутился спиралью, что увеличивалась в размерах с каждым мгновением. Внутри спирали появился неясный силуэт, отдалённо напоминающий человека. Снежный вихрь, посшибав шишки с елей, рассыпался также неожиданно, как и возник. Перед остолбеневшими путниками возникла исполинская фигура: в центре поляны стоял, опираясь на сверкающий ледяной посох, разгневанный великан, превосходящий ростом самые высокие деревья. Плечи велета прикрывал плащ, сотканный из множества непослушных снежинок, которые кружились и неспешно падали на землю. Его припорошенная снегом борода, похожая на застывший водопад, переливалась в лучах холодного зимнего солнца всеми цветами радуги. Глаза исполина, налитые кровью, могли напугать кого угодно, не только мальчишек, до сей поры не встречавших ничего сверхъестественного. Остолбенев от ужаса, они даже не обращали внимания на отмороженные носы и уши. Только старик оставался невозмутимым, хотя представлял лучше всех, чем может окончиться встреча с лютым сыном старухи Зимы. Морозное дыхание великана пронизывало путников до костей, не спасали даже теплые душегрейки, а стоявшие на
краю поляны деревья, попросту не выдерживали и лопались от мороза. Мёртвыми падали с деревьев птицы, убитые ледяным дыханием бога стужи.
        — Исполать тебе, Хлад!  — чуть склонив голову в знак уважения, твердо сказал старый калика.
        Великан с трудом отверз покрытые инеем губы:
        — Жалкие твари!
        Затем поднял свой хрустальный посох и ударил им оземь. Земля дрогнула от мощного удара. Снежный плащ Хлада пришел в движение, и через миг странники ощутили, что оказались в самом центре ледяного смерча. Он сдавил путников со всех сторон, тесно прижав их друг к другу. Земля вдруг ухнула куда-то вниз, и путников понесло в неизвестность.

* * *

        Невзрачная мохноногая коняга резво тащила нагруженные дровами сани. Сидевший в санях сутулый мужичонка суетливо погонял лошадь:
        — Давай Савраска, давай родной!
        Родители нарекли мужичка Титомиром, однако, так его давно никто не величал, уж больно трусоват был мужичок и нерешителен. Тит — все, что осталось от его громкого имени. Тит никогда бы не рискнул сунуться один в лес летом. Не дай Род, лешак с пути собьёт, русалки защекочут, или чугайстыри затопчут. Но зимой вся нечисть по берлогам, да чащобам дрыхнет. Только Зима, да сынок ейный Мраз хозяйничают. А они за срубленные деревья не очень-то серчают, не то, что лешаки треклятые. Хладным богам что лес, что поле — всё едино. Да и как не поехать — жена со свету сживет, и так-то достаёт — мочи нету! А ведь не везёт — таки: начавшийся с утра небольшой снежок к вечеру перерос в снежный буран.
        — Дернуло же меня поехать в этот проклятущий лес,  — жаловался своему коню мужик,  — эвон как метет. Ты уж Саврасушка не подведи!  — дрожащим голосом умолял он коня.
        Конь довольно фыркнул, словно говорил: не боись, хозяин, положись на меня — не подведу. Но тут Савраска резко остановился, попятился и захрапел.
        — Тп-р-ру, стой,  — закричал Тит, натягивая вожжи.  — Что там такое?
        Он пытался разглядеть, что напугало животное, но ничего не увидел. Проклиная, на чём свет стоит свою жалкую судьбу, мужичок слез с саней и осторожно, мелкими шажками, прячась за лошадиный круп, стал продвигаться вперёд. Поперек дороги лежал человек. Снег потихоньку прятал его тело в большой сугроб. Опешивший поначалу Тит, кинулся разгребать его в надежде, что человек еще жив. Руки враз окоченели: сперепугу не догадался надеть рукавицы — оставил в санях. Раскопав сугроб, Тит перевернул лежащего лицом вниз человека на спину. И тут, несмотря на жестокий мороз, его пробил холодный пот.
        — Тю, баба! Да еще и с пузом на носу! Какого лешего она тут делала?  — наклоняясь к лицу женщины и едва улавливая её слабое дыхание, пробормотал он.  — Слава Богам — живая!
        Приглядевшись, он узнал Матруньку, одинокую, но очень таки ещё аппетитную бабенку, живущую на окраине городища. Муж ее сгинул прошлой зимой, наверное, не без помощи Хлада: замерз по пьяни на собственном крыльце, выйдя справить малую нужду. А теперь и она — в лесу, да еще и беременная, хотя он встречал ее несколько дней назад — никакого живота у нее не было и в помине.
        — Нечисто что-то…  — едва родившаяся мысль тут же умерла: замёрзшая баба пришла в сознание и застонала.
        Увидев склонившегося над ней человека, она протянула к нему дрожащие руки и, с трудом разомкнув задубевшие на морозе губы, прошептала:
        — Спаси… молю…
        — Хорошо — хорошо,  — приговаривал мужик, растирая снегом отмороженные руки Матруньки.  — Сейчас до дому доедем, а там…  — последние его слова заглушил женский крик — тело Матруньки свело судорогой, глаза выпучились, а руки заскребли по снегу.
        — Род Великий, да она же рожает!  — истерически завизжал Тит.  — Что я с ней делать-то буду? Род и рожаницы спасите!  — взмолился мужик. Растерявшись, он стоял, как столб, раскрывая беззвучно рот.

* * *

        В стороне от дорог и людских поселений, в уединенной долине, скрытой от смертных непролазными заснеженными чащобами, стоял ледяной дворец. Своими зубчатыми башнями дворец напоминал выросшую до огромных размеров снежинку, нежели дворцы и замки смертных правителей. В глубине дворца, на ледяном престоле восседала грозная богиня Зима, задумчиво глядя на кружащих перед ней в бешеной пляске демонов вьюги. Прекрасное некогда лицо, поражающее смертных своей ледяной красотой, уже давно превратилось в сморщенную старушечью маску. Мыслями унеслась Зима в давно минувшие дни и дальние страны, когда была она богиней морского тумана и смерти, причиняемой морем. Люди тогда называли ее Марина. Позже, когда переселилась она в далекие болотистые леса, получив много большую власть, на обильных равнинах Скифии стали звать ее Марой-Мареной, а еще позже просто Зимой. Именно здесь приняла она отвратительный облик злой старой ведьмы. А ведь как радовала ее поначалу полученная на новых местах власть. Власть безграничная и неумолимая. Шутка — ли, сковать почти на пол года болота и реки, твёрдую землю засыпать непроходимыми
сугробами, а осмелившихся подглядывать за ее работой людей делать неподвижными ледяными трупами. Уйдя с головой в воспоминания, не заметила Зима, как нарушилась слаженная пляска стихийных духов. Посреди тронного зала, расшвыряв по углам танцующих бесов, бушевал снежный смерч. Когда вихрь замедлил движение и остановился, ссыпавшись снежной лавиной на блистающий ледяной пол, перед очами Зимы возник Хлад, держащий в своих объятиях заморенных путников. Сейчас он уже не был тем жутким исполином, что встретил людей на поляне. Его рост уменьшился чудесным образом: Силиверст сейчас был Хладу чуть ниже плеча. Мраз поставил калик на пол и разжал руки. На ногах устоял лишь старик, а мальчишки растянулись во весь рост у подножья хрустального трона Зимы. В груди младшего забулькало, он запоздало поднес ко рту руку, стараясь остановить то, что упрямо просилось наружу. Но не сумел. Из под обмороженных пальцев во все стороны брызнула мутная желтоватая жижа. Парень постарше тоже едва сдерживал накатывающую тошноту. Хлад брезгливо сморщился и отбежал подальше, боясь, что и второго сейчас начнёт полоскать той
кисло-пахнущей дрянью, что дымясь, разъедала безупречные зеркальные полы.
        — Мельчаете, людишки!  — победно бросил Хлад.  — Мать!  — раздраженно окликнул он Зиму,  — зачем они тебе? Ведь от них окромя грязи,  — он ткнул пальцем в испорченный пол,  — толку нет!
        Зима, безмолвно сидевшая до этой поры, резко оборвала дерзкого отпрыска:
        — Не кричи на мать! Ступай по своим делам!
        Хлад, взбешенный таким обращением, в ответ лишь громко скрипнул зубами. Его и без того красное лицо побагровело, наливаясь дурной кровью. Но перечить матери он не смел. В сердцах Хлад ударил посохом в пол, от чего ледяной дворец обиженно зазвенел, и, закутавшись в плащ, снежным вихрем вылетел вон из замка. Силиверст проводил задумчивым взглядом снежный смерч, сшибающий с ног слуг Зимы, опрометчиво попавшихся на его пути, повернулся к старухе и поклонился ей в пояс, достав рукой сверкающий пол.
        — Здрава будь, Хозяюшка!  — произнес он, разгибаясь и пристально глядя в глаза Марены.
        — И тебе того же!  — надменно ответила Зима.
        Легким движением руки она указала духам свиты на испорченные полы:
        — Ломонос! Проследи, чтобы все в порядок привели! Да побыстрее!  — приказала она.
        Из толпы прислужников выбрался старичок с огромным красным носом. Одет был старичок ужасно: нелепый ободранный треух прикрывал его седую голову, драный зипунок едва не расходился по швам, сквозь дырявые валенки были видны грязные пальцы ног. Дедок был горбатый, косой, больше похожий на побирушку, либо юродивого, самое место которому в сточной канаве под забором. Однако, судя по подзатыльникам и зуботычинам, которые тот начал щедро раздавать направо и налево, он действительно имел вес при дворе Зимы. Как только работа закипела, Марена опять обратила свой взор на путников. Парни уже чуть оклемались и с живым интересом рассматривали окружающую их красоту. Все вокруг поражало своим великолепием: высокие колонны из прозрачного льда, источающие холодный неживой свет, арки, украшенные ледяными растениями, даже изгаженный пол не мог испортить эту нечеловеческую гармонию. С открытыми ртами мальчишки старались рассмотреть высокий, теряющийся в густом тумане, потолок. Глебка, наклонившись за упавшей шапкой, изумленно прошептал:
        — Глянь, Силиверст, лепота-то какая!
        Старик, покачав головой, ответил также тихо:
        — Лепота-то лепотой, но вспомни сказку — была у лисы избушка ледяная, а у зайца лубяная…
        Затем, повысив голос, он обратился к хозяйке ледяной избушки:
        — А дозволь тебя спросить хозяйка, откуда к нам сирым столько внимания? Мы людишки простые, маленькие. Али прогневили чем?
        Зима, по-старушечьи пожевав губами, промолвила:
        — Тебе скажу, ибо задуманное мною во многом от тебя зависит. Но сперва ответь, что думаешь ты о вере новой, с заката идущей?
        — Это о какой вере, что с Царьграда идет?  — калика задумчиво почесал затылок.  — С одной стороны слабая вера, вернее для слабых: по одной щеке тебя бьют, другую подставляй! А как же покон, пращурами завещанный: кровь за кровь, глаз за глаз? С другой стороны — богатая вера! Я волхв, служитель богов наших, а посмотри, как одет. Сравни со жрецами ихнего единого Бога — да на них злата и златого шитья пудов пять будет! Народ смотрит на всё это богатство, и затылок чешет: чья вера сильней? И ответ сам собой напрашивается — чья богаче, та стало быть сильней! А храмы не то, что наши капища. Довелось мне в Цареграде в Софийской церкви побывать. Великолепие такое, что словами не передать. Не в обиду тебе мать Зима сказано. Ведь великолепие твоего дворца редко кому из смертных видеть довелось. А кому и довелось, тот уже ничего никому поведать не сможет. А о храмах ихнего Единого молва по всему свету бежит. И кто побывал там, уверился, что именно Всевышний обитает в сём храме, и непосредственно с людьми там соединяется. Но всего страшнее в той вере то, что убивает она в людях стремление добиваться всего
своими силами, жить своим умом, ковать своё счастье своими руками! Быть хозяином своей судьбы. У нас как испокон было: на богов надейся, а хлебалом не щелкай! А у них: на всё воля божья, Бог терпел, нам велел. Так-то.
        Старик тяжко вздохнул и вопросительно посмотрел на Марену. Зима сидела, в задумчивости обкусывая ногти. Немного помолчав, сказала:
        — Ты прав калика, чувствую наступление новой веры. Знаешь, что для Бога страшнее всего? Забвение! Ненавижу я вас смертных за то, что на масленицу сжигаете чучело, названное Мареной, помогая сопернику моему прогонять меня на пол года из этих мест!
        Марена, забывшись в гневе, на мгновение стала прекрасной, как во времена своей юности. Мальчишки опешили от столь неожиданной перемены. Однако Зима быстро справилась с обуревавшими ее чувствами. Успокоившись, она вновь приняла обличье отвратительной сморщенной ведьмы.
        — Ненавижу я людишек, но и без них не могу! Если боятся — значит верят! Считаются со мной! А если вера мельчает, меньше сил у божества становится. Боги сильные слабых богов низвергают. Новая вера грядёт, силу набирает, и в ней для нас места нет — ибо новый Бог един. Но однажды открылось мне,  — понизив голос, продолжала Марена,  — что внуку моему, если воспитан будет смертными, достанется моя мощь и найдется место для него в новом мире.
        Старуха замолкла, прислушиваясь к чему-то. Ее морщинистое лицо разглаживалось, превращаясь уже во второй раз за день в лицо прекрасной молодой девы. Зима, которую сейчас назвать старухой не повернулся бы язык, сияла:
        — Родился! Только что родился молодой полубог! Он унаследует мою силу и владения мои!
        Марена громко хлопнула в ладоши. Возле трона появился давешний мерзкий старикашка.
        — Ломонос!  — приказала Зима.  — Найди Опоку. Вместе проследите, чтобы мой внук попал в безопасное место, но сами смертным не кажитесь. И сморите у меня, если что!  — нахмурилась Марена.
        Как только Ломонос вытек из зала морозным туманом, Зима, привлекая внимание остальных своих слуг, ударила об пол хрустальным посохом-скипетром:
        — Все свободны! Кроме вас, смертные!
        Оставшись наедине с людьми, Марена спросила калику:
        — Что, удивлён, старик? Думаешь, с ума сошла старая, так радуется рождению какого-то полукровки! Как, думаешь ты, может радоваться жестокая богиня рождению новой жизни, когда на протяжении стольких веков она только и делала, что отнимала её у других. Да, я так не радовалась даже рождению своего сына Хлада. Я тогда была молода, беззаботна. Я только-только получила в свои руки власть и могущество, а связь с Чернобогом, в результате которой появился Хлад, была лишь платой за обретение этой силы. Я не любила Хлада, да мне и некогда было заниматься его воспитанием. В то время я упрочняла своё положение на новых местах, отвоёвывая для поклонения племена и народы у других богов. Благодаря поддержке Чернобога, мне удалось потеснить, а затем изгнать, царившую здесь до моего прихода старую Лоухи. Она покинула эти места, однако муж ее, Вил, не бежал вместе с ней, он задержался у племен живущих в лесистой Литве. Он никогда не упускал случая сделать мне какую-нибудь гадость. Какое было мне тогда, о сыне заботится. Он вырос, не зная любви и ласки, став безжалостным к людям. Им занимались мои подручные Ломонос,
Опока, Буран и многие другие, из ненавидящих людское племя стихийных духов. Хлад загонял смертных в избы, не давая высунуть им даже носа, а любимым его развлечением стало украшение моего дворца ледяными статуями… из замороженных людей. Тогда мне была на руку эта жестокость, ибо, подчиняя новые племена и народы, как еще заставить их поверить в твои силы. Но это было давно. Теперь я не дорожу своей властью, хотя смертных до сих пор ненавижу, ибо, сжигая моё чучело, почти идол, они причиняют мне невыносимую боль. Сейчас, как ни странно, я бываю даже довольна, когда враг мой, на своем белом коне, в крыльчатых червонных перчатках, с огромным круглым золотым щитом в руке, приезжает меня изгонять из этой страны. Он очень красив, этот солнечный бог, его лицо прекрасно, его чудесные золотые волосы рассыпаются по плечам, когда, запрокидывая голову, он трубит в свой рог, вызывая меня на схватку. В последнее время я никогда с особой охотой не вступала с ним в бой. Но разве я виновата, что он сам непременно хочет сражаться, вместо того, чтобы сойти с коня и обойтись со мной как с нежной подругой. Ты знаешь,
старик, я умею быть прекрасной, ведь облик бога — состояние его души… Я так одинока! И мысль о том, что для меня всё скоро кончится, сводит меня с ума. В этом ребенке я вижу будущее, вот почему он для меня так важен. Не сумев стать любящей матерью, я, может быть, сумею стать любящей бабкой,  — закончив изливать душу, Зима замолчала.
        Старик изумлённо посмотрел на Марену и спросил:
        — Хоть и не верится мне в это — да ладно, а на кой мы тебе нужны?
        Усмехнувшись, Зима ответила:
        — Мне ты, старик, надобен, а твои недомерки меня не интересуют. Их просто Хлад по неведенью заодно с тобой прихватил.
        — Уважь тогда меня, Хозяюшка, объясни, чем это я тебе так приглянулся?
        — А тем,  — Зима нарочно сделала многозначительную паузу и, ткнув в старика указательным пальцем, продолжила:
        — Ты воспитаешь моего внука!
        — Ну, нет!  — возмутился старик.  — Ещё только я пелёнки всякой мелюзге не менял и сопли не подтирал. Хотя нет, вру про сопли. Вот эти двое ко мне три дня назад привязались. И ещё ты тут со своими младенцами лезешь. Что я в няньки нанимался? Дай тебе волю — грудью кормить заставишь. А я служитель Богов! Недосуг мне с младенцами возиться! Если он родился — пусть мать с ним и возиться! Самое женское дело…
        — Ты думаешь, после ледяных объятий Хлада кто-нибудь из смертных может выжить, да еще и ребёнка от него родить?  — перебила Марена кричащего Селиверста.  — Нет! Это я своей силой помогла ей продержаться, не умереть сразу, а успеть подарить мне внука. Хлад об этом даже не знает. Он, как обычно, воспользовался, а что дальше его уже не интересует. И планы свои, я ему до поры, до времени не открою.
        Марена, взглянув на старика, криво усмехнулась.
        — А тебя, старик, если вздумаешь противиться мне, наказать придётся. Нет, не убью,  — ты смерти не боишься. А вот из спутников твоих хорошие ледышки получаться. Ну как, согласен ты заплатить за своё непослушание их жизнями? А, старик?
        Зима торжествовала, зная, что Силивёрст не посмеет отказаться.
        — Но почему именно я?  — старик пребывал в недоумении.
        — Давно я за тобой наблюдаю, Силивёрст, и постараюсь объяснить, чем ты для меня так важен. Ты многое знаешь и умеешь. Ты должен научить моего внука всему, что знаешь сам. Когда-то ты был одним из лучших воев, ходил на рать под прапорами всех князей со времен Рюрика. Значит, сможешь защитить ребенка от опасностей. А как подрастёт, обучить ратному делу. Да и к тому же, ты не просто хороший вой, а волхв-воин. Не даром ты служил под началом Олега Вещего. Много ты у него перенял. Да я и сама буду приглядывать за вами, только незримо. Пусть он не знает своего родства. Время придёт, и почувствует он, что может управлять силами не подвластными простым смертным.

* * *

        Савраска, не останавливаясь, бежал по дороге ведущей к дому. Неподвижно сидящий в санях мужичок даже не пытался его направлять — он просто бессмысленно держал болтающиеся вожжи в руках. Но умное животное и без того знало, чувствовало своим лошадиным чутьём, в какой стороне находится конюшня с яслями, наполненными вкусным отборным овсом. Клубы пара, вырывающиеся из лошадиных ноздрей, оседали на шерсти, покрывая Савраску благородной сединой. Несмотря на то, что ветер стих, а снег перестал сыпать, мороз все же давал о себе знать. Мужик, сидевший в санях, не обращал внимания на обжигающий холод. Прижимая к груди слабо шевелящееся тельце, он раз за разом прокручивал в голове то, чему стал невольным свидетелем…
        … тело Матруньки билось в судорогах, с её лба крупными каплями стекал пот. Снег подле Матруньки неожиданно окрасился алым. А он все стоял, словно столб на капище, не имея сил подойти, и помочь чем-нибудь. Да что там помочь, он не мог заставить себя даже взглянуть в ту сторону. Неожиданно стылый воздух прорезал громкий детский крик.
        — Слава богам!  — молнией пронеслось в голове мужика.
        Наконец, он нашёл в себе силы взглянуть на бившуюся в судорогах Матруньку. Беременная баба наконец разродилась: возле неё на снегу лежало маленькое тельце ребёнка. Но сама Матрунька больше не подавала признаков жизни. На глазах Титомира её лицо, и без того бледное, покрывалось инеем. Тело её, сведенное судорогой, окоченело. Налетевший ветерок, поднял в воздух снежную порошу, на мгновение скрыв неподвижное тело от Титомира. И за это время Матрунька исчезла, рассыпалась снежной пылью, оставив на снегу пустую одежду, комично повторяющую человеческую фигуру. Однако Титомиру было не до смеха: ребенок-то никуда не исчез. Тит протер слезившиеся глаза. Если всё что он видел — морок, то ребеночек-то вон он лежит, хошь верь, хошь проверь. Мужик дернулся было к нему, но в этот момент из чащи леса на дорогу выбежала огромная белая волчица, соски ее отвисали и были полны молока. Подбежав к малышу, волчица улеглась возле него, и ребенок, найдя сосок, жадно припал к нему, словно волчонок. Поглощая волчье молоко, младенец урчал от удовольствия. По всей видимости, снег и сильный холод не причиняли ребенку
неудобств. Любой другой младенец на его месте давно бы обморозился и умер, а этот знай себе посасывает волчье молочко, лежа на снегу словно в теплой люльке. Титомир начал потихоньку приходить в себя: нешуточный морозец уже пробрал его до костей.
        — Да кто ж ты есть?  — озадачился Тит.  — Ну, прям морозко какой!
        Волчица, покормив малыша, вскочила и в мгновение ока скрылась из глаз. Легко перепрыгивая высокие сугробы, она быстро растворилась среди молчаливых деревьев, покрытых снежными шапками. Младенец сытый и довольный лежал на снегу, гукал, пытаясь ловить пролетавшие мимо снежинки неокрепшими ручками. Снег уже припорошил кровавые разводы, да и ребенок оказался на удивление чистым, словно вымытым.
        — Волчица что ли вылизала?  — подумал мужик.  — Ишь, какой чистый!
        Он подошел поближе, наклонился и, страшась, как бы чего не вышло, потыкал заскорузлым пальцем в животик ребенка. Младенец не испарился, не рассыпался как недавно его мать. Выглядел он обычным ребенком, только кожа бледновата, да румянец на щеках какой-то нездоровый, а еще на снегу столько времени пролежал и хоть бы хны. А так ничего, не кусается. Снежная буря, что вот-вот готова была разразиться, утихла. Снег совсем перестал идти. Только морозец крепчал. Тяжело вздохнув, Тит поднял младенца и положил его к себе за пазуху. Зачем он это сделал, Тит, наверное, не смог бы объяснить. Словно кто-то в ухо нашептал, что, кстати, так и было: Ломонос с Опокой ревностно выполняли распоряжение госпожи.
        — Ну и холоден же ты, братец!  — скривившись как от ожога, прошипел мужик.
        Но через мгновение, ребенок, вобрав в себя тепло человеческого тела, согрелся. Титомир, засунув руку за пазуху, пощупал ребенка холодной рукой. Младенец тепленький, как и положено обычному человеческому ребёнку.
        — Ну, Морозко, так-то оно лучше!  — успокоился Титомир, запахивая видавший виды тулуп.

* * *

        Ломонос появился во дворце Зимы также неслышно, как до этого исчез. Только что по полу стелился прозрачный туманчик, глядь, а подле престола Зимы уже стоит, что-то нашептывая ей в ухо, кособокий прислужник. Марена, внимательно выслушав Ломоноса, пристально поглядела на путников.
        — Собирайся, Силивёрст, пора!  — хрипло приказала Марена.  — Парней своих здесь оставь, как залог нашего договора!
        Лешка, услышав, что придётся остаться, жалобно зашмыгал носом, размазывая слёзы по щекам. Глебка лишь вопросительно посмотрел на старика, с трудом сдерживая предательскую дрожь в ногах. Тяжко навалившись на потемневший от времени резной посох, старик с трудом разогнул ссутуленную старческую спину, разом став на треть выше. Он с ненавистью взглянул в холодные и равнодушные глаза Зимы.
        — И что же ты с ними сделаешь?  — прокаркал старец, как будто кто-то держал его за горло, не давая вздохнуть.
        — Да ты, старик, не пугайся,  — утешила Силиверста Марена,  — не собираюсь я их живота лишать. Пристрою где-нибудь, чтобы всегда под рукой у меня были… на всякий случай. Изредка и ты с ними встречаться сможешь. Жить они будут у людей, что воле моей послушны. Худо твоим мальцам не будет. Ладно, прощайтесь,  — с этими словами Зима поднялась со своего хрустального трона и вышла из зала, оставив путников в одиночестве.
        — Деда, не отдавай нас ей!  — жалобно попросил старика подбежавший Лешка.
        Старик снял с паренька шапку, взъерошил его светлые волосы.
        — Рад бы, внучек, да если не по ейному будет, изведёт она вас совсем!  — с горечью в голосе сказал Силиверст.  — А так, может, к хорошим людям попадете. А если эти, к которым она вас отведёт, её как богиню почитают, то вам худа никто и в мыслях держать не будет. Так даже лучше! Ну, ступайте,  — старик обнял братьев, прощаясь.  — Расставаться нужно так,  — сказал он, стараясь приободрить парней,  — словно завтра встретимся.
        На дворе ребят уже ждала, запряженная в роскошные сани тройка белоснежных лошадей. Не скрывая слез, мальцы усаживались в волшебную повозку. На месте кучера, держа поводья в руках, сидел Ломонос.
        — Но! Родныя! Трогай!  — гаркнул старичок.
        Кони с места взяли в галоп, и через мгновение оторвались от земли, исчезая в морозном тумане. Старик, вздыхая, проводил взглядом сани. Его губы беззвучно двигались, повторяя снова и снова охранные заговоры. Сухие старческие пальцы перебирали костяные амулеты и обереги в изобилии висевшие на его груди.
        — Дай вам Род удачи и счастья!  — прошептал вслед исчезнувшим саням Силивёрст.
        После этого калика обернулся к стоявшей позади него Марене.
        — Попрощался старый, теперь к делу,  — Зима, словно полководец перед битвой, давала последние указания.  — Путь твой лежит в городище Малые Горыни, что в излучине реки Горынь. Смотри, не перепутай с Большими Горынями,  — предупредила она старика,  — те дальше по течению. Хотя, не перепутаешь, Ломонос освободится, и тебя свезет прямо туда. Так вот, мой внук уже там. Его привёз в городище тамошний мужик. Мужика зовут Титомир. Он присутствовал при рождении ребёнка и много чего видел. У себя он ребенка не оставит, забоится. Он его снесёт к местному князьку, дабы тот со своими боярами его дальнейшую участь решил. Вот здесь твоя задача: убедить князя отдать младенца тебе на воспитание!
        — Ничего себе задачка! Да кто меня слушать будет?  — прервал Зиму старик.
        — Не перебивай, старик!  — раздраженно крикнула Зима.  — Слушать тебя будут по одной простой причине: ихний волхв несколько дней назад помер…
        — Не без твоего участия ли?  — ехидно поинтересовался старик.
        Черты лица богини исказились — она начинала злиться. Но Зима сдержалась, продолжая прерванный разговор.
        — Волхв помер, и замены ему покуда не нашли. Даже какой-нибудь захудалой бабки-травницы у них нет. Заболеет ли кто, помрет ли, ни подлечить, ни обряды справить некому. А до Больших Горыней путь не близкий, да и не станет ихний волхв по пустякам в Малые Горыни ездить. Посулишь князю, что останешься — дом старого волхва как раз пустой! А сироту, то есть внука моего,  — пояснила она,  — возьмёшь себе на воспитание. Князек и бояре побурчат для виду и согласятся. А буде несогласные найдутся, утихомирю их быстро! Всё понял?
        Старик невесело покачал головой. В небе над лесом показалась чудесные сани Марены. Ломонос возвращался обратно, оставив где-то двух пареньков, ставших отныне заложниками или порукой заключённому договору. Тройка резко затормозила возле старого волхва. Калика подобрал полы длинной домотканой рубахи, поплотнее запахну волчью душегрейку и, кряхтя, залез в расписанные серебром сани. Ломонос стеганул лошадей длинным кнутом и закричал своё неизменное:
        — Н-но, родныя! Трогай!
        Сани легко взмыли вверх, с каждым мгновением поднимаясь всё выше и выше. У Силивёрста захватило дух: во все стороны, насколько хватало глаз, раскинулся заснеженный лес, поражая воображение своим безмолвным великолепием. Силивёрст навалился грудью на край саней, чтобы получше разглядеть всю эту красоту. В грудь кольнуло. Старик приподнялся и посмотрел на предмет причиняющий неудобство. Им оказалась булатная пластинка, застрявшая в санях. Лёдяные сани вокруг этой пластинки оплавились. Силиверст подцепил находку пальцем и, поднатужившись, выдернул её. На ощупь пластинка была тёплой, даже горячей.
        — Ладно,  — подумал Силивёрст, пряча её в дорожный мешок,  — потом разберусь что это такое.
        Устроившись поудобнее, он продолжил, насколько сейчас это было возможным, наслаждаться ездой на волшебных санях.
        — Никогда не думал, что полечу, аки птаха поднебесная,  — прошептал Силивёрст.  — Хотя во сне часто летал, но не думал, что с такой высоты внизу так красиво!
        — Это кому как,  — откликнулся Ломонос, обернувшись к Силивёрсту,  — меня эта красота достала уже. По мне лучше по земле бродить, чем в небесах летать. По части летаний у нас Буран большой любитель, он и без волшебных коней летает. Так ему больше нравиться. А за кучера у нас Опока. Но Опоку третьего дня так отделали, что он не то, что сидеть, лежать не может. Вот мне и приходиться за него на санях ездить,  — горестно жаловался Ломонос.
        — А кто же это его так отделал?  — заинтересовался старик.
        — А в том-то и хохма, что простой смерд — мужик-лапотник!
        Ломонос положил поводья под зад, разворачиваясь лицом к старику. Силиверст с опаской посмотрел вниз. Ломонос, уловив это движение, поспешил успокоить старого волхва:
        — Ты не боись, не рухнем — кони своё дело знают!
        Он был счастлив, что нашел благодарного слушателя, поскольку в замке Зимы эту историю знали все.
        — Так вот, мы с Опокой похожи, словно братья, только у него нос синий и ума с гулькин нос. А так нас мать родная не отличила бы друг от друга. Пошли мы с ним, значит, хозяйство Зимы посмотреть, ну там, везде ли снега достаточно, сугробы ли большие, на реках лёд стало бы на крепость… В общем, с проверкой. Дошли до просеки, слышь, с одной стороны бубенчик, с другой колокольчик. С бубенчиком сермяга мужик в санях за дровами едет, а с колокольчиком — боярин знатный. На сермяге зипун надет весь в дырах, а боярин в шубе собольей. Так этот балбес, Опока то ись, и говорит, эх кабы каждый смертный был в таком зипуне, так и работать сподручней было. Ну, народ морозить то ись,  — пояснил Ломонос.  — Ума-то у бедолаги нету, один нос синий и усё. Вот я ему и говорю: а давай на спор, что я боярина и в такой одёже заморожу до смерти, а ты этого лапотника не смогёшь. Ну, ударили по рукам значица. Я к своему боярину, а он к мужику. Я сани боярские догнал, и шасть к боярину под шубу, и давай его там морозить. Боярин до того много одёжек надел, ему пошевелиться трудно, так и замерз бедолага. Опока, стало быть, тоже
догнал своего мужика, и к тому под зипунок рваный. Мужичишка ехал, ехал, чуствует замерзать начал, сани остановил, соскочил, попрыгал, себя по бокам похлопал. Согреться стало быть не может, Опока его хорошо щиплет. Достал тогда мужик топор из саней и давай деревья валить. Да так разошелся, что и зипунок свой рваный скинул. Топором машет, с него пар валит. Холод, аж деревья трещат, а ему хоть бы хны. А Опока, лупень, зипун морозит. Тот уже колом стоит, а Опока радуется, наденет мужик зипун, тут ему и конец, до того проморозил. Мужик дрова нарубил, хвать зипун и об дерево. Ух,  — говорит,  — как застыл, надо его размять,  — и, обухом топора давай зипун колотить. После этого взял и на горячее тело натянул. Тут бы Опоке совсем бы конец пришел, расплавился бы, как кусок льда на весеннем солнце. Но благо зипун дырявый, кое-как сквозь дыры просочился Опока, и со всех сил, какие еще остались, от этого мужика подальше. Третий день уж лежит, дурья голова. Только спор я выиграл на свою голову,  — в сердцах сплюнул Ломонос,  — теперь я и его работу на себе волоку. О, смотри-ка, городище! Приехали старик!



        Глава 2

        Назвать Малые Горыни городищем можно было с большой натяжкой. Под защитой деревянного частокола пряталось не больше десятка теремов княжьих бояр и зажиточных купцов. Городище стояло на отвесном берегу реки Горынь. Рядом с укрепленными стенами вольготно раскинулась деревенька, где обитали смерды, снабжавшие городище всем необходимым. Дремучие леса и непроходимые болота вокруг городища, стоявшего на отшибе от основных путей, населяла злобная нечисть. Некогда большой тракт, прорубленный в лесах еще во времена князя Маджака, который сумел объединить разрозненные волынянские племена в одну сильную державу, ныне совсем зарос. С тех давних пор никто и не пытался его расчистить: Волынянская держава, просуществовавшая совсем недолго, была сметена воинствующим племенем обров — завоевателей. После падения Аварского каганата восстановить прежнюю державу не удалось, правда, некое подобие порядка появилось после присоединения дулебов к стремительно разрастающейся державе князя Олега — Киевской Руси. Но старый тракт почистить так и не удосужились — он как был заросшим сто лет назад, так заросшим и остался.
Добраться в Малые Горыни теперь можно было только по замерзшему руслу реки. Поэтому жизнь в Горынях текла мерно и неторопливо.
        Князь Малых Горынь — Томислав, был стар. Когда-то в молодости он славно сражался, но те времена давно минули. Теперь лишь болезненные боевые раны напоминали о тех счастливых днях. Смерть старого волхва, который снабжал старого князя обезболивающими отварами, сильно ударила по шаткому здоровью Томислава. Страдая от боли, князь недолго размышлял над предложением Силивёрста. Обязав нового волхва поскорее изготовить лекарство и постоянно снабжать его этим зельем, князь милостиво разрешил калике поселится в старом жилище лекаря. О найдёныше даже не речи не вели — пусть живет! Вышло так, как и предвидела Марена.
        — Дедуля!  — звонкий мальчишеский голос оторвал старика от воспоминаний. Найдёныша с лёгкой руки Титомира прозвали Морозкой. Всю долгую зиму историю Морозки перетирали в своих разговорах жители городища и окрестных селений. Ближе к лету интерес к этой истории начал пропадать, а через пару лет совсем сошел на нет. Теперь если и заходил о нем разговор, то каждый считал своим долгом посмеяться над Титомиром: вот, дескать, чего со страху привидеться могёт — у страха-то и вправду глаза велики! И напрасно Тит клялся всеми богами, что так оно и было, никто ему не верил. Однако Матрунька так и не объявилась. Ну, мало ли что могло случиться, говаривали люди — время нынче неспокойное. Силивёрст за эти годы привязался к малышу, полюбил его всей душой. Поначалу он проклинал младенца, насильно навязанного ему старухой Зимой. Но, ухаживая за ребенком, наблюдая, как он делает первый шаг, начинает говорить, чувствовал старик, как просыпаются в нем дотоле неизвестные чувства. Силивёрст сам был сиротой, а когда подрос, стал воем: некогда было женихаться, да детей заводить. Потом жизнь переосмысливал — в волхвы
подался. Отшельничал, скитался по разным землям и странам. Только вот семьей так и не обзавёлся. И сейчас всей своей нерастраченной любовью потянулся старик к нежданно приобретённому внучку. Хоть и не кровным было то родство, но нечто большее вложил в мальца старый волхв. Морозко рос крепкий телом, но, глядя на бледный цвет кожи, доставшийся в наследство от снежных родичей и ярко-красный нездоровый румянец на щеках, можно было подумать, что ребёнок серьёзно болен. Однако за всю свою недолгую жизнь Морозко ни разу не болел — не клеилась к нему никакая болячка. Так что вместе с бледной кожей унаследовал Морозко от родителя недюжинное здоровье. Только изредка, в самые жаркие летние дни, нападала на ребенка хандра. Не бегал он вместе с другими ребятами, не играл, не веселился, а скучал где-нибудь в прохладном месте. Нравилось Морозке сидеть на краю студеного колодца, на дне которого не тает лёд даже в самые жаркие дни. А больше всего на свете любил Морозко зиму. Всё удавалось ему зимой лучше. И сани у него с горы быстрее едут, и ветер всегда в спину, и лунку для рыбной ловли с двух ударов пробьет. Ну а
Зимний Солнцеворот — всем праздникам праздник. После него Зима поворачивает на мороз. А чем холоднее бывает на дворе, тем отчего-то радостнее становится Морозке. Но не только веселье дарили Морозке праздники. Масленица, самый весёлый в Горынях праздник, причинял мальчишке одни страдания. Как только начиналось сожжение чучела Марены, мальчишку пронзала самая настоящая боль, словно это он горел на обрядовом костре. В этот день Морозко старался забиться в самый укромный уголок. Но всегда, где бы он ни схоронился, мальчишка чувствовал тот момент, когда чучело поджигали. Сам того не зная, страдал Морозко вместе со своими родичами. Силивёрст тоже переживал вместе с ним, не смея сказать правду. Наконец масленица заканчивалась, и Морозко снова становился весёлым и беззаботным, как и все дети.
        Хижина старого волхва, где князь Томислав милостиво разрешил поселиться Силивёрсту, была маленькой, убогой, вросшей в землю по самую крышу, отчего в избе постоянно царил полумрак. Стояла она на краю села возле самой кромки леса. Стены избушки были увешаны пучками душистых трав и кореньев. Сведущий в волховстве человек узнал бы в этих вязанках и сон-траву, и траву-прикрыш, и траву-колюку, да еще множество других лечебных и чародейных трав. Силивёрст регулярно пополнял их запас. Мальчишка уже лет с пяти помогал старику собирать травы, знал какую травку когда рвать надобно, чтобы свои свойства она не утратила. Да и Силивёрст постоянно наставлял мальца:
        — Целебна трава, если собирать её знаючи! Плакун-траву собирай на зорьке под Иванов день, безо всяких железных орудий выкапывай корень. Симтарин в ночь на Купалу, а Девясил — накануне Иванова дня, до восхода солнца. А вот Нечуй-ветер надо собирать зимой под Новый год в полночь. Растёт Нечуй по берегам рек и озёр, даётся в руки эта трава одним слепцам, только они одни могут её почуять. Когда они наступают на эту траву, их незрячие глаза словно кто иголками колет. И если сумеют они схватить траву не руками, а ртом, тогда только трава силы не потеряет. А тот, кто получил сию траву и силу ея знает — многое сможет.
        — Что сможет?  — у мальца от таких рассказов захватывало дух.
        — Остановить ветер на воде, избавить себя и судно от утопления и рыбу ловить сможет без невода.
        Долгими зимними вечерами очень любил Морозко слушать стариковы байки, незаметно для себя впитывая новые знания. Про дела ратные, про богов и героев древних, про страны заморские — много чего мог порассказать старый волхв.
        Однажды Морозко спросил у Силиверста:
        — Деда, а почему всегда кто-нибудь у кого-нибудь что-то отбирает? Разве нельзя сделать так, чтобы у всех всё было? Что если вещь такую сделать, волшебную. Чтобы оттуда всё, что нужно сыпалось. Неужели боги, или чародеи могучие не могут такого чуда сотворить?
        — Было уже и это Морозко, было. Всегда найдётся такой, кто захочет эту вещь только для себя.
        — Расскажи, дедунь!
        — Ну, да ладно, слушай. Однажды, давным-давно, когда многих из богов еще не было, а другие только-только набирали силу, жил на бескрайних просторах Финляндии великий колдун Вяйнямейнен — Непоколебимый. Был Вяйнямейнен силой подобен богам, а некоторых даже превосходил своим могуществом. В те давние времена землю окутывали невидимые чародейные силы. Только немногие могли управлять ими. Древние мудрецы, к которым принадлежал и Вяйнямейнен, обладали великим знанием, корни которого в самой сути бытия. Умел Вяйнямейнен оживлять волшебными песнями предметы, да и ещё много такого, что не под силу многим теперешним богам. Такие чародеи одновременно и люди и боги: Вяйнямейнен зачат с помощью ветра и волн, и провёл тридцать лет в утробе матери, прежде чем появился на свет. Да, то была эпоха великих чудес и великого волшебства. Вяйнямейнен защищал свой народ от нападок злой Лоухи.
        — Я знаю,  — сказал Морозко,  — это та, с которой наша Зима-Марена сражалась, ты рассказывал.
        — Слушай дальше. В то время финские племена были сильными и многочисленными, не то, что сейчас. Но благополучие их держалось не только на волшбе Вяйнямейнена,  — было еще кое-что. Лоухи искала это что-то, и наконец-то нашла. Еще раньше, чем родился Вяйнямейнен, некий чародей Сампо сотворил волшебную мельницу. Эта мельница могла по желанию хозяина творить все из ничего. Лоухи с помощью лжи и коварства завладела мельницей и спрятала её в укромном месте. Вяйнямейнен, хоть и был уже стар, собрал воинов и по морю отправился во владения злой колдуньи. Когда они добрались до берегов, где скрывалась Лоухи, Вяйнямейнен принялся напевать и играть на арфе. Это такие гусли,  — пояснил он пареньку.  — От сладкой музыки заснули все: птицы не пели, звери не рычали. Лоухи тоже не могла противиться чудной мелодии. Вяйнямейнен отыскал мельницу, и его команда взяли курс к родным берегам. Три дня они гребли изо всех сил. К исходу третьего дня судно окутал густой туман: Лоухи очнулась и обнаружила пропажу. Старик стал бормотать заклинания, затем рассек туман своим мечом. В то же мгновение завыли ветры, волны поднялись
до небес, но чары старика сохранили былую силу, и он отбросил шторм обратно в море. Тогда Лоухи сама напала на судно, обратившись в огромную хищную птицу. Её крылья затмевали небо, хищный загнутый клюв и когти, сочащиеся ядом, могли испугать кого угодно, но только не Вяйнямейнена. Чародей налетел на Лоухи как ураган, закрывая собой команду гребцов. Он бился с ней, нанося мечом страшные раны, пока та не оказалась растерзанной и истекающей кровью. Вяйнямейнен еле держался на ногах. Потерпев поражение, Лоухи с трудом вернулась к родным берегам зализывать раны…
        — А где сейчас мельница Сампо?  — мальчишку так захватил рассказ, что он, не сдержавшись, перебил деда.
        — От пострел, до конца дослушай!  — улыбнулся старик.  — В пылу битвы никто не заметил, что Лоухи дотянулась до мельницы и раздавила в своих когтях, оставив Вяйнямейнену и его народу лишь обломки.
        Вот ведь подлая — ни себе, ни людям!  — огорчился Морозко.  — Поделом, что её Марена с места выжила! Дедунь, и ничего от этой мельницы не осталось?
        — Почему не осталось? Осталось! Собрав обломки мельницы, старик утопил их в море. Вот тут — то история и не заканчивается: не знал Вяйнямейнен, что волшба, заключенная в мельнице была такой силы, что не могла исчезнуть в одночасье. Так вот, на Варяжском море — окияне, на острове Буяне, по-другому он еще зовётся остров Рюген или Руяна, стоит крепость Аркона, святилище бога Свентовида. Волхвы Арконы самые богатые. Все думают, что их богатство это часть добычи, что привозят из военных походов рюгенские вои. А вот и нет! В самом центре храма стоит четрехликий идол Свентовида, который в одной руке держит рог изобилия — это остатки той самой мельницы Сампо. Как и почему она попала в храм Святовита — не знаю…
        — Вот бы этот рог на благо людям,  — мечтательно протянул Морозко.  — Деда, а как этот рог добыть можно?
        — Ишь, чего удумал — рог добыть! Да этот рог стерегут лучше, чем Кощей молодильные яблоки,  — старик улыбнулся, потрепал Морозку по растрёпанным волосам,  — поздно уже, спать пора!
        Но мальчишка, словно не расслышав, что сказал ему дед, продолжал сыпать вопросами:
        — А почему Кощей старый, если он молодильные яблоки стережёт? А…
        — Всё!
        Старик решительно погасил горевшую лучину, и вся изба погрузилась в темноту.
        — Спи, давай, завтра тебя чуть свет подниму, упражняться будем!
        Сызмальства заставлял Силивёрст Морозку укреплять тело. Поднимал на зорьке, когда предрассветный сон так сладок, гонял пацана вокруг избы, покуда малец не просыпался. Затем они рубили дрова, таскали воду, но не из колодца возле избы, а из родника, бьющего неподалёку в леске, на опушке которого и стояла их маленькая избушка. Да и еще много чего заставлял делать: и камни промеж ног держать, и с грузом приседать, бегать и прыгать. Когда Морозке пошёл четвёртый годок, вырезал ему Силивёрст из дерева маленький мечик и щит. С каждым проходящим годом игрушки увеличивались в размерах и в весе. От простых игр в войну с сельскими мальчишками, перешел Морозко к настоящим упражнениям. Так годок бежал за годком. Все это время боги миловали Малые Горыни: зимой Марена защищала городище от нашествия супостатов, засыпая все подходы огромными сугробами, Буран с Метелицей сбивали путников с дороги, а Ломонос с Опокой напускали на ворогов такой холод, что те, добравшись живыми до дому, благодарили своих богов что остались живы. Весной и без того плохонькая дорога превращалась в непроходимое грязное месиво. В летнюю
пору лесная нечисть не давала проходу, стараясь запутать, сбить с пути прохожего, вступившего на их территорию. Осенью дожди опять размывали дорогу, а там снова приходила Зима со своими слугами. Так в мире и спокойствии пролетело еще девять лет.

* * *

        На полянке супротив старой избушки, безжалостно вытаптывая сапогами едва проклюнувшуюся после долгой зимы светло- зелёную траву, кружили друг против друга двое. Одним из двоих был довольно крепкий старик с седой бородой, заткнутой за пояс, вторым — молодой парень с белыми как снег волосами. Противники были вооружены: старик держал в руке узкий изящный клинок, меч парня был тяжелым и неказистым со следами грубой ковки. Однако парень помахивал увесистым оружием легко и непринужденно. Внезапно, с прытью, которую от него трудно было ожидать, старик нанес удар. Парень словно ожидал этого удара — принял его на гарду своего меча. Затем зацепил меч противника и резким крутящим движением вырвал его из рук старца. Старик посмотрел на пустую руку, перевел взгляд на воткнувшийся в землю меч.
        — Как это ты меня сегодня? Молодец Морозко! Сумел-таки одолеть! Да, стар становлюсь…
        Старик хитро прищурился: не зря старался, не зря! Отличного бойца воспитал!
        — Да брось, дед!  — звонким голосом отозвался парень.  — Ты еще крепок, а мне просто повезло!
        — Не льсти мне, мальчишка!  — строго прикрикнул на парня старый волхв, хотя в душе у него все ликовало.  — Ты не зря потел столько времени! Вижу, вышел из тебя толк! Однако… над дыханием еще придётся поработать, над выносливостью. Не так уж и долго мы сражались, а ты вспотел, дыхание сбилось! Так что будем еще работать, будем!
        — О, боги! Нет!  — простонал Морозко шепотом, чтобы не сердить старика.
        Он хорошо представлял себе, что кроется за этим стариковским "будем работать". Морозко неспешно выдернул торчавший из земли меч Силивёрста, очистил его от налипшей грязи, собираясь отнести оружие в избу. Вдруг он услышал истошный женский крик. Со стороны села к ним бежала женщина. Вбежав во двор, она с воем упала на колени перед стариком. Длинные волосы селянки спутались и неопрятными космами падали на лицо. Она, всхлипывая и размазывая слезы по щекам, вцепилась скрюченными пальцами в край длинной домотканой рубахи Силивёрста и запричитала:
        — Не дай пропасть дитятку! Возьми что хочешь, но только помоги! Я знаю, ты можешь!
        Старик попытался поднять женщину с колен, но та, обхватив его за ноги, прижалась к босым ногам волхва всем телом, продолжала выть, словно раненая волчица:
        — Это я во всём виновата! Я! Не думала я, что так выйдет! Услышал он меня, забрал самое дорогое — дитя забрал!
        Наконец Силивёрст, утомившись поднимать бабу с колен, гаркнул во весь голос:
        — Тихо! Уймись, окаянная!
        Баба от неожиданности притихла, продолжая лишь всхлипывать. С помощью Морозки Силивёрст поднял её с колен и, держа под руки, отвел в избу. Пока старик шептал ей что-то успокаивающее, Морозко залез в погреб и зачерпнул ковш холодного квасу. Только сделав несколько глотков, селянка смогла немного успокоиться и объяснить в чём дело.
        — Веркой меня кличут,  — утирая рукавом слезы, сказала она,  — ты, старче, может, помнишь меня, я у тебя всегда всякие травки лечебные брала.
        — Помню,  — ответил Силиверст,  — у тебя дитя малое есть. Ты вчера ему настойку от поноса брала.
        — Да, брала,  — женщина опять зарыдала на стариковой груди.
        Слёзы текли у неё по щекам, щедро орошая белоснежную бороду Силивёрста
        — Тихо, голуба. Успокойся!
        Старик погладил Веру по растрёпанным волосам, словно малого ребёнка.
        — Морозко,  — обратился волхв к парю,  — принеси еще квасу.  — Рассказывай, родная: я так понял, с дитём что-то приключилось? Если заболел ребёночек, не боись — вылечим!
        — Не-а-а,  — ревела баба,  — не заболел! Это я всё, дура, сама его лешаку отдала-а-а!
        — Как так — отдала?  — удивился Силивёрст.
        — А так!
        Верка отёрла рукавом слёзы и продолжила:
        — Муж у меня в прошлым годе сгинул — на охоту ушёл и не вернулся! Одна я средь мужниной родни осталася, вроде и сродственники, а как чужие. Тяжко мне с дитём. А тут Борька, сынишка мой,  — пояснила она — приболел. И ревёт и ревёт. Измотал меня всю! И настойки я у тебя взяла, но не помогла она!
        — А ты хотела, чтоб она сразу помогла, что ли? Сразу даже кошки не родятся, а тут понос! Ну, ладно, дальше то что?
        Шмыгая носом, Верка продолжила:
        — К вечеру свёкор со свекровкой на меня насели: " Успокаивай своего пащенка, а то из дому вместе с ним выкинем!". Тут я не сдержалась и в сердцах крикнула на Борьку: " Моченьки моей больше нет, да чтоб тебя оглашенного Лешак унес!". Вдруг в избе открылась дверь и налетевший ветер загасил лучину. Темно на дворе было. Пахнуло сыростью и прелыми листьями. Дверь с треском захлопнулась, и наступила мёртвая тишина. Кинулась я к Борькиной люльке, а там…  — женщина опять зашлась в безудержном плаче.  — Там горсть перепрелых прошлогодних листьев и сыночка моего н — е-е-ет!
        — Да,  — Силивёрст почесал мозолистой рукой затылок,  — вот так дела. Морозко, неси сюда ковшик с квасом!
        Старик достал с полки сосуд и чего-то добавил в квас. Морозко принюхался:
        — Валериана?
        — Да,  — ответил волхв, перемешивая содержимое ковша,  — и не только. Там и мята, и сон- трава. Пусть она успокоится, поспит. А мы с тобой подумаем, как горю помочь.
        Старик протянул ковш Верке:
        — На, голуба, выпей! Полегчает. И домой иди, а мы с внучком тебе поможем!
        Верка вновь бухнулась старику в ноги:
        — Спаситель! Работать на тебя до конца дней своих буду-у-у!!!
        Он заставил бабу выпить квасу с подмешанным в него зельем. Затем проводил Верку до порога.
        — Ступай, родная, а нам еще подумать надобно.
        Как только Верка ушла, Силивёрст, повернувшись к Морозке, спросил:
        — Ну, внучок, чего ты про леших знаешь? Проверим, внимательно ты меня слушал, али нет.
        — Лешие — это низшие духи, как домовые, водяные, полевики, и прочая мелочь,  — бодро начал перечислять Морозко.  — Силами далеко уступают богам. Однако являются сущностями волшебными, и недооценивать их не стоит. В лесу лешему подчиняются всё: растения, звери, птицы. Лешак по праву хозяин леса. Немногим смертным доводилось встречаться с лешим лицом к лицу. Потому как облик его изменчив. Леший может быть высоким, как столетний дуб, и выглядеть точь-в-точь как старое дерево. Может быть маленьким, как белка, может явиться в виде старика с куцей бородёнкой цвета зелёной плесени или мха. Если явиться он в виде человека, то одето всё на нем будет наперекосяк: левый сапог на правой ноге, правый на левой, полы кафтана или полушубка заправлены не как у всех слева направо, а наоборот. Любимая его забава — людей запутывать, с дороги сбивать. Не любит он охотников и лесорубов, ибо он и лес — одно неразрывное целое. Причиняя вред лесу, наносишь вред и самому лешему.
        Всё это Морозко оттарабанил на одном дыхании, затем, переведя дух, спросил:
        — Дед, как ему вред-то причинить, я не знаю,  — ты об этом ни разу не рассказывал! Не будем же мы весь лес вырубать?
        — Да,  — Силивёрст прошёлся по горнице,  — силой мы его не возьмем. Хитростью надо! Попробуем его напугать!
        — Ага,  — Морозко ухмыльнулся,  — он сам кого хошь напугает!
        — Ну, это мы еще посмотрим!
        Старик залез на полати и стал вытаскивать мох, которым законопачивал щели в избе.
        — Есть тут у меня штучка одна…
        Кряхтя, старик слез со скамейки и показал раскрытую ладонь. На ладони старика лежала булатная чешуйка, от которой шла неведомая губительная сила. Морозку неожиданно прохватил озноб. От безотчетного страха его пробил пот, а по телу побежали крупные мурашки. Неведомая сила чешуйки обжигала парня словно огонь.
        — Ага,  — старый волхв был доволен,  — эта пластинка от доспехов Сварожича — огня. Случайно она мне в руки попала. Как — о том после поведаю. Сейчас у нас другая задача — лешего отыскать!
        Старик снял шнурок с оберегами, нанизал на него волшебную пластику и опять надел его на шею.
        — Собирай, Морозко, харч в дорогу. Выйдем сегодня!

* * *

        Лес встретил путников весёлым птичьим щебетанием и зеленью всевозможных сортов и оттенков. Весна полноправной хозяйкой вступила в свои права, потеснив угрюмую Зиму дальше на север. Двое путников: молодой, легкий на ногу парень и старик, опирающийся на резной посох, шли по лесу, стараясь обходить подсыхающие лужи и грязь. Солнце клонилось к земле. Лес наполнялся сумраком, густел, перебираться сквозь переплетение кустов и корней становилось тяжело. Морозко перепрыгнул через очередную валежину и остановился.
        — Дед, а мы уже были здесь! Я в прошлый раз, когда через это бревно перескакивал, на сучок наткнулся, клок шерсти из душегрейки выдернул!
        Парень, раскрыв ладонь, показал старику пук шерсти.
        — Значит верно идем, раз леший проказить начал! Вот хитрая бестия — надеется, что в сумерках не поймём, что по кругу ходим. Давай-ка Морозко сапоги скидай. Одевайся как Лешак- левый сапог на правую ногу, правый — на левую. Хоть и неудобно, зато хозяин лесной с пути сбить не сможет. Полы душегрейки запахни на другую сторону. Вот так-то лучше!
        Старик сел на поваленную сосну и тоже стал переобуваться. Тем временем в лесу окончательно стемнело.
        — Дед, как в темноте пойдем?  — спросил Морозко.  — Может, здесь переночуем?
        — Нет, Морозко, раз Лешак с пути сбивать начал — он где-то рядом. С утра нам опять по лесу бегать придётся, пока с ним встретимся. А от нечисти лесной как-нибудь отобьёмся. Ну, тронулись!
        Спотыкаясь, путники побрели дальше. Время блужданий впотьмах неожиданно принесло свои плоды — на небольшой полянке путники наткнулись на старенькую избушку, освещенную лунным светом. Избушка была чуть больше собачьей конуры. На пороге сидел бородатый маленький старичок. Из-за приоткрытой дверцы сочился на улицу тусклый свет — лица сидевшего не было видно. Морозко первым выбрался из леса на поляну, подошёл к старичку и, поклонившись, сказал:
        — Исполать тебе, дедушка!
        — Гой еси, добрый молодец!  — проскрипел старичок.
        Подоспевший Силивёрст, тоже поклонился:
        — Дозволь спросить тебя старче…
        Старичок проскрипел недовольно:
        — Чего уж там, спрашивай.
        — Почему это у тебя одето всё шиворот-навыворот? Не ты ли этого леса Хозяин?
        — Узнал ты меня, старик,  — согласился Леший.  — Думал я, что в темноте не разглядишь! Разглядел. Зачем пожаловали?  — в голосе лешего сквозила неприкрытая злоба.  — Лучше топайте отседова, покуда я не осерчал!
        — Да разве так гостей принимают?  — резко осадил Силивёрст лешего.  — К тебе не побирушки какие-нибудь пришли, а волхвы!
        — Ой, ща животик надорву! Волхвы! Мне все едино — я здесь хозяин!
        Старичок резко поднялся на ноги и стал стремительно меняться. Подобно дереву его тело оделось корой, руки превратились в огромные узловатые ветви. Морозко не успел глазом моргнуть, как макушка лешего сравнялась с вершиной самого высокого дерева.
        — Кто вы передо мной?  — пророкотал леший, поглядывая на гостей с высоты.
        Его голос громовым эхом пошел гулять по всему лесу.
        — Козявки, жуки, черви навозные! Растопчу и не замечу!
        — Постой бахвалиться!  — осадил лешего старик, сжал рукой пластинку огненного бога, прошептал несколько слов, и на месте стоявшего волхва вдруг расцвёл огромный огненный цветок.
        Морозко, прикрыв глаза руками, сквозь пальцы смотрел на волшебный огонь. В центре бушевавшего пламени стоял Силивёрст. Огонь не причинял ему вреда. Огненные капли стекали с полы его домотканной рубахи. Земля вокруг горела и дымилась.
        — Эй, растопка для костра, попробуй, раздави! Сейчас на месте твоего леса одни только головёшки останутся!
        Старик, оставляя за собой выжженную полосу, начал подходить к остолбеневшему лешему. Лесной хозяин стремительно уменьшался в размерах, пока не сжался до прежнего роста. Затем он упал на колени и завыл:
        — Не губи лес, повелитель огня! Всё что хочешь, все исполню!
        — Ах, не губи,  — рассердился Силиверст.  — Вона ты как запел!
        Пламя опало, божественный огонь потух, только выжженная земля напоминала о том, что здесь произошло мгновение назад.
        — Каюсь, не признал великих чародеев,  — проблеял леший, склоняясь в поклоне,  — тебя — повелитель чудесного огня и спутника твоего — ледяного божича!
        — Дед, а чего это он меня так обозвал?  — шепотом спросил старика Морозко.
        — Т-с, потом объясню,  — чуть слышно ответил Силивёрст.
        И тоном, не терпящим возражений, обратился к лешему:
        — Сказывай, нечистая твоя харя, куда дел младенца человеческого?
        Лешак от этого вопроса съёжился еще больше и сказал чуть слышно:
        — Водянику снёс. От только перед самым вашим приходом воротился.
        — Кому снёс? Водяному, что ли? А ему-то он на кой?  — старый волхв был явно озадачен.
        — Водянику толстопузому я его отдал,  — залебезил, закрутился вокруг Силивёрста Лешак.  — Потому, как я его в кости жаборотому проиграл,  — пояснил леший.  — Мы каждый год, почитай уж лет двести, как только снега сойдут, лёд растает, с пучеглазым от спячки зенки продерём, тут же за кости садимся. Сначала на зверей, птиц, на рыбу играли. А недавно на желания играть начали. Проигравший исполняет желание победителя. В этом годе я проиграл. А этот лягушатник младенца человеческого попросил. Ну, а я спрашивается, где его возьму? Бабы по лесу с младенцами не шляются! И вдруг — удача! Какая-то полоумная сама мне ребенка отдаёт, так и сказала: " что б Леший забрал". Меня долго просить не надо, я пришёл и забрал. Так что, я тут не виноват — слово не воробей!
        — Ладно. С тобой всё понятно. К водяному веди!  — приказал Силивёрст, не слушая боле оправданий лешего.
        — Не извольте беспокоиться,  — Леший с облегчением перевёл дух,  — я вас к толстопузому мигом доставлю!
        А про себя подумал:
        — Водяник кашу заварил — вот пусть сам и расхлёбывает!
        Леший пересёк полянку и подошел к плотным зарослям, откуда недавно с таким трудом выбрались Силивёрст с Морозкой. Но как только лесной хозяин подошёл к кромке леса, деревья и кусты раздвинулись и образовали тропинку. Леший, махнув путникам рукой, исчез в ночной темноте.
        — Ну, Морозко, за ним,  — сказал Силивёрст, шагнув вслед за лешим на чудесную тропинку.
        Едва только путники скрылись в лесу, деревья сдвинулись, кусты и ветви деревьев вновь переплелись — тропинка перестала существовать.

* * *

        Бледный свет луны заливал большое, слегка заболоченное озеро, которое находилось в самой чаще леса. Старый толстый водяной, сидевший на мокром прибрежном песке, шумно чесался. От нечего делать Водяник пялился на лунную дорожку, протянувшуюся через всё озеро, хозяином которого он почитал себя.
        — Да, как же — хозяин,  — грустно подумал водяной, сплюнув воду.  — Для кого — хозяин? Для рыб и лягух?
        Водяник раздраженно запустил свои перепончатые лапы в спутанные зелёные, словно водоросли, космы. Нащупал там пиявку, крепко присосавшуюся к шее, и с силой дёрнул. Он бросил извивающуюся тварь под ноги, и злобно растёр её ластой о прибрежный песок.
        — Вот тебе и хозяин,  — болезненно прошипел Водяной: ранка на шее, оставшаяся после укуса пиявки, саднила,  — скоро лягухи меня затопчут! Никто меня теперь не боится, не уважает! Эх, вот раньше…
        Раньше, еще до нашествия обров, стояла на берегу озера крепкая весь, от которой сейчас не осталось и следа. Каждую весну старались люди угодить Водяному Владыке: чтобы рыба ловилась, чтобы нежить озерная не охотилась на людей. Задабривали как следует, скидывая в озере связанных рабов и рабынь. Для осенней жертвы выбирали огромного белого быка. В общем, жил водяной припеваючи. Утопленные девушки становились его жёнами: у похотливого водяника их было тогда не счесть. Утопленники — на посылках: то подай, это принеси. Да и силушкой обделён не был. Жертвы, приносимые водяному князю, были столь обильны, что он мог повелевать не только водными созданиями — русалками, утопленниками, но и некоторыми стихийными духами, из тех, что помельче и послабее. Если смертные просили дождя, водяной всегда мог им это устроить. Так продолжалось до тех пор, пока на земли дулебов не пришли обры. Они для начала вырезали всех мужчин веси, оставив в живых только женщин — для утех. В те дни воды озера были красными от пролитой в него крови. Убитых обры не хоронили, предпочитая избавляться от тел в пучинах озёрных вод. Водяник
как мог, старался помочь людям, почитавшим его за бога. Утопленники выходили на охоту, утаскивая врагов под воду одного за другим, проливные дожди заливали весь изо дня в день. Вскоре обры ушли из негостеприимного места, однако не оставили в живых никого. Время шло: через несколько лет утопленники раскисли в озёрной воде, русалки становились всё прозрачнее и неощутимее. И вот наступил тот момент, когда водяной остался без расторопных слуг и любимых жён. Чудесная сила ушла, испарилась, словно её и не было: некому было приносить жертвы озерному владыке. Озеро со всех сторон окружил глухой и непроходимый лес.
        Вот тут-то водяник и познакомился с лешим, ставшим на долгое время его единственным собеседником и партнёром для игры в кости. Проиграв, леший приводил к озеру то лося, то косулю, то еще какую-нибудь живность. Лось — это, конечно, не раб, но с каждой утопленной живой тварью, чувствовал водяной тоненькую струйку былой силы.
        — Человеческую бы жертву,  — мечтал водяник, и ему повезло.
        Сначала заблудившаяся в лесу в поисках потерявшегося ребенка баба, вышедшая к озеру и утопленная водяным — она стала первой за долгие годы одиночества женой водяника. Затем Лешак проиграл. Водяной обязал принести ему человеческого младенца, который должен был стать жертвой. Лешак не надул. Через пару дней он принёс обещанное дитя. И тут вышла осечка: баба, которой водяной оказал честь стать его супругой, едва увидев младенца, схватила его на руки, наотрез отказалась отдать дитя своему господину. Решивший наказать свою единственную русалку старый толстый водяник понял, что теперь его и головастик забодает. Потому как его любящая молодая жена, едва только он собрался отнять младенца силой, впилась острыми ногтями в лягушачью рожу любимого супруга. Так и не сумев дать достойный отпор взбесившейся русалке, владетель озера поспешно удалился, а точнее — позорно бежал. Теперь, сидя на мокром холодном песке, он размышлял о своей дальнейшей судьбе.

* * *

        Тропинка, бежавшая сквозь чашу леса, была ровной и удобной. Шагать по такой — одно удовольствие! Она чудесным образом появлялась в десяти шагах перед идущим во главе маленькой колонны, лешим, и таким же образом чудесно исчезала за спиной идущего последним Силиверста. Наконец, показался просвет — лес резко закончился. Путники очутились на обрывистом берегу большого озера.
        — Как обещал!  — сказал леший, разводя руками.  — Вот тута и обитает толстогубый Водяник. Щас я его покличу!
        Леший приложил руки ко рту и громко завыл. Вода под обрывом забурлила и пошла пузырями. Блеснули в лунном свете большие лупоглазые зенки — озёрный владыка явился на зов старого знакомца. Лешак, махнув ему рукой, спрыгнул с обрыва и подбежал к самой воде. Водяник, недовольно пуская пузыри, проквакал:
        — Чего тебя, бревно неотесанное, сегодня принесло? Или еще поиграть надумал?
        Леший поманил водяника пальцем. Тот подплыл. Лешак что-то с жаром стал нашептывать ему на ухо, отчаянно тыча своими узловатыми пальцами в сторону путников.
        — Тожа мне, невидаль!  — громко булькнул водяной, уходя с головой под воду. Вынырнув, он нарочито громко сказал, обращаясь якобы к лешему:
        — Ну и чо он своим огнём под водой сделать сможет? Ничего! А осушить мой водоем у него силов маловато! Сам Ярило его на моей памяти ни разу не высушил, куда уж этому старичку! Это ты, пенёк, огня боишься, как…  — водяной задумался и, рассмеявшись над собственным остроумием, продолжил,  — как огня! Так что, пусть топают мимо — ничего они от меня не получат!
        Водяной собрался нырнуть, но леший стремительным движением ухватил его за зелёные водоросли волос.
        — Ты что, бородавчатый, совсем ослеп что ли? Гляделки, небось, тиной заросли? Даром, что навыкате! Ты на второго посмотри! Ничего не видишь?
        — Отцепись ты от меня, репейник!
        Водяной мотнул головой, освобождаясь от цепкой хватки лешего.
        — Гляжу, гляжу — чего увидеть-то должон? О, а я всё думаю, откуда холодом тянет? А тут оказывается сродсвенничек Марены-Зимы!
        Морозко повернулся к Силивёрсту, но волхв опередил:
        — Потом внучек, потом. Сейчас лучше сосредоточься, как будто перед битвой, и слушай, чего я тебе говорить буду…
        — А сил-то у него нет совсем!  — радостно квакнул водяной, ничуть не испугавшись.  — Когда Марена в наши края идет — всяк её силу чует! Её нет еще, а с деревьев уже листья облетают, звери кто где хоронятся, птицы на юг улетают, да и мы с тобой лешак в спячку впадаем. Ибо не зря Зиму называют лютой! А этого я с дюжины шагов признать не сумел!
        — Закрой глаза!  — приказал старик Морозке.  — Представь, что зима возвращается! Воздух резко холодает, озеро начинает покрываться тонким ледком.
        Морозко, зачарованный монотонным голосом старого волхва, словно воочию увидел эту картину. И вслед за этим его накрыла волна сокрушающей, пьянящей силы. Воздух стремительно холодал. Паренек открыл глаза — увиденное поразило его. Трава и листья на глазах покрывались инеем, скручивались и чернели.
        — Получилось!  — шумно выдохнул старик.
        Его теплое дыхание тут же обратилось в пар, а через мгновение осыпалось на землю ледяными искрами. Озеро на глазах покрывалось толстой коркой льда. Водяной, не успев скрыться под водой, намертво вмерз в лёд. Его торчащая голова задубела, только глаза едва заметно вращались. Водяник с трудом разлепил одеревеневшие губы:
        — Живота…
        Пареньку показалось этого достаточно: он остановил исходящий от него поток холода. Но сила, переполнявшая его, не исчезла. Она стала его неотъемлемой частью, умением, потребностью, такой же, как потребность дышать, видеть и слышать. Вокруг заметно потеплело. Корка льда мгновенно пошла трещинами. Звонко лопнув, она раскололась. Освобождённый из ледяного капкана водяной, камнем ушел на дно.
        — Дед, я хочу знать, в чём дело?  — твердо сказал Силивёрсту Морозко.
        — Да, теперь уж можно и рассказать,  — ответил Силивёрст, опираясь на посох.  — Ты никогда не замечал за собой ничего странного? Никогда не думал, что ты не такой как все?
        — Попробуй тут не заметить, когда каждую весну тебя корёжит так, что мочи нет! Значит всё, что о моём рождении в селе болтали — правда?
        — Правда!  — подтвердил старик.
        — Почему же ты мне ничего не рассказывал? Сколько раз я тебя об этом просил!  — с упрекнул старика Морозко.
        — Это, часть договора, заключенного мной с твоей бабкой!
        — Неужели водяник правду сказал: бабка моя сама Мара-Зима? И это её помощь я сейчас получил?
        Паренёк никак не мог поверить в это. Он не знал, радоваться ему или нет.
        — Да. Ты вырос, и наступила пора познать самого себя. Я научил тебя всему, что знал и умел. За эти годы, Морозко, ты стал для меня родным,  — из глаза старика выбежала одинокая слезинка и, постыдно бежав, спряталась в густой седой бороде.
        — Но почему ты…
        Старик не дал Морозке закончить, поняв суть вопроса с полуслова.
        — Почему я? Это долгая история,  — дед воткнул посох в землю и присел на поваленное ветром дерево.  — Слушай, внучек: в морозный зимний день, шестнадцать весен назад три замерзающих путника с трудом пробирались через заснеженный лес…
        Закончив, старик отвернулся, скрывая влажные от слез глаза и дрожащие губы. Он словно заново пережил эти годы, вновь с особой остротой почувствовав, как дорог ему этот паренёк. Вдруг Морозко крепко обнял старика.
        — Дед,  — проговорил он, шмыгая носом,  — неважно, кто моя родня! Ты был, есть и навсегда останешься самым родным для меня человеком! Спасибо за всё, что ты для меня сделал!
        Неожиданно куча лесного мусора, лежащая рядом с деревом, где сидели дед с внуком, зашевелилась. Из нее выбрался леший. В его зеленой бороденке застряли мелкие веточки, прелые листья и комья сухой земли.
        — Что, уже всё кончилось?  — как ни в чём не бывало, спросил леший.  — Я тут соснул маненько, что бы не мешаться под ногами.
        Он спрыгнул с обрыва на прибрежный песок. По всему озеру то тут, то там, плавали тающие льдинки.
        — Эй, повелитель лягушек, ты где?  — крикнул леший, похлопав рукой по поверхности воды.
        Водяной уже успел отогреться в нижнем теплом слое воды. Вынырнув на поверхность достаточно далеко от берега, он вопрошающе смотрел на двух могучих чародеев, способных в мгновение ока заморозить его далеко не маленькое озеро. Леший довольно подпрыгивал на песочке.
        — Напросился, пучеглазый, а ведь говорил я тебе!
        — Ну, внучёк, закончим начатое?
        Силивёрст подошёл к краю обрыва и крикнул водяному:
        — Ну, змий, говори, куды ребёнка девал?
        — Ничего с вашим дитём не сделалось!  — сварливо, но с опаской ответил водяной.  — У моей русалки он, на той стороне озера! Идите и возьмите!
        Затем он проквакал чуть слышно:
        — Так она вам его и отдаст.
        Однако новоиспечённая супруга повелителя озера, увидев живых людей, без раздумий передала ребенка в руки старика. Вытирая льющиеся по щекам слёзы, она прошептала:
        — Матери отнесите — пусть бережёт! Я своего не уберегла!
        С этими словами она скрылась в зеленоватой озёрной глубине.
        Крепко прижимая младенца к груди, Силивёрст огляделся в поисках лешего. Тот стоял неподалеку. Увидев, что старик повернулся к нему, он затараторил скороговоркой:
        — От радость-то какая! Я знал, что всё хорошо закончиться!
        — Хватит язык чесать,  — оборвал его старик,  — давай из леса выводи!
        — Это мы быстренько!
        Он вновь открыл чудесную тропинку.
        — Аккурат до дома вас доведет!  — сказал он, склонившись перед людьми в почтительном поклоне.
        Над макушками деревьев уже начинала заниматься утренняя заря, когда двое уставших путников дошли до родного порога.



        Глава 3

        Лето выдалось на удивление жарким. Люди и животные изнывали от удушающего зноя. Только с наступлением сумерек наступала благодатная прохлада. Но пролетала короткая ночь, и Ярило вновь являл людям свой лик, обрекая их мучиться от невыносимой жары. С восходом солнца люди старались спрятаться подальше от обжигающего огня небесного бога. На пустынных улицах городища и прилегающего к нему села можно было встретить лишь вяло жующих свою жвачку коров, и развалившихся в тени с высунутыми языками, собак. Единственными живыми существами, которым такая жара в радость, были ребятишки. Сутками напролёт пропадали они на реке, сильно обмелевшей, и превратившейся в большой ручей. Но зато вода в этом ручье была теплой, словно парное молоко. Впервые за долгие шестнадцать лет грязь, что оставалась от растаявших снегов, которыми Зима с таким тщанием укрывала все подступы к Малым Горыням, высохла еще в начале лета, обнажив вполне пригодную для передвижения старую засеку. И вот в неспешную череду одного из знойных летних дней, ворвалась, бряцая доспехами, оглашая всё окрест конским ржанием, большая ватага потных и
утомлённых жарой людей. Во главе колонны на огромном, сером в яблоках, взмыленном жеребце, ехал уже не молодой, грузный, но ещё крепкий воин. Проклиная неимоверную жару, он непрестанно протирал залитые едким потом глаза. Но это не помогало: едва воин стряхивал пот, как он тут же выступал огромными каплями на лбу, разъедал глаза и капал с кончика носа. Судя по дорогим доспехам и оружию, этот воин был не простым дружинником. Повернувшись к своему утомлённому дорогой войску, он хрипло прокричал:
        — Чего раскисли как кисельные бабы. Вы в походе или как? Войско или где?
        Усталые дружинники вяло улыбались, даже не пытаясь выглядеть живее. Проклятая жара измотала: под доспехами можно железо плавить, а под шеломом мозги только что из ушей не текут. Воевода побагровел, увидев столь явное не повиновение. Его усы встопорщились, словно у разъярённого кота. Набрав полную грудь воздуха, он рявкнул:
        — Равняйсь! Всех по приходе в Киев в пастухи разжалую, будете из конюшен навоз выгребать до конца дней! Мало получали от меня на орехи — да видно не в коня корм!
        Уныло огрызаясь, дружинники начали выравнивать строй. Первыми заметила выходящее из леса войско вездесущая ребятня. С криками и визгами они разбежались по домам. Взбудораженные ребятней взрослые тоже начали выходить на улицу. Даже дряхлые старики выползли из домов. Заметив в толпе молодых сочных девок, дружинники расправили плечи, гордо подняли головы, словно бы и не они только что висели в сёдлах как слизни. Такая разительная перемена не укрылась от глаз воеводы, и была им отнесена на свой счет. Он пришпорил коня, заставляя бедное животное ускорить ход. Конь вздохнул и неохотно перешел на рысь. Дородный всадник направил коня к городским вратам. Из распахнутых ворот навстречу ему вышел немощный седой старик с трясущейся головой, ведомый под руки челядью. Резко осадив коня, воевода легко спрыгнул на землю. От мощного удара земля колыхнулась: воевода был в теле, а с доспехами весил неимоверно много. Конь, освободившись от такого груза, радостно заржал и взвился на дыбы, за что тут же получил по морде.
        — Стоять!  — проревел воевода, дернув коня за узду.
        Затем он шагнул к старику, протягивая скреплённую печатью грамоту.
        — Князю Томиславу от светлейшего князя Владимира!
        Седой старик взял протянутую грамоту. Покрутил её в руках, видимо не зная что с ней делать. Здоровый улыбающийся детина — сын князя, ласково забрал у старика грамоту. Обернувшись к воеводе, виновато развел руками:
        — Батя совсем стар — не понимает ничего!
        Передавая старика на руки слугам, он превратился в надменного властелина:
        — Уведите князя! И смотрите у меня!
        Затем княжич подозвал к себе челядника и приказал:
        — Савка, беги за волхвом!
        Воевода, проводив цепким взглядом старого Томислава, оценивающе посмотрел в глаза молодого княжича и спросил:
        — Значит, теперь ты здесь голова?
        — Да!  — важно надувшись, ответил наследник.  — Я — Болеслав, единственный сын князя Томислава! Это моя вотчина!
        — Я — Претич,  — представился воин,  — воевода князя Владимира! Если место Томислава твоё, то все его обязательства, тоже твои!
        — Какие обязательства?  — притворно удивившись, спросил молодой княжич.
        Воевода усмехнулся в усы:
        — А не забыл ли ты, князь, что все вы данники князя Киевского? А не забыл ли ты еще и то, что должен дань Киеву за шестнадцать лет? А то окопались тут, как свиньи в лесу! Видать сытно у вас тут и спокойно. Вон, князь с Больших Горынь постоянно жалуется, что его земли ляхи щиплют, людей в полон угоняют! А вам, погляжу, хоть бы хны! Ну, ничего, мы это дело в корне изменим!
        Детина опешил от столь неожиданных нападок.
        — Так что считайте, что вам крупно повезло!  — продолжил кричать воевода, не давая княжичу опомниться.  — Великий князь добрый, наказывать вас не собирается! А сейчас давай, распорядись,  — приказал Претич, запрыгивая в седло,  — чтобы накормили нас! И побыстрее!
        Пришпорив жеребца, воевода поскакал навстречу своей дружине.

* * *

        Добежав до домика волхва, запыхавшийся Савка тихонько постучал в дверь костяшками пальцев. Не услышав ответа, он осторожно постучал еще раз: хоть и не князь это, а без стука войти боязно — рассердиться колдун, и будешь до конца дней жабой по окрестным болотам прыгать. Снова никто не ответил. Переминаясь с ноги на ногу, Савка мучительно думал, постучать еще раз или вернуться и сказать, что дома нету никого. Вдруг кто-то схватил парня за плечо. От неожиданности челядник чуть было не пустил под себя лужу. Резко развернувшись на пятках, Савка увидел перед собой молодого улыбающегося парня.
        — Напугал ты меня, Морозко,  — облегченно выдохнув, просипел Савка.
        — Ага, а ты чуть не обделался!  — весело рассмеялся Морозко.  — Побледнел! И штаны-то, небось, мокрые?
        Савка схватился рукой за портки, но, увидев, что его разыграли, обиженно засопел:
        — Гляди, не лопни! Смеяться — все горазды, а вот помочь…
        — Ладно, Савка не обижайся, я ж без злобы,  — потупился Морозко.  — Сам хорош — деда моего как огня боишься! Не пойму только чем он тебя так напугал?
        — Все вы, волхвы да колдуны такие,  — затараторил Савка,  — ошибётесь, слово не так скажете, руками не так поводите, а потом мучайся!
        — Чё ты мелешь…
        Но Савка не слушал, он возбуждённо махал руками, указывая в сторону городища.
        — Я тут с тобой время трачу, а там такое твориться… Дружина киевского князя в селе стоит! Воевода ихний Болеславу грамоту привёз, а читать у нас тока вы могёте! Князь Болеслав волхва к себе требует! Скажешь Силивёрсту, ладно? А?
        Савка преданно, словно побитая собачонка, смотрел в глаза паренька.
        — А то мне бежать пора,  — продолжал он оправдываться,  — князь сердиться будет! А то еще выпороть велит!
        — Ладно, беги,  — согласился Морозко, зная о том, что Савка, да и не только он мучается безотчётным страхом перед Силивёрстом, хотя дед никогда и никому не сделал ничего плохого.
        — Ага, Морозко, увидимся еще,  — скороговоркой выпалил Савка, и тут же исчез. Морозко постоял еще немного, затем отправился на поиски деда. Лес начинался сразу за избушкой. Войдя в его прохладную тень, Морозко почувствовал облегчение. Летняя жара всегда тяготила парня. Теперь он знал почему. После того памятного похода в лес за украденным младенцем, сила ледяных богов себя ничем не проявляла. Хотя Морозко чувствовал, что она никуда не исчезла, что она стала частью его самого. Может быть, с этим и связано то, что лето в этом году выдалось таким жарким, каким его не помнят даже седые старики. Солнечный бог, чувствуя присутствие противной ему силы, старался укрепить свои позиции к приходу Зимы. Но как бы то ни было, лучше от понимания происходящего Морозке не стало. Добравшись до родника, Морозко застал там Силивёрста, дремлющего на скамейке — родник не иссяк даже этим засушливым летом. От живительной влаги, что шла из глубин земли, несло успокоительной прохладой. Морозко зачерпнул воду ковшом, висевшим рядом на дереве, и с наслаждением приложился к нему. От холода приятно ломило зубы. Вылив остатки
жидкости себе на голову, Морозко крякнул от удовольствия. Освежившись, паренек был готов на любые подвиги. Старик, проснувшись, с улыбкой наблюдал за его купанием.
        — Дед, ты проснулся?
        — А я и не спал,  — ответил старик,  — так, соснул маненько в благодатной прохладе: птички поют — лепота, да и только. Уж больно всё хорошо,  — сказал он потягиваясь.  — А слишком хорошо — тоже плохо! А ты чего так быстро вернулся?  — нахмурив брови, спросил парня старик.  — Я тебе чего делать сказал?
        — Да погоди дед ругаться,  — остановил волхва Морозко.  — К тебе от княжича человек прибегал. Говорит — войско у городища стоит. А Болеслав грамоту получил, только прочесть её не может. Ты ж знаешь, что на селе, и в городище никто кроме нас читать не умеет. Вот за тобой и послали.
        — Чье войско-то?  — оживился старик, поднимаясь со скамейки.
        — Князя киевского,  — ответил паренек.  — Ну, пойдем что ли?
        Старик взял в руки резной посох, окованный железом, и зашагал следом за внуком.

* * *

        Дружинники разбили лагерь возле речки. Претич сам назначил и расставил караулы, приказав смотреть во все глаза — мало ли что! Часовые завистливо наблюдали, как счастливчики, свободные от караула, сбрасывают с себя ненавистные доспехи, и с радостными криками ныряют в освежающую воду. На утоптанную до крепости камня дорогу, ведущую к городским вратам, ступили двое. Претич, скрестив на груди руки, пристально рассматривал незнакомцев.
        — Ага, это ихний волхв,  — определил Претич, увидев длиннобородого старца в белой домотканой рубахе с резным посохом в руке.  — Второй — наверное его воспитанник.
        Пробежавшись глазами по крепкой фигуре ученика, Претич презрительно сплюнул: ему не травки собирать надобно, а крушить топором черепа неприятеля — грудь широкая, мышцы так и прут из-под рубахи, норовя её порвать. Поравнявшись с Претичем, волхв остановился:
        — Здрав будь, воевода!
        — И тебе того же, старче! Не иначе к князю идете?  — спросил Претич, мучительно вспоминая, где он мог видеть этого старика.
        — Угадал,  — степенно ответил Силивёрст, тоже пристально разглядывая воеводу.  — Скажи, мил человек, тебя случайно не Претичем кличут?
        — С-С-Силивёрст,  — севшим голосом прошептал воевода,  — ты? Жив еще?
        Воевода и волхв обнялись, словно старые друзья.
        — А ты до сих пор на службе?  — поинтересовался старик.
        — А то!  — отозвался Претич.
        Отойдя на шаг, волхв рассмотрел воеводу с ног до головы.
        — Раздобрел! Теперь тебя на коне за день не объехать! Кому на этот раз служишь?
        — Как всегда — земле Русской!  — гордо ответил воевода.  — И Великому князю Владимиру.
        — А сюда пошто явились?  — хитро прищурился старик.  — За данью?
        — От Силиверст,  — добродушно рассмеялся Претич,  — ничего-то от тебя не укроется! За данью! Ну и поучить кой-кого уму разуму!
        — Кого ж, это?
        — Да, ты чего, только вчера родился? Или тут так глухо? Да ляхи который год на эти земли пасть разевают! И князек ихний — Мешко, полным хозяином тут себя мнит! Ляхи у нас, как больной зуб в носу! Ну и дерём же мы им задницы!  — не удержавшись, добавил воевода.
        — Ну, Претич, ты все такой же хва…
        Неожиданно со стороны леса донесся неясный шум.
        — Вроде железо,  — взволнованно сказал Силивёрст,  — давненько я этого звука не слыхал!
        — Зато я кажный день слышу!  — зло отозвался Претич.  — Ляхи!
        Он замер, вслушиваясь в отдалённый шум, подобрался, словно хищный зверь перед прыжком. Затем, набрав в грудь воздуха, воевода заревел так, что зазвенело ушах:
        — К оружию!!!
        Среди дружинников возникла заминка: никто поначалу не понял, чего это так ревет воевода. Но затем, осознав в чем дело, все резко кинулись к доспехам. Возникла давка и неразбериха: кто-то схватил чужие портки, кто-то прыгал, тщетно стараясь натянуть на мокрое тело рубаху.
        Тем временем, из-за сумрачной стены леса показался передовой отряд врага. Селиверст наметанным глазом прошелся по дружине Претича.
        — Растопчут вас ляхи, и не заметят!
        — Глумишься еще старый!  — схватился за голову воевода.  — Помог бы лучше! Не за себя прошу, за Русь матушку…
        — Вот так всегда,  — ворчливо отозвался старый волхв.  — Эх, молодо-зелено… Отвлечь бы их! Морозко, держи посох!
        Старик, бросив резную деревяшку воспитаннику, закрыл глаза и, нашептывая что-то, начал перебирать руками обереги, в изобилии висевшие на его груди. Пальцы старика проворно ощупывали резные фигурки и откидывали их в сторону. Наконец, в руках волхва оказалась искусно вырезанная из кости лиса. Зажав её в кулаке, старик принялся невнятно напевать какую-то мелодию. Ляхи выплескивались из леса, подобно стаям саранчи. Воевода вытащил меч, и с криком: мёртвые сраму не имут, кинулся в бой.
        Неожиданно высокие ворота городища натужно заскрипели. Из-за открытых дверей выходили воины. Вышел первый ряд, второй, третий, но конца неведомой дружине видно не было. Булатные личины бойцов, так неожиданно появившихся на месте схватки, сверкали в лучах солнца, от их мерной поступи дрожала земля. Атака поляков неожиданно захлебнулась. Было очевидно: они не рассчитывали, что в городище находиться настолько сильный гарнизон. Ляхи попятились и отступили под прикрытие леса. Увидев, что враг отходит, Претич до сей поры не видевший чудесного войска, продолжал преследовать отступающих врагов, грозно размахивая мечом.
        — Куда волчья сыть?  — орал он в запале им вслед.  — Стойте и деритесь как мужчины!
        Но те бежали, не желая вступать в схватку. Обернувшись узнать в чем дело, Претич остолбенел: на него грозной лавиной накатывалось огромное войско. Причём двигалось оно из-за городских ворот, где, Претич знал точно, никого войска и в помине нет! Но из темного провала ворот выходили всё новые ряды, закалённых в сватках, воинов. Ничего не понимая, и совсем обезумев от неожиданной удачи, Претич побежал к своей дружине. Воевода издали заметил, что его ребята уже успели привести себя в надлежащий вид и горели желанием отплатить ворогу за свою растерянность. Неожиданно кто-то ухватил Претича под локоть. Воевода попытался скинуть руку, но держали крепко. Претич узнал молодого парня — ученика Силивёрста. Морозко молча кивнул головой в сторону волхва. Старик был бледен, словно упырь, скулы заострились, губы посинели, борода висела клочьями. Морозко сунул в руку старику его посох, обнял, поддерживая. Силивёрст оперся на посох и посмотрел на Претича невидящими глазами и беззвучно шевелил губами. Воевода наклонился к волхву, чтобы расслышать, что тот шепчет.
        — Торопись! Мне трудно сдерживать этот морок — их волхвы уже рядом! Силы на исходе…
        — Спасибо отец! Да я… да я для тебя…
        — Торопись,  — просипел Силивёрст из последних сил, но Претич уже этого не слышал.
        Он бежал, поднимая клубы пыли, к своей дружине.
        — Покажем сукиным детям, чья вера крепче!  — заорал он на подходе.  — С нами Перун и его сила!
        Дружина ответила громким рёвом и стуком мечей о щиты. Воодушевлённые появлением чудесного войска, так вовремя отвлекшего от них неприятеля, русичи были готовы к схватке. Мара, испугавшая неприятеля, с каждым мгновением становилась прозрачнее и бесплотнее. Наконец воины исказились, заколебались, как колеблется нагретый тёплой землёй воздух, и исчезли.
        — За мной!!! В атаку!!!  — выхватив из ножен меч, заорал Претич, ринувшись в атаку.
        Дружинники, увлеченные примером воеводы, потрясая оружием, ринулись к лесу. Как только морок исчез, поляки осмелели и потихоньку начали выбираться из леса. Враги сшиблись грудь в грудь на просёлочной дороге. К топоту и боевым кличам добавился звон оружия. Пролилась первая кровь. Воздух огласил первый крик боли. Лучники, сидевшие в безопасности под прикрытием леса, поливали воинов Претича ливнем стрел. То один, то другой дружинник, спотыкался и падал, пораженный гудящей в воздухе смертью. После того, как оба войска смешались меж собой, лучники прекратили обстрел вражеской дружины. Теперь горящими стрелами они обстреливали близлежащие избы. Высушенные зноем солнечного бога, соломенные крыши вспыхивали жарким пламенем в мгновение ока. Огонь перепрыгивал от избы к избе, и вот всё село превратилось в один большой костёр. Трупы простых поселян, среди которых было немало женщин и детей, не успевших спрятаться за стенами городища, усеяли чадящее село. Поле сражения заливалось потоками крови. Иссохшая земля поначалу жадно её впитывала. Но вскоре она насытилась, превратившись в жидкую кашу. Глядя на
полыхающие избы, на павших в бою русичей, на безвинно убиенных поселян, чьи тела обгорали на порогах собственных домов, охватил Морозко праведный гнев на ворога, что принес этим землям разруху и страдания. Всей душой он желал находиться в сердце сражения, дабы отмстить захватчикам.
        — Дед… там наших… бьют…
        Старик, слегка пришедший в себя, лишь грустно улыбнулся и погладил парня по голове.
        — Эх, молодо-зелено… Иди!
        Морозко без промедления кинулся в бой. Провожая грустным взглядом убегающего паренька, старик прошептал ему вслед:
        — Береги себя, внучек!
        Смахнув рукавом рубахи набежавшую слезу, Силиверст заковылял на подкашивающихся ногах к городским вратам.
        Морозко даже не заметил, как ворвался в самую гущу схватки. Сбив с ног толстого вислоусого поляка, парень вырвал из его руки ладный меч. Наклонившись подобрать брошенный кем-то щит с железными заклёпками, Морозко поскользнулся и упал. Только это счастливое падение и спасло ему жизнь. Падая, парень ощутил холодное прикосновение булата: меч лишь оцарапал шею и срезал прядь волос на затылке. Лях, могучим замахом вознамеривавшийся отрубить Морозке голову, не удержался на ногах, и сам рухнул на полосу закалённого булата, торчащую из руки паренька. Все произошло настолько стремительно, что Морозко не успел даже понять, как убил своего первого в жизни врага. Ошеломленный содеянным, он выдернул из поверженного противника свой меч. В голове пронеслись слова Силивёрста: убить — не родить, большого ума не надобно! Но, вспомнив, что сотворили пришлые, с ревом бросился на очередного врага. Силивёрст потихоньку доковылял до городских врат. Со стены его окликнул князь Болеслав:
        — Эй, волхв, ты чего это под стенами бродишь? Ворота не откроем, даже не проси! Хоронись, где сам знаешь!
        — Слышь, ты, князь недоделанный,  — отозвался Силивёрст.  — Ужо ты как шавка хвост поджал? За стеною от ворога скрыться хочешь?
        — А ежели и так, что с того? Смотри, поляков много больше киевского войска! А город приступом не возьмут: у меня еды на год хватит! Так, что могу сидеть спокойненько!
        — А, ты на село глянь,  — посоветовал Болеславу старик.  — Так и от города останется одно большое пепелище! Не будь трусом: кинь свою дружину на подмогу Претичу! Так отец бы твой сделал! Не соромно тебе?
        — Ты меня отцом не попрекай! Теперь я всему хозяин!  — заносчиво ответил новоявленный князь.  — Сказано — нет!
        — Ужели во всём городище одни бабы остались?  — обвиняющее воскликнул старик.  — Ужели перестала Русская земля мужиков родить? Кажись, и правда перестала!
        Силивёрст плюнул в сердцах и зашагал прочь от городища. Неожиданно городские ворота вздрогнули. Затем, натужно скрипнув, они распахнулись, выпуская человек пятнадцать дружинников в полном доспехе, и еще дюжины три простых поселян, вооруженных, чем попало: кто держал в руках вилы, кто топор, а кто просто обоженную на углях дубину. Выехавший вперёд на серой кобыле старый кряжистый ратник, укоризненно попенял волхву:
        — Это ты зря, старик, про баб-то! Ну чё, други,  — обратился он к своему немногочисленному разношерстному воинству,  — покажем старику, что не перевелись еще мужики у нас!
        Пришпорив коня, всадник поскакал на помощь бойцам Претича. За ним следом побежали, бряцая доспехами, дружинники. От них не отставали простые мужики, потрясая своим нехитрым вооружением.
        — Покажем старику,  — оскорбился Силиверст,  — да я сам кому хошь покажу! Э-эх, видно прав Претич — рано я с ратным делом завязал!
        Старый волхв неторопливо пошел на звук бушующей битвы.
        Подмога горожан оказалась, как нельзя кстати, имея большой численный перевес, поляки уже почти смяли киевских дружинников. Воевода, словно мясник залитый кровью с ног до головы, увидел подмогу и заорал, стараясь подбодрить своих ребят:
        — Небоись, мужики — подмога пришла! Держись — не робей!  — и еще яростнее замахал мечом.
        Морозко, отбросив щит, бился двумя мечами, сея смерть в рядах супротивника.
        — И верно дед баял,  — проносилось в голове паренька, когда он поражал очередного врага,  — тяжко в учении — легко в бою!
        Остановившись, чтобы отереть пот, заливающий глаза, Морозко увидел, как в гущу сражения ворвался старый волхв. Парень дернулся было к нему — пособить, но понял, что его помощь деду не нужна. Старик двигался стремительно, как будто сбросил с плеч не один десяток годов. Не имея никакого оружия, кроме своего резного посоха, старик действовал им с удивительной ловкостью. Посох выписывал в воздухе замысловатые кренделя, временами превращаясь в сплошной диск. Вот свалился первый поляк с раздробленной в кашу головой — не спас даже шелом, сплющенный богатырским ударом. Следом рухнул второй, надевшись на окованный железом наконечник посоха. За ним третий. Четвёртый. В считанные мгновения вокруг старого волхва образовался вал мертвых тел. Старик, словно сама смерть, сеял панику в рядах ворога. Увидев залитого кровью старца, отправляющего к праотцам очередного противника, поляки приходили в ужас. Никто из них не решался встать на пути старика.
        — Ого, вот это по-нашему!  — сквозь лязг булата донесся до Силивёрста одобрительный рёв Претича.
        Но ни городское подкрепление, ни даже вмешательство Силивёрста не могло переломить исход сражения. Враги брали числом: из киевской дружины на ногах держались пятеро, из городского ополчения отчаянно рубился только старый витязь. Морозко уже с трудом вращал обеими руками единственный, ставший непомерно тяжелым меч. Только Силиверст, словно смерч проходил сквозь ряды врага, без устали орудуя посохом и, оставляя за своей спиной горы изувеченных тел. Словно свора собак набрасывались поляки на оставшихся в живых врагов. Стряхнув с себя очередного противника, Претич прокаркал, задыхаясь: не поминайте лихом, и утонул под валом вражеских тел.
        Где-то вдалеке послышался звонкая песнь боевого рога. И когда из леса хлынули воины с изображением сокола на щитах, те, кому посчастливилось остаться в живых, поняли — подмога пришла. Киевское войско взяло поляков в кольцо. Ляхи, сообразив, что сопротивление бесполезно, побросали оружие. Пока дружинники Владимира вязали пленных, старый волхв из кучи мёртвых тел с трудом вытащил бездыханного Претича.
        — Жив!  — облегченно выдохнул Силиверст.  — Такого борова попробуй убей!
        Претич вздрогнул и открыл глаза. Ухватившись за плечо Силивёрста, воевода с трудом сел. Облокотившись о мертвого ляха, воевода прошептал чуть слышно:
        — Неужто сдюжили? Я ведь уже с этим миром попрощаться успел!
        — Рано еще тебе с этим миром прощаться,  — рассмеялся старик,  — помучайся еще маленько!
        — И то, правда! Я не спешу,  — заверил Силиверста Претич.  — А ты старик молодцом — бился, аки сам Перун!
        — Ладно,  — отмахнулся от воеводы старик,  — сноровка уже не та…
        В воздухе что-то легонько свистнуло, и старый волхв свалился на сидевшего Претича. Из затылка у старика торчало оперение ляшской стрелы.
        — Дедунь, ты чего?  — не понял Морозко.
        Стрела, насквозь прошив старику голову, вышла из правого глаза. Паренек встал рядом с дедом на колени и заплакал, не стесняясь своих слез, умоляя не старика не умирать.
        — Слушай, внучек,  — задыхаясь, прошептал Силивёрст,  — настигла меня старуха смерть! Возьми мой посох! В нем, в нём та чешуйка с доспеха Ярилы, помнишь? Теперь она для тебя безвредна… и обереги мои возьми, пригодятся… Да и память обо мне будет…
        Старик закашлялся, у него горлом пошла кровь.
        — Не умирай, деда! Не умирай,  — закричал паренек,  — прошу тебя!
        — … Морозко… мальчик мой…
        Силиверст вздрогнул, закрыл уцелевший глаз и замолчал.
        — Нет!  — закричал Морозко, обнимая бездыханное тело старика.
        Подошедшие дружинники приволокли тело ляха, утыканного стрелами.
        — Вот он,  — извиняясь, сказал один из киевлян,  — в кустах засел, а мы… не успели.
        Претич тяжело поднялся на ноги и сказал с горечью в голосе:
        — Жаль старика! Но он жил и погиб как герой! Я бы тоже хотел умереть с мечом в руках на поле брани, а не на печи от чахлой старости!
        Дружинники обступили Силивёрста и, стуча рукоятями мечей о щиты, отдавали последнюю дань павшему старику.
        — Слава!!! Слава!!! Слава!!!
        А по щекам Морозки, прокладывая сквозь засохшую кровь и грязь светлые дорожки, бежали слёзы. Капля за каплей падали они на бездыханное тело старого героя.



        Глава 4

        Дым погребального костра поднимался столбом к темнеющему вечернему небу, унося в ирий души павших воинов. Морозко смотрел на яркое пламя, всеми силами стараясь сдержать предательские слёзы. Но слёзы не обращали внимания на усилия Морозки, а сами по себе стекали ручейками по его щекам и орошали иссушенную солнцем землю.
        — Ты чего это паря, раскис совсем?  — послышался за спиной низкий голос Претича. Воевода хлопнул Морозку по спине крепкой мозолистой ладонью и, обняв за плечи, продолжил:
        — Твой старик погиб как герой, а все герои попадают в ирий! Силивёрст взирает на тебя сверху, а ты словно пацан сопливый носом шмыгаешь! Сейчас самое время тризну по павшим справить. Давай-ка, сопли-то утри, я тебя кой с кем познакомлю.
        Морозко отер рукавом лицо и, развернувшись, нос к носу столкнулся с медведем. С крепких желтых клыков зверя свисали блестящие ниточки слюны, а его тяжелое дыхание взъерошило волосы на голове парня. Морозко попятился. Но, уперевшись спиной в необъятный живот Претича, застыл в нерешительности, выставив по перед себя резной посох. Претич гулко рассмеялся:
        — Ты, Белоян, предупреждай, когда близко подходишь! Не ожидал парень, что с твоей харей встретится! Хорошо еще на рогатину тебя не поднял,  — указал воевода на оружие Силивёрста в руках паренька.  — Если он этой палкой хоть треть того может, чего старик евойный умел, то от тебя только медвежьи ушки и останутся!
        Верховный волхв рыкнул, слизнул влажным красным языком свисающую с клыков слюну и, к удивлению парня сказал человечьим голосом:
        — Тебе, Претич, всё бы позубоскалить! Чего не мог парня сразу предупредить? А посох действительно добрый!
        Белоян, бережно прикоснувшись к резной деревяшке сказал обращаясь к пареньку:
        — Настоящий мастер делал! Береги его!
        — Вот, княже,  — обратился Претич к довольно-таки молодому воину, до сих пор стоящему молча, которого Морозко сразу и не приметил,  — если бы не он со своим стариком, да не помощь из городища, не увиделись бы мы с тобой. Кто ж знал, что ляхи здесь попрут, да еще в таком количестве? Все вои, что со мной были, как один полегли! Из дружины этого, князька задрипанного,  — он кивнул головой в сторону городища,  — только воевода Мечислав жив остался! Тоже всех своих воев положил! Остальные как крысы в городище засели!
        Воевода презрительно высморкался сквозь пальцы.
        — Ничего, щас мы тут быстро порядок наведем!  — мрачно пообещал он.  — Только решить не могу — князька размычкой почтить, али к лошадиным хвостам привязать? Все-таки на березу,  — наконец решил Претич,  — чего зря животину тиранить, ить лес кругом! Так как думаешь, княже, парня-то наградить следует?  — вспомнил воевода про Морозку.  — Давай его к себе в дружину возьмём,  — предложил Претич,  — такие вои как он нам пригодятся!
        Морозко во все глаза смотрел на Великого Князя.
        — Неужели это и есть князь Владимир?  — пронеслось у него в голове.
        Лет-то незнакомцу было не намного боле, чем Морозке, но что-то во всем его облике и манере держаться выдавало человека привыкшего больше отдавать команды, нежели подчиняться. Чисто выбритая голова молодого князя отливала синевой, и только на макушке оставался нетронутым клок иссиня-чёрных волос, лениво ниспадающий за левое ухо, украшенное золотой серьгой с огромным кровавым рубином. Хищное лицо князя показалось Морозке похожим на морду матёрого волка, в данный момент сытого, но готового растерзать свою добычу в мгновение ока.
        Владимир также пристально разглядывал парня.
        — В дружину говоришь?  — в раздумье произнес князь,  — ну разве только в младшую… опыта пускай сперва поднаберётся, а там, глядишь, и в старшую…
        — Ну, парень,  — обрадованный Претич схватил Морозку в охапку,  — теперь ты княжий дружинник! Это надо отметить…
        Но паренек, высвободившись из крепкой хватки Претича, неожиданно поклонился Владимиру до самой земли.
        — Не гневайся, княже! Да только не пойду я в твою дружину, не могу!
        Претич, огорошенный таким поведением, потряс парня за плечо:
        — Ты чего, паря? Тебе солнце голову напекло? Али лях какой в битве тебя по башке зело добро приложил? Сам подумай, что может быть лучше службы в княжьей дружине? Да не у какого-нибудь запечного князька, а у самого великого князя! Здесь будут тебе и слава, и почёт, и уважение! Нет для мужа лучшей доли, чем эта!
        — Так ты отказываешься?  — недоверчиво переспросил Владимир.
        Морозко с удивлением отметил, что князь также ошарашен отказом.
        — Ну, набросились на парня!  — неожиданно вмешался в разговор Белоян.  — Может, он волхвом стать хочет! Тебя ведь этому Силивёрст обучал? Так давай ко мне в ученики, помогать станешь…
        — Прости и ты, Белоян, но и к тебе в ученики не пойду. Подумать мне надобно, как дальше быть.
        — Ладно, коли не хочешь — неволить не буду,  — спокойно молвил Владимир, но глаза его хищно сузились, в них на мгновение мелькнула холодная ярость зверя,  — но помни — не гоже княжьей милостью брезговать! За помощь спасибо! Ступай с миром!
        Резко развернувшись, Владимир зашагал прочь.
        — Эх, паря, зря отказался,  — с горечью пробормотал Претич.  — Если вдруг передумаешь, найди сперва меня. К Владимиру не суйся пока, зело в гневе страшен!
        Воевода хлопнул на прощание Морозку по плечу и обернулся к Белояну.
        — Ну, медвежья харя, пойдём и мы хмельного медку за погибших опрокинем. Ты, судя по морде, ох как медок любишь! Мне бы таким хлебальником медку черпануть,  — притворно вздохнул воевода,  — да не судьба видать!
        Воевода и волхв направились к погребальному столу, откуда доносились запахи еды и браги.
        Взошедшее светило вырвало Морозку из объятий тревожного сна. Утренняя прохлада приятно освежала измотанное тело. Мелкие ссадины и ушибы, полученные в недавней битве, на удивление быстро зарубцевались и почти не беспокоили парня. Намного глубже была душевная рана. Всю недолгую летнюю ночь просидел Морозко на завалинке их старой избушки, переживая тяжёлую утрату, и лишь перед рассветом его сморил недолгий сон. Со смертью Силивёрста лишился Морозко чего-то очень дорогого, словно утратил часть самого себя. Утратил отца, друга, учителя, оставшись один на один с этим огромным недружелюбным миром, где человек человеку — волк. Ляхи бьют дулебов, поляне древлян, все вместе ромеев, и так повсюду. И не только народ на народ, племя на племя, но и родные братья иногда глотки друг другу рвут. Хуже зверей лесных! Те хоть убивают ради пропитания. А люди… людям всегда чего-то не хватает, даже когда брюхо сыти полно. Если вдуматься: за что дед погиб? За свой народ! Неужели напрасной была его смерть?  — снова и снова погружался Морозко в мучительные раздумья. Вдруг что-то больно стукнуло парня по макушке. Морозко
схватился рукой за ушибленное место, огляделся. Но вокруг по-прежнему не было ни души, рядом лежал посох старика, только что подпиравший стену. Не вставая с завалинки, Морозко наклонился за упавшим посохом и взял его в руки. Едва пальцы обхватили резное дерево, в голове парня зазвучал голос старого волхва, вызывая в памяти давний разговор.
        — Запомни, Морозко,  — говаривал Силивёрст,  — что в любом человеке всегда существуют оба начала: добро и зло, свет и тьма. Каким бы ужасным ни был человек, в нем всегда можно найти малую каплю добра, искорку света. Ибо Род — прабог, сотворив человека, не дал ему ни острых зубов, ни крепких когтей, как зверям лесным, ни могущества и бессмертия, как богам, но дал каплю крови своей. И она, эта капля, существует непременно! И искру света можно раздуть: сделай человеку добро, семье его, роду его. И если хотя бы один из тех, кому ты помог, поможет другому, тот следующему, как должно за добро добром, я верю, внучок, наступит такой день, когда эта капля добра в каждом человеке, превратиться в бескрайнее море, в котором захлебнётся любое зло. И когда случиться такое, люди по сути станут равны богам, а то и выше их. Помогай, Морозко, людям, чем можешь, хоть добрым словом…
        — Обещаю, деда, помогать хоть добрым словом тем, кто в этом нуждается,  — отвечал тогда старику, словно клялся, молодой несмышлёный мальчуган.
        Навалившись на посох, Морозко встал. От резкого подъёма в глазах потемнело. Паренек покачнулся и покрепче вцепился в посох. Немного постоял, пока не отпустило. Затем поднял глаза к светлому утреннему небу, произнес:
        — Спасибо, дед, что и после смерти помог мне добрым советом! Только в следующий раз, как-нибудь полегче советуй, шишка дюже болит!
        Морозко вошел в сумрак избушки, и на мгновение ослеп — свет плохо проникал сквозь маленькое оконце, затянутое бычьим пузырем. Подождал немного, привыкая к полумраку. Здесь он вырос, возмужал, здесь слушал нехитрые сказки, изучал мудрёную волховскую науку. Здесь прошла вся его недолгая жизнь. Хоть и рассказывал ему Силивёрст о других городах и странах, иных племенах и народах, нигде, кроме Малых Горынь паренек до сих пор не побывал. Но оставаться здесь он больше не мог. Куда идти и что делать — не знал. Знал лишь одно — нужно помогать людям, делать добро, нести свет в их непростые жизни.
        — Сначала соберу вещи в дорогу,  — решил Морозко,  — а там, глядишь, и на ум чего придёт.
        Сняв с крюка старенький вещевой мешок, паренек принялся рассуждать вслух:
        — В дорогу перво-наперво еды взять надо, хлебца, мясца копчёного, соли, огниво, травок лечебных прихватить от хворей всяческих. Чего-чего, а трав мы с Силивёрстом насобирали добре, оставлять жалко. Ну да всего с собой не унесёшь. Так, а здесь у нас чего,  — задумчиво произнес Морозко.
        На верхней полке стояли в ряд искусно вырезанные из кости и дерева маленькие идолы. Морозко снял резные фигурки с полки и расставил их на столе. Вот этот мужик с сердитым лицом и нахмуренными бровями, в кольчуге, шлеме и с мечом — Перун, бог воинских дружин, а этот в звериной шкуре, с длинной бородой — Влес, скотий бог, а этот четырёхглавый, с бритым лицом, с рогом в руке — Свентовид, бог Рюгенских славян с острова Буяна…
        Покачивая в руке Свентовида, парень пытался вспомнить что-то, как ему казалось, очень важное.
        — Рог,  — наконец вспомнил Морозко рассказы старика,  — рог изобилия, остатки волшебной мельницы Сампо, дарующей благосостояние тому, в чьих руках он находится.
        — Хватит богатеть жрецам из Арконы,  — решил Морозко,  — у них всякого добра и без того на сотню лет хватит. А я постараюсь раздать всё, что даёт этот рог, по справедливости. Как же его добыть?  — он в раздумье почесал затылок.  — Сначала до Буяна доберусь, а там авось придумаю чё-нибудь.
        Собрав всё необходимое для дальней дороги, Морозко присел на лавку в углу избушки. Потом он встал, поклонился в красный угол и сказал:
        — На дорожку, как полагается, посидел, спасибо этому дому…, - на глаза помимо воли навернулись предательские слёзы, горло перехватило.
        Покинув избу, он подпер дверь колом и, не оглядываясь, скрылся в густых зарослях леса.

* * *

        Лес в этот ранний час был наполнен спокойствием. Степенную тишину летного утра нарушали лишь звонкие птичьи трели. Сквозь густые кроны деревьев пробивались робкие лучики солнца, ласковые с утра, но превращающиеся к полудню в потоки расплавленного металла, сжигающего своим жаром открытую землю. Под защитой лесного щита земля дышала беззаботно: грозная сила Ярилы лишь высушила ненужную грязь, но ничего не смогла поделать с пахнущей прелыми листьями лесной прохладой. Поэтому и шагалось в этот час Морозке на удивление легко. Даже росы, что в такой ранний час должна висеть на каждом кустике и травинке, не было. Опираясь на резной посох, с тяжелой котомкой за плечами, паренек, не замечая усталости, отмерял версту за верстой. Пройдя приметное поваленное дерево, Морозко улыбнулся, вспомнив давнюю историю с лешим. После того случая Леший остерегался проказничать рядом с городищем, а с наступлением засушливого лета и вовсе пропал.
        — Наверное, зарылся где-нибудь в куче прохладных прелых листьев, как в берлоге и жару пережидает,  — подумал Морозко.  — Интересно, как там водяник поживает с новой жёнушкой. Небось, всю бороду она ему уже повыдергала. Огонь, а не баба, такую озёрной водой не остудишь.
        Наверху, в извечной синеве неба, Ярило, излив свой гнев на ни в чём не повинную землю и растратив за долгий летний день свою силу, медленно клонился к закату, а внизу, под густой кроной леса, сумерки и тени стремительно опутывали паутиной последние проблески света. Оглядевшись в поисках ночного убежища, Морозко заметил огромную раскидистую ель, которая своими пушистыми ветками доставала до земли.
        — Самое место для ночлега,  — решил парень.
        Подойдя к ёлке, он поклонился.
        — Исполать тебе, мать-ель! Пусти одинокого путника к себе, защити, отведи опасность в сторону…
        В ответ ветки приподнялись над землёй, словно приглашая войти. Морозко без раздумий пролез под ними. Ель надежно укрыла уставшего путника от остального мира. Устав от переживаний и долгой дороги, Морозко лег на перину из опавших иголок и, убаюканный мерным поскрипыванием дерева, мгновенно уснул. Он даже не вспомнил, что это за ночь — ночь на Купалу.

* * *

        Под разлапистые еловые ветки еще не проникал ни единый лучик света, когда Морозко открыл глаза.
        — Неужели еще ночь,  — подумал он, с хрустом потягиваясь.
        Впервые за последние дни он чувствовал себя хорошо отдохнувшим и полным сил. Боль утраты стала притупилась, хотя старика парню не хватало.
        — Ладно,  — утешил он себя,  — дед в ирие, ему там хорошо, и я постараюсь его не опозорить! Глядишь, и встретимся когда-нить!
        Полежав еще немного на нагретых за ночь иголках (вставать ох как не хотелось) он, собравшись с силами, крикнул:
        — Ель-матушка, выпусти меня!
        Ель приподняла ветки, и в образовавшуюся щель хлынул поток света. Морозко зажмурился и выполз на четвереньках из уютного укрытия. Поднявшись на ноги, он поклонился елке.
        — Спасибо за кров, за защиту!
        Ель в ответ махнула ветвями: мол, заходи если что. Морозко огляделся вокруг: в нескольких шагах от елки бил из-под земли прозрачный ключ. Подойдя к роднику, паренек зачерпнул горсть хрустально чистой воды. Крякая и отфыркиваясь, словно забредший на водопой конь, Морозко умылся и сразу почувствовал себя заново родившимся.
        — Так,  — подумал он,  — не мешало бы и перекусить. Однако провиант беречь надо — путь не близкий,  — пробормотал он сам себе под нос, доставая из мешка свёрнутую тетиву, лук и несколько стрел.
        Хотя этот лук дед сделал ему так давно, что это время уже казалось далеким светлым сном, подстрелить с помощью него, какую-нибудь мелкую живность было делом нехитрым. Прошло совсем немного времени, и над весело трещавшим костром жарился, шкворча жиром на угольках и распространяя по лесу непередаваемый аромат, огромный зайчище. Морозко сидел рядом с костром и захлёбывался слюной, пожрая глазами подрумянившуюся зайчатину. Живот сходил с ума, сердито рычал, громко жаловался, что приходится так долго ждать. Он как будто предупреждал, что сейчас сам, не дожидаясь хозяина, наброситься на еду. Тут за спиной Морозки раздался ужасный треск. Морозко резко обернулся и увидел, что в его сторону бежит, сверкая глазами, бешеный зверь. По всей видимости зверюга выбралась из собравшейся под поваленным деревом кучи лесного мусора, и теперь, обильно поливая слюной траву, неслась на оторопевшего парня. Не раздумывая, Морозко резко отскочил в сторону. Но странный зверь его даже не заметил. Утробно рыча, страшилище подскочило к костру, поднялось на задние лапы, схватило зайца и в один присест запихало его в истекающую
слюной пасть. Послышался громкий хруст тонких заячьих косточек. Морозко непроизвольно сглотнул слюну.
        — Эй!  — крикнул он, обращаясь к пришельцу,  — кыш отседова! Брысь кому говорю!
        Но зверь не обращал никакого внимания на крики, продолжая усердно жевать, да так, что за ушами трещало.
        — Странные какие-то у него ухи,  — приглядевшись повнимательнее к незваному гостю, подумал Морозко,  — прям как у людей. Да и шерсть больше походит на сухую траву — лешак-ли часом? Да нет,  — сам себе возразил парень,  — чего бы это лешак так на жареную зайчатину кидался? Да и огня леший боится. Нет, не лешак это! Тогда кто? Я таких зверей не видел,  — бормотал себе под нос Морозко, приближаясь к неведомой зверушке, так нахально и бесцеремонно уплетавшей его завтрак.
        Обойдя зверя сбоку, Морозко в удивлении остановился, развёл руками и ругнулся вполголоса:
        — Тю, мать-перемать, какой же это зверь — это ж человек! Эй!  — окрикнул Морозко незнакомца,  — ты кто? Откель такой будешь?
        Незнакомец даже ухом не повел, продолжая жевать зайца. Морозко поднял оброненный в спешке посох, и ткнул им незнакомца в бок. Человек вздрогнул, словно его укололи, резко обернулся, одновременно запихивая в рот остатки зайчатины. Их взгляды встретились. Пристально глядя незнакомцу в глаза и, удерживая его на месте поднятым на манер копья посохом, Морозко снова спросил:
        — Ты кто? И чего набросился словно тать? Мог бы и попросить, нешто я б не накормил голодного!
        Лицо незнакомца то ли от въевшейся грязи, то ли от знойного летнего солнца было черным как смоль. Только белки глаз ослепительно сверкали. Пытаясь безрезультатно стереть жир с лица, но только еще больше размазав по нему грязь, незнакомец, не переставая жевать, промычал:
        — Ммыиа а, аамяаа…
        — Кто, кто?  — переспросил Морозко.  — Откуда черный такой? Небось, из какой-нибудь страны ганзейской?
        Незнакомец фыркнул, расхохотался, выплёвывая остатки не пережеванной зайчатины:
        — Какой к Ящеру ганзейской! Никита, я, из Киева — киянин, стало быть!
        — А чего это имя у тебя такое ненашенское?  — не унимался Морозко.
        — А имя такое, потому как крещенный я. А если не нравится, зови Кожемякой. Меня все так дома кличут, акромя матери. Это она меня и окрестила, а волхв ромейский, что крестил, Никитой нарёк — вот теперь и маюсь с таким именем,  — горестно вздохнул незнакомец. У отца кроме меня еще четыре сына, у всех имена как имена: Тур, Вол, Обух и Кабан, а я — Никита! Тьфу блин, честное слово! Ну да ничего, я уже привык, к тому же Кожемяка — неплохое имя. Так что будем знакомы! Я — Кожемяка. А за зайца звиняй уж, голодный был шибко — не смог утерпеть, когда запах в нос шибанул. Аки зверь прямо — тут уж…  — он не договорил, только виновато развёл руками.  — А тебя, как звать-величать?
        — А меня Морозкой зовут,  — представился парень.
        — Во- во, в самую точку,  — заметил Никита.  — Я как тебя увидел, то почему-то о зиме вспомнил. Волосы у тебя, словно иней, и лицо красное, как с мороза.
        — Зато я, когда тебя увидел, подумал: бешеный медведь из берлоги выскочил, затем на лешака погрешил. Ты чего в таком виде, словно тебя по всем лесным буреломам волоком катали?
        — Если бы волоком,  — передёрнув плечами, выдохнул Кожемяка, выбирая застрявшую в волосах сухую траву, хвою и другой лесной мусор,  — меня почитай всю сегодняшнюю ночь всяка нечисть поганая со всей округи, вроде бесов, упырей и еще незнамо кого, своим долгом почитали со свету сжить! Кое-как ноги унес! А страху натерпелся…
        — Поглядите на него, какой важный,  — рассмеялся Морозко,  — со всего леса нечисть за мной гонялась,  — передразнил он нового знакомца.  — Да на кой ты этой нечисти сдался? У неё что, других дел нету что ли, как за тобой по лесам носиться. Упыри ладно, мясцом человеческим всегда не прочь закусить. Но глянь вокруг, как Ярило в этом годе постарался. От болот следа не оставил. Нет, я не спорю, есть дальше на полуночь матёрые болота, но то далече, ты бы только за седмицу оттуда сюда добежать смог. Так что привиделись тебе страшилища, не иначе — у страха, бают, глаза велики.
        — А…  — обиженно махнул рукой Кожемяка,  — не хочешь верить, не верь. Только скажи друг, нет ли у тебя рубахи запасной и портков?
        — Ну вот, я ж говорил, сильно испужался! Портки видать совсем бросить пришлось?  — продолжал подшучивать над Никитой Морозко.
        — Не ржи, не в конюшне,  — насупился Кожемяка,  — там, откуда я топаю, штанов вообще не носят.
        — Ага, так и ходят в лаптях с голым задом.
        — Не в лаптях, а в сандалиях, только енти сандалии из такой дерьмовой кожи, что расползлись как сопли. Вот и пришлось лапоточки себе смастерить. Путь чай не близкий, а босиком топать радости мало.
        — Ладно, не злись,  — хлопнул Морозко по плечу своего нового товарища,  — я ж без злобы, только б тебя развеселить! Есть у меня чистая одежа, только сначала пойдем к роднику, смоешь с себя хоть грязи чуток. А потом расскажешь, где это люди без портков ходят.
        Подойдя к ручью, Кожемяка сбросил свои грязные лохмотья.
        — Ну и здоров ты, паря!
        — Поработал бы с мое,  — фыркал у родника Кожемяка,  — кожи бы помял, потаскал бы туши воловьи на горбу, таким же стал. Я ведь с малолетства при деле. Были б на мне сандалии из кожи нашей выделки, сто лет бы сносу не было. В наши кожи князья и бояре рядятся, не брезговают. Потому как наши кожи лучшие в Киеве, да и не только. И за морем, и в самом Царьграде кожи с нашим клеймом нарасхват.
        Вымывшись, Кожемяка оказался на удивление молодым парнем, примерно одних лет с Морозкой. С карими большими глазами, загорелым веснушчатым лицом, выгоревшими на солнце волосами и маленькой кудрявой бородкой, точнее юношеским пушком. Выглядел Кожемяка на удивление простодушно.
        — Ну вот,  — Морозко с одобрением оглядел умытого и переодетого в чистое Никиту,  — теперь хоть на человека стал похож. Слышь, Никита,  — окрикнул Морозко Кожемяку, принеси-ка дров, а то костер уже прогорел. А я,  — сказал он, доставая свой лук,  — подстрелю еще чего-нибудь.

* * *

        Для двух зайцев этот день окончился довольно быстро и неприятно, чего нельзя было сказать о двух товарищах, сидевших возле костра в ожидании сочного куска печёной зайчатины.
        — Расскажи-ка, Никита, откуда ты идешь!  — попросил Морозко.  — Любопытное должно быть то место, где без портков ходят.
        — Слухай тады. Только кощюник из меня никудышный. Сначала рассказывать, аль как?
        — Сначала давай,  — согласился Морозко, устраиваясь поудобнее.
        — Значица так,  — начал свой рассказ Никита,  — у нашей семьи дело своё есть. Кожевенники мы: кожи сымаем, дубим, мнём, в общем, выделываем. И отец, и я, и четыре брата, все при деле! Дело большое. Секрет выделки по наследству передается, а нам его сам,  — Кожемяка поднял вверх указательный палец,  — Волос, скотий бог, поведал! За особые заслуги! Нашей семье он благоволит — не бедная у нас семья, Волос-то — покровитель богатства. Мы и своё урочище в Киеве имеем. Не бояре конечно — хлеб свой потом отрабатываем! Я с малолетства при деле. Хотя батя, может, уже и в бояре выбился. Ну, в земские, не военные. Князь давно обещал нас боярством пожаловать. Но про то другой сказ. Так вот благодаря тому влесову способу, кожи наши самые лучшие и крепкие. Мы ентими кожами торгуем со всеми окрестными племенами: и с уличами, и с древлянами, и с радимичами. И к варягам наши кожи идут, и в Царьград. Да только купчишки — народ жуликоватый, никогда настоящей цены не дают. У нас товар задарма скупают, а за морем в три дорога продают. Вот и стал я у батьки проситься: мол, сами давай свой товар за морем торговать будем.
Отпусти батька меня. Ну, мать конечно в крик, в слёзы — как же дитятко ненаглядное будет, убьют его там немцы поганыя. Но батька у меня — кремень мужик, да и мыслишки в голове на этот счёт тоже уже имелись.
        — Добре, сынку,  — сказал он мне,  — правильно мыслишь. Вот тебе моё отцово благословение — собирайся.
        А на мать прикрикнул:
        — Цыть, нашла дитятку! Хватит ему тешиться, быков на бойне кулаками валить, да кожи хорошие на спор пачками разрывать! Пусть едет! А чтобы мне спокойней было, с ним тельником Твердило пойдет, да еще пара тройка преданных людей. Иди сынку. И да не покинет тебя Волос, покровитель наш! С богом!
        — Слышь, Кожемяка,  — прервал Никиту Морозко,  — а про быка-то — ты загнул! Кто ж быка кулаком свалит? А говоришь еще кощюник из тебя плохой. Да на твои байки народ бы толпами пёр!
        — Клянусь Волосом, скотьим богом,  — положив руку на грудь, серьёзно сказал Кожемяка,  — с одного удара голым кулаком быка трехлетка насмерть свалю. А если не веришь,  — Никита начал размахивать своими огромными, что тыква кулаками, выискивая глазами, что бы свалить для доказательства своей правоты.
        — Верю, верю,  — успокаивал Морозко своего нового товарища, стараясь перевести разговор на другую тему,  — чего там у тебя дальше-то приключилось?
        — А? Чё?  — не понял Никита.  — Дальше… Дальше было вот что. Подготовили мы товар, а охрану набрать не можем! Как на беду воев для охраны товара, да еще чтоб со своим судном, днём с огнём не сыщешь! Всех купчишки на осенние торги уже наняли! Но один все ж таки выискался. Варяг, ярл Нильс Синие Зубы. С командой и драккаром "Ярость Йормунгарда". Лучше бы мы не связывались ни с Нильсом, ни с его командой. Он оказался таким гадом, каких поискать! Едва только стены Киева скрылись из вида, он напал на нас. Команда у Нильса была как на подбор: все кровожадные, злобные, бер… берес…, ну, в общем, перед схваткой мухоморов нажрутся, так хуже бешеных собак становятся, хоть кол им на голове теши — боли не чувствуют.
        — Берсерки,  — подсказал Морозко.
        — Во-во, берсеки! В живых нас осталось только двое: израненный Твердило, да я, как ни странно не получивший ни одной раны. Правда возле меня всегда Твердило был. Оберегал. Все мои удары на себя принял. Его сам Нильс свалил. Ух, попадется мне тот Нильс,  — Кожемяка нервно сжал свои огромные кулачищи,  — забью ему в глотку его гнилые зубы. Сначала нас с Твердилой хотели порешить, дескать, свидетелей нет — и концы в воду! Но потом передумали. Тогда я не знал почему. Нас бросили в трюм, и напоили какой-то гадостью, наверное, отваром из поганок или еще какой дряни. Так что вся дорога прошла как во сне. Изредка я приходил в себя. Раны, полученные Твердилой, зарубцевались, несмотря на сырой вонючий трюм. Только тельник мой был очень слаб. Сколько мы проболтались в этом трюме — не знаю. Одно помню: нас вытащили из трюма и поогнали пешком. Твердило говорил, что это пороги Днепровские, а проходим самый опасный порог — Неясыть. Потом опять трюм и противное пойло. Но однажды ночью в трюм вместе с Нильсом спустился странно одетый человек: то ли в юбка на нем, то ли скатерть обёрнута вкруг тела — не понятно.
Незнакомец долго и пристально при свете факела рассматривал нас с Твердилой. Даже в рот залез — зубы смотрел. Мы не сопротивлялись — сил не было. Наконец незнакомец обернулся к Нильсу и процедил сквозь зубы:
        — Плохой товар! Слабый совсем! Как такой драться сможет?
        — Да ты чего, Саломей, городишь? Ты меня не первый год знаешь! Разве ж я тебе плохой товар хоть раз привозил,  — взвился Нильс,  — эти двое у меня почитай пол команды положили. Отъедятся, свежего воздуха глотнут — у них же здоровья не меряно! Отощали маненько за дорогу-то. Ну?
        — Ладно, по рукам,  — согласился Саломей.  — Заковать их, и в телегу!  — приказал он своим подручным.
        — Так, Морозко, оказались мы в самом Царьграде. И купил нас Саломей. Он в Царьграде гладиаторские бои устраивает. Это когда невольники бьются друг с другом и со зверьем диким на потеху тем, кто заплатил за это деньги.
        — Постой, постой,  — прервал Никиту Морозко.  — Как так продал?
        — Вот так, как всё продаётся и покупается.
        — Но мне дед рассказывал про договор Олега Вещего с ромеями, а еще про договор князя Игоря с ними — же. Так вот, в тех договорах сказано: ежели найдутся в Греции между купленными невольниками русичи, то их освободить и взять за них чего они купцам стоили, или настоящую, известную цену невольников, да будут возвращены они в отечество.
        — Так то ж договор, а на деле кто его выполняет? Мы ж Саломею столько золота добыли кровушкой своей, что чихать он хотел на все договоры вместе взятые! А ежели что, так он этим же золотом от кого хошь откупится. Мы когда в Царьград отплывали грамоту княжескую взяли с собой, в которой записано число людей, и кораблей отправленных. Ежели, скажем, мы без этой грамоты пришли, нас бы под стражу взяли, доколе князя нашего не известят. А если б мы, к примеру, противиться начали, жизни б лишили! У Нильса — то такой грамотки не было, а товар наш он продал! Значит, за золото можно не только княжью грамоту справить! Там, в Царьграде, за золото можно всё… всё купить от чести до совести, хотя откуда она у ромеев?
        Никита почесал затылок и продолжил:
        — Первое время нас не трогали, кормили как на убой. Гадостная там у них жратва, но ничего — сытная. Свежий воздух и хорошая еда быстро поставили нас на ноги. Прошло нескольких дней, и мы оказались на арене. Скоро выяснилось, что мы с Твердилой не самая слабая пара бойцов, нас всегда выпускали биться вместе. Кроме всего прочего нас обучали владению всевозможными видами оружия. Твердило, как оказалось, бывал в Царьграде и раньше. Он бывший русин, ходил здесь в наёмниках на имперской службе. Это уже потом он пошел в охранники к моему отцу. Тот платил хорошо. Несколько раз мы все-таки пытались бежать. Но неудачно. Нас ловили, били, но аккуратно, чтобы ничего не повредить. И через некоторое время снова бросали на арену. Наконец, среди наших охранников Твердило встретил давнего знакомца. Его он как-то спас от неминуемой гибели. Обязанный жизнью страж пообещал подготовить побег. Но как назло в день побега меня ранили, и Твердило вышел на арену один. Поединщиком против него был выставлен непобедимый араб по кличке Кровавый глаз. Здоровый, черный, с налитыми кровью глазами, он во многих вселял страх Никто
из тех, кто выходил биться против него, не возвращались с арены живыми. Их утаскивали крючьями. Не стал исключением и Твердило. Битва была долгой и кровавой. Не было для меня ближе друга, чем Твердило. Вернусь домой, справлю по нему такую тризну… Страж, как было оговорено ранее, вывел меня за городские ворота. И… вот я здесь.
        — Так ты что, от самого Царьграда пехом?  — не поверил Морозко.
        — Угу. Да еще от людей хоронился, как мог, чтобы еще в какую-нибудь историю не влипнуть. И степи, и болота, и леса проходил. А сколько плутал, вспомнить страшно. А если вспомню чего жрать приходилось, ух,  — Кожемяку аж передёрнуло.  — Даже ящерок и лягух жрал, а от них бородавки,  — он опасливо глядел себя,  — ну вроде пока еще не вылезли. Вот я на твоего зайца накинулся. Сам бы поймал, да какой из меня охотник? А я на чьих землях теперь?
        — На дулебских,  — ответил Морозко.
        — Так ты дулеб?  — спросил Никита.
        — Не-а, я не знаю какого я рода — племени, русский я, и всё тут. Ладно, кончай лясы точить,  — скомандовал Морозко,  — жратва скоро в угли превратиться, а я второй раз за день остаться голодным не хочу.
        — Угу,  — только и послышалось от Кожемяки, который без слов уже выдергивал с углей горячую заячью тушку. Перебрасывая её с руки на руку, он ухитрялся откусывать от обжигающе-горячей зайчатины огромные куски мяса, которые глотал не жуя.
        — Ты, это, Никита,  — проговорил Морозко,  — вытаскивая второго зайца из костра прутиком,  — привыкай исть по-людски. А то поглянь, новую рубаху уже жиром извозил.
        Но Кожемяка буркнул свое неизменное угу, продолжая поглощать мясо.
        — А! И Ящер с тобой,  — махнул рукой Морозко, принимаясь за своего зайца.
        Когда с мясом было покончено, и в руках Кожемяки остался обсосанный хребет, Никита спросил:
        — Слушай Морозко, чего я всё про себя, да про себя, ты-то в лесу что ищешь, каку долю пытаешь?
        — Да никакую я долю не пытаю. Не осталось у меня никого — сирота я. Был дед Силивёрст, но два дня назад и его не стало! Хоть и не кровные мы родичи, а только роднее для меня никого не было!
        Горечь недавней утраты сдавило горло Морозки железной рукой, в носу защипало, на глаза помимо воли навернулись непрошеные слёзы.
        — Умер что ли?  — Кожемяко вопрошающе посмотрел на Морозку.
        — Да, погиб как герой, в битве,  — прошептал чуть слышно Морозко, отворачиваясь от Кожемяки. Еще чуть-чуть, и слёзы хлынули бы полноводными реками, а плакать мужчине соромно, а перед незнакомцем — вдвойне. Кожемяка, подсев поближе и обняв Морозку одной рукой, постарался утешить парня:
        — Крепись, Морозко. Все мы теряем дорогих нам людей. А слёз не стыдись — видел я в полоне, как зрелые мужи покрепче нас с тобой плачут. Слёзы душу омывают. Неужто не знаешь?
        — Знаю,  — тихим голосом ответил Морозко,  — мне дед про то рассказывал, он у меня волхвом был. А до этого — воем отменным. Меня всему научил.
        — Вот видишь, какой у тебя могучий старик!
        — Да, два дня назад это было…, - начал рассказывать Морозко.
        — … и вот понимаешь, уже всё кончилось, а он… его стрелой… какой-то лях из кустов… со спины… умер на моих руках,  — последние слова давались Морозке с трудом.
        — Да-а,  — протянул Кожемяка,  — героический старик.
        — Ну а после тризны я из дома ушёл. Претич предлагал в дружину, Белоян — к себе учеником. Но раз дед отказался, то и я не стал!
        — Тебя в княжью дружину брали? И ты отказался?  — присвистнул от удивления Кожемяка.  — Да дела!
        — Я, как дед завещал, добро людям нести буду!
        — Это как?  — не понял Кожемяка.
        — А так: хоть добрым словом!
        — Э, нет! Ничего у тебя не получится!  — усмехнулся Никита.  — Одним добрым словом добро не донесть — люди не поймут! Добро нужно нести мечом или на худой конец кулаком… ну и добрым словом.
        — Какое ж это добро, если кулаком?  — не согласился Морозко.
        — А такое, что добро нужно сначала кулаком вдолбить, а уж потом, когда поймут, что ты силён тогда и…
        — Нет, не прав ты, Никита!
        — Ладно,  — согласился Кожемяка,  — не будем спорить. А то, не успев познакомиться, еще подеремся! Дальше-то ты куда пойдешь?
        — Далече, до Буян-острова добраться хочу.
        — Это до Рюгена-то? Действительно далече! А какая в том надобность?
        — Рассказывал мне дед, что на том острове есть город-храм, Арконою зовется. Жрецы Арконы самые богатые. Но богатство их не только оттого, что получают треть добычи, привезенной из военных походов, а потому, что хранят они вещицу волшебную — рог изобилия. Вот и задумал я тот рог добыть, чтобы, значит, всем, хоть понемногу этого изобилия досталось.
        — Ну, удумал,  — удивлению Кожемяки не было предела,  — у волхвов волшебную вещицу утянуть? Это ведь волхвы-ы!!! Чародеи!!! Им сами Боги помогают! Они на тыщи миль видеть могут! В общем, безнадёжное это дело.
        — А я тебя в помощники и не звал,  — обиделся Морозко.
        — Да ладно тебе! Лучше пойдём со мной в Киев, у меня поживёшь. Не хочешь? Дело твое. Все равно до Киева давай вместе пойдём, а там я тебе помогу. Сведу с купцами знакомыми, что на Рюген торговать ездят. С ними и доберёшься. Ну, согласен? Тады по рукам!



        Глава 5

        Летнее солнышко, устав кататься по небу, клонилось к закату, а парни неутомимо шагали сквозь лес к своей цели. Ельник уже давно остался позади — сменился смешанным лесом, а новые приятели хоть и были знакомы всего ничего, чувствовали себя так, словно знали друг друга всю жизнь. Долгий летний день пробежал для них незаметно. Кожемяка радовался неожиданному попутчику словно ребёнок. После стольких дней вынужденного одиночества ему так хотелось нормального человеческого общения. Морозке же, который за всю свою жизнь нигде не бывал, кроме Малых Горынь, были интересны любые подробности нелёгкого пути товарища. Деревья уже отбросили на землю длинные причудливые тени, когда взорам путников открылся большой холм, заросший вековыми вязами. Морозко остановился и, махнув в сторону подъема рукой, сказал: — Ну вот, перевалим через этот холмик и место для ночлега подыщем. Скоро совсем стемнеет! Ну, Никита, тронулись что ли?
        Однако Кожемяка даже не двинулся с места. Он ухватил товарища рукой за плечо, не пуская его дальше.
        — Слушай, Морозко,  — зловеще прошептал Кожемяка,  — у меня чувство такое…
        Он помолчал, подбирая слова. Затем неуверенно продолжил:
        — Даже не знаю, как сказать. Одним словом, хошь верь, хошь не верь…
        — Не томи!  — не сдержавшись, крикнул Морозко.  — Пока рожать будешь — стемнеет! А нам еще на ночлег устраиваться!
        — В этом холме, ну внутри, богатства несметные лежат!  — наконец выпалил Никита.  — Просто чувствую…
        Морозко с изумлением поглядел на него, затем пощупал рукой лоб Кожемяки.
        — Вроде не горячий. Ладно, Никита, сейчас уже отдыхать будем. Душно, конечно, что и говорить! Всякое привидеться может!
        — Да не придумываю я!  — уперся Никита.  — Здоровый я, и не притомился ни капельки! Просто чувство такое… Никогда со мной такого не было,  — признался он.  — Ладно, нам все равно наверх, там и поглядим!
        Они стали карабкаться по склону, цепляясь руками за узловатые корни, которые переплелись между собой, образовав удобную лестницу. Ползти по ней было довольно легко. Почти добравшись до вершины, Морозко зацепился ногой за корень, и с размаху впечатался в землю. Почва под ним просела, и он ухнул в пугающую черноту. Удар выбил из легких весь воздух, перед глазами заплясали звёздочки. Когда Морозко пришел в себя, он увидел лишь маленький пятачок света в кромешной темноте. В висках бухало, болела спина.
        — Морозко!  — кричал кто-то, и эхо гулким молотом било по ушам.  — Ты где?! Ты живой, аль нет?
        Да это ж Никита,  — вспомнил Морозко,  — А где это я, в самом деле?
        Приподнявшись на локте, он заорал в ответ что было сил:
        — Никита! Тута я! Живой! Только долбанулся здорово!
        — Ну, жив, слава Велесу!  — облегченно выдохнул Кожемяка.  — А то я кричу, а ты молчишь! Сейчас к тебе спущусь!
        — Подожди, Никита,  — остановил друга Морозко.  — У меня в котомке факел есть. Щас я его запалю, погляжу, что здесь!
        Морозко с трудом сбросил с плеч мешок, на ощупь нашел факел и огниво. Подпалить факел удалось только с третьей попытки: руки сильно дрожали. Наконец языки пламени осветили огромное помещение, заваленное грудой мусора. Растревоженная пыль заставила паренька несколько раз громко чихнуть.
        — Ну, что там?  — волнуясь за друга, нетерпеливо крикнул сверху Кожемяка.
        Морозко огляделся: с потолка свисали толстые канаты, но, рассмотрев их поближе, он понял, что это корни исполинских вязов.
        — Никита, спускайся сюда! Вон по тем корням! Видишь? Тут такое…
        — Угу!  — глухо ответил Никита, протискиваясь в дыру, оставленную Морозкой в земле. Уже через мгновенье они стояли рядом, с любопытством озираясь по сторонам.
        — Что это?  — спросил Никита.
        — Я думаю — это древний курган. В таких хоронили великих воинов древности…
        — И ложили с ними в курган всё их добро,  — продолжил мысль друга Никита. Золотишко и камешки драгоценные, одним словом всё, что нажито непосильным трудом.
        — Скорее всего, так оно и есть,  — согласился Морозко.
        — Пойдем, что ли глянем, чего тута есть,  — предложил Кожемяка.
        — Ага,  — с готовностью ответил Морозко, подняв повыше чадящий факел.
        Перед ними, тускло мерцая в неясном свете факела, возвышалась груда золота.
        — Ни фига себе,  — с присвистом пробормотал Кожемяка,  — да здесь золота столько… даже не знаю сколько. Никогда такого не видел. Ну, Морозко,  — Кожемяка легонько стукнул товарища кулаком в бок, да мы теперь с тобой богачи! У князя столько золота нет! Ур — р-р-а!  — закричал он в радостном возбуждении, забираясь на гору. Подобрав золотой рогатый шлем, украшенный самоцветами, Кожемяка нацепил его на голову.  — Смотри, Морозко, чего тут только нет: монеты и круглые, квадратные, треугольные, и с дырками!  — кричал Кожемяка, ковыряясь в золоте, словно свинья в поисках желудей.  — А перстней, браслетов, цепей золотых — без меры!
        Шлем сорвался с его головы и, жалобно звеня, укатился куда-то в темноту.
        — Никита, Никита! Да успокойся ты!  — прикрикнул на разошедшегося Кожемяку Морозко.  — Сначала осмотреться надо как следует, мало ли что! Все ж таки древний курган. Могли для охраны кого оставить.
        — Точно,  — согласился Кожемяка,  — а золотишко-то никуда от нас не денется! А ты мне зря голову щупал!  — подковырнул Кожемяка друга.  — Лекарь недоученный! Я же говорил: чую золотишко-то! Мы еще на холм не влезли, а я уже знал!
        — Да, действительно,  — согласился Морозко.  — Но как?
        Кожемяка развел руками.
        — Если б я знал! С таким-то умением…
        — Как же так,  — вслух размышлял Морозко,  — не умел, и вдруг смог? Только папоротников цвет… Постой! Никита,  — окрикнул он Кожемяку,  — когда, говоришь, тебя всю ночь нежить гоняла?
        Никита открыл рот, но Морозко опередил товарища, ответив на вопрос самостоятельно.
        — В ночь на Купалу дело было! Ты-то понятно, со счёту давно сбился, но я-то тоже хорош! Ученик волхва, называется! Однако если ты клады зришь, он еще при тебе должон быть!
        — Да кто, он-то?
        — Кто-кто, дурья башка — цвет папоротников! А ну, иди сюды!  — приказал он Никите.  — Чего у тебя из старой одёжи осталось? Лапти? Сымай!
        Внимательно осмотрев лапти Кожемяки, Морозко вытащил на белый свет замызганный и растоптанный маленький невзрачный цветочек.
        — Вот он, цвет папоротника,  — довольно сказал Морозко, подкинув цветочек на ладони.  — Его добыть ох как трудно! Повезло тебе: цветок этот все клады откроет, да и не только клады. Вещь, ценнее не придумаешь! Держи, спрячь подальше: украсть его нельзя, а вот потерять — можно! Вот повезло, так повезло! Ты видно, по простоте своей душевной, спать там завалился, где цветок распуститься должен был. А когда вся нежить к тому месту собралась, ты побёг, а на цветок лаптем наступил, он там и застрял. Ты его даже не заметил. Ну, правда бают: дурням везёт — и цветок получил, и от нежити убёг!
        — Ты это,  — насупился Кожемяка,  — Я может и простоват, но не дурень!
        — Ты чё, Никита?  — рассмеялся Морозко.  — Я ж пошутил! Просто оттого, что везёт тебе неимоверно! Кому другому хоть лоб расшиби, а цветок не добыть. А ты добыл! А обиды на меня не держи, это я так подшучиваю по-дружески. Завидую я по-хорошему. А вообще, очень рад за тебя!
        — Ладно, забыли!  — улыбнулся Никита.
        — Пойдем дальше посмотрим, там вроде ступени.
        Лестница, вырубленная в камне неведомыми строителями, уводила путников куда-то вверх. Преодолев последнюю ступень, они прошли резную арку, и оказались в небольшой комнате.
        — Смотри-ка,  — пихнул друга локтём Кожемяка,  — вон по стенам какие-то факелы торчат. Может, попробуем зажечь?
        — Давай,  — согласился Морозко.
        Они подожгли несколько факелов, которые на удивление быстро разгорелись. Товарищи с любопытством огляделись. И тут Кожемяка застыл как вкопанный, глядя куда-то за спину Морозки. На возвышении посреди залы стоял роскошный резной трон, вытесанный из костей древнего монстра. На престоле, опираясь на меч, восседала ссохшаяся мумия. Казалось, что древний властелин все еще жив и неотрывно смотрит темными провалами пустых глазниц прямо перед собой на большой сундук, накрытый истлевшей материей. Сундук висел на толстых золотых цепях, вбитых в потолок.
        — Дела,  — тихо прошептал Кожемяка, словно боялся разбудить мертвого хозяина кургана.  — Здоровый был дядька, не нам чета! Череп, что походный войсковой котел. А посмотри-ка, каким мечом махал,  — сказал он, поднимаясь к трону.  — Да еще к тому ж одной рукой!
        Никита осторожно прикоснулся к оружию, легонько провел вдоль лезвия пальцем, стирая многовековую пыль. Меч ответил на прикосновение, отразив сверкающий свет факелов. Кожемяка немного постоял, затем принялся сосредоточенно разгибать мумии пальцы.
        — Ты прости меня, мужик, но тебе этот меч ни к чему,  — приговаривал он, словно успокаивая мертвеца.  — А мне пригодится! К тому, ж в самый раз по рукам, если обеими взять. Да и не гоже такому замечательному мечу вдали от битв и сражений пропадать!
        Мумия сопротивлялась: ее пальцы, высохшие до твердости дерева, разгибались с трудом. Хозяин меча словно чувствовал, что его лишают собственности. Наконец, Никита разогнул последний палец и, осторожно прислонив мумию к спинке трона, взял меч в руки. Он отсалютовал мертвецу. Меч, блеснув в неверном свете факелов, с шумом распорол застоявшийся воздух склепа.
        — Ух, ты!  — выдохнул Никита.  — Тяжеловат немного, но зато как сбалансирован! Не зря бывший хозяин так за него цеплялся, и после смерти отдавать не хотел. Мне бы такой меч в полоне, я б лучшим бойцом там был. Ихние мечи легкие, короткие, дрянь одним словом, а этот…
        Никита обернулся к древнему правителю и поклонился ему со словами:
        — Спасибо, дяденька, за подарок твой! Век не забуду! А на меня не серчай!
        Он выпрямился и обежал глазами трон.
        — К такому мечу еще бы и перевязь! У бедра его таскать несподручно: по земле волочится будет.
        Перевязь из толстой кожи нашлась на подлокотнике. Кожемяка с удовольствием ощупал кожу, не тронутую временем.
        — Отлично!  — оценил он работу.  — Если б не знал, что она тут тьму веков провисела, сказал бы, что это наша с отцом выделка.
        Затем он подогнал лямки по размеру и надел перевязь на спину. Никита не удержался и взмахнул мечом еще раз, словно рубанул неведомого противника.
        — Хорош!  — сказал он, пытаясь засунуть меч в ножны. Но меч был настолько длинным, что закинуть его за спину Кожемяка не мог. Он корячился и так, и эдак, но руки были коротковаты для такого меча.
        — Стой, Никита, не мучайся!  — остановил друга Морозко.  — Давай я помогу! А потом разберёшься, как его сподручнее из ножен вытаскивать.
        Он взял из рук Кожемяки меч и принялся вкладывать его в ножны перевязи. Меч заскочил в них, словно был смазан маслом. Морозко даже не успел убрать руку. Острое лезвие распороло ладонь до самой кости. Во все стороны брызнуло ярко-красным, щедро окропив все вокруг. Никто из парней не заметил, что кровь, оросившая мертвеца, мгновенно впиталась в его сухую морщинистую кожу.
        — У, Ящер!  — сквозь зубы ругнулся Морозко, зажимая здоровой рукой рану.  — Надо ж так умудриться! Никита, дай чего-нибудь руку перетянуть,  — попросил он товарища.
        — Щас, потерпи чуток!
        Кожемяка огляделся и, не придумав ничего лучшего, кинулся к ветхой материи, закрывающей висевший на цепях сундук. Старая тряпка от одного прикосновения рассыпалась прахом, и неожиданная вспышка ослепила друзей. Как только зрение восстановилось, оба, щурясь и прикрывая глаза руками, подошли к сундуку, источающему яркий свет. Сундук оказался чудесной прозрачной домовиной. Внутри гроба на белоснежных атласных подушках лежала девушка. Время и тлен не коснулись её. Ошеломлённые парни в молчании стояли и смотрели на вечный сон красавицы.
        — Она прекрасна!  — прошептал Морозко.  — А я всегда считал эту легенду вымыслом…
        — Морозко, да ты погляди — живая ведь она, только спит!  — затараторил Кожемяка, пораженный красотой девушки.  — Сейчас я эту домовину ледяную враз своим мечом расколочу! Как можно такую красоту в подземелье гноить!
        — Успокойся, Никита!  — остановил разгорячившегося друга Морозко.  — Она только кажется живой, но сон её вечен! Гроб не ледяной — он из горного хрусталя. Сорок самых могучих волхвов и чудотворцев трудились над ним! Я чувствую в сей домовине силу древнюю и великую, призванную оберегать бесценное содержимое. Такой гроб ты никаким мечом не расколотишь! Так гласит легенда.
        — Морозко, за что её так, а?  — с жалостью в голосе спросил Никита.  — Неужто такая красавица была женой этого?  — он ткнул пальцем в сторону трона.  — И после смерти мужа её вместе с ним похоронили? Почему же она до сих пор как живая?
        — Знаю я, Никита, эту историю. Дед её мне в детстве рассказывал. Только не верил я в неё никогда, выдумкой считал. А оно вона как обернулось. Сперва давай местечко найдем, где заночевать,  — предложил он.
        — В большой зале, наверное,  — согласился Никита,  — там костёр развести можно. А здесь грех перед такой красотой дымом чадить.
        — Там и расскажу. Только помоги мне рану перетянуть,  — попросил Морозко, доставая из заплечного мешка чистую тряпицу.
        Никита быстро наложил повязку, и они с неохотой оставили прекрасную незнакомку, спящую вечным сном, наедине с мрачным обитателем древнего кургана. Войдя в большую залу, Никита вдруг спросил:
        — Морозко, а не лучше нам будет на улице заночевать? А то здесь как-то неуютно вместе с покойниками!
        — Ты чего испугался? Как меч у мертвеца отнять, так это запросто! Да здесь нам безопаснее всего! Кто в навь ушел, тому уж возврата нет. Тех, кто от Ящера возвращался, по пальцам пересчитать можно, да и то все герои древние. К тому же здесь всё таким колдовством пропитано, что лешие и упыри за версту подойти спужаются.
        — Да я не боюсь,  — начал отнекиваться Кожемяка.  — Только как-то не по себе. Может, все-таки на верху переночуем? Там воздух свежий!
        — Ладно тебе, Никита. Иди лучше дров для костра собери, вон сколько сухих корней. И тащи в тот угол за кучу золота. Да-да, где сундуки и скрыни. А я пойду, место для ночлега приготовлю.
        Обогнув золото, парень наткнулся на сложенные стопой книги. Он выдернул одну, раскрыл наугад, но прочесть не смог. Книга была написана на непонятном языке. Возможно, это древние веды или что еще. Силивёрст научил Морозку читать черты и резы, северные руны, греческое письмо, кириллицу, но большему научить не успел. А от этих книг так и несёт древней магией. Аккуратно положив книгу на место, Морозко подошел к ближайшему сундуку и откинул тяжелую крышку. Сундук доверху был наполнен отборным жемчугом. В следующем сундуке оказалась одежда, несколько попорченная плесенью, но до сих пор выглядевшая нарядной и богатой. Третий сундук был набит сапогами, в четвертом — кафтаны, расшитые бисером. Устав открывать тяжелые сундуки, Морозко плюнул на это дело. Вдоль стены грудами лежали доспехи, поеденные ржавчиной. Кольчуги, мечи, щиты и шлемы, копья и дротики — всей этой кучи оружия, что терялась в темноте, хватило бы не на одно войско. Вскоре возвратился Никита с полной охапкой сухих корней. Морозко достал из мешка огниво, и через мгновение сумрак пещеры развеял живой и теплый свет костра. Никита, отлучившись
от костра на несколько минут, вернулся в новых штанах и сапогах.
        — Да,  — сказал он,  — здесь одежи больше, чем в торговый день на ярмарке! Как тебе обнова?  — спросил он друга, щеголяя новыми портками. Надо будет с утра кольчужку подобрать и шлем. Меч у меня уже есть. Слышь, друже, ты себе хоть кинжальчик возьми,  — посоветовал он Морозке.  — А то ведь по дорогам всякие шастают. Без оружия нельзя!
        — Буду я тяжесть такую с собой таскать,  — фыркнул парень,  — мне и посоха моего хватает.
        — Ну, как знаешь,  — Никита присел возле костра,  — только потом пожалеешь, что ничего такого не взял.
        — Не пожалею!
        Он вытащил из мешка остатки еды, что прихватил еще из дому. Сухари, солонина, долблёнка с водой, сало, и друзья накинулись на еду, словно стая голодных волков. Никита, ухватив огромный кусок сала, попытался просунуть его целиком в рот. Но сало не лезло. Он перевернул кусок другой стороной, но и с другой стороны кусок был не меньше.
        — Постой,  — сказал Морозко, взяв в руки нож,  — давай разрежу.
        — Угу,  — промычал Никита, ткнув свободной рукой в углы рта,  — Здесь и здесь.
        Морозко рассмеялся.
        — На,  — протянул Кожемяка сало,  — режь! Только не сильно тонкими кусками!
        С набитым ртом Никита кивнул в сторону маленькой залы.
        — Морозко, ты обещал рассказать.
        — Раз обещал, расскажу!
        Он выдержал небольшую паузу, затем неспешно начал рассказ:
        — Было это давным-давно. Жил был один мудрец. И вздумал он из человеческих костей построить мост через окиян-море. Собирал он кости не год и не два, а целых сорок лет, и опустил он их, чтоб стали мягкие мокнуть в воду…
        Морозко замолчал.
        — Вот это да!  — воскликнул Никита.
        Ему не терпелось узнать, что же было дальше. Но Морозко молчал, молчал на самом интересном месте. Наконец терпение Никиты лопнуло и он закричал:
        — А дальше, дальше-то что было?
        — Так ведь кости еще не размокли!  — серьезно сказал Морозко и, глядя на недоумевающего друга, рассмеялся.
        — Ах, вот ты как,  — Кожемяка, наконец, понял, что его разыграли,  — а я-то уши развесил!
        И он заржал, заглушая своим хохотом смех Морозки.
        — Провел ты меня,  — сказал, посмеявшись вволю, Никита.  — А теперь давай, как на самом деле было.
        Морозко вытер выступившие от смеха слезы.
        — Да я старика своего вспомнил, он частенько меня так проводил, вот и ты попался. Ну ладно, слушай, что легенда об этом говорит: давным-давно, в стародавние времена, жили в этих местах люди. Превыше всего чтили они силу. Дети, что рождались в их племени слабыми и хворыми, тут же умерщвлялись. Их приносили в жертву богу-покровителю племени.
        — Это как?  — перебил Никита.  — В жертву? Глупые они были! Или простых истин не знали? Сильными не только рождаются, но и становятся! Меня мать шестимесячным родила — недоносок я. А пускай мне кто скажет, что я слабак,  — он подобрал валявшееся у его ног золотое блюдо, и в мгновение ока свернул его в трубу.  — Да я его в бараний рог согну! А всё почему? Потому как сызмальства к тяжелой работе приучен. Силушка через солёный пот и боль во всём теле приходит. Вон, Людота-кузнец по доброте своей подобрал как-то на базаре сироту. Пацанёнок этот на кусок хлеба клянчил. Добрые люди, конечно, подавали. Но Людота сжалился и к себе взял в помощь. К делу пристроил. Поначалу помощник даже меха качать не мог — такой слабый был. Худющий, словно этот,  — махнул рукой Кожемяка в сторону тронного зала,  — кожа да кости. А сейчас он молотом семипудовым, что соломиной машет. Вот тебе и слабак. Так чего там дальше, было?
        — Приносили в жертву и немощных стариков — обузу племени.
        — Стариков?  — не поверил Кожемяка.  — Стариков уважать надо! Конечно, настоящему мужчине зазорно умереть в постели, но если уж дожил… Какому, Ящер задери, богу они поклонялись?
        — Поклонялось это племя богу Мору. Богу смерти. Богу хитрому и вероломному, обладающему большой силой. Сам Перун в то время не мог соперничать с Мором, ибо тот был древнее и могущественнее. Из года в год получал Мор обильные кровавые жертвы: под пятой племени, которому он покровительствовал, находилось множество окрестных племен, так что недостатка в рабах для заклания на алтаре не было. С каждым днём силы Мора росли: кровь щедрыми реками омывала его кумиры на капищах. И вот однажды в племени родилась девочка, краше которой на свете не было. Она была дочерью князя, самого сильного и беспощадного человека в племени. Девочку назвали Снежинкой, потому что цвет её волос напоминал чистый снег, а… да что я тебе говорю, ты же сам видел: такую красоту нельзя описать словами.
        — Да,  — глубокомысленно изрёк Никита,  — ну и дальше чего?
        — Когда девочка подросла, она стала еще прекрасней. Охотников взять её в жены было много. Они постоянно терлись в княжьем тереме. Наконец, князю всё это надоело, и он выгнал всех ухажеров прочь. Естественно, кое- кому это не понравилось, и они затаили обиду. Но князь был ещё очень силён, а значит — прав. Снежинка с детства росла добрым ребенком. Очень ей было жалко приносимых в жертву стариков и детей. Не нравились ей жестокие обычаи родного племени, чуждыми были заповеди Мора. Всеми силами стремилась она изменить эти ненавистные ей законы. В племени смотрели на неё как на чудачку, но обижать не смели, не поднималась рука на такую красоту даже у самых отъявленных негодяев. Но вот прошло несколько лет, и обиженные ухажеры сумели убедить жрецов, что князь уже стар и ему давно пора в холодные объятья Мора. Но князь не хотел по своей воле ложиться на алтарь. Тогда соплеменники решили принудить его силой. И когда разъярённая толпа ворвалась в княжий терем, к ним вышла Снежинка. В руке у неё был зажат кинжал.
        — Я люблю своего отца,  — сказала она. И если вы сделаете ему что-нибудь дурное, я убью себя! Может быть, тогда вы задумаетесь о том, что творите!
        Слова эти были произнесены с такой страстью, что достигли ушей самого Мора. В последнее время он мало занимался делами людей, утверждая своё превосходство среди прочих богов. Он решил лично взглянуть на наглеца, дерзнувшего противиться его заповедям. Спустившись с небес, Мор увидел Снежинку и обомлел, ибо даже среди богинь он не встречал подобной красоты. Похоть человека велика, но похоть бога безгранична! Мор решил, что Снежинка будет принадлежать ему, по праву сильного.
        — Будь моей!  — сказал он Снежинке.  — Я сильнее всех!
        Но Снежинка ответила ему:
        — Не сила важна! Я выйду замуж за того, кого смогу полюбить всей душой!
        Разъярённый Мор прорычал:
        — Я могу взять тебя силой, но это не принесёт мне удовольствия. Ты сама приползёшь ко мне на коленях, и будешь молить о прощении.
        С этими словами Мор исчез в столбе обжигающего пламени. И посыпались на племя всевозможные беды. Сначала пришли болезни. Смерть косила людей направо и налево, не считаясь ни с возрастом, ни с положением. Среди покорённых племён вспыхивали мятежи, но у племени Снежинки не было уже победоносного войска: сильнейшие из воинов не могли твёрдо стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы сражаться. Сила племени исчезла безвозвратно. Денно и нощно жрецы племени молили Мора о прощении, заливая его кумир потоками крови. Но Мор, сжигаемый страстью к девушке и оскорблённый отказом, был глух к их мольбам. Для Снежинки наступили чёрные дни. Такого для своего племени она не хотела. Оставалось только два выхода. Либо пойти на поклон к противному Мору, чего она сделать не могла, не запятнав своей чести, либо умереть. Была, правда еще одна, очень маленькая надежда. В чаще заповедного леса, в уединении, жила старая ведунья. По слухам, она была старше многих богов. Вот к ней-то и направилась Снежинка. Едва только она подошла к опушке леса, как перед ней появилась тропинка. Без страха ступила девушка на тропинку, и та
быстро вывела её к домику старухи-ведуньи. Превозмогая дрожь, Снежинка вошла во двор. На крылечке старого замшелого домика сидела старушка. Маленькая, сухонькая, с морщинистым, словно печеное яблоко лицом, и ни капельки не страшная. Вот только глаза прожигали девушку насквозь, в них была заключена какая-то притягательная сила. Снежинка, опомнившись, поклонилась старушке до земли, но та не дала ей даже открыть рот:
        — Знаю я твою беду, девонька. Знаю. Что не пошла к Мору на поклон — молодец! Честь нужно беречь смолоду! Но смертью своей тебе от Мора не скрыться. В большой силе он таперича. И в кощных палатах Ящера он в большом почёте, правой рукой считается! Прямо к нему в руки попадешь. Есть только одно место между навью и явью, где ты не подвластна ему будешь. Ни жива, ни мертва. На кромке.
        — Бабушка я на всё согласная, только бы оставил ненавистный Мор всё моё племя в покое!  — ответила, не задумываясь, Снежинка.
        — Тогда девонька, возьми это веретёнце. Как только им уколешься, тут же душа твоя окажется меж двух миров: явью и навью, миром живых и миром мёртвых.
        — Спасибо тебе, бабушка!
        Поклонилась Снежинка старушке, а когда выпрямилась, оказалась снова на опушке заповедного леса. Словно никогда и не было ни старушки, ни домика. Только волшебное веретено никуда не исчезло. Вернувшись домой, Снежинка зашла в опочивальню к отцу, где тот лежал, измождённый болезнью.
        — Отец,  — сказала она,  — все беды племени из-за меня, когда я исчезну, всё кончится. Обещай мне, что ты сделаешь всё, о чём я тебя попрошу…
        Через час старец, обессиленный болезнью, а еще больше потерей любимой дочери, появился на капище Мора.
        — Передайте Мору, приказал он волхвам, что Снежинки больше нет с нами!
        Ярости Мора не было предела. Он перевернул весь подземный мир, обыскал небеса, но не нашел души несчастной девушки. Всё, что ему осталось, это тело — не мёртвое и не живое. Тогда Мор приказал насыпать для Снежинки этот курган и сделать ту чудесную домовину, в которой она теперь. Всё было выполнено. Мор, снедаемый страстью, проводил в кургане Снежинки всё больше и больше времени. Не знаю, способно ли такое чудовище на любовь, но в один прекрасный момент Мор исчез. Легенда молчит о том, куда он делся. Но мы-то с тобой видели, что он остался здесь, у тела Снежинки. Так, что Никита,  — назидательно сказал Морозко,  — от страсти умирают даже боги! Время шло. Матерел Перун, дряхлел Волос, годы стерли из людской памяти название племени Снежинки. Но легенда о ней и Море, женской чести и мужской страсти, до сих пор жива,  — Морозко замолчал.
        Молчал и Кожемяка. Они молчали, отдавая дань храбрости слабой девушки, что не склонилась даже перед мощью бога. Только угли догорающего костра изредка потрескивали, разгоняя гнетущую тишину мрачного склепа.
        — Одного я не понимаю,  — почел в затылке Кожемяка,  — если Мора не стало, почему люди умирают? Мор — бог смерти!
        — Таков порядок, заведенный Родом. Да и у Ящера подручных хватает. Кто-то сейчас его работу делает.
        Сквозь дыру в потолке робко заглянул первый лучик восходящего солнца, прорезав вязкую темноту подземелья. Короткая летняя ночь кончилась, начинался новый день.
        — Ну,  — промолвил Кожемяка, громко хлопнув себя по коленям ладонями,  — пора и честь знать! Спасибо этому дому, пойдем к другому!
        — Пойдём,  — согласился Морозко,  — только сначала попрощаемся со Снежинкой.
        — Угу,  — ответил Кожемяка.  — Только погодь маленько, найду тряпицу покрасивше, взамен старой. Надо бы домовину накрыть. Негоже, если такую красоту пылью засыплет!
        Он подошёл к ближайшим сундукам и принялся в них копошиться. Через миг Никитаа уже стоял рядом с Морозкой, держа в руках туго свёрнутый рулон материи.
        — Во, даже не плесневелый,  — похвалился он.  — Пойдем что ли?
        Они поднялись по ступенькам и вновь оказались в маленькой зале, освещенной сиянием волшебной домовины. Некоторое время друзья молча стояли перед гробом. Морозко вглядывался в прекрасный облик до боли в глазах, стараясь унести в памяти эту красоту. Наконец, Никита, со словами "спи спокойно", накрыл гроб. Свет в склепе померк. Друзья без слов развернулись и покинули скорбный зал. И ни один из них не заметил разительной перемены произошедшей с мумией, восседавшей на троне.
        После затхлого мрака подземелья, яркий свет солнца и свежий воздух вызвали головокружение и дрожь в ногах. Немного отдышавшись, друзья завалили камнями вход в подземелье, засыпали сверху прелыми листьями и сухой травой.
        — Спрятали здорово, теперь это добро никто, кроме нас не сыщет!  — весело сказал Кожемяка.
        — Что добро — пыль!  — горячась, воскликнул Морозко,  — Снежинку никто не потревожит, не осквернит её могилу! Вот что главное, а не то, чем ты свой мешок набил!
        — И это тоже,  — согласился Никита.  — Но ты подумай: тебе теперь никакой Рог искать не надо!
        — Нет надо!  — возразил Морозко.  — Рог — это символ счастья и богатства не для одного человека, а для всего народа. А золото? Ну, дам я каждому страждущему по монетке, а дальше что?
        — Ну а с рогом этим? Так и будешь всю жизнь подавать всяким? Так они и работать разучатся!
        — Да не знаю я, как сделать! Не думал еще,  — признался Морозко.  — Главное добыть, а потом, может, и придумаю что.
        — Ну-ну,  — с сомнением покачал головой Кожемяка.
        Морозко уселся на прогретый солнечными лучами камень.
        — Посидим на дорожку,  — предложил он.
        Никита бухнулся рядом.
        — Морозко,  — позвал Никита,  — давай тебе в мешок золото положим, а то мне его приспособить некуда.
        — Да уж, набрал от души,  — усмехнулся Морозко, наблюдая, как Кожемяка напяливает на себя доспехи, надевает перевязь с мечом, нахлобучивает шлем, приспосабливает за спиной щит.  — Ты, никак, на войну собрался?
        — Сейчас везде война,  — буркнул Кожемяка,  — сосед с соседом воюет только из-за того, что у одного собака ночью лает громко. А нам еще, сколько племен пройти предстоит, пока до Киева дотопаем! Да и разбойников по лесам хватает. Одна только банда Залешанина чего стоит! Так что своя ноша не тянет, а в ближайшей веси коней купим!
        — Ты готов?  — спросил Морозко, оглядев попутчика с ног до головы.
        — В путь,  — просипел Никита, уже успевший вспотеть в своей боевой амуниции.



        Глава 6

        Пробуждение было мучительным: он долго пребывал в плену сладкого небытия. Но какое-то знакомое ощущение сумело вырвать его из тысячелетнего оцепенения. Сладковатый запах горячей крови будоражил его дремлющее сознание, не давая ему вновь потухнуть. Но он не мог вспомнить кто он. Капли живительной влаги, поглощённые его высохшим телом, породили лишь давно забытые образы. Сквозь кровавую пелену, что уже вечность окутывала его со всех сторон, вдруг проступила ясная картинка: деревянный истукан со свирепым выражением лица, неуловимо похожий… На кого? Проклятье! Кто же он? Ответа нет, только образы: черный от запёкшейся крови камень у подножия деревянного кумира, на который бородатые жрецы бросают связанное тело. Резкий запах крови. Вязкие ручьи стекают с толстых ухмыляющихся губ самодовольного идола. Ощущение неограниченной силы, прибывающей с каждой кровавой жертвой, посвященной ему. Ибо он бог! Бог!!! Его имя — Мор! Только при одном упоминании этого имени божки помельче разбегаются по кустам! Иные, посильнее, стараются не связываться. А с самыми могучими есть негласный договор. Но если кто-либо из
них зазевается — то будет низвергнут! Но, что случилось с ним? Почему он, величайший из богов, так слаб, что не может пошевелить даже пальцем? Неужели и его кто-то скинул с сияющей вершины величия? Лишил могущества, заточив вне времени и пространства?
        — Нет!!!  — закричал он в ужасе.
        Гулкое эхо больно ударило в отвыкшие от звука уши: нет, нет, нет.
        — Я слышу!  — проскрипел Мор непослушным языком.  — Я говорю! Я жив!
        Превозмогая боль, Мор открыл глаза. Вместо кровавого тумана, что окружал его раньше, теперь со всех сторон его обступал мрак. Неужели он слеп? Он попробовал пошевелить пальцами рук. Пусть и с большим трудом, но это ему удалось. При движении суставы скрипели словно деревянные. Попытка встать на ноги вызвала новый приступ боли. Потерявшие эластичность сухожилия и мышцы трещали от нагрузки, но ему все-таки удалось подняться и шагнуть в неизвестность. Опоры под ногами не оказалось. Со всего размаху Мор ударился о какой-то твердый предмет и вновь погрузился в мягкое, успокаивающее небытие.

* * *

        Ближе к вечеру друзья наткнулись на заброшенное жилье. Большая весь, около двадцати добротных некогда домов, вся заросла бурьяном. Частокол, окружавший поселение, покосился, местами вообще лежал на земле. Одна створка ворот висела на чудом уцелевшей петле, вторая, изрядно подгнившая, валялась рядом.
        — Похоже, люди тут давно не живут,  — сказал Морозко, оглядываясь по сторонам.
        — Угу,  — согласился Кожемяка.
        Он скинул с плеч набитый золотом мешок. Затем, оглашая округу звоном булата, которого он в избытке навешал на себя, кулём рухнул на землю. Со двора, показавшегося Морозке единственным ухоженным в деревеньке, послышался собачий лай. Оставив распластавшего на земле друга лежать, паренек решил проверить: авось есть здесь кто живой. Вдруг из зарослей в изобилии произраставшей вокруг лебеды выскочил огромный пёс. Оттолкнувшись от земли мощными лапами, пёс прыгнул на грудь пришельцу. Всё произошло очень быстро: утомлённый долгой дорогой Морозко не успел среагировать, и был сбит с ног мощным зверем. Пес вместо того, чтобы впиться в горло огромными желтыми клыками, неожиданно лизнул парня влажным языком. Затем, радостно виляя хвостом, пёс принялся скакать вокруг Морозки, то и дело тыкаясь ему в лицо холодным мокрым носом.
        — Фу, Подлиза!  — прикрикнул кто-то на животное.
        Пёс нехотя отбежал в сторонку. Морозко, подняв глаза, увидел стоящего перед ним человека, который протягивал ему руку. Паренек, ухватившись за руку, поднялся. Никита, до этого лежавший на земле похороненный под грудой железной амуниции, уже стоял рядом, буравя незнакомца подозрительным взглядом. Неизвестный оказался невысоким хмурым мужиком с нечесаной бородой и гривой спутанных грязных волос. Из-под кустистых бровей на путников смотрели грустные глаза.
        — Исполать тебе, добрый человек!  — первым нарушил затянувшееся молчание Морозко.
        — И вам того же!  — ответил незнакомец.  — Давненько я людёв не встречал!
        — Ты что же, один здесь живёшь?  — спросил Морозко.
        — Уж почитай пять годков один как перст!  — горестно вздохнув, сказал мужик.
        — А где же остальные?  — полюбопытствовал Морозко.  — Что с ними случилось?
        — Откуда ни возьмись, пришла к нам какая-то немочь. Всех покосила: семью мою и сородичей. Никого не осталось. Коровы, лошади, собаки — и те передохли. Остались только я, да Подлиза,  — мужик кивнул в сторону пса.  — Так один и живу.
        — Теперь понятно, почему ты хмурый такой!  — сказал Кожемяка. А чего к людям не идешь?
        — Так не хмурый я,  — пробурчал мужик,  — а угрюмый! Меня так и зовут — Угрюм. Я с детства такой. Потому меня, наверно, и немочь не взяла, на кой я ей такой угрюмый. А к людям не иду — так не куда. Все ближайшие селения эта немочь унесла. А к чужакам не пойду, да и привык я один. Пойдемте в избу, а то стоим на дороге словно нелюди! Устали, небось, а у меня отдохнёте, расскажете, откуда и куда путь держите. Я вам баньку истоплю. Откушаете. В общем, чем богаты, тем и рады…
        …сытно рыгнув, Кожемяка отвалился от стола. Разносолов гостеприимный хозяин не предлагал: угощал только зеленью и мясом, но мяса было много.
        — Эх,  — вздохнул Угрюм,  — хлебушка бы еще! Я так по хлебушку соскучился! Болезь к нам ранней весной пришла. Отсеяться не успели. А семенное зерно во время болезни поели. Так с тех пор охотой и живу. Ну, огородик небольшой есть, зелень там, лучок, капустка. А хлебушек иногда по ночам сниться. И запах его как наяву. Бывало, проснусь с утра, а у меня мать с утра постоянно хлеб пекла, и кажется мне, что хлебом свежим пахнет.
        Морозко резко встал, чуть не опрокинув животом стол, подошел к порогу, где грудой лежали дорожные вещи. Достал свой мешок и начал в нем копаться.
        — Держи,  — сказал он, возвращаясь к столу и протягивая Угрюму узелок.
        Хозяин трясущимися руками развернул тряпицу.
        — Хлеб!  — с изумлением произнёс он.
        Угрюм поднес горбушку к лицу и жадно втянул в себя запах хлеба.
        — Чуть-чуть зачерствел, но ты его над паром подержи, отойдет,  — посоветовал Морозко.
        — Спасибо вам, люди добрые!  — произнёс Угрюм, бережно заворачивая горбушку обратно в тряпицу.  — Уважили старика!
        — Ты, Угрюм, шёл бы к людям, а то сгинешь здесь в одиночестве, некому и похоронить тебя по-людски будет!  — сказал Никита.
        — Может и ваша правда, ребятки,  — неожиданно согласился Угрюм,  — но, привык я здесь. Тута всё моё, родное. А как еще на новом месте сложится? Боюся я!
        — А ты не боись!  — постарался приободрить Угрюма Никита.  — Руки у тебя откуда надо растут, и голова варит, даром, что хмурый такой.
        — Я угрюмый,  — поправил мужик.
        — А я чо говорю? Так что, собирайся, Угрюм, с утреца с нами пойдёшь. Я тебя к делу пристрою!
        — Спасибо, хлопцы, но не могу я,  — заупрямился мужик,  — мне подумать надобно.
        — До утра-то надумаешь?  — спросил Кожемяка.
        — Не-а, не могу я так быстро,  — отнекивался Угрюм,  — а дом, хозяйство…
        — Какое к Чернобогу хозяйство?  — перебил его Никита.  — Ты да Подлиза — вот и всё твоё хозяйство! Неволить не буду: коли не хочешь сразу идти, даём тебе время до зимы. К зиме мы сюды вернемся. Неподалёку отсюда вещички кое-какие забрать, и тебя прихватим, если надумаешь. Да и помощь нам не помешает,  — он подмигнул Морозке.  — Так шо к зиме будь готов!
        — Хорошо,  — повеселел Угрюм,  — а то я не могу взять всё и бросить. А к зиме, мож, надумаю. А сами вы, ребятки, чего дома не сидите? А, понимаю, дело молодое! Охота людёв посмотреть и себя показать! Верно?
        — Не, Угрюм, не угадал,  — хохотнул Кожемяка,  — это долгая песня.
        — А я вроде не тороплюсь,  — ответил Угрюм,  — да и вам спешить некуда, банька еще не натопилась. Опосля баньки медку попьём. Свежего.
        — Эх,  — почесал затылок Кожемяка,  — с чего начать? Всего нас у отца пятеро…

* * *

        Сознание вернулось к нему острой болью. Яркое свечение огненными иглами впивалось в привыкшие к тьме глаза. Закрыв их ладонью похожей на кисть скелета, он попытался встать. С большим трудом бывший бог вновь смог подняться на ноги. Немного оклемавшись, Мор отнял от лица руку и осторожно открыл глаза. Прямо перед ним на толстых золотых цепях висел хрустальный гроб. Падая, Мор зацепил покров, закрывающий волшебный саркофаг, и сейчас его чудесный свет освещал мрачную гробницу. Едва только взглянув на прекрасное лицо, он вспомнил всё. Ярость костлявой дланью, так похожей на его собственные руки, славило ему горло.
        — Я отомщу,  — прокаркала мумия,  — всем отомщу!
        Мерзко скрипя суставами, он стал подниматься по ступеням к трону, на котором провёл столько времени. Сколько же утекло лет с тех пор, как он затворился в гробнице? Мор не знал ответа на этот вопрос. Усевшись, он по привычке пошарил вокруг руками: чего-то не хватало.
        — Меч!  — вспомнил он.  — Где мой меч?
        Его уродливое лицо исказилось в новом приступе ярости. Низкий рев огласил пустынное подземелье. Но, наревевшись вдоволь, Мор сумел взять себя в руки.
        — Значит, если кто-то взял меч, то воры за это время не перевелись!  — размышлял он в тишине склепа.  — Подлецы, лжецы, себялюбцы и прочее отребье, надеюсь, тоже. С ними проще карабкаться к вершинам власти и могущества. Воров позже найду и покараю, да так, чтобы другим не зазорно было воровать у самого Мора! Это мелочи. Сейчас главное поднабраться сил! В таком виде меня и куры загребут! Сил наберусь… Ящера просить не буду… Наберусь, а затем напомню о себе!
        Ухватившись за подлокотники кресла, Мор резко встал. Тело натужно скрипнуло и отозвалось резкой болью.
        — Плохо!  — подумал Мор.  — Осторожнее нужно двигаться! А то рассыплюсь горсткой пыли!
        Он бросил последний взгляд на саркофаг и вышел в большую залу. Проходя мимо золота, Мор споткнулся о небольшую золотую фигурку. Он наклонился и поднял её. Это был маленький домашний идол. Идол Мора Великого. Как ни странно, но в этой безделушке чувствовались остатки былой силы, тогда как в нем самом ее не осталось ни капли.
        — Да, немало домашних рабов забили возле этого идола,  — задумчиво сказал Мор, впитывая тот мизер магии, что сохранился в идоле до сего дня.
        Его не хватило даже на полное восстановление тела, однако лицо бога немного посвежело, забилось ранее молчавшее сердце. Теперь он не напоминал оживший скелет: плоть слегка наросла, и суставы перестали мерзко скрипеть. Мор присел, сделал пару наклонов, изучая приобретенные возможности.
        — Вот, уже легче,  — выдохнул бывший бог,  — жить можно. Ну, болезный,  — обратился он к идолу,  — скоро возьмем паршивцев за задницы и скинем их с тёпленьких местечек! Тогда ты, друг мой, снова окажешься при деле! Что ж, пора покинуть это скучное место! Нас ждут великие дела!

* * *

        Никита перевернулся на другой бок и свалился. Лавка, на которой он заснул, оказалась мала для его мощного тела. С хрустом потянувшись, Кожемяка поднялся. На лавке возле окна лежал, посапывая, Морозко. Лежанка, где лёг спать Угрюм, была пустой. Никита выглянул в маленькое оконце — солнце стояло уже высоко. В хате витал вкусный запах жареного мяса.
        — Во мужик,  — подумал Никита,  — уже и пожрать успел приготовить! А ведь завалились спать далеко за полночь!
        — Хорошо-то как, словно дома,  — вновь подумалось Никите.  — Как там мои мамка, тятька, братья? Уже живым меня не чаят увидеть. Эх, быстрей бы домой добраться!
        Никита тряхнул друга за плечо.
        — Морозко! Вставай!
        Тот невнятно промычал спросонья:
        — У-у-у.
        — Вставай, полдень уж!
        — У-у-у,  — опять промычал Морозко и сел на лавке. В этот момент дверь избы распахнулась, и в хату вошел Угрюм.
        — А, уже проснулись!  — хозяин добродушно улыбнулся.  — А я-то гадаю, когда же вам спать надоест? Вся еда уже простыла!
        — Ты, Угрюм, когда сготовить-то успел?  — удивился Кожемяка.  — Ведь вчера вместе спать завалились!
        — Эт ваше дело молодое — спать, а моё стариковское! Я ить не только сготовить, но и олешка молодого подстрелить успел! Кушайте на здоровье!
        — Ну, Угрюм!  — развел руками Кожемяка.
        — А ты не болтай, а ешь!  — посоветовал Угрюм, доставая из печи горячий кусок молодой оленины.
        Плотно покушав, путники стали собираться в дорогу.
        — Эх, ребятки,  — прослезился Угрюм,  — прикипел я к вам душой! Знаю вас всего ничего, а вы мне как сыны родные стали! Вот ей-ей!
        — Да не расстраивайся, ты, Угрюм,  — постарался приободрить мужика Никита,  — мы к зиме обязательно сюда вернёмся! Ты уж к тому времени реши — пойдёшь с нами или нет. Нельзя человеку одному! Ты ж не отшельник, чтобы в одиночестве истину искать! Ты простой мужик, разве что смурной маненько.
        — Не смурной, а угрюмый,  — поправил, улыбаясь Угрюм.
        — А улыбка тебе к лицу,  — сказал Морозко,  — не скучай!
        — Прощевайте, хлопцы!
        Угрюм по очереди обнял парней.
        — Не забывайте старого Угрюма!
        — До встречи!  — произнесли хором друзья.
        — Да не оставят вас боги!  — произнёс Угрюм, когда спины путников скрылись в лесу.
        Одинокая слезинка скатилась по изрезанному морщинами лицу и потерялась в его нечесаной, подернутой сединой бороде.

* * *

        Бледная луна едва освещала путь спотыкающемуся в потёмках бродяге. Древний бог был слаб. Большую часть сил, полученных от идола, он уже израсходовал. Остатки силы стремительно таяли, утекали, словно вода сквозь пальцы. Нужно было срочно подкрепиться, иначе…
        — Иначе будет худо!  — понял Мор.
        Вдруг сквозь переплетения деревьев, рядом — рукой подать, моргнул слабый огонёк. Словно мотылёк полетел демон на свет ночного костра. Незаметно подобравшись к огню, Мор затаился. Путники. Двое. Наметанным глазом бывший бог определил в них служителей чуждого культа: таких Мор еще не встречал. Жрецы, одетые в чёрные сутаны с большими обережными крестами на груди, тихо сидели вокруг маленького костерка. Жрецы как жрецы, не хуже и не лучше других с которыми Мору приходилось иметь дело раньше. Лишь одно озадачило бывшего бога: отсутствие божественной силы, которая, по его мнению, должна исходить от любого служителя культа, независимо оттого кому он служит. Сам Мор в былые времена всегда жертвовал толикой волшебной силы для своих жрецов. А самым ревностным отваливал не скупясь. Ибо именно через жрецов он объявлял свою волю людишкам, недостойным его личного внимания. Меж тем жрецы, укладываясь на покой, бормотали молитвы, делали странные пасы руками, касаясь пальцами головы, плеч и живота и неустанно кланяясь. До него доносились обрывки молитв:
        -..спаси и сохрани рабов божьих…иже еси на небеси…продлится царствие твое…как на земли так и на небеси…во веки веков…аминь…
        — Вот и посмотрим,  — подумал Мор,  — сможет ли новоявленный бог спасти своих слуг?
        Он немного подождал, пока путники не сморит сон, и вышел к затухающему костру. Оглушив золотым идолом одного из спящих, он впился зубами, ничуть не испортившимися за время долгой спячки, в горло второму. Поглощая теплую солоноватую кровь и чувствуя, как с каждым глотком жизнь покидает жалкое тело смертного и вливается в него освежающей струёй, с отвращением подумал:
        — Как ты упал, Мор! Ты похож на мелкого вурдалака! Но не время сейчас жратвой брезговать!  — тут же возразил он сам себе.  — Не жертва, конечно, но на безрыбье и рак рыба!
        Высосав до капли и второго, оглушенного ранее, жреца, Мор сыто рыгнул, отбросил в сторону обескровленный труп и заревел на весь ночной лес, распугивая зверье и мелкую нечисть:
        — Где ты, новый? Где ты, великий? Я пожрал твоих жрецов! Приди и покарай меня! Иначе я приду к тебе сам!
        Он немного постоял, прислушиваясь к тишине ночного леса. Ответа не было.
        — Я так и знал,  — довольно произнес Мор,  — карать — это моя работа!
        Он вытер окровавленный идол подолом истлевшего плаща.
        — Итак, дружок, нам нужно найти верующего, который осознанно принесёт мне жертву, как богу…

* * *

        Едва заметная тропка, петляющая меж корней вековых деревьев, уводила путников всё дальше и дальше от гостеприимного пристанища. Впереди налегке шёл Морозко, позади, бряцая и лязгая доспехами, навьюченный оружием и золотом, Кожемяка. Хоть он и впихнул после долгих уговоров в суму друга часть драгоценностей, его ноша легче не стала. Но Кожемяка стойко продолжал тянуть её на своем горбу, кряхтя и сдувая капли пота, висевшие на кончике носа.
        — Эх,  — сдавленно прохрипел он,  — скорей бы до людёв добраться!
        — А чего это тебя к людям потянуло?  — отозвался Морозко.  — То по лесам, да оврагам от них скрывался, а тут вдруг скорей бы добраться?
        — Дык, золота у нас теперь во!
        Он тряхнул сумой, в ней мелодично звякнули золотые монеты.
        — Оружие приличное имеется! Теперь нам никто не указ! В ближайшей веси лошадей купим, и — здравствуй, Киев!
        — Не больно-то радуйся,  — возразил Морозко,  — золото, оно много всякого сброда к себе притягивает! Как бы хуже не стало! Может все-таки лучше стороной жильё обходить?
        — Не боись, Морозушка, прорвёмся! Вдвоём-то оно легче! А мне, после всех приключений, уже ничего не страшно!
        — Ладно, время покажет,  — пробурчал Морозко себе под нос.  — Ты чего отстал?  — крикнул он уже громче,  — давай догоняй!
        И прибавил ходу. Топкое болотце, попавшее им на пути, друзья решили обойти. Несколько раз они меняли направление, но неизменно оно оказывалось у них на пути. Вконец заплутав, друзья остановились. Болотце как-то незаметно из маленького и неказистого превратилось в огромное и необъятное. Теперь оно окружало их со всех сторон. Гнилостный запах болотных испарений сводил путников с ума, а туман, застилающий всё вокруг, не давал определить направление. Даже солнце не могло пробиться сквозь его пелену. Настоящее жуткое болото.
        — Ну вот, приплыли!  — бросил раздраженно Морозко.  — Говорил же: рано радуешься! Чё делать будем!
        — А я откуда знаю?  — удивился Кожемяка.  — Ты волхв — тебе виднее! Поплюй там чего-нибудь, пошепчи. Нам бы только с направлением определиться. А куды топать — не понятно. Да и стемнеет скоро — место бы для ночлега посуше до темноты найти.
        — Попробую.
        Морозко взял посох, положил руку на чешуйку из доспеха Сварожича. Руку обожгло огнём. Но волхв не обращал на боль внимания, он сосредоточился и замер. Никита стоял тихо, как мышь, боясь нечаянно помешать другу.
        — Уф,  — сказал Морозко и кулем осел на влажную землю.
        — Ну, ну!
        Никита в нетерпении плясал рядом.
        — Подожди, дай дух перевести!  — отмахнулся от него Морозко.
        Он разжал ладонь, которой держался за пластинку с доспеха: на ней красовался огромный волдырь.
        — Не любит меня огонь, ох не любит!  — проворчал парень.  — Ладно, главное дело сделано!
        Там солнце садится — значит, нам туды!
        Он зачерпнул обожженой рукой горсть холодной болотной грязи, сжал её в кулаке и блаженно зажмурился.
        — Чего-то не везёт мне в последнее время,  — задумчиво почесал затылок Морозко,  — то об меч порезался, то обжёгся!
        Опершись о посох, он встал и ругнулся вновь:
        — Вот блин, еще и портки промочил!
        — Не горюй, Морозко! Раны на тебе, как на собаке, заживают,  — не унывал Кожемяка.  — Значит, нам туды? Прямо в трясину? Если не потонем…
        — Никит, мож бросишь своё барахлишко!  — попросил Морозко.  — По болоту чай не посуху топать придётся!
        — Золото не брошу!  — отрезал Кожемяка.  — А доспех… а хрен с ним!
        — Правильно,  — рассмеялся Морозко,  — зачем корове седло?
        — А ты — то, как я погляжу, зубы скалишь и ржёшь точно конь!  — обиделся Никита.  — Лучше помоги железки снять!  — Эх хар-р-роший был доспех! Не одного табуна лошадей стоил,  — вздохнул Никита, бросая амуницию в трясину.
        Беззлобно подначивая друг друга, путешественники вступили в теплое и влажное чрево болота. Первым шёл Морозко, тыча поперед себя посохом, сзади топал нагруженный Кожемяка. Переставлять ноги приходилось с трудом, вязкое дно не хотело вот так запросто выпускать путников: ноги все норовили выскользнуть из сапог. Местами вонючая жижа доходила до груди. Но и в мелких местах путники поскальзывались, окунаясь с головой. Быстро темнело.
        — Морозко,  — позвал Кожемяка,  — если до темноты не выберемся… от дерьмо — сапог посеял!
        Никита скрылся под водой. Вынырнул. Держа сапог обеими руками, постарался надеть его на ногу. Мешок с золотом перевесил, и он опять ушёл под воду с головой. Вынырнув во второй раз, он основательно отплевался, стер с лица налипшую тину и продолжил:
        — Я говорю, если не выберемся, то пожрут нас упыри или еще нечисть какая!
        — Тихо ты,  — шикнул на него Морозко,  — не буди лихо! Выберемся! Чувствую я рядом чего-то такое знакомое, а что не могу разобрать! Но беды от этого нам не будет! Иди за мной!
        С наступлением сумерек в тихом прежде болоте началось нездоровое оживление. Вода рядом с путниками забурлила. Возможно, это выходил болотный газ, но друзьям показалось, что в толще воды мелькнуло белёсое тело. Неожиданно кто-то вцепился Никите в заплечный мешок. Он дернулся, пытаясь вырваться. Лямки мешка оборвались. Кожемяка по инерции полетел вперёд, сбив с ног друга. Никита резко вскочил и схватился за рукоять меча, болтавшегося в кожаной перевязи у него за плечами. Но вытащить меч ему не удалось, уж очень длинным он был.
        — Бежим, Морозко!  — истошно заорал Кожемяка.
        Морозко не стал долго вникать в то, что приключилось с другом, и через мгновенье друзья неслись по болоту, не разбирая дороги. Вскоре болото стало мельчать, и бедолаги даже пропустили тот момент, когда выскочили на сухое место. Морозко оглянулся, но преследователей не увидел.
        — Стой!  — прохрипел он.  — Нету за нами никого! Может, и не было вовсе?
        — Ага,  — с отдышкой ответил Никита, падая без сил на твёрдую землю — а кто ж с меня мешок с золотом сорвал? Столько с ним мучился и всё впустую! Хорошо хоть в поясе горсть монет запрятал! На лошадей хватит…
        — Хозяйственный ты наш…
        — А то! Сызмальства приучен!  — гордо ответил Кожемяка.  — А всё-таки ловко мы от упырей убёгли! Ща бы пожрать — и в люлю.
        — Слышь, Никита, по-моему дымком потянуло. Мож наконец к людям выйдем?
        — Пойдем,  — согласился Кожемяка, костерок какой — никакой это здорово! Глядишь, просушим бельишко.

* * *

        Пятнадцатый сын печенежского хана Кури, Толман, предавался горестным размышлениям в полумраке своей юрты. Он ничем не выделялся из оголтелых сыновей своего отца, разве только тем, что был младшим в семье. Именно это обстоятельство мешало Толману жить спокойно. Всю жизнь он считал себя самым обделённым и обиженным судьбой. Как самого младшего и слабого его всегда обижали старшие братья. Даже повзрослев и сравнявшись с ними силой, он всё равно оставался пятнадцатым, то есть никому не нужным, пусть и ханским сынком. Все ключевые посты в ханском войске были давно заняты старшими братьями. Под их началом были собраны значительные силы, тогда как под началом Толмана была лишь небольшая горстка воинов из личной охраны. Из набегов братья привозили богатую добычу и рабов, и жили без забот. Большие табуны и тучные стада, все это было у них, и не было у Толмана. Даже лучшие девушки всегда доставались братьям. Он же до сих пор не имел ни одной жены. Да что там жёны, наложницы, достававшиеся ему, были как на подбор — одна безобразнее другой. Объедки со стола старших братьев. Как с этим бороться он не знал.
        Он не был храбр и отважен, чтобы подвигами снискать себе славу и богатство. Но всё: и слава, и богатство, и власть должны принадлежать только ему одному.
        — Рано или поздно,  — мечтал Толман,  — я добьюсь своего! Но лучше бы рано…
        — Повелитель,  — оторвал его от дум неприятный голос.
        Голос принадлежал личному телохранителю Толмана Карачуну, одному из самых преданных ему людей. Он вырастил Толмана, был ему вместо постоянно отсутствующего отца.
        — Повелитель,  — склонив убелённую сединой голову, повторил Карачун.
        Ханский сын сделал жест рукой, дозволяя Карачуну продолжить.
        — Повелитель! Мы поймали лазутчика! Он ошивался возле нашего стана, что-то вынюхивал. Дозволь, я отрублю ему голову?
        — Нет!  — оживился Толман.  — Тащи его сюда, посмотрим, что это за птица!
        Карачун, высунувшись из шатра, громко крикнул:
        — Тащите сюда эту тварь! Повелитель сам хочет разобраться с ним!
        Пленника втолкнули в шатёр. Им оказался высокий худой старик, одетый в черную рясу, подвязанную обрывком веревки. Руки его были связанны за спиной. Двое охранников подтащили его к хану и рывком поставили на колени. Однако, даже стоя на коленях старик был выше низкорослых батыров Толмана. Один из охранников ударил старика эфесом сабли под дых. Старик сложился пополам, уткнувшись головой в пол.
        — Так-то лучше!  — осклабился охранник.
        Хан нагнулся и, ухватив старика за жидкие волосы, рывком повернул его лицом к себе. Пристально посмотрел ему в глаза. Старик старательно избегал взгляда Толмана, отводил глаза в сторону.
        — Один из поборников новой веры?  — спросил хан.  — А заодно и лазутчик? Ловко придумано! Ответь мне, шаман, что может дать лично мне новая вера? Того, чего не могут дать мне старые боги?
        Старик молчал. Тот же охранник с размаху пнул его ногой по рёбрам. Старик вздрогнул, но опять не произнёс ни слова.
        — Подумай хорошенько, шаман! От этого зависит твоя жизнь!  — он опустил волосы странника и брезгливо вытер руку об одежду.
        — Уведите его!  — приказал он страже.  — Пусть подумает до утра, а утром мы повеселимся!
        Охранники пинками подняли старика на ноги и вывели из юрты.
        — Повелитель, у этой падали мы нашли вот эту безделушку,  — Карачун протянул хану золотую статуэтку Мора.
        Толман взял идола, тяжесть золота приятно оттягивала руки. Хан вгляделся в грубое, жестокое лицо чужого бога.
        — Я видел таких в стране русов,  — сказал Карачун.  — На старых заброшенных капищах.  — Это какой-то их древний бог… из старых, забытых. Сейчас этого бога не жалуют, даже имени не помнят.
        — Интересно,  — задумчиво проговорил Толман,  — как он попал в руки того оборванца?
        — Скорее всего,  — отозвался Карачун,  — отдал кто-то из новообращенных русов. Судя по весу идола, не меньше чем князь.
        — Почему же тогда он не попытался обратить меня в свою веру?
        Толман был озадачен.
        — Они прославляют свою веру везде, где только можно. К тому же от этого зависит его жизнь.
        Карачун лишь неопределённо пожал плечами.
        — Посмотрим завтра, как он запоёт, когда с него живого снимут шкуру. Когда он собственными глазами увидит свои сизые внутренности!
        — Не знаю. У этих новых: чем мучительней смерть — тем почётнее.
        — Всё,  — махнул рукой Толман,  — на сегодня хватит!
        Карачун поклонился и пошел к выходу.
        — Да, вот еще,  — крикнул ему вслед Толман,  — пришли ко мне наложницу. Пусть согреет постель.
        — Слушаюсь, господин!
        Откинув полог, Карачун вышел из юрты повелителя. Долго этой ночью не мог уснуть Толман. Переворачивался с боку на бок, считал в уме коней, но долгожданный сон не хотел почтить своим присутствием ханского отпрыска. Только перед самым рассветом удалось ему задремать. Едва только его веки смежились, он увидел странный сон: мрачная серая равнина, исчезающая за горизонтом, сливающаяся с таким же свинцово-серым небом. Солнца нет, словно его не существует. Голая пыльная земля. Нет даже жухлой травы. И посреди всего этого уныния, величиной в три человеческих роста, возвышатся золотой идол. Точно такой же, но маленький, лежит сейчас у Толмана в юрте. Черты идола расплылись, и через мгновенье перед ошеломленным ханом стоял живой великан, поразительно похожий на золотое изваяние. Исполин неподвижно стоял и смотрел на Толмана. Глаза гиганта полыхали неземным пламенем преисподней, и хану казалось, что пламя выжигает его изнутри. Страх стеганул его своей обжигающей плетью. Лоб покрылся испариной, во рту пересохло и судорогой свело живот. Разлепив пересохшие губы, он робко спросил:
        — Кто ты? Чем я прогневал богов, что попал в преисподнюю раньше времени?
        Исполин презрительно рассмеялся. Смех его походил на раскаты грома.
        — Жалкий червяк! Какое мне дело до твоих кривоногих богов, ибо я сам бог! Запомни слизняк — бог!!! Мор моё имя! Ты здесь потому, что у тебя мой единственный идол.
        — Хочешь, я отдам его старику, у которого отнял…
        — Глупец!!!  — взревел Мор, с такой силой, что порыв ветра опрокинул Толмана на спину.  — Зачем жалкому старикашке моё покровительство и помощь? Тебе неслыханно повезло! Это твой шанс!
        Толман поднялся с земли.
        — Шанс? Зачем я понадобился такому могущественному богу?
        — Не скрою, от тебя мне тоже кое-что нужно.
        Толман больше не трясся — страх отступил. Принцип: ты — мне, я — тебе, был ему хорошо известен.
        — Что можешь ты дать мне? Почему я должен отринуть своих богов, которым веками поклонялись мои предки?
        — Ты сам ответил на свой вопрос! Что дали тебе твои хвалёные боги? Ничего! Так нужны ли они? Я могу дать тебе все! Богатство! Самые прекрасные женщины будут твоими! И главное — власть! Власть, это когда от твоей прихоти зависит судьба других! Хочешь — придавишь сильнее, а можешь и слегка отпустить. Ты хозяин!
        Толман больше не раздумывал, ведь демон обещал ему всё, к чему он так давно и безуспешно стремился:
        — Что требуется от меня, великий бог!
        Мор взревел с такой силой, что дрогнула земля и пыль закрыла небо:
        — Жертва!!!
        — Я принесу тебе в жертву лучшего коня…
        — Коня?!! Ты наверно не понял,  — Мор захохотал.  — Мне нужна человеческая жертва…жертва…жертва…
        Толман вскрикнул и проснулся. Он опять находился в своей юрте.
        — Неужели это всё только сон,  — подумал со страхом Толман.  — Нет! Всё было настолько реально…Чуждый бог обещал ему все прелести жизни, в обмен на такую малость — чью-нибудь жизнь. Принести жертву этому богу для Толмана не составило бы труда, но… Но больше всего его страшил гнев родных племенных богов.
        — Мало — ли, что Мор там наобещал! Сможет ли он его защитить от их гнева?  — думал Толман, ворочаясь на теплых шкурах.
        Рядом противно сопела наложница. Её мерный сап раздражал и нервировал хана. Бессознательно Толман нащупал нож лежащий в изголовье. Взяв в руки оружие, он понял, что пойдет до конца по тропинке, указанной древним демоном. Приняв решение, хан с силой вонзил нож в грудь спящей рабыни, предварительно зажав ей рот. Та вздрогнула и забилась в конвульсиях. Это продолжалось недолго, вскоре она затихла навсегда. Отточенным движением Толман распластал грудь наложницы. Недрогнувшей рукой вырвал её трепыхающееся сердце. Запах крови пьянил лучше всякого кумыса. На заплетающихся ногах, с ног до головы забрызганный кровью, Толман подошёл к золотому идолу. Упав перед ним на колени, хан положил к его ногам всё еще слегка бьющееся сердце рабыни. Затем окровавленными пальцами он провёл по его губам:
        — Жертвую Мору!
        Глаза идола открылись, полыхнув ярким огнём. И хан услышал слова древнего демона:
        — Жертва принята!
        После этих слов силы покинули хана. Он без чувств упал к ногам своего нового божества.

* * *

        Несчастный странник, связанный по рукам и ногам, лежал неподвижно всю ночь. По приказу хана его оставили в живых до утра дожидаться своей невесёлой участи. Вытащив старика из юрты повелителя, стражники грубо кинули его на пыльную степную землю вблизи сторожевого костра, вволю попинав лазутчика ногами. Ближе к рассвету старик заворочался, но бдительная стража, утомлённая бессонной ночью, не обратила на него никакого внимания. Глаза пленника широко раскрылись, в них вместо зрачков бушевал всепожирающий пекленский жар.
        — Жертва принята,  — сказал он, легко поднимаясь на ноги.
        Жалкие путы рассыпались в прах, им не под силу удержать возродившегося Мора. Стражники опешили. С земли вместо убогого немощного старика поднялся грозный великан. Заминка длилась недолго — сказывалась выучка. Уже через мгновение стражи обнажили кривые сабли и с жутким воем бросились в атаку. Мор лишь презрительно скривил губы. Первого стража он сломал играючи, только дабы почувствовать вновь обретенную силу. Калечить и убивать свою будущую паству он не хотел. От второго отмахнулся словно от надоедливой мухи, но и от этого удара воин отлетел от бога на несколько саженей и замер в неподвижности. Только третьему стражу удалось достать Мора саблей… но отточенный булат не встретил на своём пути никакого сопротивления, великан исчез, словно его никогда и не было. Только лежащие неподвижно тела свидетельствовали о недавней схватке.
        — Повелитель!
        Карачун ворвался в шатёр Толмана словно ураган.
        — Лазутчик сбежал! Убил стражу…  — он осёкся.
        Выпотрошенная рабыня и окровавленное тело Толмана, лежащего навзничь, привело его в ужас. Телохранитель, потеряв голову, кинулся к своему господину. Бережно перевернув его на спину, Карачун приложил ухо к залитой кровью груди хана. Сердце билось — повелитель жив. Толман с трудом открыл глаза: вокруг всё плыло. Наконец, ему удалось задержать взгляд на лице Карачуна.
        — Это ты,  — с облегчением прошептал хан.
        — Господин, что случилось?  — взволнованный голос Карачуна дрожал.
        — Позже… позже расскажу. А сейчас распорядись… пусть здесь уберут!
        Он вяло кивнул головой в сторону мертвой наложницы.
        Весь последующий день Толман не находил себе места. Его до дрожи в коленях страшил гнев покровителей рода. Но богам как всегда не было дела до пятнадцатого сына хана Кури. Небо не обрушилось на землю, его не сожгло небесным огнём, не растоптала копытами повелительница лошадей. Одним словом, с ним ничего не случилось. Боги не замечали столь мелкую букашку, или не хотели замечать. Но на всякий случай Толман не выходил из своего шатра весь день, с нетерпением дожидаясь ночи. И вот долгожданная накрыла своим черным покрывалом землю. Сон не шел к Толману, сказывалось напряжение прошедшего дня. Хан долго ворочался, пока его взгляд не упал на золотого идола.
        — Приди!  — воззвал Толман к Мору, и в следующее мгновенье провалился в глубокий сон.
        Снова мрачная серая пустошь ни капли не изменившаяся с прошлого раза. На этот раз Толман стоял у подножия величественного костяного трона, искусно украшенного страшными резными масками духов тьмы. На троне восседал Мор. Увидев хана, он радушно улыбнулся:
        — Ты принял верное решение хан Толман! Если ты будешь и дальше слушать меня, то я могу предсказать твое недалёкое будущее: хан объединенных печенежских плёмен, великий завоеватель, и прочая, прочая, прочая… Но для достижения этого нужно вот что…



        Глава 7

        Холодный ночной ветер разорвал клочья тумана, и взорам изумленных путников предстал частокол. Толстые нетесаные бревна частокола венчали многочисленные черепа: человечьи, лосиные, медвежьи и волчьи, даже какие-то неведомые, коих было больше. Черепа светились в темноте мертвенным голубым светом, напоминая лесные бродячие огоньки.
        — Вот тебе и костерок,  — пробормотал Кожемяка,  — никак на Ягу наткнулись!
        — Яга не Яга, но не простой человек здесь живёт!
        — Сожрёт, как пить дать, сожрёт!  — расстроился Никита.
        — Двум смертям не бывать…  — хорохорился Морозко.  — Пошли что ли?
        На поперечной балке ворот висела огромная желтая черепушка, увенчанная острыми рогами, которые росли, как ни странно, прямо из пасти. Едва только друзья приблизились к воротам, глазницы черепа ярко загорелись.
        — Слышь, Морозко,  — прошептал Кожемяка,  — эта зверюга нас разглядывает.
        — Разглядывает,  — согласился парень.  — Только не зверюга, а сам хозяин сейчас ее глазами смотрит.
        Вдруг запор ворот громко щелкнул и дверь, противно скрипнув, распахнулась.
        — Смотри-ка, приглашает нас хозяин,  — удивленно произнёс Морозко.
        Никита в нерешительности мялся перед открытой дверью.
        — А мне чего-то не по себе! Превратит он нас в жаб или червей…
        — Не дрейфь!  — Морозко уже переступил порог.  — Что-то подсказывает мне — всё нормально будет!
        — Тебе виднее,  — нехотя согласился Никита,  — ты ж всё-таки волхв, хоть и не доученный.
        И словно бык на бойню понуро пошёл вслед за другом.
        Дом за оградой был маленький и неказистый, сложенный, как и частокол из нетесаных брёвен. На ветхом крылечке сидела старушка. Ничего страшного в её облике не было, скорее наоборот, она глядела на путешественников словно мать на неразумные чада.
        — Гости дорогие пожаловали!  — весело произнесла старушка.  — Давненько у меня человечьим духом не пахло!
        Она мило улыбнулась, блеснув двумя рядами ровных, ослепительно белых зубов, так не вязавшихся с её возрастом. Все так же мило улыбаясь, она поинтересовалась:
        — Долю пытаем, а хлопцы?
        Друзья поклонились старухе до земли.
        — Исполать тебе, бабушка!
        — Ты уж прости нас, бабуля, что незваными гостями к тебе явились,  — вежливо сказал Морозко.  — Но раз уж мы здесь, то давай, как положено — накорми, в баньке помой, спать уложи, а потом уже и спрашивай…
        — Молод ты ишшо меня учить,  — перебила парня старуха.  — А где, кем и что положено, я и без тебя знаю!
        Она легко поднялась, словно молодуха, и приглашающим жестом поманила парней за собой:
        — Проходите гости дорогие! Чем богаты, тем и рады!
        И исчезла в пугающей темноте дверного проема.
        — А ну как сожрет?  — прошептал Кожемяка.  — Зубы видел?
        — А! Пропадать так с музыкой!
        Махнув рукой, Морозко нагнулся, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, и тоже исчез в темноте.
        — Была — ни была!  — решился Кожемяка.
        — Стой!  — остановил его властный окрик хозяйки.  — Нечего в дом эту железяку тащить!
        Никита вздрогнул и остановился.
        — У крыльца оставь! Бывший хозяин её мне известен. Никогда он мне не нравился, шаромыга этот, как впрочем, и сестренка его — Марена! Так что меч сымай, или во дворе ночевать будешь!
        Никита немного подумал, затем решительно сбросил лямки перевязи с плеч. Но оставлять чудесное оружие без присмотра не хотелось.
        — Не боись! Никто твою железку не возьмёт!  — успокоила старуха.  — Себе дороже. Так, где — же… ага вот,  — внутри хатку озарил неровный свет лампы. -
        … и не дай тебе, что б сюды бывший хозяин припёрси! Ничего хорошего из этого не выйдет!
        — Не припрётся,  — встрял Кожемяка,  — я его мертвым видел!
        — Не смеши,  — фыркнула старуха,  — боги не умирают… хотя давненько о нём слышно не было.
        — Да не сойти мне с этого места!  — обиделся Кожемяка.  — Своими руками из его скрюченных пальцев меч выковыривал! Ни капли жизни в нём не осталось — труха одна!
        — Правда, бабушка,  — подтвердил Морозко.
        — Ладно, забыли. А то вспомни Мора, он и появится. А лучше б выкинул ты эту дрянь!  — посоветовала она.  — Ну не хочешь — дело твоё, бросай её у крыльца и заходи. Накормлю вас горемычных.
        Внутри избушка была чистой и опрятной. Большая печь с лежанкой, лавки стол — всё как у людей. Удивило друзей отсутствие в избушке колдовских принадлежностей: трав чародейных, лягух сушёных, летучих мышей толчёных и другие причиндалов, коих у всякой уважающей себя ведьмы должно быть в изобилии.
        — Садитесь, гости дорогие!  — пропела бабка, указывая приятелям на лавку.  — Давненько ко мне никто не захаживал,  — суетилась она возле печи, открывая заслонку.
        В нос приятелям шибанул одуряющий запах печёной утки и разваристой гречневой каши. Бабка ловко подцепила горшок ухватом и поставила его перед носом оголодавших парней. Их желудки радостно взвыли, а руки сами потянулись к истекающей жиром утке. Но голод не помешал приятелям заметить, что в печи углей не было. Но это их не испугало: они наперебой отрывали куски сочного мяса и забрасывали их в бездонные глубины урчащих желудков. Вмиг от утки не осталось и костей. Настал черёд гречневой каши. Ложки мелькали с удивительной быстротой, сталкивались в чугунке и дальше продолжали свой путь. Под весёлый перестук ложек старушка вышла из избы. Когда с кашей было покончено, парни, сыто рыгнув, отвалились от стола.
        — Ну, горемыки, червячка заморили?  — стоя на пороге, спросила старуха.  — Банька готова уж, опосля покушаем по-настоящему!
        Она в предвкушении потерла руку об руку и вышла из избушки.
        — Чего это она откушает по-настоящему?  — судорожно сглотнув остатки каши, прошептал Никита.  — Уж не нами ли закусить собралась? Сначала накормит, помоет, а потом сожрёт с потрохами — благо чистые, да еще и гречкой нашпигованные!
        — А мне она наоборот такой миленькой старушкой показалась,  — не согласился Морозко.
        — Сожрёт, точно сожрёт! Ладно, пойдём в баньке перед смертью попаримся!  — набрался решимости Никита и встал из-за стола.  — Хоть в навье царство чистыми придём!
        — А я, Никита, как-то баньку не очень, это… уважаю. Жарко там, дышать нечем… Лучше иди-ка ты один! Я тебя здесь подожду.
        — Ты чего это, друга одного хочешь бросить? Если вместе, то вместе до конца…Давай, не упрямься, банька это… это ух…
        Он выдернул Морозку из-за стола, и они вместе вышли на улицу.
        Туман, преследовавший друзей на болоте, рассеялся. Луна поливала землю бледным светом, однако вокруг было сносно видно. Из баньки уже вовсю валил дым.
        — Ты, бабуль, по черному топишь чего — ли?  — поинтересовался Кожемяка.
        — По чёрному, внучек, по черному,  — в тон ему отвечала старуха.  — Путную печурку сложить некому — одинокая я!
        — Ладно, бабка, завтра поможем тебе: и печурку сварганим, сруб колодезный сгнивший поправим. Ну и еще чего по мелочи…
        — Ой спасибо, ребятки,  — заохала старуха.  — Ну вы айдате мойтеся, а я чего ить на стол соберу,  — с этими слова она исчезла в избушке.
        — Ну и наобещал ты со страху,  — толкнув локтем в бок Никиту, рассмеялся Морозко.
        — Ничего не со страху,  — начал отпираться Кожемяка.  — Просто бабку пожалел, тяжко ей одной в этакой глуши. Ну и к тому же подумает — жрать нас или мы так больше пользы принесём. А то вполне могла в баньке этой и зажарить. Вона как натопила.
        — Во, во! И я о том же! Ну её эту баньку. В речушке какой-нибудь…
        — Не ной, Морозко! Я тя еще научу, как парится надо. Пошли, прогорело вроде уже — не дымит.
        Они вошли в малюсенький предбанничек и начали сбрасывать грязную одежду в угол, на лавку.
        — Помоемся и одежонку заодно простирнем,  — сказал Никита, бросая грязные портки в общую кучу.
        К удивлению парней, куча грязного белья ожила и заговорила человеческим голосом.
        — Носит тута всяких побирушек,  — ворчала куча,  — а им еще баньку истопи, нешто у самих руки отвалятся!
        Из вороха белья показался грязный спутанный ком давно немытых волос. Затем нечёсаная бороденка. Лица видно не было, только глаза сердито сверкали из-под сальных волос. Наконец, раскидав остатки грязной одежды, перед друзьями предстал во всей своей красе маленький, костлявый покрытый копотью человечек. Он был совершенно гол, если не считать одеждой всё ту же нечесаную бороду.
        — О! А это чё за явление?  — тыча пальцем в человечка, спросил Кожемяка.  — Ты откель такой взялся?
        — Сам ты явление!  — обиделся человечек.  — Живу я здесь. А вот вы на мою голову откуда свалились?
        — Так ты банник!  — хлопнув себя по лбу, догадался Морозко.
        — Да, банник!  — недовольным голосом ответил старичок.  — И это моя баня…
        — А если ты банник,  — перебил старичка Никита,  — то чего грязный такой!  — В бане ведь живешь! А! Ты наверно ленивый банник…
        — Сам ты ленивый,  — обиделся старичок.  — Бабка почитай лет сто уж как баню не топила! Когда уж тут помыться?
        — А сам чего не истопишь? Да и бабку бы помыл,  — подначивал банника Кожемяка.
        — Не положено мне баню топить!  — напыжившись, ответил старичок.  — Ты видел где-нибудь, чтобы банники сами баню топили?
        Никита в задумчивости почесал затылок:
        — Не-а, не видел.
        — Вот то-то и оно, что не видел!
        — А по-твоему лучше грязью зарасти, но дождаться пока другой истопит?
        — Ну, не знаю…
        Банник задумался, почухал сначала спину о покрытую копотью стенку бани, затем залез грязной пятерней в волосы и с остервенением начал чесать голову.
        — Вон, словно пёс шелудивый чешешься,  — уличил Банника Кожемяка,  — помыться тебе нужно, и чем скорее, тем лучше!
        — И не говори,  — продолжая чесаться, согласился старичок,  — пойдём, хватанём парку!
        Он скрылся в парилке.
        — Давай, Морозко, присоединяйся!  — сказал Кожемяка, и клубы пара окутали его со всех сторон.
        Морозко помялся.
        — А, была не была,  — решил он, и вошел в парилку вслед за Никитой.
        Нестерпимый жар опалил парня. Дышать стало трудно.
        — Чего встал как пень — дверь закрой!  — закричал на него банник.
        — Да закрыл я её, закрыл!  — обливаясь потом, оправдывался в ответ Морозко.
        Банник подошел к двери, проверил.
        — Хм,  — почесал он бороду,  — точно закрыта. Ничего не понимаю, ведь откуда-то дует! Холод, аж до костей пробирает. Щас исправим! Никитушка,  — заорал он во всю глотку,  — поддай родный парку!
        — Ага,  — отозвался Никита, и плеснул на раскалённую каменку ковш воды.
        Струя обжигающего пара рванулась от каменки вверх, не давая Морозке вздохнуть. Больше терпеть эту муку не было сил: всё вокруг завертелось с ужасной скоростью, и он рухнул на пол.
        Очнулся Морозко от струи ледяной воды, льющейся на него сверху.
        — Ты смотри,  — удивлялся банник,  — и как еще он решился в баню зайти? А я всё думал, откуда дует, откуда холод? Так это от тебя, паря, холодом веет!
        Банник поскользнулся и, нелепо взмахнув руками, распластался возле лежащего на спине парня.
        — Ты поглянь,  — ворчал банник,  — с трудом поднимаясь на ноги,  — во чё ты мне баню превратил!
        Морозко приподнялся и огляделся по сторонам. Пол бани был сплошь покрыт тонким слоем льда, на стенах выступила изморозь, с потолка свисали сосульки. Банник стучал зубами и трясся от холода.
        — А я только во вкус вошел…, - он подбежал к печке.  — Эх, еще тлеют уголёчки,  — обрадовался банник,  — ща раздуем.
        — Прости меня, дурака, что тебя в баню поволок,  — виновато произнес Кожемяка.  — Не знал я, что так выйдет!
        — Да ладно, мне уже лучше! Я тоже хорош: знал ведь, что нельзя,  — успокаивал Морозко друга.
        Он поднялся и вылил на себя еще ковш холодной воды.
        — Ты иди. Вон банник уже опять печку раскочегарил… На всю жизнь, наверное, напарился.
        А я лучше на улице посижу.
        Морозко вышел во двор, уселся на колоду для рубки дров. Прохладный ночной ветерок принёс долгожданное облегчение. Парень тяжело вздохнул, вспоминая Силивёрста.
        — Где-то сейчас мой старик? Как ему там в ирие? Узнать бы!
        Горестные мысли Морозки развеяли весёлые крики, доносившиеся из бани:
        — А ну наподдай…Эх хорошо… Веничком шибче давай… А-а-а сварил старый чёрт!
        Дверь баньки распахнулась, и из нее вылетел красный как варёный рак Никита. Без долгих раздумий он сиганул в бочку с холодной дождевой водой, что стояла неподалеку. Следом за Кожемякой в дверях появился банник с веником в руке. Его сухое, костлявое тело, облепленное березовыми листочками, было вишнёвого цвета. Смытая вековая грязь, копоть и сажа, а также вернувшийся банный дух, преобразили старичка. Теперь это был настоящий банник, а не грязное ворчливое существо, каким его встретили друзья еще совсем недавно.
        — Знатно! Я словно ожил!  — обрадовано сообщил старичок.  — Ну, парни, спасли вы меня! Ещё сотня — другая лет, и всё — кони б двинул. Никита,  — позвал он,  — вылазь из кадушки, я тебе сейчас третий пар покажу… Чуть не забыл,  — он сунул в руки Морозки запотевшую крынку,  — держи, паря, квасок. Очень помогает. У самого Квасира как-то выменял на березовый веник — самостёг…квас в крынке никогда не кончается…
        Морозко приложился к горшку. Напиток действительно был отменным: освежающим и приятным на вкус. Морозко поглощал его огромными глотками. Наконец напившись, он заглянул в горшок. Банник не обманул, тот был полон, словно из него и не пили.
        — Вещь!  — сказал Морозко, возвращая горшок хозяину.
        Никита, словно кит, выскочил из бочки, расплескав половину её содержимого.
        — Дай-ка и мне попробовать кваску!
        Кожемяка ухватив крынку обеими руками, присосался к ней, словно вурдалак к своей жертве. Его кадык мощно дёргался в такт глоткам. Он пил с такой жадностью, словно собирался выпить океан. Однако когда он оторвался от кувшина, тот был снова полон. Никита стряхнул с курчавой бородёнки капли кваса.
        — Ух, здорово! Словно заново родился!
        — Раз родился,  — закричал банник и потряс веником,  — продолжим!
        — Продолжим!  — подхватил Никита.  — Давай, банная нежить, кто кого пересидит.
        Морозко с улыбкой посмотрел им вслед, от давешней печали не осталось и следа.
        Вдоволь напарившись и отмыв дорожную грязь, друзья вновь предстали перед хозяйкой избушки. Едва они переступили порог дома, как почувствовали ароматы угощения. Стол ломился от виданной и невиданной пищи. Пузо, как известно, старого добра не помнит. Не помнило оно и гречку с уткой, съеденную перед баней. Поэтому желудки друзей, не сговариваясь, радостно заурчали в предвкушении очередной трапезы. И чего здесь только не было: зайцы печенные, икра черная и красная, поросёнок с хреном, гусь в яблоках, жаворонки в тесте, грибочки солёные, блинчики фаршированные…
        — Бабуль, откель такое изобилие?  — утирая рукавом слюни, поинтересовался Кожемяка.
        — У нас, женщин, свои секреты,  — лукаво сощурилась хозяйка.
        — Не простая ты старушка! Ох не простая!  — согласился Никита, усаживая за стол.
        — Да чего — там,  — притворно махнула рукой бабка,  — самая обнаковенная. Были, конечно, времена…  — она замолчала, словно погрузилась в воспоминания. А вот вы, ребятки, действительно не простые, особенно ты,  — корявым пальцем старушка указала на Морозку.
        — А чем это я так не прост?  — поинтересовался парень.
        — Как будто сам не знаешь? Старую Лоухи не проведёшь!
        Старушка погрозила Морозке пальцем.
        — Как ты сказала? Лоухи?
        От волнения Морозко вскочил с лавки и чуть не перевернул стол.
        — Да, мой мальчик! Моё имя Лоухи! Мы с тобой почти сродственники. Чувствую я в тебе отголоски силы, некогда принадлежавшей мне.
        Услышав все это, Морозко в страхе отшатнулся. Старушка увидела его реакцию и лишь грустно улыбнулась:
        — Не бойся, я уже не та злобная Лоухи, о которой ты слышал сказки. Всё перегорело, утихло. Хотя признаюсь, когда почувствовала силу, у меня мелькнула шальная мысль… Но нет, это бремя уже не по мне…, - она закрыла глаза, заговорив равномерно, словно предсказывая,  — в последнее время вокруг витает… запах перемен, больших перемен… И я его хорошо чувствую. Мир меняется…он менялся не раз и не два…но сейчас… древним существам, даже богам не остаётся места в новом мире…кто-то приспособиться…но большинство старых сгинет…оставив после себя лишь воспоминания, которые, в конце — концов, сотрёт безжалостное время… Она открыла глаза.
        — А вы чего не кушаете? Рты пораскрывали. Вам это не грозит!
        Никита очнулся и подвинул к себе жареного поросёнка.

* * *

        Утро беспардонно ломилось в затянутое бычьим пузырём маленькое окошко. Наскоро перекусив остатками обильной вчерашней трапезы, парни приступили к выполнению своих обещаний, даденных накануне старухе. Колодезный сруб поправили махом, с крыльцом и крышей тоже долго не возились. А вот с печкой в бане повозиться пришлось, опытом печника никто из них не обладал. Да и еще банник со своими советами… Но с божьей помощью или без нее, ближе к вечеру работа была сделана. Радости банника не было предела:
        — Ну, ребятки, теперь я всем банникам банник!
        От радости старичок подпрыгивал, припевая себе под нос:
        — Истоплю-ка я баньку по белому…Никита, проверим вечерком, каков парок…
        — Извини, старина,  — вздохнул Никита,  — мы вечером уходим.
        — Куды это вы на ночь глядя собралися?  — спросила незаметно подошедшая Лоухи.
        — В дорогу нам пора,  — ответил Морозко.  — Тебе спасибо за кров, за хлеб-соль!
        И они поклонились старушке в ноги.
        — А ты, бабуль, работу принимай,  — перебил друга Никита.
        — Да я и так вижу,  — старушка отёрла выступившие слёзы,  — и вам внучки спасибо! Помогли бабке! Может, и я чем помочь могу?
        — Долгая эта история,  — начал Морозко.
        — Так давай перекусим на дорожку, покуда рассказывать будем,  — предложил Кожемяка.
        — Пойдемте в хату, там всё и расскажете,  — согласилась старуха.

* * *

        Морозко закончил рассказывать и замолчал. Молчала и Лоухи, вспоминая давно ушедшие дни. Наконец, она прервала молчание и, пожевав в раздумье по-стариковски губами, произнесла:
        — Мельница Сампо… Рог изобилия…Я помню алчность, которая овладела тогда мной… И это в расцвет моего могущества! Даже если тебе, Морозко, удастся добыть этот рог…Ты даже не представляешь, какую ношу на себя взвалишь. Но в любом случае помогу я вам, ребятки, уж очень вы мне по нраву пришлись. Перво-наперво, держите,  — она протянула Никите небольшой серый клубок,  — это волшебный клубочек, он вас из леса выведет. Самую лучшую дорогу отыщет, туда, куда вам надобно будет. Бросьте его на землю, и скажите куда вывести, он точно туда и доставит. Очень мало таких вещей в мире осталось, а скоро совсем исчезнут. Так что, берегите клубочек, он вас еще не раз выручит. Есть у меня еще одна вещица, за давностию лет совсем забыла про нее. Великое Ледяное Зеркало. Волшебный кристалл Зимы — детская игрушка по сравнению с ним. Ох, как бесилась Марена, когда не могла его сыскать… Сила в том зеркале великая, древняя… Можно свою судьбу в нём увидеть…
        — А зачем нам свою судьбу знать? Ведь то, что на роду написано, не изменишь!  — встрял Кожемяка.
        — Молод ты ишшо старую Лоухи уму-разуму учить!  — шикнула на него бабка.  — Не всё, что записано Родом в книгу судеб, незыблемо. Я помню троих героев, что перевернули мир… к-хе… вырвав перо власти из клюва самого Рода, не убоявшись тем самым потревожить устои. В древности герои, конечно, покрепче были… Судьбу знать надобно, чтобы в нужный момент крутить ею по-своему усмотрению. Ну, так как, надумали, герои…
        — Надумали!  — в один голос крикнули парни.
        — Тогда ты,  — старуха указала корявым пальцем на Никиту,  — отодвинь в сторону стол. Видишь кольцо?
        — Вижу, отозвался Кожемяка.
        — Поднимай крышку погреба.
        Никита легко поднял крышку. Из подпола пахнуло холодом и сыростью.
        — Ну, так пошли, что — ли?  — спросил Никита, вглядываясь в темноту.
        — Возьми лампу. Вон стоит,  — показала Лоухи.
        Никита взял лампу и первым спрыгнул в подвал. За ним следом Морозко. Последней, по-стариковски кряхтя, в подпол спустилась Лоухи. При тусклом свете лампы путникам открылся огромный погреб, весь заросший паутиной.
        — Вот гадость какая,  — ворчал Никита, безуспешно пытаясь отлепить паутину от лица.
        — Да, давненько я сюда не спускалась,  — согласилась Лоухи.  — Нам туда,  — она показала направление, откуда явственно чувствовался поток холода,  — там почище будет. Не любит паучье племя холода…
        Скудный свет масляной лампы осветил покрытую инеем дверь. Лоухи поднесла руку к двери, что-то пошептала на чудном, неизвестном друзьям языке. С оглушительным треском дверь распахнулась. В подвале заметно похолодало. Держа на вытянутой руке лампу, Никита переступил порог.
        — Лестница здесь. Вниз ведет.
        — Нам туда,  — сказала Лоухи.  — Только осторожней, здесь все ступени оледенели.
        — Точно, тут прям ледник. Мы такой с отцом раз в три года строим, что б мясо хранить.
        Все время, пока они спускались, Морозко молчал. Он чувствовал какое странное единение с этим местом.
        — Что, почувствовал?  — прокаркала рядом Лоухи.  — Ему,  — она кивнула в сторону Никиты,  — этого не понять. Чувствуешь, дышать легче стало? Кровь по жилам быстрее бежит?
        — Чувствую,  — пораженно прошептал Морозко.
        — Какой легче,  — влез опять Никита,  — мороз обжигает, продохнуть трудно! Ухи замерзли, нос отваливается! Давайте поскорее!
        И он побежал по оледеневшим ступенькам словно горный козёл, оставляя за собой клубы морозного пара.
        — Пусть бежит,  — понизив голос, сказала Лоухи,  — хочу я тебе сказать кое-что о мельнице…И чем меньше ушей это услышит, тем лучше,  — и наклонившись к самому уху Морозки, она что — то заговорщически зашептала.
        Наконец, лестница привела их в небольшой, сплошь покрытой льдом, зал. Дальняя стена показалась Морозке удивительно ровной и гладкой. Она не отражала света лампы.
        — Вот оно,  — с нежностью в голосе, произнесла старуха, любовно поглаживая абсолютно гладкую поверхность стены,  — зеркало судеб!
        — Ого, какое оно большое,  — удивился Морозко.
        — А чего в нем ничего не отражается?  — переминаясь с ноги на ногу, что бы согреться, озадачился Никита.
        — Ишь, прыткий какой,  — засмеялась Лоухи.  — Здесь нужно с толком, с расстановкой. Сейчас начнём. Неизвестно откуда, она выудила небольшую желтоватую чашу странной формы. Парни пригляделись повнимательнее.
        — Дак это ж человеческий череп!!!  — словно сговорившись, в один голос закричали они.
        — А то,  — согласилась хозяйка.  — Магия эта древняя… Ну-ка ты,  — она ткнула длинным ногтем в Никиту,  — давай сюды руку.
        — Это зачем еще?
        — Давай, давай! Не спрашивай!  — прикрикнула на него старуха.  — Сейчас узнаешь!
        Никита помялся, но руку всё — таки протянул. Старуха острым, словно нож, ногтем чиркнула по его запястью. Кровь хлынула щедрой струёй, прямо в подставленную чашу, сделанную из человеческого черепа.
        — Ты чего!  — заорал Никита, пытаясь выдернуть руку.
        Но старуха держала на удивление крепко.
        — Не дергайся, дурень!  — зашипела она на Кожемяку.  — Сказано было, древняя магия — крови требует. Да и с тебя не убудет, вон здоровый какой, словно телок.
        Она подождала, покуда чаша не наполниться по самый край, и только потом отпустила Никиту. Тот зажал рану и с интересом продолжал смотреть за происходящим. Бабка что-то гортанно пропела и выплеснула кровь на девственно чистую поверхность зеркала. Кровь моментально впиталась, открывая зрителям удивительную картину: два огромных войска стоят друг против друга словно перед битвой. Картинка была настолько реальной, что казалось, сделай шаг и окажешься в самой гуще событий.
        — Это наше войско,  — узнал Никита,  — а это печенеги!
        Вдруг печенежское войско выплюнуло из своего чрева богатыря, раздетого до пояса. Печенег был не просто огромен, он был великаном. Стоя перед строем своих низкорослых кривоногих соплеменников, он возвышался над ними, словно медведь над сворой собак. Ноги — столбы, огромный живот и заплывшее жиром лицо создавали впечатление неповоротливого увальня. Однако… Ряды печенегов еще раз всколыхнулись и выпустили на этот раз десяток низкорослых печенегов, державших на верёвках разъярённого быка. Вытащив быка из толпы, они отпустили верёвки и растворились в безбрежном море вражеского войска. Налитый кровью взгляд быка остановился на полураздетом батыре. Рогатый взревел и без долгих раздумий бросился в атаку. Толстяк с прытью, которую трудно было от него ожидать, увернулся от бешеного животного, затем схватил его за холку одной рукой, а другой за спину и без видимых усилий, словно ягненка, он поднял над головой тяжёлое животное и с силой бросил его оземь. Бык забился в конвульсиях и вскоре затих: его позвоночник был безжалостно сломан. Печенеги за спиной батыра пришли в движение: что-то орали, размахивали
руками и оружием.
        — Уф,  — шумно выдохнул Никита.  — Как он его поломал! Я бы так не сумел…
        И замолк. Из строя русичей, дотоле стоявших тихо и неподвижно, вперед вышел воин, так же раздетый до пояса. Он был рослым и крепким, однако по сравнению с толстым печенегом, выглядел младенцем. Поединщики начали сближаться.
        — Никита! Это ж ты!!  — закричал Морозко, узнав в поединщике русичей Кожемяку.
        — Да узнал я себя. Только,  — Никита показал на зеркало,  — я…старше…
        Поединщики стали сближаться, пока, наконец, не остановились друг против друга. Печенег нависал над Никитой словно скала. Кочевники бесновались, подбадривая своего богатыря. Русичи стояли молча, как будто боялись за исход поединка — с первого взгляда казалось, что силы бойцов неравны. Печенег раздувался, раздувался, затем страшно заревел. Он обхватил Никиту своими ручищами, пытаясь оторвать его от земли как перед этим быка. Лицо Никиты, который был сейчас на поле боя, исказилось от боли. И все…Видение исчезло. Зеркало вновь засияло первозданной чистотой. Несмотря на жуткий мороз, Никита вспотел. На его лбу огромными каплями выступила испарина. От разгорячённого тела шёл пар.
        — Чего у них другого поединщика не было?  — вытирая трясущейся рукой пот со лба, промямлил Никита.  — А где Илья, Добрыня, другие богатыри киевские, что у князя в Золотой Палате гуляют? Куда мне, мужику лапотному, супротив них?
        — Это твой рок, только твой!  — произнесла Лоухи.  — Можешь принять его как есть, можешь бороться с ним…Если ты судьбой вертишь, а не судьба тобою…
        Лоухи повернулась к Морозке.
        — Твоя очередь.
        Парень без боязни протянул руку старухе. Процедура повторилась. Костяная чаша вновь была наполнена до краев. Зеркало, как и в первый раз, приняло свою жертву, явив зрителям новую картинку. Зима. Снег, хлопьями падающий на заснеженную землю. По свинцово- серому небу несется белоснежная тройка лошадей.
        — Узнаю лошадок,  — хихикнула Лоухи,  — вот только возница мне незнаком. Хотя постой…
        Неожиданно картинка исчезла.
        — Это всё что — ли?  — с досадой в голосе протянул Морозко.  — Только я ничего не понял…ну показало оно,  — он указал на зеркало,  — летающие сани, а дальше чего?
        Он в недоумении развел руками.
        — Знать судьба твоя такая, непонятная,  — отозвалась Лоухи.
        — Д — давайте наверх быстрее,  — клацая зубами от холода, попросил Никита.  — Так и ок — к - кочуриться недолго!
        Никита приплясывал на месте, хлопая себя руками по бокам.
        — Ладно, дело сделано,  — проворчала бабка, явно не желая уходить от чудесного зеркала.  — А то ить и прям, замерзнет бедолага!
        После этих слов, Кожемяка без промедления рванул вверх по обледенелой лестнице. Несколько раз поскользнулся и упал, оглашая лестницу потоком отборных ругательств, но все-таки выбрался наверх с горем пополам. Морозко и Лоухи неспешно шествовали вслед за Никитой, обсуждая какие-то свои тайны. Наконец, все снова очутились наверху, в избушке Лоухи.
        — А, явились,  — произнес появившийся на пороге банник.  — Я тут харчей собрал парням в дорогу!
        Он потряс пузатым мешком.
        — Самая нужная вещь в дороге: это хороший харч!  — с довольным видом подытожил банник.
        — Спасибо, друже!  — поблагодарил его Никита.  — Харч в дороге это…ну… ты понимаешь…
        Затем парни поклонились в ноги старой Лоухи:
        — Спасибо, бабушка, за хлеб, за соль, за помощь…
        — Да, чего уж там,  — отмахнулась старуха,  — вы мне тоже добре пособили! А сейчас присядем на дорожку.
        Они сели. В избушке воцарилась тишина, прерываемая лишь сопеньем банника, что-то бубнившего себе под нос. Никита прислушался.
        — Ну, вот,  — ворчал банник,  — уходют. В кои-то веки так душевно было.
        — Да не переживай ты так, дед!
        Никита обнял банника как родного.
        — Баньку-то в порядке содержи, а то, глядишь, нагрянем в гости нежданно — негаданно!
        — Ну уж нежданно не получиться!  — банник расплылся в довольной улыбке.  — Я вас таперича всегда ждать буду. Энто вы не забывайте стариков: почаще наведвайтеся. А мы уж завсегда вас примем,  — сказал он и замолчал.
        — Ну, прощевайте, что ли!  — сказал Морозко, поднимаясь с лавки и низко кланяясь.  — Не поминайте лихом! Пора нам.
        — Пора!  — поддержал его Никита, вставая.  — Спасибо хозяева дорогие,  — сказал он с поклоном,  — обогрели, накормили.
        Все вместе вышли из избы во двор. Морозко бросил клубок на землю:
        — Выводи, родной! В Киев нам надобно!
        Клубок лежал без движения.
        — Может, волшба из него вся вышла за давностию лет?  — предположил Никита.
        — Ну уж,  — усмехнулась бабка.  — Старые ведуны не чета нынешним. Он смотри,  — она ткнула корявым узловатым пальцем в клубок,  — шевелиться.
        Клубочек немного покрутился на месте, словно определяя направление, затем неспешно покатился в сторону леса. Путники махнули на прощанье и двинулись за волшебным проводником.



        Глава 8

        И вечный пир, покой нам только сниться. Великий князь тяжело вздохнул и отвернулся: ему опротивело созерцать пьяные рожи богатырей. Владимир поднялся из-за стола и подошел к островерхому резному окошку. Перед ним во всей красе расстилался стольный Киев-град. Сердце радостно застучало, ведь этот город находится под его сильной рукой. Никому до Владимира не удавалось собрать вокруг княжеского стола столько могучих богатырей, даже овеянному легендами Святославу. Князь обернулся, окинув взглядом просторную палату. Радостное настроение вмиг улетучилось. Да, у его стола вся сила Руси, да какая… даже массивные лавки, вытесанные из цельных дубов, ломятся под тяжестью этой силы. Владимир криво усмехнулся, усаживаясь на свое законное место:
        — Что-что, а пить-есть здесь умеют. И не только пить-есть, но и языками чесать. Вон Фарлаф, трёх Боянов перепоет! И всё у него так складно выходит, и не повторился сегодня ни разу…
        — Ты чего, княже, такой смурной сидишь?  — окликнул князя подвыпивший Претич.
        Воевода небрежно держал в одной руке полуведерную чару хмельного меда, наполненную до краёв, и при этом умудрялся не пролить ни капли. Ушедший с головой в свои мысли, князь вздрогнул.
        — А это ты,  — отмахнулся он от Претича словно от назойливой мухи,  — не мешай!
        — Здрав будь, княже!  — не обращая внимания на плохое настроение князя, заревел воевода и запрокинул чару.
        Претич шумно глотал, а чара стремительно пустела. По длинным седым усам воеводы стекали на грудь ручейки браги, но он не замечал этого. Наконец, Претич оторвался от чары и с размаху впечатал бронзовую ножку сосуда в стол.
        — Эх, хороша!  — крякнул он с наслаждением.
        — Куда в него столько лезет?  — с удивлением подумал Владимир.  — И ведь не пьян еще,  — определил он намётанным глазом,  — все его пошатывания — это так, для отвода глаз. Пусть все зрят: воевода такой же, как и все остальные. Так же пьет в три горла, а жрет так и вовсе… Ох, хитёр, старый лис, хитёр!
        Претич отёр тыльной стороной ладони мокрые усы и пристально посмотрел князю в глаза.
        — Так в чём кручина, князь?  — спросил он Владимира совершенно трезвым голосом.  — Надрали ляхам задницу? Надрали! Червенские земли теперь твои? Твои! Так чего же тебе еще? Радуйся!
        — Что-то нерадостно мне как-то. Это сегодня мы ляхам задницу надрали, а завтра они всё взад вернут! И все наши заставы и посты, для них тьфу, мелочь. Сметут и не заметят!
        — Так за чем дело стало?  — удивился Претич.  — Нужно союзниками на местах обзаводиться. Литовцы, например, давно с ляхами на ножах, жмудины тожа. Пускай они за ляхами и последят.
        — То-то и оно: чем жмудинов на свою сторону приманить?
        — Чем?  — не поверил Претич.  — Удивляюсь я тебе, княже! Ты часом не болен? Давай, переставай хандрить! Соберись!
        — Пытаюсь, Претич! Но как гляну вокруг, выть аки псу хочется!
        Претич удивлённо приподнял одну бровь:
        — Не понял! Поясни, князь, мне неразумному.
        Владимир развёл руками:
        — Да ты сам внимательнее посмотри, Претич!
        Претич неопределенно поджал плечами:
        — Пир, как пир. Как и положено у нас на Руси — горой.
        В дальнем углу палаты кто-то хриплым голосом затянул походную песню, её подхватили, заорали лужёными глотками, так что посуда на столе начала звенеть и подпрыгивать. Збыслав Мешкович отбивал такт большой обглоданной костью и, не рассчитав замах, заехал ей в глаз мрачному Якуну. Тот не стерпел и ответил. Драка, словно лесной пожар, пробежала по рядам пирующих, изрядно их проредив. Кто — то из витязей спал мордой в тарелке, пуская слюни. Кто-то, не выдержав непосильных возлияний, валялся под столом вместе с собаками. Владимир болезненно скривился:
        — И это моя сила? Моя гордость? Лучшие из лучших? Они даже пить-то как следует не умеют!
        — Сопляки они ишшо — меры не знают!  — заступился за пирующих витязей воевода.  — Вот завтра проспятся, тады другой разговор! А лучшие, сам знаешь, долго по пирам не сидят! Заставы, кордоны…
        — А-а-а!  — Владимир обречённо махнул рукой.
        — Какая муха тебя сегодня укусила, великий князь?  — полюбопытствовал воевода.
        — Сон плохой видел, не с той ноги встал…  — Князь не успел договорить, когда пьяный гомон прорезал хвастливый возглас:
        — Да я ентих Смоков, по десятку в пучок…ик…и на ярмарке…скоморохам подарил, пусть честной народ…ик…тешат…
        — А я…я!  — перебил говоруна еще один хвастун,  — яйцо кощеево, единственное, от…ото…отобрвал…
        Вокруг заржали, а хвастунов понесло — со всех сторон уже слышались пьяные выкрики один громче другого:
        — А я…
        — Нет, я…
        — Да ты послушай…
        Владимир потемнел лицом. В глазах сверкнули молнии. Он вскочил с резного кресла, и, заглушая пьяный гомон, заорал, словно на поле боя:
        — Идите!!! И сделайте руками то, что сотворили языками!!!
        Князь вскочил и в раздражении покинул Золотую Палату. После его ухода воцарилась гнетущая тишина. В коридоре Претич догнал князя.
        — Круто ты с ними! Они ить как дети малые…
        — Пусть,  — зло перебил воеводу Владимир,  — прежде сто раз подумают, чем брякнуть что-либо!
        — Так не со зла ведь! Завтра проспятся…
        — Пьяный проспится,  — опять перебил Претича князь,  — дурак — никогда! Это им наука: чтоб не бросали попусту слова на ветер! И всё — забыли об этом! Сейчас голова не о том болит. Так чего ты там с ляхами предлагал?
        — Да всё ж тут просто: у Литовского королька две дочки на выданье. Засылай сватов. Женишься — вот тебе и союзник-сродственник. А у тебя все равно ентих жён, что у юродивого вшей. Некоторых ты даже и в лицо, наверно, не видел. Так, что одной больше, одной меньше…
        — В лицо, может, и не видел,  — усмехнулся Владимир,  — но всё остальное, уж поверь мне, рассмотрел!
        Претич громко заржал, словно сытый жеребец.
        — Литовцев мы потом, позже, прищучим,  — тем временем продолжал князь,  — придумаем чего-нибудь! А сейчас ты прав — зашлем сватов. Так,  — он почесал бритый затылок,  — кого послать?
        — Тут,  — сказал Претич, многозначительно подняв указательный палец,  — подход нужон! Пошли Дуная. Он литовскому корольку почитай несколько лет служил верой и правдой. Обычаи, людёв нужных знает не понаслышке. Лучшего свата и не сыскать…
        — Постой!  — перебил князь Претича.  — Это какой Дунай? Побратим Добрыни?
        — А то!  — довольно фыркнул Претич.  — Он самый!
        — Ты думаешь, ему можно верить?  — Владимир пристально посмотрел воеводе в глаза.
        — Думаю, можно,  — отозвался Претич.  — Он тебе на верность присягал. А такие просто так клятвы не нарушают! Да к тому же за него Добрыня поручился. А что молод, да горяч, с кем не бывает.
        — Знаешь, что я сделаю?  — спросил воеводу Владимир.
        Воевода отрицательно качнул головой.
        — С Дунаем Добрыню пошлю,  — Владимир усмехнулся,  — присмотрит за ним, если что. Развеется. А то я гляжу, Киев его томит! На пирах его не видно! Скоро разговоры пойдут, что князя чурается, видеть не хочет! А так при деле! Не гоже лучшему богатырю земли Русской без дела сидеть! Не гоже! Все! Решено! Пускай собирается!  — отрывисто приказал князь.  — А ты, Претич, найди Дуная! К Добрыне гонца послать не забудь! Да передай, чтоб не мешкали! Время нынче дорого!

* * *

        Добротный терем в три поверха, почитай в трех шагах от княжьего, две конюшни, пять амбаров. В подвалах, скрынях, сундуках разного добра навалом. Да и как же иначе, ведь он, Добрыня, у самого кормила власти. Второй после великого князя. А ведь еще совсем недавно кем он был? Никем — безродный раб! Хотя насчет безродности, это еще бабка надвое сказала. Сын древлянского князя Мала, да не простого, а светлого. Но, судьба в любой момент может круто повернуть. С отцом так и случилось: слабы оказались древляне супротив Киева. Княгиня Ольга взяла Мала в полон. Поселила в Киеве, чтоб на глазах всегда был: мало ли чего еще удумает. Отец первое время хорохорился, затем сник, смирился. Вот и сейчас он сидит, сгорбившись, за столом, все такой же мощный, как и раньше. Но могучие плечи опущены, в глазах уж нет того блеска. Угас боевой задор, испарился, словно утренний туман под лучами жаркого солнца. А ему, Добрыне, пришлось подниматься с самого низа. Все сам, ступенька за ступенькой. И чего он только не хлебнул за свою жизнь. Хотя, может оно и к лучшему: кем бы он стал, сложись жизнь иначе? Удельным князьком
маленького племени, что дальше леса, в котором живёт, ничего не зрит. Так или иначе, он бы не смог долго противостоять растущей мощи Киева. А племяш — молодец, держава под ним крепчает. Тоже почитай своим умом да удалью молодецкой стол киевский под себя взял, не без его, правда, Добрыни, помощи. Матереет волчонок на глазах. Про таких говорят: молодой, да ранний. И судьба его с судьбой самого Добрыни ой как схожа. Жизнь — полоска чёрная, полоска белая… Вот и белая, наконец. Славен Добрыня подвигами своими. Богат. Знатен. Всяк его имя знает. Сам великий князь с ним совет держит, с самыми ответственными поручениями посылает. Дом его — полная чаша. Любящая жена… Что еще для полного счастья надо? Всё есть, всего достиг! Наслаждайся! Но нет, томит что-то…
        Добрыня резко встал. Вышел из-за стола, даже не прикоснувшись к еде. Милена, любящая жена, проводила его горьким понимающим взглядом. Из горницы — на улицу, на свежий воздух. Хотя какой он тут свежий? Эх, полюшко-поле… Нет больше мочи сидеть в четырех тесных стенах. Пусть даже в хоромах, всё равно тесно! Он открыл дверь и на широком крыльце, не княжеском, конечно, у Владимира поболе будет, нос к носу столкнулся к Радькой. Радька, родом из радимичей, названый в честь Радима — их прародителя, был младшим дружинником, но все больше бегал по поручениям князя и воевод. Ударившись о твердую грудь богатыря, Радька пошатнулся и чуть было не упал с высокого крыльца. Но крепкая как кузнечные клещи рука Добрыни мертвой хваткой ухватила Радьку за нарядный кафтан.
        — Ты чего это несёшься, словно ошпаренный?  — рявкнул Добрыня, отпуская парня.  — Чуть не затоптал!
        Отрок оглядел могучую фигуру витязя, нависшую над ним словно утёс, и с сомнением покачал головой.
        — Скорей расшибешься об тебя в лепешку!  — сказал он, тяжело дыша и потирая ушибленное плечо.  — Тверд, словно кремень, даром, что без доспеха!
        — Что за спешка такая?  — требовательно спросил Добрыня.
        — Князь срочно к себе требует!  — выпалил Радька.
        — Зачем?
        — Не могу знать!  — отрапортовал гонец.  — Сказано только, что срочно!
        — Ладно, езжай. Передай, что сейчас буду.
        Радька легко сбежал с крыльца, красиво запрыгнул в седло. Воткнул коню шпоры в бока. Жеребец покосился на седока, недовольно заржал и выскочил со двора в открытые большие ворота. Добрыня немного постоял, подождал, пока осядет пыль. Затем степенно спустился с крыльца. Вошёл в конюшню. Снежок приветствовал хозяина счастливым ржанием. Добрыня ласково потрепал коня по снежно-белой гриве:
        — Застоялся, родной!
        Снежок обнюхивал Добрыню и, довольно пофыркивая, перебирал мягкими губами его русые волосы. Богатырь вывел коня во двор, оседлал. Легко, не касаясь стремян, взлетел в седло. Застоявшийся конь взмыл на дыбы, громко радостно заржал. Тугой ветер ударил в лицо. Широкий двор остался позади. Не успел он опомниться, как уже въезжал на княжий двор. Бросив в руки подбежавшего отрока повод, он неспешно поднялся по ступеням княжеского крыльца. При этом не переставая краем глаза следить, чтобы отрок обошелся со Снежком как следует: остудил, поводив по двору. Стража без вопросов пропустила Добрыню: здесь все знали в лицо прославленного витязя. Внутренние покои терема встретили Добрыню душным липким полумраком. По коридору едва не сбив богатыря с ног, пронесся, зажимая рукой рот, пьяный в дугу дружинник. Добрыня посторонился: только тронь, заблюет с ног до головы.
        — Не добежал!  — усмехнулся Добрыня, слыша, за спиной характерный звук.  — И кто только не вьется вокруг княжьего стола! Шушера разная: стол жратвы, да жбан медовухи — вот их поле боя!
        Со стороны Золотой палаты доносился приглушенный гул, будто неподалёку находился гигантский улей. Да и в Серебряной палате не уступали, то и дело слышались здравицы князю, пьяные песни, хвастливые выкрики. Взмыленные слуги, словно муравьи совали между кухней и пиршественным залом, не успевая подносить всё новые и новые блюда. Добрыня, не останавливаясь, шел прямо в личные покои князя. Открыв приземистую дубовую дверь, витязь пригнулся и прошел внутрь. На большом столе была расстелена карта. Над картой склонились три человека. На звук открывшейся двери они повернулись и посмотрели на вошедшего.
        — Проходи, Добрыня,  — хмуро сказал Владимир,  — давно тебя ждём. Как здоровье? Может, хворь тебя одолела?  — Князь внимательно смотрел на Добрыню в ожидании ответа.
        — Добрыню? Хворь?  — заржал Претич, схватившись за свой необъятный живот.  — Да ты глянь на него: об этого крепыша любая хворь зубы обломает!
        Князь пристально смотрел в светлые глаза Добрыни.
        — Спасибо, князь за заботу, за ласку! Здоров я! Зачем звал?
        — Чего же в последнее время не видно тебя?  — словно не расслышав вопроса, продолжал Владимир.  — Пирами княжими брезгуешь? Люди уж говорят: Добрыня князя чурается, уж не задумал ли чего?
        — Не все собаки, что на цепи брешут, действительно вора чуют,  — спокойно ответил Добрыня.  — Устал я, князь, без дела стоящего! Томит меня город! Тошнит от пиров, хочу к Муромцу на заставу…
        — Я тоже устал!  — зло перебил его Владимир.  — Власть — тяжкое бремя! Тебе ли этого не знать, Добрыня? Взвалить это бремя на себя — одно, а вот удержать — совсем другое! К Муромцу не отпущу, есть поважнее дела, для этого и звал!
        Князь вновь склонился над картой. Претич и Волчий Хвост последовали примеру Владимира. Добрыня подошёл поближе.
        — Вот,  — сказал Владимир, очертив круг на карте,  — Перемышль, Волынь, Червен, в общем вся территория, откуда мы потеснили ляхов. Теперь главная задача эту территорию удержать. Но оставлять здесь свои войска мы не можем — оголять другие рубежи Руси нельзя. Печенеги только этого и ждут. На ополчение местных князьков надежды нет. Им без разницы, кому дань давать: нам или ляхам. Есть несколько верных… но их мало. Поэтому нужен сильный союзник. Например, литовский король. Он ляхов не любит…
        — Так ведь у нас и в Литве интерес есть!  — подал голос Волчий Хвост.
        — До них тоже черёд дойдёт,  — Владимир оставался невозмутимым.  — Позже, Волчара, позже. Прищучим и литовцев и жмудинов, только перья полетят. Но для начала укрепимся в Червенских землях. Вот для чего я тебя позвал!  — подытожил князь и повернулся к Добрыне.
        — Благодарствуй, княже, за доверие!  — просто сказал Добрыня.  — Какая выгода от этого союза литовцам? Что мы можем им предложить за поддержку? Ежели без выгоды договариваться, то я не златоуст, не Олег Вещий. Какие условия?
        — Никаких условий! Я женюсь на одной из его дочерей,  — лицо Владимира стало хитрым.  — А они получат все выгоды этого династического союза. Как сродственники. Ты должен просто уговорить Турберна отдать за меня дочь!
        — Но ведь я никогда еще не имел дел с литвой!  — возразил Добрыня.
        — А у тебя будет попутчик, знающий литовский двор и его обычаи!  — парировал князь.
        — Это кто ж?  — удивился Добрыня.
        — Как кто?  — пришёл черёд удивляться Владимиру.  — Побратим твой, Дунай!
        Добрыня улыбнулся, вспомнив Дуная:
        — Хороший парень, и вой добрый!
        — Вой действительно добрый,  — подтвердил Волчий Хвост.  — Побольше б таких…
        Раздался негромкий стук в дверь. Низкая дверь отворилась и в горницу, наклонившись, протиснулся человек в полной боевой амуниции. Его широкие плечи, обтянутые кольчугой, не проходили в узкий проём и, для того чтобы пройти, ему пришлось развернутся боком.
        — Исполать!  — коротко сказал вошедший воин.
        — О! Дунай пожаловал!  — засмеялся неунывающий Претич.  — А мы только-только тебя поминали!
        Серые бездонные глаза Дуная недобро сверкнули. Подбородок воинственно выдвинулся вперёд:
        — И что?
        Претич, не переставая смеяться, вплотную подошел к богатырю, шутя стукнул его кулаком в широкую грудь:
        — Остынь, уж больно горяч! Эх,  — вздохнул старый воевода,  — где мои семнадцать лет? Молодо — зелено! Везде обиды мерещатся! О тебе здесь никто дурного слова не сказал, только хвалили!
        — Ладно, кончайте!  — пресёк веселье Владимир.  — Шутки шутками, а дело серьёзное! После ржать будем! Скажи, Дунай, ты в каких отношениях с королём Турберном?
        — Дык, какие отношения?  — удивился Дунай.  — Служил ему когда-то, как тебе сейчас, верой и правдой.
        — А почему ушёл?  — продолжал допытываться Владимир.
        — Про это сказ отдельный,  — улыбнулся Дунай,  — Добрыня виноват. Да чего я рассказываю, вам всё и так известно!
        — Известно, известно,  — подтвердили присутствующие.
        — Значит так,  — продолжил речь великий князь,  — я слышал у Турберна две дочери на выданье. А я жениться решил.
        При этих словах Дунай вздрогнул, и это не укрылось от внимательного взгляда Владимира. Но великий князь вида не подал.
        — Так, что посоветовать можешь? Какую дочку сватать?
        — Лучше старшую, Опраксию!  — слишком поспешно выпалил Дунай.
        — Почему не младшую?  — вкрадчиво поинтересовался Владимир.
        — Старшая — Опраксия, спокойная, покладистая, лучшей жены не сыскать! А Настасья, младшая — чистый огонь, вспыльчива…если что не по ней…если против её воли, такого натворить может!
        — Хм!  — озадачился Владимир.  — Проблемы нам сейчас не нужны!
        Дунай тем временем с жаром продолжал, словно от этого зависело многое:
        — Старик Турберн давно наследника хотел, но боги не дали. Зато Настасья выросла настоящей поляницей. Сильная — сила древних богатырей в ней пробудилась, здоровых мужиков наземь, словно тюки соломы, бросает.
        — И тебя тоже бросала?  — хитро прищурившись, спросил Претич.
        — Нет,  — потупив взор, ответил Дунай и покраснел до самых кончиков ушей,  — не боролись мы с ней. Я опозориться боялся.
        — Ты?  — не поверил Волчий Хвост.  — Ты с Добрыней на равных бился и побоялся, что девка тебя заломает?
        — Она при мне стольких богатырей бивала, тех, что из разных земель свататься приезжали. А она: только кто меня пересилит, тому верной женой буду! До сих пор ни одного героя не нашлось!
        — Уговорил!  — согласился Владимир.  — Сватать будем Опраксию. Недосуг мне сейчас ездить с девками биться. Собирайтесь! Возьми с собой десяток хороших бойцов в сопровождение — неспокойно в поле…
        — Князь, мне с Дунаем вдвоем сподручнее, да и быстрее будет!  — возразил Добрыня.  — И литвинов нечего расслаблять, а то возомнят о себе невесть что!
        — Добре!  — согласился Владимир. Жду только с хорошими вестями!
        Настоящему богатырю собраться — только подпоясаться: заскочив домой, Добрыня лишь поцеловал Милену. Та сразу всё поняла. Отвернувшись, она смахнула сверкнувшую в уголке глаза слезинку. Добрыня обнял старого отца. Потрепал по русой голове маленького племяша Борьку, что после смерти сестры остался на попечении Добрыни. Снежок призывно ржал во дворе, перебирая тонкими крепкими ногами. В путь.

* * *

        Необъятные просторы, теряющиеся за виднокраем. Пыль. Распухший багровый диск солнца над головой, от иссушающего зноя которого не укрыться под благодатной сенью деревьев. Это степь. А по-русски — полюшко-поле. Добрыня полной грудью вдохнул терпкий запах полыни.
        — Наконец — то!  — шумно выдохнул он, по-мальчишески гикнул и пустил Снежка в галоп.
        Серая, выжженная солнцем земля понеслась навстречу. Горячая кровь стремительно побежала по жилам, стряхивая городское оцепенение. Добрыня словно проснулся от долгого сна. Как будто скинул с плеч десяток лет. Сила, переполняющая его крепкое тело, выплеснулась в радостном богатырском кличе. Он визжал словно степняк, сливаясь в единое целое со своим конём, степью и небом. Все проблемы и заботы остались где-то позади, в степной пыли, поднятой копытами верного боевого коня. Он кричал до тех пор, пока черный жеребец Дуная, наконец-то, не нагнал Снежка. Дальше богатыри поехали бок о бок.
        — Ты словно из плена вырвался,  — удивился мальчишеской выходке Добрыни Дунай.
        Добрыня утвердительно кивнул.
        — Так оно и есть! Власть, богатство, почет — самый страшный плен!
        Дунай в недоумении уставился на побратима.
        — Это почему же? К этому стремится каждый нормальный человек!
        — А так,  — пояснил Добрыня,  — что не каждый этот плен увидеть может! Ведь такой плен сладок, и всяк нормальный человек, тут ты прав, к нему стремится. Чтобы его увидеть, нужно подняться над собой. А чтобы стряхнуть с себя тяжкие оковы, так и вообще — на недосягаемую высоту.
        — И ты стряхнул?  — спросил с интересом Дунай.
        — Нет,  — грустно ответил Добрыня,  — я только увидел. У меня не хватает храбрости, чтобы сделать следующий шаг!
        — Тебе?  — не поверил Дунай.  — Не хватает храбрости? Не верю!
        — Здесь не та храбрость…, - Добрыня замолчал, подбирая слова.  — …даже не знаю, как тебе объяснить. Представь, ты всю жизнь идешь к намеченной цели, цепляешься зубами за каждую пройденную пядь. Ступенька за ступенькой. Каждый шаг вверх — это годы кропотливого труда, море солёного пота, частенько кровавые сопли и слезы. Или представь еще, что построил ты дом, чтобы жить в нем, а после того, как работа сделана, взять и враз все сломать. Для этого особая храбрость нужна!
        — Эх!  — вздохнул Дунай.  — Сложно ты говоришь, Никитич!
        — Ладно,  — проворчал Добрыня,  — поживёшь с моё, еще не так запоёшь!
        — Так это еще не скоро будет!  — весело крикнул Дунай, пришпорив своего угольно-черного жеребца Ворона.  — Догоняй, старичок!
        Ворон обиженно заржал и понес седока навстречу заходящему солнцу, выбрасывая из-под копыт большие комья земли. Добрыня посмотрел вслед быстро удаляющемуся Дунаю, залихватски свистнул, посылая Снежка вдогонку.
        Тени седоков удлинялись — солнце шло на покой.
        — Ну, что,  — окрикнул Добрыня Дуная,  — пора и нам на покой! Еще немного проедем и привал устроим!
        — Не-а!  — отозвался богатырь.  — Я эти места хорошо знаю: через пару верст с гаком будет небольшая весь. Там и заночуем.
        — А в том гаке еще верст десять?  — не удержался и подковырнул побратима Добрыня.
        — А нам и двадцать проскакать, раз плюнуть!  — не остался в долгу Дунай.
        — Ладно,  — успокоился Добрыня,  — показывай свою весь.
        Сумерки уже опустились на землю, когда друзья приблизились к долгожданному поселению. Вокруг стояла поразительная тишина.
        — А где же люди?  — тихо прошептал Добрыня, осматривая приближающуюся весь издалека.  — Ни огонька, ни речи человечьей не слышно. Будто ушли все отсюда!
        — Я тоже ничего понять не могу,  — согласился с побратимом Дунай.
        — Будь начеку!  — предупредил Добрыня, привычно поправляя перевязь с мечом.
        Со стороны селения подул легкий ветерок. Снежок недовольно захрапел, попятился, прядая ушами.
        — Нечисто здесь!  — сказал Добрыня, одной рукой выдёргивая клинок, другой пытаясь успокоить коня. Остро отточенная сталь тускло блеснула в сгущающихся сумерках.  — Снежок кровь чует!
        Дунай с тихим шелестом обнажил свой меч. Готовые к любой неожиданности, они въехали в посёлок.
        — Никого!  — Дунай выглядел озадаченным.
        Доехав до площади, витязи оторопели: недалеко от столба Велесу, потемневшего от времени и крови треб, приносимых суровому богу, высилась груда истерзанных тел селян.
        — Это кто ж их так?  — не веря глазам, спросил Дунай.
        — Не знаю,  — ответил Добрыня,  — на степняков не похоже. Те налетят скоком, народ посекут, пограбят, девок изнасилуют, но что бы так… словно скот на бойне…выпотрошены…
        — Тут на требы похоже, только какому богу?
        — Уж не Велесу точно, его столб сухой. Не перепало старому ни капли!
        — Вот тебе и заночевали!  — горестно воскликнул Дунай.
        — Да,  — вздохнул Добрыня,  — другое место для ночлега придется искать. Только упокоить их надо,  — он кивнул в сторону мертвецов.  — Краду соорудить.
        Дождавшись пока жаркий очищающий костер разгорится, вознося души умерших в ирий, герои выехали из села на поиски подходящего места для ночёвки. Ночь уже вступила в свои права, когда витязи остановились в небольшом овраге.
        Огонь разводить не стали, решили, что без него спокойнее. Пожевав вяленого мяса и запив его из фляги, Добрыня задумчиво сказал:
        — Странно всё это. Мне такого еще не доводилось видеть! Чтобы всех порезали… даже девок в полон не угнали. Ладно, утро вечера мудренее. Ложись первым, я в дозоре постою. Разбужу — сменишь меня.
        Но Дунай его уже не слышал, он сладко посапывал, положив под голову седло.
        Ночь прошла спокойно. Наскоро перекусив, богатыри оседлали коней, и тронулись в путь.
        — Слушай, Добрыня, давай-ка поедем другой дорогой,  — предложил вдруг Дунай.  — Там к полудню будет еще одна весь. Мож там узнаем чего. А то мало ли что на Руси завелось?
        — Точно!  — согласился Добрыня.  — Отсюда до Киева рукой подать. Разведаем.
        Солнце, зависшее в зените, пекло неимоверно. Но побратимы ехали в полном боевом доспехе, несмотря на жару, готовые к любой неожиданности. Пот заливал глаза, капал с кончика носа. Наконец, вдали показалась спасительная весь, где можно перевести дух. Но по мере приближения к ней становилось ясно: здесь тоже больше никто не живет. Картина повторилась: груда искромсанных тел, вырезанные сердца, выпущенная кровь.
        — Есть еще рядом жилье?  — хмуро спросил побратима Добрыня.
        — По пути еще пара сел попадется, маленьких. И еще городище. До него день пути. Завтра к вечеру будем.
        — Хорошо, мертвых упокоим — и в путь!



        Глава 9

        Городище внезапно выскочило из тумана — путники попросту упёрлись в ошкуренные дубовые брёвна городской стены.
        — О!  — удивился Никита.  — Это ж Медвежье Ушко! Поговаривают, что его основал сам великий богатырь Медвежье Ушко. Слышал о таком?
        — Не — а!  — отрицательно покачал головой Морозко.  — А чё, у него действительно были медвежьи уши?
        — Да нет. Обыкновенные. Хотя… Вон Белоян, верховный волхв, тот и вовсе с ведмячьей головой, и то ничего. Может и у этого тожа. Не знаю.
        Морозко наклонился и подобрал старухин клубок. Стряхнул с него налипшие листья и спрятал в суму.
        — Да, не обманула бабка,  — радовался Никита,  — без клубка нам до седова топать и топать! А сейчас до Киева рукой подать! Правда, по степи топать придется, ну ничего — лошадок прикупим, и вперед! Вот только не понимаю, почему ворота закрыты? Ить не поздно еще!
        Постояв некоторое время в нерешительности, Никита постучал пудовым кулаком в массивную створку городских ворот. Ответа не было. Он постучал еще раз, уже сильнее. Створки затряслись, словно в них ударили тараном. За воротами послышалась какая-то возня и невнятное бурчание.
        — Кого принесло на ночь глядя?  — раздался ворчливый голос, и на уровне глаз путников открылось маленькое окошко. Появившаяся в окошке красная небритая физиономия охватила путников с ног до головы подозрительно-брезгливым взглядом.
        — Чё надо?  — спросила рожа, обдав пришельцев непередаваемым ароматом застарелого перегара сдобренного изрядным количеством чеснока.
        — Позвольте смиренным путникам переночевать,  — добродушно сказал Морозко.
        — Ревень!  — донёсся до путников чей-то крик.  — Гони их в шею! И давай быстрей — твоя очередь кости бросать!
        Страж еще раз внимательно оглядел поношенную и заляпанную грязью одежду скитальцев:
        — Петь, плясать умеете?
        — Нет,  — покачали головой друзья.
        — Тогда проваливайте! У нас не любят голодранцев, да к тому же не умеющих петь и плясать!
        С этими словами страж захлопнул окошко.
        — Ах ты, тварь!  — разозлился Кожемяка и ударил в ворота с такой силой, что они затрещали.
        Окошко распахнулось вновь. Физиономия стража уже не была такой самоуверенной. Он был напуган.
        — Чего фулюганите!  — неожиданно тонким голосом заверещал он.
        — Открывай по-хорошему!  — ревел Кожемяка.  — Разнесу щас всё здесь к чертям собачьим!
        — Так, что за шум!  — послышался за воротами суровый голос.
        — Дык, хотят всякие…  — проблеял Ревень, отвернувшись от окошка.
        — Ну-ка дыхни!  — рявкнул голос.  — Опять на посту брагу дуете? Всех в поруб посажу! Ну и кто здесь буянит?
        В окошке показалась бородатое лицо бывалого воина, изуродованное многочисленными шрамами. Он внимательно осмотрел путников.
        — Не степняки. А что поизносились, так с кем не бывает. Пропустить!  — коротко приказал он.
        Створка слегка приоткрылась, и друзья протиснулись в образовавшуюся щель под защиту массивных стен городища.
        — Слушай, воевода,  — обратился Никита к начальнику городской стражи,  — чего ворота в такую рань закрыли? Раньше до темноты всегда открытыми держали!
        — Неспокойно нынче,  — помрачнев, ответил воин,  — степняки лютуют. Все веси в округе вырезали. Да какие — то они странные эти печенеги, всех под чистую режут, в жертву какому-то своему новому богу. Вот ворота и на запоре. Так спокойнее. Давайте проходите, пока я не передумал!
        Парни быстро проскользнули мимо стражи и выскочили на широкую городскую улицу.
        — Ну, и куды теперь?  — спросил Никиту Морозко.
        — Как это куды?  — удивился Кожемяка.  — Ясен перец — в корчму! Там и постоялый двор. Покушаем, наконец, по человечески, отоспимся. С лошадниками сторгуемся, и в Киев.
        — А где она, корчма? Спросить может у кого?  — не успокаивался Морозко.
        — Ну, друг, ты даешь!  — рассмеялся Кожемяка.  — Корчма, где и всегда: в любом городе, веси, селе, или просто так, она на перекрёстье дорог. Запомни накрепко — пригодиться! Пойдем, что ли?
        Морозко с любопытством оглядывался по сторонам — это второе после Малых Горынь городище, в котором ему довелось побывать. Никита заметив это, лишь усмехнулся:
        — Эх, Морозко, ты еще Киева не видел, да Новгорода! По сравнению с ними здесь тьфу — собачья конура! А Царьгород? Ладно, скоро сам все увидишь!
        Тем временем на Медвежье Ушко опускались сумерки. Улицы городка опустели, это позволило друзьям быстро добраться до ближайшей корчмы. Отворив скрипучую дверь, путники зашли внутрь, осмотрелись. Корчма была пуста. Только за столиком у стены восседал одинокий рыцарь в старых посечённых латах, неспешно потягивающий хмельной напиток.
        — Хм!  — хмыкнул Никита.  — Чудно! Корчма пустая!
        Из кухни, словно колобок, выкатился маленький пухлый корчмарь. На его абсолютно лысой голове блестели капельки пота.
        — Откуда ж народу взяться?  — грустно пожаловался он.  — Уж который день путников нет. То ли печенеги их бьют, то ли попрятались все. А местные по домам свою брагу пьют, им недосуг сюда ходить.
        — Ну, значит, нам больше достанется!  — потер в предвкушении руки Кожемяка.  — Давай что есть в печи, все на стол мечи!
        — Вам — то, может и лучше, а у меня убытки,  — совсем загрустил корчмарь, оглядывая поношенную одежду путников.
        — Сейчас мы твою грусть немного развеем,  — весело сказал Никита, блеснув золотой монетой из старого кургана.
        Как только трактирщик увидел золото, он сразу оживился, его маленькие поросячьи глазки алчно блеснули, а толстые оладьеподобные губы раздвинулись в довольной улыбке. Никита звонко щелкнул ногтем по монете и подкинул её в воздух. Монета, описав красивую дугу, была ловко поймана корчмарём. Тот в свою очередь внимательно оглядел её со всех сторон и попробовал на зуб. Его потное лицо тут же засверкало ярче золота.
        — Чего изволите?  — слащавым голоском спросил корчмарь. От его недавней печали не осталось и следа.
        — Я уже сказал: все, что есть в печи,  — недовольно буркнул Никита.
        — Щас всё будет!  — засуетился корчмарь, исчезая на кухне.
        — Где сядем?  — спросил Морозко.
        — Да где нравится, там и приземляйся! Свободных мест много.
        — Давай вон там, у стены,  — показал Морозко.
        — Давай,  — хлопнул его по плечу Кожемяка.
        Они пристроились по соседству со старым витязем. Из кухни выкатился колобок на коротеньких ножках, похоже, сын корчмаря, такой же маленький и упитанный. Он быстро смахнул со стола крошки чистой тряпкой. Затем накинул на него вышитую петухами красную скатерть. Словно по волшебству на ней стали появляться разные яства: рябчики в тесте, перепела, даже лебедь в яблоках, печеный кабанчик, и прочая, прочая, прочая…
        — Налетай!  — весело крикнул Никита, с хрустом выворачивая запеченную кабанью ногу и впиваясь в нее крепкими зубами.
        Морозко, недолго думая, присоединился к пиршеству. За долгую дорогу припасы, собранные добродушным банником, давно закончились. Последние дни приходилось питаться впроголодь. Ели только то, что смогли собрать: ягоды, грибы, коренья. Друзья глотали пищу, но никак не могли насытиться. Уставший от безделья корчмарь приносил всё новые и новые блюда, не успевая убирать со стола росшие, словно на дрожжах груды костей. Наконец, приступ голода был задавлен, и друзья принялись наслаждаться ужином, теперь уже не спеша.
        — Хорошо!  — сказал, отдуваясь, Никита и привалился спиной к стене.  — Вот, доберёмся домой,  — он мечтательно закрыл глаза,  — мамка обрадуется. Пирогов напечет. Знаешь, какие она у меня пироги печет?
        Морозко отрицательно покачал головой.
        — Ничего, доберёмся, узнаешь. А я больше всего люблю с яблоками. Батька тож рад будет. Погибших только жалко, да и товар, если по чести, тоже. Ух, Нильс, собака, еще попадется мне! Уж я отомщу! Живым в землю зарою! Нет, лучше на кол! Потолще, чтоб, значит, дольше мучился!
        Тут Никита краем глаза заметил, что сидевший за соседним столом седой воин с интересом прислушивался к их разговору.
        — Слышь, старина, чего сидишь один, как бирюк? Дуй к нам за стол. Все ж веселее!  — обратился он к витязю.
        — Спасибо,  — со странным акцентом ответил старый воин, забирая кружку и подсаживаясь к парням.
        — Так ты немец!  — раскусил старика Кожемяка.  — То-то я гляжу — доспех у тебя какой — то странный, не наш!
        — Да, я издалека,  — согласился старик.
        — А чего потерял в наших лесах?  — полюбопытствовал Никита.
        — О!  — сказал старый воин.  — Это длинная история.
        — Дык мы никуда и не спешим!  — сказал Никита, подливая старику в кружку вина.
        Старик сделал большой глоток, отер седые усы.
        — С чего бы начать,  — задумался он.  — Я был молод, но все-таки постарше вас, полон сил, и все было мне по плечу…

* * *

        — Сэр Ругер — Великий истребитель драконов!
        Эхо визгливого голоса Главного Церемониймейстера весело играло в высоких сводчатых потолках тронного зала. Но, не успев наиграться всласть, оно было жестоко разрублено гулкими ударами кованных железом сапог. Обладатель сапог, войдя в зал, огляделся, а затем решительно зашагал к трону. Восседавший на троне король болезненно морщился: каждый шаг рыцаря пульсирующей болью отдавался в его седеющей голове. Король Вильгельм был далеко не молод. Вчерашний пир, устроенный в честь заморского жениха, которого по счёту, не добавил монарху здоровья. Напротив он уже давно вышел из того возраста, когда можно всю ночь наливаться элем, не беспокоясь о завтрашнем дне. Король сдерживался из последних сил: от звука громких шагов бледное, нездоровое лицо короля приобретало зеленоватый оттенок. Не дожидаясь пока рыцарь достигнет трона, и с трудом сдерживая подступающую тошноту, он выдавил:
        — Что привело Великого истребителя в наши края? Насколько я знаю, драконы у нас не водятся.
        По правую руку от короля, на троне меньших размеров, сидело прекрасное создание, также увенчанное короной. Единственная дочь короля — принцесса Клотильда. Она с откровенным любопытством разглядывала приближающегося рыцаря.
        — Пап,  — вполголоса окликнула она отца,  — это и есть тот самый Ругер?
        — У-у-у,  — невнятно промычал король.
        — Я слышала,  — понизила она голос, наклоняясь к самому уху отца,  — он из простых смердов. В нём нет ни капли благородной крови!
        — Угу,  — едва слышно подтвердил тот, не в состоянии даже утвердительно качнуть головой.
        Рыцарь тем временем уверенно двигался к трону, мощно вбивая каждый шаг в мрамор. Королю казалось, что он собирается расколоть все каменные плиты на своём пути. Двигался рыцарь нарочито медленно, словно давая возможность зрителям рассмотреть и оценить его по достоинству. Однако во всей его медлительности чувствовалась скрытая энергия спящего до поры вулкана, что, проснувшись, стирает с лица земли города. Приблизившись к трону, рыцарь остановился, склонил голову в знак уважения.
        — Ваше величество! Ваше высочество!
        Его низкий голос, больше похожий на рев рассерженного медведя, вызвал у короля новый приступ тошноты.
        — Вот смерд! Благородные рыцари, и те склоняют передо мной колено. А этот только головой кивнул, словно ровне,  — потирая виски пальцами, отметил про себя король.
        Рыцарь продолжал говорить, его громкий голос было прекрасно слышно во всех уголках тронного зала.
        — Драконов у вас действительно нет. Я прибыл с другой целью!  — глаза Ругера безумно сверкнули.  — Ваше величество! Меня знают и чтят во всех королевствах Средиземья. Менестрели слагают песни о моих подвигах. К тому же я богат. Только одна у меня беда, мой замок без хозяйки: я холост. Насколько я знаю, ваша дочь, прекраснейшая принцесса Клотильда,  — на этот раз Ругер низко поклонился принцессе, придерживая у бедра длинный меч,  — на выданье. Я прошу руки вашей дочери!  — проговорил он, пристально глядя в глаза королю.
        Король опешил, забыв на время о тошноте и головной боли. В тронном зале повисла нехорошая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханьем короля. Первой нашлась Клотильда:
        — Фи, папа! Как эта деревенщина смеет нам такое предлагать! К тому же от него противно пахнет!  — брезгливо наморщила она свой благородный носик, закрыв его платком.
        — Ты?! Ты?!  — наконец прорвало и короля. Он орал, разбрызгивая слюни, его зеленоватое лицо на глазах меняло цвет, наливаясь дурной кровью.
        — Ты прибыл просить руки моей дочери?  — задыхался от ярости король.  — Да как ты, со своим свинячьим рылом, осмелился даже подумать о том, что я отдам тебе свое единственное сокровище! Он богат!!! И богаче видали! Твой замок у чёрта на рогах! А ты сам,  — король встал с трона и своим холёным, наманикюренным пальцем ткнул в громадную и твердую, словно скала, грудь Ругера,  — смерд!!! Смерд, неизвестно каким образом получивший рыцарский пояс и шпоры! Неужели ты думаешь, что если какой-то подвыпивший рыцарь ударил тебя мечом по плечу, всё, ты ровня нам — благородным, насчитывающим не одно поколение великих предков!
        Король сложил кукиш и сунул его под нос Ругеру:
        — Накося выкуси! Как смердом родился, так смердом и помрёшь! Вся твоя слава, все твои подвиги — тьфу, пыль и прах под ногами моего великого рода. Принцы крови дерутся между собой за право породниться с нашим домом. Ты среди них — шелудивый пёс, которого не пустят даже на псарню. Да мои великие предки перевернутся в гробах, вздумай я отдать тебе дочь.
        Рыцарь выслушал оскорбления, не дрогнув ни единым мускулом.
        — Предки?  — спокойно произнес он.  — Я сам себе великий предок! Время рассудит, кто из нас более достоин уважения. Ты глубоко ошибаешься, называя меня псом. Псы,  — Ругер махнул рукой в сторону группы рыцарей, стоявших невдалеке,  — вон они, бегают на незримой цепи вокруг трона. Задницу тебе лижут. Дерутся между собой за каждую обглоданную кость с твоего стола, преданно виляя хвостами. Я так не умею. Я волк. Не путай это!  — Ругер повернулся и медленно покинул зал.
        От группы рыцарей отделился один. Приблизившись к трону, он резко упал на одно колено, громко лязгнув доспехами.
        — Мой король,  — низко наклонив голову, процедил сквозь стиснутые зубы рыцарь,  — дозволь догнать наглеца. Я сумею забить его дерзкие слова в его же поганую глотку.
        — Встань, Вольдемар, и успокойся,  — приказал король.
        Рыцарь резко поднялся, но головы не поднял. Его руки судорожно сжимали рукоять гигантского меча.
        — Недостойно благородного рыцаря,  — продолжил монарх,  — вызывать на поединок смерда, пусть даже и опоясанного. Погибнуть от руки лучшего рыцаря королевства — честь для любого. А какая у смерда честь? Всё,  — король, пошатываясь, с трудом поднялся с трона и громко крикнул,  — все свободны! О, господи, как болит голова! Виночерпия ко мне! Срочно!!!
        Весна. Земля пробуждается от зимней спячки. Солнце своими теплыми лучами заставляет радоваться всё живое. Однако в этот радужный весенний денёк на душе короля Вильгельма было неспокойно. В уединении сидел он в тронном зале и предавался горестным размышлениям.
        — Вот же ж дрянная девчонка,  — думал он, в раздражении теребя седеющую бороду,  — надо же, отказать стольким женихам, среди которых были такие прекрасные партии. Принц Фердинанд, принц Воган. Породнившись с любым из них, я смог бы усилить державу, а там, глядишь, и слить два государства. Ведь Клотильда единственная наследница. А я хорош!!!  — он в ярости стиснул подлокотники трона, обшитые дорогим бархатом.  — Распустил девчонку — слишком долго потакал ей! Эх! Какие женихи! Какие партии!
        Невесёлые мысли монарха неожиданно прервал Главный церемониймейстер, проскользнувший в приоткрытую дверь тронного зала.
        — Ваше величество,  — окликнул он короля тихим голосом,  — к вам делегация с западной границы, во главе с сэром Иггельдом. Говорят — дело, не терпящее отлагательства.
        — Зови,  — распорядился король, поудобнее устраиваясь на троне.
        Церемониймейстер раскрыл дверь нараспашку.
        — Сэр Иггельд — Защитник западных пределов!!!  — громко объявил он.
        Противный резкий голос стеганул короля по ушам.
        — Эх, надо бы сменить церемониймейстера. Ну до чего противно орёт,  — подумал он.
        Церемониймейстер тем временем продолжал надрываться:
        — А с ним богатей… Но закончить фразу он не успел, потому как был сбит с ног резко ворвавшимся в тронный зал человеком. Вбежавший рыцарь стремительно пересёк зал и преклонил колено перед королём.
        — Мой король — беда!  — тяжело дыша, заявил он.
        — Ну и что еще за беда?  — спокойно, но со сталью в голосе, спросил король.  — Ты позволяешь себе врываться словно ураган! Топчешь прислугу!
        — Не вели казнить!  — прервал короля Иггельд, приложившись со всей силы лбом об пол.  — В Черных горах завёлся дракон. Как только снега сошли, он объявился. Оголодал, наверно, после зимы. Сначала эта тварь пожрала скот. Затем принялась за крестьян. Несколько деревень дракон вообще спалил дотла. Смерды бегут в разные стороны, только бы подальше от монстра! Так что осенью ваше величество может не дождаться обычных податей,  — его голос на мгновение стал ехидным,  — брать не с кого будет. Из отряда, посланного мной утихомирить чудовище, ни один не вернулся! Граница оголена,  — рапортовал Иггельд,  — полёг практически весь гарнизон. Если узнают соседи — быть беде! Срочно нужны люди для охраны границы! И хорошо бы Ругера…
        — Что?! Это отребье!  — вскипел Вильгельм.  — В нашем королевстве и без Ругера хватает героев! Только кликну…
        Неожиданно большая тень на мгновение закрыло солнце в цветных мозаичных окнах тронного зала. Со двора донеслись истошные женские крики, визги и грубая мужская ругань. Все в зале кинулись к окнам. Увидев горящие постройки, бестолково снующую челядь, беспомощную охрану, Иггельд обреченно прошептал:
        — Всё, он уже здесь… тот самый…
        Прильнувшим к окну удалось разглядеть исчезающего в голубом небе большого дракона. Его чешуя ослепительно сверкала в лучах солнца. Монарху показалось, что в лапах чудовища трепыхается что-то живое. Но внимательно рассмотреть мешали солнечные блики. Крики во дворе не стихали — пожар не удавалось погасить.
        В распахнутые ворота тронного зала вбежала растрёпанная Главная Фрейлина — личная фрейлина принцессы. Заметив короля, она споткнулась и, растянувшись во весь свой немалый рост по натёртому до зеркального блеска полу, подъехала к самым ногам короля. Обхватив его сапоги руками и что-то невнятно бормоча, она принялась целовать их, орошая слезами. По знаку монарха прислуга попыталась поставить фрейлину на ноги, но безуспешно — пальцы несчастной свело судорогой. Только после того, как виночерпий вылил ей на голову кувшин холодного вина, королю удалось разобрать сквозь вой и слёзы:
        — Принцесса- а-а-а…Не уследила-а-а…Дракон…
        Оттолкнув от себя фрейлину, король заревел:
        — Вольдемара ко мне!!! Живо!!!
        Как всегда подтянутый, лучший рыцарь королевства сэр Вольдемар не замедлил явиться.
        — Вольдемар! Собирай лучших из лучших! Спаси дочь!
        — Будет сделано, мой король!  — коротко ответил рыцарь.
        Время замедлило свой бег. Оно тянулось бесконечно, словно коровья жвачка. Двое суток прошло с тех пор, как отряд лучших рыцарей королевства отправился за принцессой. В ожидании вестей король неподвижно сидел на троне, не смыкая глаз, отказываясь от пищи и воды. Он осунулся, черты его лица заострились. Само лицо приобрело желтовато-бледный, словно у мертвеца цвет. В волнении он сгрыз все ногти, не замечая, что пальцы кровоточат. Наконец, прошлым вечером вернулся гонец, посланный с отрядом. Известия были печальными — никто из отряда не выжил в схватке с жутким монстром. И только тогда раздавленный горем монарх послал за Ругером. Теперь он сидел, тупо уставившись в пустоту, и ждал, когда появится тот, от кого сейчас зависит судьба его единственной дочери, да и всего королевства.
        — Сэр Ругер,  — наконец объявил церемониймейстер.
        В открытую услужливым слугой дверь вошёл Ругер. Также неспешно, как и в первый раз, пересёк тронный зал. Он остановился возле трона и, смерив короля с головы до ног тяжелым взглядом, лениво процедил:
        — Ну что, припекло, ваше величество?
        В его словах звучала издевка, но король не обратил на это внимания — он попросту сполз с трона и встал перед Ругером на колени:
        — Всё отдам! Спаси дочь! Молю!!!
        Рыцарь криво усмехнулся:
        — Не зазорно ли вашему величеству на коленях перед вонючим смердом ползать? Предки-то в гробах, небось, как на вертелах крутятся?
        Король закрыл лицо руками, его плечи тряслись.
        — Ладно, ближе к делу,  — пожалел короля Ругер, прекращая издеваться над безутешным монархом.  — От монстра я державу избавлю. Истреблять их племя моя работа, но плата будет двойной! И вперёд!
        Король слабым движением руки подозвал к себе церемониймейстера:
        — Найди казначея. Скажешь, я приказал выдать сэру Ругеру столько, сколько он попросит.
        Церемониймейстер пулей вылетел из тронного зала.
        — Спаси!!!  — со слезами на глазах просил стоящий на коленях монарх, протягивая к Ругеру руки,  — всё твоё будет, и принцесса и королевство!
        — Моли бога, твоё величество, чтоб она живой оказалась,  — бросил Ругер королю на прощание Ругер и покинул тронный зал, звеня металлом доспехов.
        Большая пустошь перед пещерой дракона была выжжена его огненным дыханием и усыпана многочисленными костями. Сильный запах разложения, струившийся из тёмной пещеры, заставил Ругера поморщиться.
        — Ну, как всегда,  — проворчал он, слезая с коня.  — Ну, до чего нечистоплотное животное, стоит оставить без внимания — не пройти, не проехать! Словно дитя малое. Сплошная грязь и вонища. Ворча, он вытащил меч из ножен и двинулся к пещере, давя громадными сапожищами хрупкие косточки. Вход в логово дракона был огромен, через него в обиталище монстра попадало достаточно света, но Ругер все же немного подождал: глаза должны привыкнуть к сумраку. В глубине пещеры лежал, свернувшись, словно сытый кот, огромный дракон. В его когтистых лапах было зажато крохотное тельце похищенной принцессы. Пока еще живой. Принцесса, увидев Ругера, сделала попытку вырваться из смертельных объятий, но, потерпев неудачу, не придумала ничего лучше, как завизжать на всю пещеру:
        — Спасите!!!
        — Вот ведь дура!  — плюнул в сердцах Ругер.
        Дракон зашевелился. Его огромные фасеточные, словно у большой стрекозы глаза открылись, полыхнули кроваво-красным. Чудовище развернулось, встало на ноги. Встопорщило свои кожистые крылья.
        — Ну, тварь, получи!!!  — неистово заорал рыцарь, взмахивая мечом.
        Тяжёлый окровавленный мешок с гулким стуком упал к ногам короля. Из него наполовину высунулась страшная клыкастая морда поверженного дракона.
        — Где дочь? Где… где моя девочка?  — дрожащим голосом прошептал король.
        — Здесь,  — скорбно произнес Ругер, протягивая королю еще один окровавленный мешок,  — всё, что осталось от принцессы. Я ничего не смог сделать. Слишком поздно!
        Подошедшие слуги бережно взяли второй мешок из рук рыцаря.
        — Где моя крошка?  — опять повторил король, глядя на Ругера безумными глазами.  — Где…, - он встал с трона, сделал пару шагов и без чувств свалился на пол.
        — Я сделал свое дело,  — Ругер наклонился и поднял мешок с головой монстра.  — Трофей по праву победителя забираю себе!
        Ругер сидел напротив камина, развалившись в любимом кресле. Ночь своим чёрным плащом окутывала большой зал, оставляя нетронутым лишь небольшой участок, освещаемый тлеющими углями. Ругер протянул ноги поближе к огню и блаженно закрыл глаза. Наконец-то закончилась эта эпопея с драконом, и можно позволить себе немного расслабиться. Умиротворяющая тишина нарушалась лишь шаркающими шагами старого Гудерза. Но они не мешали Ругеру отдыхать. Гудерз был самым преданным слугой, одновременно личным доктором Ругера и сенешалем его замка. И еще одно умение отличало Гудерза от других слуг: из всех трофеев хозяина он изготавливал отличные чучела. Шарканье приближалось. Гудерз, знавший замок как своих пять пальцев, прекрасно обходился и без света. Ругер нагнулся и взял один из стоящих возле камина факелов, опустил его в тлеющие угли. Подождал, пока тот разгорится. Затем вытащил. Яркий огонь вырвал из темноты тёмную фигуру подошедшего Гудерза. В руках старый слуга держал большой поднос, на котором обычно выносят к столу жареных поросят. На нём лежало что-то, закрытое куском ткани.
        — Хозяин,  — произнёс Гудерз выцветшим от старости голосом.  — Я закончил. С этими словами он сдернул материю. На подносе лежал новый трофей господина. Осмотрев творение своего слуги, Ругер не смог сдержать возгласа восхищения:
        — Ну, старый чертяка! На этот раз ты превзошёл самого себя! Эта голова, она… Она словно живая!
        Гудерз сдержанно наклонил голову:
        — Всё моё умение, господин, к вашим услугам.
        — Я уже присмотрел место для этой красоты,  — Ругер поднял факел повыше, осветив стену каминного зала, вдоль которой висели его многочисленные трофеи.  — Я повешу ее здесь, между этой рыжеволосой — Брунгильдой и этой светленькой, из далёкой Куявии, как ее… Прелепой.
        Из черного покрова темноты на освещенный пятачок света неожиданно вынырнула страшная драконья морда.
        — О! Обжорка проснулся,  — с теплотой в голосе сказал Ругер.
        Он почесал дракону чешуйчатое надбровье. Обжорка закрыл глаза и довольно заурчал, словно сытый кот.
        — Тебя я нашел желторотым дракончиком, от которого отвернулись остальные драконы лишь за то, что у тебя слишком долго не отрастали крылья. Твои сородичи, Обжорка — высокомерные болваны. Теперь, когда я встречаю настоящего дракона — я убиваю его. А крылья у тебя прорезались действительно поздно. Но ты оказался ничем не хуже любого дракона из твоего племени!
        Тебя, Гудерз, чуть не забили камнями, обвиняя в колдовстве. А какой из тебя колдун? Просто ты умеешь делать кое-что лучше других. Этого не любят. Одни только твои растворы, что позволяют отрубленным головам долго не портиться, чего стоят! Иначе, где бы я взял столько драконьих голов, для доказательств? Вместе мы сила!!! Ну,  — он обвел взглядом свою немногочисленную команду,  — небольшой отдых. И снова в бой…

* * *

        Старик замолчал. Приложился к кружке, чтобы промочить пересохшее горло.
        — Ну, дед, молодец!  — хлопнул Кожемяка по плечу старого рыцаря.  — Так им и надо! Нечего от простого люда морды воротить!
        — Бессмысленная жестокость,  — тихо сказал Морозко.  — Можно было как-нибудь иначе…
        — Ты чего?  — Кожемяка с удивлением смотрел на друга.  — Месть — это свято! Так поконом завещано! Глаз за глаз!
        Старик поставил пустую кружку на стол, молча наблюдая за перепалкой друзей.
        — Слышь, дед, ты хоть ему скажи!  — обратился Никита к Ругеру.
        Ругер кашлянул в кулак, прочищая горло.
        — Когда я был молод,  — сказал он,  — я тоже так думал. Глаз за глаз. Истина молодых, с кипящей горячей кровью. Но с годами я стал сомневаться, правильно ли я поступал…
        — Вот те раз,  — воскликнул Никита.  — Ладно, чего дальше — то было?
        — Дальше?  — переспросил Ругер.  — Дальше совсем просто: Гудерз умер от старости, Обжорка съел какую — то особо ядовитую принцессу и издох. Я остался один. Распустил челядь. Замок со временем обветшал. Мне стало в нём неуютно. Мои трофеи стали преследовать меня во сне… Я покинул замок. Все, что мне оставалось делать — это сражаться с драконами. Я преследовал их везде, где только мог. Но их становилось всё меньше и меньше. Наконец, почти совсем не осталось. Поговаривают, что только в вашем диком краю они еще водятся.
        — Да,  — согласился Кожемяка,  — чего у нас только не водится.  — Смоки, чугайстыри, кощеи, бабы ёги. В непроходимых лесах всякого добра навалом. И в киевских, и в муромских.
        — Так я и оказался в вашей Куявии,  — продолжал Ругер.  — Приходилось когда-то здесь бывать. Да я уж рассказывал…
        Входная дверь громко заскрипела, заглушая последние слова старого немца. В корчму вошли два могучих витязя в запыленных доспехах.



        Глава 10

        Вошедший первым — светловолосый, голубоглазый богатырь цепким взглядом охватил корчму.
        — Добрыня!  — радостно воскликнул Никита.
        Взгляд богатыря остановился на единственном занятом столике.
        — Никита?  — не поверив глазам, изумился Добрыня.  — Ты?
        — Я!  — расплылся в улыбке Кожемяка.
        Добрыня быстро пересёк корчму. Подошел к столику и отвесил Никите короткую тяжелую затрещину.
        — Ты чего, Добрыня?  — обиженно засопел Никита, схватившись за ушибленное место.  — За что?
        — За то!  — резко сказал Добрыня.  — Мать твоя все глаза выплакала. Отец чуть ума от горя не лишился: все пороги в княжьем тереме оббил, требует, чтобы Владимир гонцов в Царьград послал… А он,  — Добрыня ткнул пальцем в грудь Кожемяки,  — здесь, в корчме… в двух шагах от Киева прохлаждается! Они тебя живым уже не чают застать!
        Никита потемнел лицом, скрипнул зубами.
        — Найду Нильса, порву на куски голыми руками!  — зловещим шепотом сказал Кожемяка.  — Он мне за всё ответит! За каждую мамину слезинку заплатит кровавыми слезами!
        — Что?  — не понял Добрыня.  — Какой Нильс?
        — Синезубый, что нас до Царьграда взялся сопровождать. Недалеко мы уплыли: всех, гад, порешил, товар забрал! Тех, кто жив остался — в Царьграде продал! Я чудом сбежал…
        Никита опустил голову, пряча навернувшиеся на глаза предательские слёзы.
        — Как ты мог такое подумать, Добрыня?  — наконец совладав с собой, спросил Никита.  — Я отца с матерью обманул? Товар пропил? И тут сижу, на глаза им показываться боюсь? Ты это подумал?
        — А, что я еще мог, по-твоему, подумать, встретив тебя здесь, а не в Царьграде?
        — Все что угодно,  — с трудом удерживая слезы, крикнул Никита,  — только не это!
        Губы Кожемяки дрожали. В волнении он ухватился за край тяжелого дубового стола, не замечая, что пальцы, словно в глину погружаются в твердое как камень дерево.
        — Ладно, Никита, прости!  — сказал Добрыня, тяжело опускаясь на лавку.  — Да не расстраивайся ты так! Жив — здоров, уже хорошо!
        Никита вымученно улыбнулся.
        — Ну вот!  — обрадовался Добрыня.  — Дунай, присаживайся, нам сегодня везёт! Это Дунай,  — представил побратима Добрыня.  — Один из лучших богатырей в старшей дружине.
        — А,  — отмахнулся Дунай,  — ты меня, Никита, лучше со своими друзьями познакомь.
        — Это Ругер — немчин,  — указал Никита на старого воя.  — Мы с ним только сегодня в корчме познакомились. А это Морозко,  — сказал Кожемяка, стукнув слегка друга кулаком по плечу,  — мы с ним столько всего пережили, сразу не рассказать…
        — Постой!  — перебил Никиту Добрыня,  — где-то я уже слышал это имя. Претич упоминал после похода на Червенские грады. Малые Горыни, да?
        — Да,  — горестно вздохнул Морозко,  — у меня там деда убили.
        — Силивёрст тебе дедом приходился?  — удивился Добрыня.  — Не было ж вроде у него родных.
        — Он меня воспитал… хоть и не родной…  — голос Морозки сел, и он замолчал.
        — Ну-ка, Никита,  — распорядился Добрыня,  — наливай!
        — Хозяин!!!  — во всю глотку заорал Кожемяка.  — Тащи самого лучшего вина, кружки, да жратвы побольше!!!
        Корчмарь, всё это время стоявший на пороге кухни и не решающийся влезть в разговор княжьих дружинников, подпрыгнул от резкого крика и исчез. Через мгновение стол снова ломился. Никита быстро наполнил кружки до краев. Добрыня встал. Плеснул немного вина на грудь — дань предкам.
        — За славного воя Силиверста поднимем чары!  — торжественно произнес он.  — За землю Русскую сложившего голову! Честь и слава ему!
        Поднялись все, даже Ругер, даром, что немец. Торжественно выпили. Молча сели за стол. Первым заговорил Добрыня:
        — Никита, вы сейчас куда направляетесь?
        — Как куда? Конечно домой, в Киев!  — весело сообщил Никита.
        — Уф!  — с облегчением выдохнул Добрыня, толкнув в бок Дуная.  — Это удача!
        — А в чем дело-то?  — заерзал на лавке Кожемяка.
        — Вы когда в город входили, ничего необычного не заметили?  — вновь спросил Добрыня.
        — Как же, не заметишь тут!  — воскликнул Никита.  — Кое- как за городские ворота пропустили, говорят, степняки лютуют!
        — Вот — вот,  — согласился Добрыня,  — степняки. Только странные какие-то степняки.
        — Знаем,  — отозвался Кожемяка,  — нам местные стражи говорили.
        — Вы слышали, а мы с Дунаем видели! Нужно срочно предупредить князя! Мы со срочным поручением в Литву. Возвращаться в Киев не с руки. Так что вам придется Владимира предупредить!
        — Да какой разговор!  — подскочил с лавки Никита.
        — Не все так просто!  — возразил Добрыня.  — Это нам повезло: доехали без шума. А вот как вы доберётесь…не знаю. Но предупредить нужно обязательно!
        — Не волнуйся, Добрыня!  — старался успокоить витязя Никита.  — Доберёмся обязательно и предупредим! С утра пораньше выйдем. Затемно.
        — Неспокойно у меня на душе,  — пожаловался Добрыня,  — что за напасть новая неизвестная на Руси, завелась.

* * *

        — Ты нашел?!  — обжигая Толмана пекленским жаром, ревел Мор.
        — Нет, о мой бог!  — закрывая от яростного пламени лицо руками, проблеял Толман.
        Волосы на его голове трещали, в ноздри лез запах паленой шерсти. Мор стремительно менялся, превращаясь в чудовище, покрытое бронёй роговых чешуек. С длинных клыков срывались капли ядовитой слюны. От нее земля шипела, пузырилась, расцветая черными проплешинами язв.
        — Болван!  — вновь взревел монстр, окутываясь языками пламени.  — Брось все дела! Это важнее! Они сейчас находятся в городище Медвежье Ушко, что на окраине степи и леса!
        — Я знаю это городище, повелитель!
        — Найди их и отбери меч! С ним я обрету еще большую мощь! Как жаль,  — взревело существо,  — что я сам не могу открыто вмешиваться в дела смертных! Пока не могу! Сделай это!!! И я вознагражу!!!
        Из открытой пасти Мора хлынул поток раскаленной лавы, поглощая Толмана с головой.
        — А-а-а!!!  — закричал Толман, пытаясь закрыться от смертоносной струи…
        На крик повелителя в юрту сбежалась вся охрана: впереди вездесущий Карачун. Сбившись в кучу, они вопросительно глядели на хана. Толман со страхом огляделся: он покинул, наконец, ужасный мир жестокого бога. Ханского сына трясло, но он сумел совладать с предательской дрожью. Повелительным жестом он отправил стражу, оставив только преданного Карачуна.
        — Ты опять был там?  — участливо спросил Карачун.
        Он давно уже всё знал и полностью разделял взгляды господина. Толман лишь устало качнул головой.
        — Что нужно делать?  — наливая чашу вина и поднося её хозяину, осведомился Карачун.
        Хан припал к чаше, поглощая содержимое жадными глотками. Осушив чашу, повелитель жестом потребовал наполнить её еще раз. Наконец смочив пересохшее горло и отдышавшись, он произнес севшим голосом:
        — Срочно! Лучших из лучших! Нет!!!  — его голос сорвался на визг.  — Всех! В городище Медвежье Ушко! Сейчас же! Немедленно! Взять в кольцо! Потребовать выдать двух путников, пришедших в городище вчера! Если не выдадут — сжечь город дотла! Всех, кто выживет — в жертву Мору! Но найти меч!!! Меч!!!  — из последних сил крикнул Толман, без чувств падая на убранный шкурами пол.
        Карачун бережно перенес тело повелителя на ложе. Аккуратно уложил, накрыв шкурой барса. После неслышно вышел из шатра: нужно было отдать распоряжения. Через некоторое время хан зашевелился, пришел в себя. Словно в бреду, он шептал одно лишь слово: меч, меч, меч… Возрастающая мощь древнего демона одновременно и пугала, и радовала Толмана. Обильные кровавые жертвоприношения делали своё дело: Мор стремительно набирал силу. Да, после договора с новоявленным богом, после первых принесённых ему жертв, жизнь Толмана резко изменилась. После нескольких удачных набегов могущество младшего ханского отпрыска выросло до недосягаемых высот. Мор всегда знал, куда направить хищных воинов хана. Вдруг, ни с того ни с сего, умирают старшие братья. Один упал с необъезженной лошади и сломал себе шею. Еще двое что-то не поделили и в междоусобной, кровавой бойне и порешили друг друга. Четвертый испил несвежего кобыльего молока и умер в страшных мучениях. Еще троих унесла неведомая болезнь. Тяжелые несчастья преследовали род славного хана Кури. Толман понимал, что всё это часть договора с Мором. Отряды батыров, оставшись
без предводителей, потянулись к Толману, самому сильному на тот момент хану в степи. После каждого удачного набега, а они все были удачными, воины хана сгоняли несчастных пленников, оставшихся в живых, и резали во славу Мора, обильно поливая кровью золотого идола. Во время жертвоприношений идол разрастался до гигантских размеров, выпивая кровь жертв без остатка. После он вновь сжимался до прежнего размера, так что легко помещался в седельной суме. Чем сильней становился Мор, тем сильнее становился и сам Толман. Теперь Мор потребовал от Толмана найти меч. Дни и ночи рыскали по степи дозорные, но обнаружить двоих путников так и не смогли. Толман вздрогнул от ужаса, вспомнив последнюю встречу с Мором. Сейчас осечки быть не должно — Мор не ошибается никогда! Он получит свой меч, станет еще могущественнее. И он не забудет своего верного прислужника. Толман откинул шкуру барса, которой его укрыл заботливый слуга и, кряхтя, поднялся с ложа.
        — Карачун!  — негромко позвал он.
        Верный Карачун не замедлил явиться на зов.
        — Тебе уже лучше, мой господин?  — участливо спросил он.
        Толман утвердительно качнул головой.
        — Передовые отряды уже должны быть в городище!  — доложил Карачун.
        — Готовь нам лошадей,  — слабым голосом распорядился Толман.  — Мы тоже едем. Я должен проследить!
        Карачун неслышно испарился, словно утренний туман. И через мгновение резвые мохноногие степные коняги несли повелителя и его слугу вперед, к намеченной цели.

* * *

        — Хозяин! Еще вина!  — стукнув кулаком по столу, потребовал подвыпивший Кожемяка.
        — Всё!  — остановил распоясавшегося Никиту Добрыня.  — Хватит! С утра все должны быть как огурчики! Сейчас на боковую, а утром, чуть свет, будем выбираться из города!  — распорядился он.
        Добрыня с Дунаем легко поднялись из-за стола, как будто ничего не пили и не ели. Никита, осоловев от выпитого вина, попытался подняться и опрокинул тяжелую дубовую лавку. Добрыня схватился за меч и резко обернулся на звук: сказывалась напряжение, в котором они с Дунаем прибывали все время. Он посмотрел на кувыркания Кожемяки и лишь укоризненно покачал головой. Корчмарь, получив горсть монет, быстро проводил гостей в комнаты, благо их имелось в изобилии. И уже вскоре корчма содрогалась от мерного богатырского храпа.
        В эту ночь вышедшему на охрану городских врат младшему ратнику Ревеню спалось плохо. Спать мешало пиво, в большом количестве выпитое накануне вечером, за что Ревень уже успел получить нагоняй от начальника городской стражи Валуна. Пиво никак не хотело успокоиться и все просилось наружу. Ревень ворочался до тех пор, пока не понял, что терпеть уже невмочь. Он вскочил с лежанки, выбежал из сторожевой будки и пристроился под кустом возле ворот. Ревень блаженно закрыл глаза, слушая умиротворяющее журчание. Вдруг ему показалось, что за воротами в ночной тишине всхрапнула лошадь. Он прислушался, но было тихо.
        — Чего только не почудиться спьяну,  — усмехнулся про себя Ревень.
        Он направился досматривать сны, но на пороге сторожки опять услышал далёкое конское ржание.
        — Посмотрю, для очистки совести,  — решил он, взбираясь на стену.
        Пару раз споткнувшись и зашибив колено, отчаянно ругаясь и проклиная свою подозрительность, Ревень, наконец, забрался на стену. Развернувшаяся перед ним в бледном свете луны картина выбила остатки хмеля. Повсюду, насколько хватало глаз, горели огни походных костров. Городище было окружено несметными полчищами степняков.
        — Печенеги!  — хотел прокричать Ревень, но горло вдруг пересохло.
        Ему удалось выдавить из себя лишь нечленораздельный хрип. Он кубарем скатился со стены, разбив в кровь локоть и посадив на голове пару шишек. Только забежав в сторожку, он перевел дух и заверещал, что есть мочи:
        — Печенеги!!!
        Напуганные истошным визгом Ревеня, стражи, тоже изрядно принявшие вечером, выскочили на улицу кто в чем был. Ударили в набат. Город встрепенулся, загудел разбуженным ульем. Народ в исподнем выбегал на улицы. Вокруг слышалась мужская ругань, женский плач и детские крики. Начальник стражи Валун находился уже возле городских врат, оглядывая тяжёлым взглядом команду сторожей. Те, не дыша, отводили взоры и старались не смотреть в глаза командиру. Валун оглядел сторожей еще раз, благо они уже успели привести себя в порядок, и рявкнул:
        — Ревень! Дуй к посаднику, пускай собирает городское ополчение! Своими силами мы не справимся, уж больно много степняков! Лебеда! Проследи, как готовятся котлы со смолой! Все остальные на стену! Живо! И смотрите у меня, телепни!
        При первых звуках набата Морозко проснулся и принялся будить Никиту.
        — У-у-у отстань!  — промычал тот, но Морозко настойчиво тряс друга за плечо.  — Дай еще поспать!  — забрыкался Кожемяка, пытаясь с головой забраться под одеяло.
        Скрипнула входная дверь, и на пороге появился Добрыня, подтянутый как всегда, в полной боевой амуниции, словно и не ложился отдыхать.
        — Встали уже?  — спросил он.  — Давайте быстрей!  — в его голубых глазах сквозила тревога.
        — А что случилось?  — обернулся к нему Морозко.
        — Печенеги напали!  — коротко сказал Добрыня.  — Как из города теперь незамеченными выбраться, ума не приложу.
        Никита резко сел на лежанке, но глаза его оставались закрытыми.
        — Я уже встал,  — сказал он, протирая глаза кулаками.
        — Хорошо! Встретимся у городских врат,  — сказал на прощанье Добрыня и вышел.
        Когда утреннее, еще заспанное солнце озарило небосвод, все население городища высыпало на городскую стену. Жарко пылали костры, в больших закопченных котлах булькала смола.
        — Ну,  — спросил Добрыня Валуна, прищурившись, оглядывая подступы к городу,  — что делать думаете?
        — Еще не вечер,  — ответил Валун,  — нужно узнать чего эти тараканы узкоглазые хотят!
        — Ясно чего,  — усмехнулся Добрыня,  — жрать они хотят, к бабке не ходи!
        От стана печенегов отделился всадник. Он неспешно подъехал к осажденному городищу.
        — О!  — воскликнул Валун, указывая на всадника.  — Сейчас ясно будет, чего этим собакам надо!
        — Эй, урус!  — сложив руки лодочкой, прокричал печенег.  — Нас многы тут! Тьма! Стыят можм долгы!
        — Ну и хрен с вами! Стойте сколько хотите, нам-то что?  — прокричал в ответ Валун.
        — Хан Толман долгы стыять может! Урус с голод помират будет! Никакой хрена не хватит!
        — И чего же тебе, собака, надо?!  — Валун был спокоен, словно и не стояли печенеги под стенами городища.
        Печенег продолжал надрывать глотку, пытаясь запугать защитников городища:
        — Хан Толман город сожжет, пепыл развеет! Никто из урус жив не будыт! Большой могыл будет! Но хан Толман добрый! Хан Толман мудрый! Уйти можт! Сейчас можт! Выдайте двух птников с мечом, что вчера пришли! И хан Толман к себе в степ уйдёт! Думайте до полудня! Потом кирдык всем!
        Всадник развернул жеребца и слился с основным войском.
        Валун вопросительно посмотрен на Добрыню:
        — Так это по ваши души? Чем это вы им так насолили?
        Добрыня неопределенно пожал плечами:
        — Не знаю, что и думать. Мы с Дунаем с ними даже не пересекались.
        — Вот и прояснилось,  — горестно вздохнул Валун,  — только чего сейчас делать? Ума не приложу! Если вас не выдам этим оглоедам, спалят твари город, как пить дать спалят! Помощи ждать тоже неоткуда, сквозь такой заслон ни один гонец не прорвется! Долго против них не продержимся, ишь сколько набежало! Вас выдать тоже не могу, князь с меня тогда голову снимет!  — Валун чиркнул рукой по горлу, показывая, как это будет делать Владимир.  — Выручай, Добрыня,  — хрипло попросил Валун,  — придумай что-нибудь, кроме тебя некому!
        Добрыня немного помолчал, оглядывая окрестности и что-то обдумывая.
        — Значит, так,  — сказал он — слушай внимательно, есть у меня одна идейка на этот счёт! Пошли, обсудим.
        Спустившись с городской стены, Добрыня подошел к друзьям, толкавшимся тут же возле ворот. Призывно махнул Дунаю, затем спросил у Никиты:
        — Лошади у вас есть?
        — Нет! Купить еще не успели!  — стал оправдываться Кожемяка, но Добрыня властно поднял руку, призывая помолчать.
        — Валун,  — обернулся Добрыня к воеводе,  — обеспечь парней лошадьми, они повезут весточку князю!
        Валун мотнул головой.
        — Значит, делаем так,  — подытожил Добрыня,  — если мы с Дунаем так важны для печенегов, то вы нас выдаете. Все внимание этой своры будет обращено на нас с Дунаем. А парни под шумок должны покинуть городище.
        — Да… как вы… на такую свору?  — замахал руками Валун, так и не сумев подобрать слов.
        — А так!  — оборвал его Добрыня.  — Ваше разгильдяйство сыграет нам на руку. До леса рукой подать, поляна перед городищем вся кустарником заросла, а должна быть чистой! Вырубать кустарники нужно вовремя, покуда всё не заросло! До леса прорвемся, а в лесу печенеги не ратники. Пробьемся! Вы конечно, со своей стороны поможете нам, прикроете с городских стен. Всё поняли?  — переспросил Добрыня.  — Ну и ладушки! По коням!
        Друзьям подвели двух осёдланных жеребцов. Добрыня пробежал по жеребцам глазами и благосклонно кивнул воеводе:
        — Добрые кони! Валун, всё готово?
        — Да! На стене ждут моего знака!
        — Открывай ворота!  — скомандовал Добрыня.
        Два дюжих ратника с трудом вынули запорный брус. Двое других распахнули одну створку ворот, ровно настолько, чтобы мог протиснутся одинокий всадник.
        — Не поминайте лихом!  — крикнул Добрыня, пришпоривая Снежка.

* * *

        Хан Толман сидел в раскинутом специально для него походном шатре, наблюдая через открытый полог за осажденным городищем. Глаза его слипались, он то и дело клевал носом: сказывалась бессонная ночь, проведённая в седле. Наконец, жара и усталость сделали свое дело, и Толман крепко уснул. Неожиданно в его безмятежный сон ворвались свирепые крики, леденящие кровь, истошные визги и улюлюканье. Хан вздрогнул и проснулся. Его несокрушимая армада пришла в движение. Толман быстро оценил обстановку. Двое путников, скорее всего именно те, что были ему так нужны, стремительно двигались в сторону ближайших зарослей. За ними собачьей сворой неслось все войско хана, ведь тому, кто добудет меч, обещана хорошая награда. Толман с интересом следил за погоней: беглецы не должны уйти, слишком много на них навешано железа. Его удальцы на неподкованных степных лошадках догонят их в один миг. Точно: Перекатиполе, лучший из лучших, со своим десятком уже настиг несчастных. Сейчас хану принесут их головы и меч. Но что это? Толман подскочил со своего места, чтобы получше рассмотреть. Что такое? Весь десяток лучших батыров
лежит в придорожной пыли. Толман огляделся. Нет, со стен городища стреляют в основную массу войска. Да и не стрелы это! Вон Туран,  — сощурив глаза, сумел рассмотреть Толман,  — с отрубленной вместе с плечом рукой, извивается на земле. Затем безголовый. А вот и Перекатиполе. О боги! Разрублен на две половины, словно тушка барана, одним взмахом! Все порублены на куски страшными длинными мечами русов. Меч!  — бросило в пот Толмана.  — Вот в чём дело! Не зря Мор так беспокоится о нём. С этим мечом они неуязвимы! Но их всего лишь двое, а у меня много батыров! Фигурки путников скрылись в лесных зарослях, исчезая из глаз хана. Толман сделал знак, и ему подвели коня.
        — За мной!  — крикнул хан охране, направляя коня к зарослям.
        Он не заметил, как городские врата открылись во второй раз, выпуская еще двоих всадников.

* * *

        — Ты видел,  — делился Никита с другом своими впечатлениями,  — он подъехал, а Добрыня его вжик, я даже глазом моргнуть не успел! А тот как развалиться на две половинки. Только кровь брызнула!
        Никита выдернул меч и взмахнул им так, как это делал Добрыня. Серебристая полоска металла превратилась в сверкающий полукруг. Рассеченный воздух возмущенно загудел.
        — Ух ты!  — изумился Никита.  — Не хуже, чем у Добрыни получилось!
        Он поднял меч над головой, вращая его в руке. Воздух жужжал, а меч вращался как будто сам по себе.
        — Вот это да!  — обрадовался Кожемяка, пуская коня в галоп.
        Он подкинул меч вверх. Оружие, вращаясь, взлетело в воздух. Отполированный металл слепил глаза, отражая полуденное солнце. Ненадолго замерев в высшей точке, меч начал падать. Словно литой, он впечатался в мозолистую ладонь Кожемяки.
        — Ты видел?! Ты видел?!  — развернулся Никита к скачущему позади Морозке.
        — Здорово!  — согласился Морозко.  — Только сверкает сильно. Издалека видно. Как бы худа не было. Ты уж лучше его пока не бросай!  — попросил он.
        — Ладно, не буду,  — с сожалением оглядев чудесное оружие, проговорил Кожемяка и убирал его в перевязь.
        — Гляди-ка!  — указал Морозко вдаль своим посохом, который не бросил, а вез с собой на манер копья.  — Догоняет кто-то!
        Кожемяка приложил ладонь ко лбу, напряженно вглядываясь в степь.
        — Догоняет! Только это одиночный всадник! Подождем, разберемся!
        Он остановил коня. Морозко подъехал поближе к другу. Всадник приближался.
        — Уф!  — облегченно вздохнул Никита, первым разглядевший всадника.  — Это ж старина Ругер! И чего ему здесь надо? Слушай, а крепкий ведь старик, смотри, сколько железа на себя нацепил, и хоть бы хны!
        Поравнявшись с друзьями, Ругер остановил коня.
        — Сколько лет, сколько зим!  — приветствовал старого знакомца Кожемяка.
        Ругер непонимающе уставился на Никиту.
        — Ах, да!  — спохватился Никита.  — Ты ж по-нашему не очень! Исполать!
        Ругер снял мятый шелом с личиной, закрывающей половину лица. Вытер со лба пот, заливавший глаза.
        — И вам желаю здравствовать!  — приветствовал друзей старый вой.
        — Ты чего это за нами направился?  — спросил Кожемяка.
        — Я вот сидел и думал,  — начал Ругер,  — один я. Никого у меня не осталось. Ни друзей, ни родных. А у вас, я чую, всё впереди! Возьмите меня с собой. Пригожусь. Трудностей не боюсь. А еще один меч,  — он хлопнул себя по бедру, где в потёртых ножнах болтался длинный двуручный секач,  — лишним не будет.
        — Уговорил!  — рассмеялся Никита.

* * *

        Спасительный лесок был совсем рядом. Казалось, протяни руку, и ты уже там. Снежок несся как ветер. Жеребец Дуная не отставал. Но этой скорости было не достаточно. Наперерез богатырям, яростно размахивая кривыми саблями, неслась группа печенегов. Степняки стремительно приближались. Их легконогие неподкованные лошадки бежали резвее тяжело нагруженных богатырских коней.
        — Уйти не удастся!  — пронеслось в голове Добрыни, когда он срубил первую голову.
        Голова отлетела, словно качан капусты, звериный оскал сменился недоумением: неужели все так быстро кончилось? Второго печенега Добрыня молодецким ударом разрубил на две половинки, третьего сбил грудью Снежок: смял всадника копытами. Где-то рядом, то появляясь, то исчезая с глаз Добрыни, отбивался от наседающих степняков Дунай. Были слышны лишь страшные чавкающие звуки, свист разрезаемого мечом воздуха и предсмертные вопли печенегов. Наконец, первые ветки редколесья ударили Добрыню по лицу. Дунай не отставал.
        — В чащу давай!!! В чащу!!!  — прокричал, что есть мочи Добрыня.
        Дунай махнул головой: понял, дескать. Добрыня продолжал гнать Снежка меж редких пока еще деревьев, успевая уворачиваться от сучьев, так и норовивших выколоть глаза. Степнякам это удавалось хуже: вольные сыны степей не привыкли ездить по лесу. То здесь, то там раздавались крики незадачливых наездников. Насмешливое эхо с удовольствие подхватывало крики раненых и разносило их по всему лесу. Неожиданно светлое редколесье сменилось мрачным лесом. Деревья раздались вширь, выпустив на поверхность переплетения толстых, словно сытые змеи, корней. В нос ударил запах прелой листвы: здесь всегда царил душный полумрак.
        — Только бы Снежок не споткнулся!  — взмолился Добрыня.
        Конь уже с трудом пробивался через лес: приходилось объезжать поваленные деревья. Толстые ветки так и норовили столкнуть всадника с лошади. Погоня отстала, захлебнулась где-то далеко позади, даже звуков её уже не было слышно: лес не выносит шума. Дальше ехать стало совсем невмоготу: Добрыня спрыгнул с коня и повёл Снежка в поводу. Неожиданно впереди раздался хруст, Добрыня остановился. Рядом с ним как из-под земли появился Дунай.
        — Добрыня, это я!  — замахал руками Дунай.  — Смотри, не заруби!
        — Ты откуда?  — обрадовался Добрыня, узнав побратима.
        — Здесь ниже высохшее русло реки. Сейчас от речки один ручеек остался, по нему и рванём, словно по дороге!
        — Добре! Поспешать нужно! Владимир ждёт!

* * *

        — Твари!  — брызгая слюной, орал Толман.  — Дети шакалов, сыны ослиц!
        Хан словно обезумел.
        — Упустить их тогда, когда они были у нас в руках! О, горе мне! Кто должен был следить за лесом?
        Стоявший с краю старый сотник Улбан понуро опустил голову.
        — Ты?!  — завизжал Толман, выхватывая у него из-за пояса саблю.
        Хан размахнулся и опустил оружие на шею несчастного. Но у него не хватило сил перерубить с первого раза толстую шею сотника. Сабля с глухим звуком вонзилась в крепкие шейные позвонки Улбана, да так там и застряла. Струей крови Толмана обдало с ног до головы. Улбан медленно осел на землю, затем забился в конвульсиях. Толман достал золотую статуэтку Мора, подставил её под струю горячей крови. Буквально в считанные мгновения она перестала течь. Толман был уверен, что во всем теле Улбана её не осталось ни капли.
        — В стойбище!  — приказал хан.  — Великий Мор подскажет верный путь!
        Мерно покачиваясь в седле, Толман не переставал думать о гневе Мора. Что сделает с ним Мор. Его бросало в холодный пот лишь при одной мысли о встрече со своим богом. Как в тумане слезал Толман с коня. Невидящими глазами смотрел сквозь приближенных. Карачун ни на мгновенье не выпускал повелителя из поля зрения. Когда они остались одни в шатре, Карачун нетерпеливо спросил:
        — Неужели всё так плохо, повелитель!
        — Хуже не куда!  — грустно ответил Толман.  — Как только засну,  — его зрачки расширились от ужаса, в горле застрял ком,  — я попаду туда…
        — Я не дам тебе заснуть сегодня ночью, повелитель!  — сказал Карачун.
        — Какая разница!  — воскликнул Толман,  — я не могу обходиться без сна всю жизнь!
        — Да! Ты не сможешь всю жизнь от меня бегать!!!  — произнес Карачун изменившимся голосом.
        Его глаза полыхнули кроваво красным.
        — Мой Бог!!!  — Толман упал в ноги небожителя.
        — Я не могу ждать, пока ты соблаговолишь прийти ко мне!  — продолжал бог.
        — Я упустил их!  — лепетал Толман, обнимая ноги Мора и целуя его пыльные сапоги.  — Прости!
        — Ты упустил не тех!  — спокойно сказал Мор.  — Те двое, что ушли, были опытными бойцами. Герои,  — в его голосе сквозило плохо скрываемое уважение.  — А вам нужно было всего лишь поймать двух мальчишек, утащивших мой меч!
        Толман вскочил на ноги:
        — Я сейчас же пошлю погоню! Самых быстрых…
        — Не нужно!  — оборвал Толмана Мор.  — Они в недосягаемости…пока. Завтра они дойдут до Киева, а осадить его у тебя пока не хватит сил! Тут нужно собрать в набег всю степь. Возможно, скоро это произойдёт, великий хан Толман. Твоя резвость и послушание достойны поощрения! Теперь ты можешь вызвать меня в любой момент и попросить совета.
        — Ты не будешь наказывать меня?  — изумился Толман.
        — Нет!  — коротко ответил Мор.  — Занимайся тем, чем занимался до этого: обращай людей в мою веру! И не забывай приносить жертвы! Побольше кровавых жертв…
        Багровый огонь в глазах Карачуна погас, и верный телохранитель хана кулем осел на пол.



        Глава 11

        Высохшее речка уводила все глубже в лес. Подкованные копыта дробили мелкий галечник каменистого русла.
        — Не заплутать бы!  — подал голос Дунай, с интересом оглядывая окружающие заросли.
        Тяжелые, густые кроны деревьев не пропускали сюда ни единого лучика солнца. Местами деревья перекрывали даже узкую полоску неба над высохшей рекой.
        — Едем пока здесь!  — невозмутимо ответил Добрыня, мерно покачиваясь в седле.  — В лес соваться смысла нет. Там уж точно заплутаем.
        К вечеру путники уткнулись в завал из бревен. С десяток бобров укрепляли эту своеобразную плотину, затыкая щели всевозможным мусором. Скопившаяся по ту сторону завала вода образовала большую заводь.
        — Так, приехали!  — огорчился Дунай.  — Теперь через лес топать придется!
        — Здесь заночуем,  — решил Добрыня.  — Завтра силы понадобятся по буеракам шастать.
        Они слезли с коней. Расседлали уставших животных. Быстро набрав сушняка, развели небольшой костёр. Стемнело. Наступившая ночная тишина лишь изредка нарушалась далеким уханьем филина. Бобры даже с наступлением темноты продолжали свою работу.
        — Вот ведь работящие!  — воскликнул Дунай.  — Ночь на дворе, а они всё трудятся…
        — И ты б трудился,  — раздался с плотины сварливый квакающий голос,  — коли б тебя палкой погоняли!
        — Смотри, Добрыня, упырь!  — обнажая меч, вскочил Дунай.
        — Ты железку-то спрячь!  — миролюбиво проговорило существо и уселось на плотину, свесив перепончатые ноги вниз.  — Мы хоть с упырями в родстве, но попрошу не путать!
        — Да это местный водяной!  — рассмеялся Добрыня.  — Садись, Дунай, и меч убери. Слышь, Водяник, иди сюда — не обидим!  — крикнул он хозяину заводи.  — А то и угостим чем!
        — Хлеб, мясо есть?  — оживился водяной.
        — Есть!  — ответил Добрыня, показывая водяному разложенную возле костра снедь.
        — Я щас!  — засуетился водяник, исчезая.
        Раздался громкий всплеск, словно в воду упало что-то большое и тяжелое.
        — Куда это он?  — почесал затылок Дунай.
        — Не знаю!  — пожал плечами Добрыня.
        Наконец на поверхность плотины вновь появился водяной. В лапах он держал большой пузатый сосуд. Ловко спустившись по бревнам вниз, водяной подошёл к костру.
        — Вот!  — сказал он, протягивая друзьям длинную крынку.  — Три года назад здесь судно купеческое затонуло!
        — Вино!  — радостно воскликнул Дунай, забирая у водяного вычурную ромейскую амфору и выдергивая залитую сургучом пробку.
        Запах дорого вина приятно защекотал ноздри. Дунай не удержался и приложился к кувшину.
        — Вещь!  — сказал он, оторвавшись.  — Слышь, хозяин, рыбки бы свеженькой, а?
        При упоминании рыбы, водяной скривился, словно проглотил пиявку:
        — Б-р-р! Рыба! Видеть её не могу!
        — А ты не смотри! Принеси с закрытыми глазами! Рыбки свеженькой страсть как охота!  — попросил богатырь.
        — Э-э-эх!  — горестно вздохнул водяной, но за рыбкой смотался.
        Не успели друзья и глазом моргнуть, как водяной предстал перед ними с двумя гигантскими карасями в перепончатых лапах.
        — Ну вот, другое дело!  — обрадовался Дунай.  — Сейчас мы их на углях запечём — пальчики оближешь!
        Водяной опасливо покосился на костёр, но промолчал. Дунай быстренько приспособил карасей у костра и взялся за кувшин.
        — Так,  — сказал он, немного помедлив,  — за встречу!  — и приложился к кувшину.
        Сделав несколько больших глотков, передал кувшин Добрыне.
        Добрыня взял обросший ракушками сосуд. Подержал его немного в руках, наслаждаясь чудесным ароматом вина.
        — Чтобы всем нам хватило места на бренной земле!  — произнес он, поднимая кувшин.
        — Ну, а я красиво говорить не умею!  — проквакал водяной.  — Присоединяюсь!
        И он отпил, смешно булькая.
        — Налетай, водяная братия!  — сказал Дунай, раскладывая на тряпице хлеб и вяленое мясо.
        Водяник ухватил одной рукой кусок мяса побольше, другой хлеб.
        — М-м-м!  — промурлыкал он, откусывая хлеб мелкими, но острыми зубами.
        — От рыбы уже тошнит,  — пожаловался друзьям водяной, уплетая мясо.  — Одна радость: ладья с вином!
        — Да, невесело ты тут живёшь!  — посочувствовал Дунай.
        — Да какое веселье,  — махнул рукой водяник,  — словом перекинуться не с кем! Русалки — дуры набитые! Да и о чём с бабами трепаться! Ну, верно же говорю?
        Добрыня улыбнулся: ну до чего же на людей похож, те же проблемы!
        — А утопленники,  — не умолкал говорливый водяной,  — у тех воще песок вместо мозгов. Бобры вон,  — он махнул в сторону плотины,  — в сто раз сообразительнее, даром, что звери неразумные. Ну, давайте еще по кругу?  — ухватил водяник кувшин.
        — Давай…
        Когда карасики поспели, кувшин был пуст. Водяной смотался и притащил еще.
        — Давай, твоя лягушачья светлость, карасика печеного испробуй!  — пригласил Дунай.
        Водяной замахал бородавчатыми руками: рыбы, дескать, на всю жизнь наелся, но кусочек отщипнул.
        Ну как,  — поинтересовался Дунай,  — вкусно?
        Водяной без слов отщипнул кусок подобрее.
        — А чего сам не печешь? Рыбы — то у тебя в достатке!
        Водяной закашлялся, подавившись рыбой. Дунай участливо постучал его по спине.
        — Так нам, водяным, с огнём не с руки связываться,  — откашлявшись, пояснил водяной.  — Эт вам, людям, хорошо! А у меня бардак… река высохла, скукота…
        — Не переживай,  — успокоил водяного Дунай,  — наладиться всё! Вот у нас был случай…подвинь-ка сюда вино…
        Добрыня сидел, глядя на завораживающие языки огня. Пламя отбрасывало блики, странно изменяя лица собеседников. Уже и водяной не казался таким уж необычным, просто встретили по пути старого знакомца. Байки водяного и Дуная проходили мимо ушей, ему было просто хорошо в этот момент. Хорошо и спокойно. Не хотелось думать ни о чём плохом. Когда еще встретятся водяной и человек, и будут весело болтать? Может быть это последний раз!

* * *

        Короткая летняя ночь пролетела незаметно. С первыми лучами солнца водяник залез в запруду и больше не показывался. Только иногда было слышно, как он погоняет бобров. Наконец, друзья собрались в дорогу.
        — Эй, повелитель лягух!  — сложив руки лодочкой, закричал Дунай.  — Вылазь, прощаться будем!
        — Погоди!  — отозвался водяной.  — Еще чуток и готово будет.
        — Чего ты там возишься?  — не выдержал Дунай, легко взбегая по бревнам на верхушку завала.  — Вот это да!  — изумился богатырь.
        — Дунай!  — позвал побратима Добрыня.  — Ехать пора, чего ты там?
        — Да тут…тут…эта!  — не находил слов Дунай.  — Здесь плот!
        На вершине завала появился довольный водяной.
        — Ничего кораблик?  — осведомился он у Дуная.  — Поплывете как люди, неча по кустам одежку рвать! Для хороших людей ничего не жалко! Давайте, поднимайтесь с конями сюда,  — он указал рукой на обрывистый берег.
        Придерживая коней в поводу, богатыри с трудом взобрались на отвесный берег. У кромки земли покачивался на волнах большой плот.
        — Все поместитесь, вместе с конями!  — с гордостью похвалился водяной.
        — И это чё,  — не унимался Дунай,  — всё бобры?
        — А то я, что-ли, древесину зубами грызть буду!  — съязвил водяной.  — Но без меня ничего не построили б! Главное с умом руководить! Ну, чё встали? Грузитесь, давайте!  — скомандовал водяной, залезая на плот.
        — А как мы поплывем?  — спросил Добрыня.  — Ни весел, ни шеста.
        — Увидите,  — загадочно квакнул водяной.
        Лошади с опаской обнюхали плот, ступая осторожно. Но посудина даже не шелохнулась: держалась на воде устойчиво.
        Все залезли?  — огляделся водяник.  — Поехали!
        Вода за бортом вспенилась, забурлила. Добрыня подошёл к краю, вгляделся в мутноватую воду: с десяток толстых, словно брёвна, сомов, уперлись тупыми мордами в край плота. Плот заскользил по водной глади, с каждым мгновением набирая ход.
        — Без руля и без ветрил, а плывёт!  — бахвалился водяной.
        Вдруг он подпрыгнул, словно большая жаба и, обдав друзей брызгами, исчез на дне реки.
        — Эй! Стой!!  — закричал Дунай, но было поздно, от водяного остались лишь быстро разбегающиеся по воде круги.
        Богатырь снял шлем, почесал в затылок.
        — И куда мы плывём, интересно?  — развел он руками.
        — Ага! Потеряли меня, небось?  — Словно большая рыба вынырнул водяной из воды.
        Он лег на спину и без усилий поплыл наравне с плотом.
        — Пока из реки не выплыли, только позовите! Здесь моя власть! Я здесь хозяин! К полудню доберетесь до небольшой веси, что на берегу! Дальше — легче: чащоба закончиться! Удачи!  — камнем ушёл на дно водяной.
        Лошади испугано косили глазами на бурлящую воду. Добрыня ласковыми словами успокоил Снежка, потрепал его по холке.
        — Видишь, Дунай, как хорошо иметь друзей!  — распрягая Снежка, сказал Добрыня.
        — Топать бы нам и топать по буреломам и буеракам. А так едем, словно князья. Запомни Дунай простую истину: не всегда хватайся за меч, если дело можно уладить миром.
        На реке было прохладно, утренний туман редел. Проснувшееся солнце только-только протирало заспанные глаза, чтобы вновь обрушить на землю жаркие лучи. В этот час тишину летнего утра нарушали только ранние пташки, да бурлила вода под плавниками неутомимых сомов.
        — Эх!  — с хрустом потянулся Дунай.  — Добрыня, подремлем по очереди, чего зря время терять?
        — Ложись первым,  — согласился тот,  — я разбужу. Силы еще понадобятся — это точно!

* * *

        До веси добрались к полудню, как и обещал водяной. За время пути богатыри отдохнули, набрались сил. Сомы ловко пришвартовали плот к берегу, неподалеку от веси. Махнув на прощанье рукой водяному, побратимы оседлали коней и неспешно въехали в маленькую деревеньку. Они расспросили селян о дороге и, пополнив запасы провизии, продолжили свой путь к намеченной цели. Дальнейшая дорога снова бежала через лес, правда не столь дикий, как до этого. Кони неспешно бежали бок о бок, богатыри наслаждались лесной прохладой. Но о безопасности не забывали: руки держали на рукоятях мечей.
        — А все-таки интересная штука, жизнь,  — первым завел разговор Дунай.
        Добрыня вопросительно посмотрел на товарища.
        У кого-то по триста жен,  — продолжил Дунай,  — а кто-то одной обходится. И ничего не жалуется. Вот и сейчас мы за новой женой князю едем, а он их и за год, даже если по одной в день…
        — Ты, Дунай, нас с князем не ровняй!  — жестко сказал Добрыня.  — Сам знаешь — не просто так он жениться! Для дела, для Руси так нужно!
        — Хм!  — рассмеялся Дунай.  — Ежели для блага Руси, то и я согласен триста жен иметь, а то и боле!
        — Молодой ты, Дунай, глупый!  — укоризненно покачал головой Добрыня.  — Если любишь, то и с одной женой лучше, чем с тысячей! А князю деваться некуда — союзники нужны! А какой союзник самый лучший? Конечно сродственник! Вот и приходиться жен иметь сорок сороков! Одна-то баба — потемки, а тут с такой бандой управиться… Не завидую я Владимиру, ох не завидую!
        — Да знаю я его любовь! Там, в Царьграде она. Это телом он здесь. А мыслями давно там, с ней!
        Добрыня посмотрел на Дуная, словно только сейчас его увидел.
        — Удивил!
        — А чего тут удивляться,  — усмехнулся Дунай,  — об этом все знают.  — Может быть, это только самому Владимиру невдомёк. Но я не о том разговор начинал…
        Договорить он не успел: неожиданно просека круто повернула, и богатыри уткнулись в поваленное дерево, лежащее поперёк дороги. На дереве сидел лохматый мужик, заросший густой черной бородой по самые брови. Он лениво ковырялся пальцем в носу. Увидев путников, чернобородый лениво вынул палец из волосатой ноздри, внимательно осмотрел и, засунув его в рот, оглушительно свистнул.
        — Эй, братва!  — заорал он на весь лес.  — Жратва пришла!
        Ближайшие кусты затрещали, выпуская на дорогу еще пятерых нечесаных оборванцев. С ближайших деревьев настороженно сверкали глазами трое лучников в зеленых одеждах. Еще двоих Добрыня приметил в ближайших кустах.
        — Ну, наконец-то,  — ревел всё тот же звероватый мужик, сидевший на поваленном дереве,  — а мы вас уже заждалися! Когда — жа гости дорогие пожалуют! Милости просим! Мы к гостям завсегда с уважением!
        Он слез с дерева и вразвалку подошёл к богатырям, не переставая паясничать.
        — Ну и вы к нам с уважением!
        Добрыня перекинулся взглядом с Дунаем, указывая на стрелков. Тот без слов понял все, незаметно опуская руку на колчан со стрелами. Чернобородый подошел вплотную к Добрыне. Снежок предостерегающе поднял верхнюю губу, показывая крепкие желтые зубы. Разбойник посторонился, обошел страшные зубы сбоку. Ухватился грязной, давно не мытой рукой за стремя и, указывая на сапоги Добрыни, произнёс:
        — Ладная работа, кожа отличная! Слышь, братва, чур мои будут!
        — Твои!  — пообещал Добрыня, резко выдергивая ногу из стремени.
        Подкованный железом каблук с громким хрустом перебил переносицу наглого разбойника. Бородач хрюкнул, захлебываясь потоком собственной крови и кулем осел на траву. Добрыня вскинул щит, защищая друга от лучников. Дунай не отставал: тугая тетива пропела похоронную песню. Поддав коня вперед, Добрыня смял одного разбойника, разрубив мечом другого. Остальные, побросав тяжелое дубье, поспешили ретироваться.
        — Как уже все?  — с победным видом оглядел место схватки Дунай.
        — Мужичье! Им бы пахать!  — с горечью произнёс Добрыня.  — Видать не от хорошей жизни в леса ушли! Неопытные еще! Видят же — вои княжьи, а не купчишки пузатые! От нас, окромя головной боли, выгоды никакой. Видимо действительно припёрло, раз на нас бросились.
        Один из разбойников, молодой рыжеволосый парень, смятый конём Добрыни, вяло зашевелился и застонал. Дунай вопросительно посмотрел на Добрыню:
        — Добить, чтоб не мучился?
        Добрыня отрицательно качнул головой:
        — Не надо! Он молодой, оклемается!
        — Так ведь, оклемавшись, опять за кистень схватиться! Честной люд по дорогам грабить будет!  — возразил Дунай.
        — Добивать поверженного соромно, честь богатырскую марать…после этого, и в спину нож, и лежачего ногами?
        — Ты прав,  — согласился Дунай,  — негоже нам опускаться до их уровня. Пусть живет!
        Он свесился с коня, ухватил лежащего на земле разбойника за шиворот. Без усилий оторвал того от земли. Разбойник трясся мелкой дрожью.
        — Тебя как звать?  — спросил Дунай строго.
        — Рыжий Дуб,  — заикаясь, ответил разбойник.
        — Так вот,  — продолжал Дунай,  — если ты действительно дуб и будешь продолжать свое занятие, то когда-нибудь нарвешься. Сегодня тебе повезло!  — с этими словами он собирался поставить разбойника на землю, но…
        — Ну-ка, ты, оглобля, поставь парня на место!  — приказал звонкий девичий голос.
        Богатыри как по команде повернулись в сторону говорившей. Им оказалась миловидная девушка с толстой косой цвета расплавленного золота. На уровне пышной, соблазнительной груди она держала взведенный арбалет, смотревший железным ботом прямо Дунаю в лоб.
        — Ну, оглох, что ли?  — сердито бросила девица.  — Отпусти, кому говорю!
        Дунай от неожиданности разжал пальцы. Разбойник плюхнулся задом на землю, но тут же стремительно вскочил. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, затем медленно начал пятится, наконец, повернулся спиной к богатырям и во все лопатки побежал к девице.
        — Авось ума в голове у него прибавиться, забудет о большой дороге,  — чуть слышно прошептал Добрыня.
        Дунай продолжал заторможено пялиться на вооруженную арбалетом разбойницу, словно до сих пор не мог поверить собственным глазам.
        — Познакомься, Дунай,  — словно ничего не произошло, сказал Добрыня,  — тебе довелось лицезреть саму Светлану Золотой Волос.  — Исполать, Светлана Батьковна,  — обращаясь к разбойнице, сказал Добрыня.  — Все так же озоруешь, обижаешь честной народ?
        — Помолчал бы! Ишь, защитничек выискался!  — зло произнесла девица.
        Добрыня спокойно продолжал:
        — И где дружок твой, Залешанин?
        — Не знаю,  — отмахнулась Светлана,  — пока я здесь за атамана!
        — Тогда ясно, почему эти,  — Добрыня указал на убитых разбойников,  — на нас набросились. Залешанин бы этого не допустил, а у новой атаманши видать авторитету маловато,  — богатырь улыбнулся Светлане очаровательной улыбкой.
        — Хватает у меня авторитета,  — вскипела девица,  — этих с собой Горбуша увел. Вон тот бородатый. Не нравилось ему, что я командую, а у самого в башке лишь ветер свистит, вернее свистел.
        — А почему за парня заступаешься?  — поинтересовался Добрыня.  — Какая тебе разница — ушел, да и хрен с ним.
        — Ну уж нет!  — разозлилась девица, качнув арбалетом.  — Это мои люди, и я за них в ответе! Не доглядела! Горбуша с собой увел лишь новичков, что без году неделя в лесу! И я вам его просто так не отдам, хоть одного за собой в пекло утащу!
        — Всё, Светланушка, все! Мир!  — рассмеялся Добрыня.  — Вот за это я тебя и уважаю! Хотя, по княжьему приказу, вздёрну на первой березе!
        — Вздернет он! Поймай сначала!  — парировала разбойница.
        — Я же сказал, мир! Не по твою душу мы сейчас по лесу плутаем! Дело у нас неотложное! Спешное! Разойдемся по хорошему! Воевать потом будем!
        — Хорошо!  — опустила арбалет Светлана.  — Езжайте с миром!
        — Свидимся еще!  — пришпорил коня Добрыня.
        Дунай, не произнесший за все это время ни единого слова, продолжал тупо пялиться на Светлану.

* * *

        День клонился к вечеру. Усталые кони брели, понуро опустив головы к земле. Просека незаметно превратилась в узкую заброшенную дорогу. В конце концов и она разветвилась на три маленькие лесные дорожки. На развилке стоял большой замшелый валун.
        — Смотри-ка,  — удивился Дунай,  — на камне чегой-то написано!
        Богатыри подъехали поближе. Дунай спрыгнул с коня, очистил ото мха камень, обнажив полустертую непогодой надпись.
        — Направо пойдешь,  — прочитал Добрыня выбитую на камне надпись,  — богатому быть.
        — Хорошая дорога!  — усмехнулся Дунай.  — Богатство бы мне не помешало. Жаль не по пути.
        — Налево пойдешь, убитому быть,  — гласила вторая строка.
        — Тоже не по пути,  — обрадовался Дунай,  — нам прямо надо. Давай, Добрыня не томи, читай чего там!
        — Прямо поедешь — коня потеряешь,  — прочитал Добрыня последнюю строчку.
        — Да, денек сегодня выдался,  — проговорил Дунай.  — И вообще, за время дороги неприятности так и сыплются. Не к добру это! Без коней худо нам придется!
        — Разве это неприятности?  — удивился Добрыня.  — Можно сказать, тихо мирно едем!
        — Тихо, мирно?  — пришёл черёд удивиться Дунаю.
        — На то ты и богатырь, чтобы с трудностями да неприятностями бороться!  — пояснил Добрыня. Иной всю жизнь на печи сидит. Для него неприятность, когда ветер с соседского отхожего места дует…
        Дунай брезгливо сморщился.
        — Вот значит, почему Илья с печи слез,  — рассмеялся Дунай,  — надоело терпеть. Это уже не неприятность, это беда! В богатырях, поди, легче!
        — Тут ты прав!  — не смог сдержать улыбки Добрыня.  — Я бы тоже не усидел! Ладно, едем прямо, поторапливаться нужно!

* * *

        Мрак постепенно обволакивал лес. Неожиданно жеребец Дуная испуганно всхрапнул и попятился. В сгущающейся темноте сверкнули желтые злобные глаза.
        — Волки!  — коротко бросил Добрыня, пришпоривая Снежка.
        Богатыри на ходу достали мечи. Из кустов под копыта жеребцам метнулся серый ком. Снежок, не замедляя хода, смял первого волка. Но это было лишь началом: со всех сторон, словно по команде, на богатырей ринулись серые тени.
        — Коней береги!  — отмахиваясь мечом от наседавшего волка, прокричал Добрыня.
        — Добрыня, сзади!  — распластывая на лету тяжелую серую тушу, норовившую впиться в горло коню, предупредил друга Дунай.
        Добрыня обернулся: на круп Снежка вскочил матерый волчара. Желтые крепкие зубы скользнули по металлу доспехов, сорвали несколько булатных пластинок, не причинив хозяину кольчуги большого вреда. Добрыня изловчился, сбил волка локтем на землю. Зверь перекатился по земле, ловко вскочил на лапы. Догнав Снежка, он зашел коню сбоку и повторил атаку. Добрыня ловким ударом отсек настырному хищнику голову. Атака волков прекратилась так же внезапно, как и началась. Взмыленные, роняющие на дорогу клочья пены, кони испуганно захрапели и резко остановились. Посреди дороги, опираясь на кривую суковатую клюку, стоял древний старец. Легкий ветерок развевал его длинную ухоженную бороду. Старик сурово смотрел на витязей желтыми волчьими глазами.
        — Волчий Пастырь!  — узнал старика Добрыня.
        — Пошто зверушек моих забижаете?  — раздраженно бросил старик.
        — Это еще кто кого обижает?  — взвился Дунай, не взирая на гнев Волчьего Пастыря.  — Твои чудовища чуть нас не сожрали! Оборонялися мы!
        — Вас они и не собирались,  — сварливо ответил Пастырь,  — только коней! Нешто камня на развилке не видали?  — его глаза злобно сверкнули.
        — Ты уж не гневайся на нас, старче,  — сказал Добрыня,  — видели мы камень и надпись читали…
        — А пошто поехали,  — ворчливо перебил старик богатыря,  — испокон так было, все здесь коней теряли!
        — Другие дороги не подошли. Не по пути,  — объяснил старику Добрыня,  — а дело спешное!
        — Вечно вы, людишки, спешите!  — не переставал брюзжать Пастырь.  — И мне нет никакого дела до вашего дела!
        — Мы все равно проедем!  — жестко сказал Добрыня, расправляя плечи.
        Старик с удивлением вгляделся в мужественное, волевое лицо богатыря. Его желтые волчьи глаза проникли в самую душу.
        — Езжайте!  — проскрипел старец с сожалением.  — Вижу я, вас не запугать. Слишком много погубите вы серых братьев, вздумай я вас не пропустить! Старик вдруг пропал с дороги, словно его и не было. Исчезли и волки: растворились в густых зелёных зарослях. Дорога была свободна.



        Глава 12

        Город, внезапно выросший перед путниками, вольготно раскинулся на семи холмах. Киев поразил воображение Морозки: он доселе не видел ничего величественнее. Широко раскрыв глаза, рассматривал он высокую городскую стену, минуя которую через высокие ворота вливались телеги, груженные разнообразной снедью, шли пешие, въезжали конные. Жизнь у городских врат кипела словно в гигантском котле, несмотря на раннее утро.
        — Уф!  — облегченно выдохнул Кожемяка.  — Наконец-то дома! Вот сейчас Перевесище пройдем, потом по мосту через Крещатик и через Ляшские ворота, вон те,  — он указал рукой,  — войдем в Киев.  — Ну, как,  — спросил он Морозку,  — красивый город?
        Увидев смятение на лице товарища, Кожемяка расхохотался:
        — Ты только Ляшские ворота увидел, а вот Золотые врата… Конечно, с Царьградом не сравнится, там все из камня, даже дома простолюдинов. Но все, какое — то мертвое, понимаешь? Вроде и людей тьма, а душа не лежит! То ли дело Киев! Он словно светиться! Лучиться жизнью, теплый, ласковый! Вон, смотри,  — размахивал руками Никита,  — Старокиевская гора: там княжий терем! Вон Замковая! А вон там дальше — Детинка, там я живу, там урочище наше. Рядом урочище Гончары. Слышь, Ругер,  — окликнул Кожемяка старого воина,  — ну а тебе как?
        — Хороший град, добрый!  — согласился Ругер.  — Я бывал уже здесь давным-давно. Конечно, камень прочнее и не горит, но он холодный. Дерево живее — тут я согласен.
        Никита не мог сидеть спокойно, приближение родного города его волновало. Вот и мосток через Крещатик. Копыта дробно простучали по доскам, и перед путниками выросли Ляшские ворота. Все трое влились в поток желающих попасть в город. Стража лениво надзирала за шествием, лишь изредка осведомляясь у хозяев подвод о цене провозимого товара для взятия мыта.
        — Это как же так?  — возмутился Никита, наблюдая за стражей.  — Они даже товар не смотрят! Можно такую цену назвать, что и мыта платить не придется! Куда князь смотрит?
        Но ситуация прояснилась довольно быстро: страж лениво подошел к хозяину шести нагруженных доверху всевозможным барахлом телег.
        — Так, что везем?  — сухо поинтересовался страж у толстого рыжебородого купца.
        — Да так, всего помаленьку!  — отозвался дородный торгаш.  — Парчи моток, сафьяна кусок, всё по мелочи!  — отшучивался он.
        Страж прищурясь, оглядел нагруженные возы:
        — Сколь товар стоит?
        — Десять гривен…
        — Сколько-сколько?  — переспросил с удивлением охранник.
        — Десять!  — стоял на своём купец.
        Возле ворот появился начальник городской стражи — сотник Поддуб. Оглядев повозки и купца, он поинтересовался:
        — Что за шум?
        — Да вот,  — пожаловался купец,  — пропускать не хотят!
        — В чём дело, орлы!  — сурово спросил сотник.
        — Да уж больно дешево он свой товар ценит!  — ответил один из стражей.
        — Сколько?  — коротко поинтересовался Поддуб.
        — Десять, ей-ей десять гривен,  — влез в разговор купчина.  — При всем желании, я его за дороже не продам!
        — Ну и в чем дело?  — в голосе сотника появилась сталь.  — Отчего хорошему человеку помочь не хотите? Торгует, небось, в убыток себе! Дайте ему десять гривен и пусть радуется, что на базаре сидеть не придется! Слышь, купец, повезло тебе сегодня: мы товар у тебя покупаем!  — радостно сообщил сотник рыжебородому хозяину товара.  — Получи десять гривен и не задерживай остальных!
        Купец опешил: в его большой хитрой голове туго укладывалось все происходящее.
        — Как десять гривен?  — недоумевал он.
        — Сколько попросил — столько получил!  — жестко ответил Поддуб.  — Давай проваливай!
        — Разбойники!  — завизжал купец.  — Грабители! Я князю жаловаться буду!
        — Давай, жалуйся!  — резко осадил его сотник.  — Глядишь еще и на кол попадешь!
        Стража откатила поводы хитрого купца в сторону и продолжила свою работу.
        — Ну вот, другое дело!  — обрадовался наблюдавший за спором Никита.  — На каждую хитрую дупу найдётся свой хвост винтом! А князь молодец, ишь как справно дело поставил!
        Наконец друзья проехали сквозь высокую арку ворот и оказались в городе.
        — Куда сейчас?  — спросил Морозко.
        — К князю!  — вздохнув ответил Никита.  — Хотя домой хочется, но дело прежде всего!

* * *

        Княжий двор встретил путников весёлым шумом и пьяными выкриками. На широком дворе вокруг двух человек, одетых в куньи шубы, несмотря на летнюю жару, собралась толпа. С высокого крыльца за всем происходящим, усмехаясь, наблюдал сам князь Владимир. Рядом стоял Претич и что-то заговорщически шептал ему на ухо. Никита толкнул в бок стоявшего рядом молодого дружинника:
        — Слышь, друг, чего это здесь за балаган?
        Дружинник свысока посмотрел на оборванца, осмелившегося толкнуть в бок княжьего воя. Во всем его взгляде сквозило явное желание поставить наглеца на место. Но, бросив взгляд на могучую фигуру Никиты, он передумал и миролюбиво пояснил:
        — Спор здесь! Кто кого перещеголяет!
        — Это как?  — не понял Кожемяка.
        — А так, кто оденется красивше, богаче, народ удивит больше, тот и спор выиграл!
        — Ну и?  — заинтересовавшись, торопил дружинника Никита.  — Кто выиграл? И кто с кем спорит?
        — Спорят двое: наш киевский богатырь Чурила и Дюк из Галича! Пока Дюк впереди!
        — Слушай, старина,  — жалобно попросил Кожемяка,  — пока суд да дело, расскажи по порядку! Страсть как интересно!
        Дружинник, заполучив благодарного слушателя, начал, не спеша, рассказывать:
        — Значит, так дело было: ехал Дюк из Галича и в поле повстречал Илью. Ну, Илья, как богатырю и положено, взял свою палицу и говорит: давай, что ли силой меряться? Ну, куда Дюку ентому супротив Ильи? Он, значиться, биться отказался, хотя у самого силушки тоже немеряно. Но этот прощелыга карельский сумел свой отказ так повернуть, что простоватый Илья его побратимом назвал! О, как! Понял? В Киев вместе приехали! А эта гнида галицкая ну нос морщить: чё за сарай энтот Киев? У нас в Галиче в свинарнике свиньи богаче живут! Это он, значит, так нас всех, киевлян, свиньями обозвал! Ты представляешь?
        Никита скрипнул от злости зубами, метнув ненавистный взгляд в сторону галицкого гостя. Рассказчик увидел реакцию Кожемяки и с радостью хлопнул его по плечу:
        — О, земеля, смотрю и тебя проняло! Знаешь, сколь таких в Киеве? То-то! Но Илья, растудыть его туды, за этого засранца горой! И не смей его забидеть! Ты понял, да? Мостовые ему наши не по ндраву пришлись: дескать, черной землёй засыпаны, вот подмыло их водою дождевою, и замарал он сапожки-то, зелен сафьян! Во, как он нас, голым задом…
        Рассказчик немного отдышался: видно распалился он не на шутку. Потом продолжил:
        — Мосты у нас неровные, даже во княжьем тереме настланы плохо! А вот у них, в Галиче, совсем другое дело: мосточки калиновы построены, столбики, значит, серебряны, да еще сукна везде постланы гармузинные! Дальше, еще шибче! Нос он воротит от наших киевских калачей! Это воще неслыханное дело! Да наши калачи самые лучшие! А энтот гад, Дюк значится: пахнут они плохо — нижняя корочка кирпичом, а верхняя хвоей! Тесто месят в бочках сосновых, и печи у нас полное дерьмо! Во как! А у них, значит, в Галиче: печи муравленные, цветной глазурью покрытые, бочечки серебряны, да обручёчки на них золотые! И это он при всех, на пиру у Владимира, заявил! Ох, видел бы ты лицо князя! Но, молодец у нас князь, настоящий герой! Это ж надо такую выдержку иметь, другой бы его уже на кол! Но ты ж знаешь, людишки потом шушукаться начнут, дескать, зависть князя взяла! Не по чести поступил, не по совести! Гостя обидел! А этот засранец дальше продолжает: беден ваш Киев, за один только погреб злата и серебра, скуплю и спродам город! И подвалов таких у меня двенадцать! Тут-то Чурила в спор и ввязался, можно сказать выручил
князя. Вызвал он Дюка на спор: кто кого в нарядах перещеголяет. Вчера начало было, сегодня — победителя назовут.
        — Так ты не томи!  — почти умолял Кожемяка.  — Сказывай быстрей, что вчера было?
        — Чё-чё,  — горестно вздохнул дружинник,  — проигрывает пока наш Чурила.
        — Как проигрывает?  — схватился за голову Никита.
        — А так! Одел вчера Чурила сапоги золотом расшитые, носы острые носами, загнутые кверху. Каблук высокий — воробьи под ним пролетают! Эх, мне бы таки сапоги,  — мечтательно произнес дружинник.
        Но Кожемяка не дал ему всласть помечтать:
        — Дальше сказывай!!!
        — Дюк в лаптях вышел и выиграл!
        Никита беззвучно, словно рыба, открывал и закрывал рот, а рассказчик пояснил:
        — Лапоточки — то не простые, из семи шелков оказались плетёные, самоцветами украшенные, да еще и со свистом! Так-то! Вот сегодня посмотрим кто кого! Вон, смотри быстрей, начинают!
        Двое поединщиков стояли друг напротив друга. Они уже упрели в тёплых куньих шубах. День выдался на редкость жаркий. Окинув противника оценивающим взглядом, Чурила начал первым. Он прошелся вдоль ряда зрителей, поворачиваясь то одним боком, то другим, чтобы все могли оценить качество меха и покрой дорогой шубы. Мех блестел в ярких лучах солнца. Зрители заревели, поддерживая Чурилу. Чурила повернулся к зрителям лицом, демонстрируя застёжки на шубе. Они были выполнены искусным мастером из золота в виде фигурок влюбленных: девушки и парня. Когда их застегивали, влюбленные обнимались, при расстёгивании — целовались. Чурила пощелкал для пущего эффекту необычными застежками, чем вызвал одобрительные крики толпы и отошел в сторону. Себя он показал. Наступил черёд Дюка. По богатству меха и покрою шуба Дюка ничем не уступала, но толпа встретила галицкого гостя оскорбительным свистом. Дюк на свист даже ухом не повел, вальяжно прохаживаясь перед толпой зевак. Наконец, он продемонстрировал зрителям свои застёжки. Пуговки делал не менее искусный мастер. Они были выполнены из платины в виде сказочных зверей с
изумрудными глазами, а в петельках лютые змеи. Послышались выкрики из толпы:
        — У Чурилы лучше! Гоните Дюка в шею!
        Дюк улыбнулся, достал из кармана миниатюрную плёточку и стеганул ей по застёжкам! И… Звери заревели с такой силой, что от громкого звука первые ряды зевак свалились наземь, а змеи засвистали так, что заложило уши. Владимир потемнел лицом: всем стало ясно, что Дюк выиграл и на этот раз.
        — Ну!!  — заорал во весь голос Дюк.  — Еще соревноваться будем? Может, лошадей сравним, упряжь!! Я готов! Всё равно вам, оборванцам голозадым, не сравниться с богатством галицким!
        Он засунул в рот два пальца и оглушительно свистнул. На зов хозяина, распугав толпу зевак, примчался чалый жеребец. Конь был хорош, но еще лучше была сбруя. Дорогое седло, отделанное скатним жемчугом. Попона оторочена тремя строчками: первая — из красна золота, вторая — из чиста серебра, третья — медью-казаркою, что дороже серебра и золота, да и подороже скатнего жемчуга будет.
        Владимир с трудом справился с клокотавшей яростью. Он заставил себя спокойно спустится с крыльца и подойти к Дюку.
        — Богата земля Галицкая!  — громко сказал он, пристально глядя Дюку в глаза.  — Я понял и запомнил это!  — прищурившись, недобро усмехнулся Владимир.  — Скоро посмотрим, сможет ли богатый Галич-град прокормить мою дружину?
        Дюк посерел.
        — Да и еще одно!  — продолжил Владимир, срывая с шеи ближайшего боярина тяжелую золотую гривну,  — запомни, дурень галицкий, и детям своим расскажи, что золото не есть великая сила!
        С этими словами он выдернул из ножен меч, и легко разрубил золотое украшение.
        — На,  — сказал он, протягивая Дюку половинки гривны,  — на долгую память!
        Князь развернулся и не торопясь поднялся на крыльцо. Дюк стоял ни жив, ни мертв, сжимая в руках разрубленную гривну. В воздухе повисло молчание. Вдруг в толпе кто-то несмело крикнул:
        — Слава князю!
        И толпа подхватила, пришла в движение. В воздух полетели шапки, шлемы. Люди славили мудрого князя, который оставил последнее слово за собой. Дюк, ошеломлённый такими словами, тихо вскочил в седло, пришпорил коня и исчез в облаке пыли. Кто-то дернул Никиту за рукав, отрывая от завораживающего зрелища. Кожемяка обернулся:
        — Морозко, ты видел?  — спешил поделиться увиденным Никита.
        Но тот оборвал его на полуслове.
        — Быстрей, пока князь здесь, а то потом не пробьемся!
        — А я со всем этим,  — Кожемяка развел руками,  — и забыл совсем!
        Они начали пробираться сквозь толпу поближе к княжьему крыльцу. Работая локтями, и отталкивая других страждущих, друзья, наконец, пробились к ступенькам крыльца, где были остановлены двумя дружинниками из теремной службы. На страже в этот день стояли известные в народе братья Эйты, усатый и бородатый. Они, скрестив копья, преградили друзьям дорогу.
        — Куды прете?  — прикрикнул один из них.
        — Пусти!  — напирал Кожемяка.  — Дело у нас к князю! Важное!
        Он вспомнил слова Добрыни, поднял указательный палец вверх, нахмурился и произнес:
        — Дело государево!
        Братья расхохотались:
        — Какое — какое? Государево? Ща лопну со смеху! И где только славов таких нахватался? Оборванцы, а туда же, умничают! А ну, брысь отседова, пока взашей не погнали!
        — А ну пусти, кому говоят!  — вскипел Кожемяка, напирая на стражу.
        Князь, услышав возню на крыльце, обернулся и недовольно бросил:
        — Чего буяните? В порубе давно никто не сидел?
        — Великий князь!  — закричал во всю глотку Никита.  — Мы от Добрыни с вестями, а нас пущать не хотят!
        Владимир властно взмахнул рукой, и братья Эйты мгновенно убрали копья. Никита не удержался и показал стражам язык. Друзья быстро поднялись на крыльцо.
        — Вот!  — Морозко протянул князю кусок бересты.  — Больше писать не на чем было!
        Владимир быстро пробежался глазами послание, лишь изредка покачивая головой.
        — Да! Плохи дела!  — сказал он, задумавшись.
        Затем подозвал к себе Претича, топтавшегося рядом. Коротко пояснил ситуацию. Претич кивнул головой и исчез. Князь, оторвавшись, наконец, от своих дум, с интересом вгляделся в лица парней.
        — Постой! Не ты ли Кожемяка, купца Кожема младшой сын?  — спросил он Никиту.
        — Да,  — расплылся в улыбке Кожемяка — то, что князь узнал его, было большой честью.
        — Живой значит, здоровый? Обобрали, наверное?  — участливо поинтересовался князь.
        — Обобрали, но не в Царьграде, а здесь на Руси,  — мрачно подтвердил Никита.  — А в Царьграде в рабство продали!
        Владимир потемнел лицом:
        — Ромеи давно плюют на все наши договоры! Придется им напомнить!  — сказал он зло.  — Но сначала у себя порядок навести надобно! Грабят средь бела дня! А ты, бегом домой! Отец твой уже походом в Царьград собрался! Воев нанимает! Иди, обрадуй старика!
        — Это я мигом!  — просиял Никита.
        — Постой,  — остановил друзей князь,  — дружок твой мне тоже знаком!
        Морозко вышел вперед, чуть склонил голову в знак уважения.
        — Как — же,  — вспомнил Владимир,  — Морозко! Надумал в дружину?
        Парень отрицательно мотнул головой.
        — К Белояну?
        Морозко опять покачал головой.
        — А чего в Киеве делаешь?  — спросил князь.
        — Со мной он, великий князь, я его в гости к себе пригласил!  — вступился за друга Никита.
        — В гости говоришь,  — задумчиво произнёс князь,  — это дело хорошее! Когда гость с понятием!  — друзья поняли, что князь говорит о Дюке.  — Спасибо за весть от Добрыни! А теперь идите, у меня дел невпроворот!  — князь повелительно махнул рукой.
        Друзья спустились с крыльца и подошли к Ругеру, держащему коней в поводу.
        Никита вскочил в седло.
        — Домой!  — прокричал он, пришпоривая коня.  — Не отставайте!
        Словно на крыльях мчался Кожемяка к родному дому. Никита погонял коня, не обращая внимания на брань, несущуюся вслед. За очередным поворотом он чуть не сшиб наземь крепкого молодого парня. Паренёк оказался не из трусливых: крепкой мозолистой рукой он схватил повод, остановив на скаку взмыленного коня.
        — С ума сошел?!  — крикнул он возбужденному Никите.  — Куды прешь?
        — Да пошел ты!  — крикнул Кожемяка, пытаясь оттолкнуть прохожего.
        Но, приглядевшись, радостно воскликнул:
        — Милонег!
        Парень, которого Никита назвал Милонегом исподлобья посмотрел на седока. Но через мгновение его лицо расплылось в улыбке:
        — Никита? Живой?
        — А то?  — Кожемяка спрыгнул с коня, и они обнялись как старые приятели. Милонег был внуком Людоты — лучшего кузнеца в Киеве, а может и на всей Руси. Отец Кожемяки, также как и дед Милонега, был вхож в княжий терем. Мастера на Руси всегда были в почете. На княжьем дворе Никита и познакомился с Милонегом. В тот день, разговорившись в ожидании отцов, друзья поняли, что у них много общего. Никита с раннего детства был приучен к тяжелому труду. Милонег сутками торчал в кузне, перенимая у деда секреты мастерства. Никита мял кожи, Милонег махал пудовым молотом. На пустые детские забавы времени у них не оставалось. Это обстоятельство сблизило ребят: они подружились. Годы бежали, ребята росли. Тяжелый труд шел им на пользу. И вскоре не было на подоле кулачных бойцов сильнее, чем Милонег с Никитой. Лишь друг с другом они никогда не вступали в единоборство. И влюбиться их тоже угораздило в одну девчонку, Ладу. Но тогда Никита понял, что он лишний. И не стал мешать счастью друга. И в Царьград Кожемяка попросту сбежал, пытаясь избавиться от душевной боли. И вот после долгой разлуки друзья наконец        — А уж думал, ты того…, - смущенно проговорил Милонег.
        — Да ладно тебе!  — оборвал его на полуслове Никита.  — Заходи лучше вечером ко мне. И Ладу прихвати. Отметим возвращение. А сейчас извини, домой спешу — стариков не терпится обнять!
        Они пожали друг другу руки.
        — Ну, ты не теряйся, Милонег!  — крикнул на прощание Кожемяка.
        — Так не я же теряюсь!  — ответил вдогонку Милонег, но Никита его уже не слышал.
        Вот и родные ворота. С трепетом толкнул Никита массивную створку. Дверь тихо отрылась: смазана на совесть, никакого скрипа, отец за этим всегда следит. Даже сейчас… На освещенном утренним солнцем дворе уже суетились люди: каждый на своем месте, каждый при деле.
        — А ну, посторонись!  — крикнул Кожемяке бородатый мужик, нагруженный стопкой свежевыделанных кож.  — Ходют тут всякие, работать меша…, - не договорив, он поперхнулся, уставился на Никиту, словно на выходца с того света. Мужик пялился на Никиту покуда не споткнулся и не выронил из рук стопку кож.
        — Жмых! Ты чего?  — расхохотался Кожемяка.  — Живой я! Вернулся!
        — Жмых!  — послышался из глубины двора сердитый голос.  — Ты чего это расселся в пыли? И кожи бросил! Под ноги опять не смотришь?
        Жмых лишь молча показал трясущейся рукой на стоящего воротах Кожемяку.
        — Ну, чего размахался своими заготовками? По-людски сказать не можешь? Кто пришел-то?
        Солнце светило Никите в спину, оставив его лицо в тени. Старик, прищурившись, долго вглядывался в лицо гостя, пытаясь его узнать, но из-за слепящего солнца ему этого не удалось.
        — Здрав будь, добрый человек!  — поприветствовал старик незнакомца.  — По делу, али как?
        — Отец!  — выдохнул Кожемяка.
        — Никита?  — вздрогнул старик, узнав голос сына.
        — Я, батя, я!  — тихо сказал Кожемяка.
        — Сынок!  — голос старика задрожал, на глаза навернулись слезы.  — Живой!
        Кожемяка бросился к отцу, обнял его и оторвал от земли.
        — Живой я, батя, живой! Не гневайся, товар я потерял, людей верных тоже не сберёг…, - он осторожно поставил отца на землю и бросился ему в ноги.
        — Виноват, я…, - от волнения горло перехватило, и все слова куда-то разбежались из головы.
        — Шут с ним, с товаром!  — в сердцах крикнул отец, поднимая сына на ноги.  — Ты для меня дороже любого товара, любых денег! Людей жалко, но такова жизнь!
        — Бать, по Твердиле надо тризну достойную справить! Он мне жизнь столько раз спасал, что и…
        Никита отвернулся, украдкой смахивая набежавшую слезу.
        — Сынок!  — старик с любовью посмотрел на возмужавшего сына, прижал его к груди.
        Скользнув взглядом по все еще сидящему в пыли Жмыху, он весело крикнул:
        — Чего, ты, дурья башка, сидишь? Быстро дуй к хозяйке, радостную весть ей передай: сын вернулся! Ну быстрей, пусть порадуется! Иссохла мать вся от горя,  — обернувшись к Кожемяке произнёс старик,  — как ты пропал, сама не своя!
        Я к ней побегу!  — рванул к дому Никита, но, словно что-то вспомнив, остановился и оглянулся в сторону ворот.
        Хлопнув себя ладонью по лбу, он негромко выругался. Как же он мог про друзей забыть? Морозко с Ругером давно стояли подле ворот, держа коней в поводу.
        — Отец, познакомься с моими друзьями!  — громко сказал Никита и махнул им рукой, приглашая войти.  — Без них я может и не добрался бы до дому!
        Старик с интересом оглядел попутчиков сына.
        — Друзья моего сына мне как родные!  — тепло сказал он.  — Проходите, гости дорогие!

* * *

        — Эх! Здорово-то как!  — зевнул Кожемяка, падая на мягкую перину.  — Красота! Рай!
        Уже седмица минула с тех пор, как друзья переступили порог дома Кожемяки. За эти дни они отъелись, отоспались, нагуляли жирку. В день приезда сына старый Кожем устроил грандиозный пир, не хуже княжьего. Столы с угощением выставили прямо во дворе, чтобы каждый прохожий мог разделить с ними радость. Все повторилось и на второй день, и на третий. Затем парни просто отдыхали, били баклуши, одним словом, набирались сил после долгой дороги. Ругер на удивление быстро освоился, начал натаскивать охрану купца: после гибели Твердилы этим заниматься было некому. Торговля кожами шла споро: их с удовольствием покупали и северяне, и вятичи, и кривичи, и еще незнамо где. Многочисленные обозы требовали хорошей охраны. Неудачная поездка в Царьград была тому подтверждением. Поэтому Кожем, не долго думая, предложил Ругеру остаться у него. Тот с радостью согласился. Так все и шло по накатаной, пока однажды Морозко, укладываясь спать, не сказал Никите:
        — Никита! Я завтра с утра ухожу!
        — Куда?  — изумился Кожемяка.  — Только-только отдыхать от долгой дороги начали, а ты уходить собрался!
        — Дело у меня, иль ты забыл?
        — Ты все рог добыть мечтаешь? Плюнь ты на него! Все равно счастья на всех не хватит!
        — Думай, как знаешь,  — Морозко отвернулся к стене,  — а я спозаранку ухожу!
        — Постой, не пори горячку,  — приподнялся с подушек Никита,  — я обещал тебе помочь, помогу. Завтра переговорю с отцом! И вообще,  — Кожемяка спрыгнул с мягкой перины и в возбуждении начал ходить по горнице,  — я с тобой пойду!
        — Зачем?  — удивился Морозко, поворачиваясь лицом к другу.  — Это только мое дело!
        — Ты мне друг? Друг!  — резко заговорил Кожемяка.  — Ты меня в трудную минуту не бросил! А я что хуже? Давай — ка сейчас спать, а завтра обсудим все с отцом. Утро вечера…, - уже мягче сказал он, рухнув обратно на лебяжью перину, заботливо постеленную матерью.
        Через мгновение до Морозки донесся мерный храп. Под это громкое сопение Морозко долго не мог уснуть. Он лежал, вспоминая Силиверста, свое обещание, дорогу в Киев. Постепенно мысли Морозки закружились в веселом хороводе, и он незаметно уснул. Утром, едва только петухи пропели свою победную песню, Морозко вскочил с лежанки.
        — Никита!  — позвал он товарища.  — Никита вставай — утро на дворе!
        — У-у-у!  — промычал с закрытыми глазами Кожемяка.  — Еще немного!
        — Никита!  — повысил голос Морозко.  — Ты обещал!
        Кожемяка с трудом приоткрыл один глаз:
        — Давай чуть попозже, какая разница?
        — Большая!  — отрезал Морозко.  — Если сейчас не встанешь, я ухожу!
        — А, ё-моё!  — ворчал, поднимаясь, Кожемяка.
        Но, увидев испепеляющий взгляд друга, он поспешно добавил:
        — Да встал я уже, встал! Позавтракать-то хоть можно?
        Мать Кожемяки быстро собрала на стол и поинтересовалась:
        — Чего же это вы, дитятки, в такую рань поднялись? Спали бы себе, а сынок?
        Никита неопределённо махнул рукой: нужно мол. Они быстро поели и вышли во двор. Несмотря на ранний час, старый Кожем уже был на своем месте: приглядывал за работниками. Завидев издали друзей, он негромко окрикнул их:
        — Че, надоело баклуши бить?
        — Бать!  — позвал старика Никита.  — Дело к тебе есть!
        — Говори,  — заинтересованно произнес старик.
        — У Морозки обещание осталось невыполненное, он его деду перед смертью дал!
        — Дал слово держи!  — согласился Кожем.  — А я чем могу помочь?
        — Ему нужно на Буян-остров для этого попасть!
        Кожем озадаченно почесал седую голову:
        — И сколь быстро тебе туды надобно?
        — Чем быстрей, тем лучше!  — не медля, выпалил Морозко.
        — Хм! Задал ты мне задачку!  — задумался старик.  — Хотя постой, завтра в Новгород с товаром отправляется мой старый приятель Оркель. Доберёшься с ним до Ключ-города. В Смоленске есть друг закадычный, отпишу ему грамоту, он поможет до моря Варяжского добраться.
        — Ну, батя,  — расцвел Кожемяка,  — ну…
        Он схватил старика в охапку и принялся скакать с ним по двору.
        — Отпусти,  — отбивался старик,  — раздавишь, шут тебя задери! Такой телок вымахал!
        Никита бережно поставил отца на землю.
        — Только это, батя,  — тихо, но твердо сказал он, отводя взгляд,  — я с Морозкой пойду!
        Старик на мгновение опешил, затем, пристально глядя сыну в глаза, спросил:
        — Ты это серьезно?
        — Серьезно!  — ответил Никита.  — Мне Морозко помог в трудную минуту, и я его не брошу!
        Кожем потух, словно догоревшая свеча, и тяжело вздохнул.
        — Ну и чего мы матери скажем?  — устало произнес он.
        — Бать, но ты же понимаешь!  — голос Никиты предательски дрожал.
        — Понимаю, сынок, понимаю! Сам такой был! Мать жалко, она на тебя еще наглядеться как следует не успела, а ты уже…
        Старик развернулся и тяжёлой поступью вошел в дом.



        Глава 13

        Вскоре после встречи с Волчьим Пастырем старая дорога растворилась в густом лесу.
        — И куда теперь?  — полюбопытствовал Дунай.  — Дорога-то тю-тю! Кончилась! Это проклятый колдун ее спрятал!
        — Ты понапрасну-то Пастыря не оскорбляй!  — одернул побратима Дорыня.  — Дорога пропала: так по ней не уже давно никто ездит — волчары Пастыря испокон здесь коней резали. Не колдун он вовсе!
        Но Дунай не унимался, поправляя притороченный у седла изодранный волчьими зубами колчан, он заметил:
        — Как же не колдун раз волком перекидываться может? Ты вожака видел? Вылитый пастырь, только о четырех ногах!
        — Это не колдовство — таким уж его создал Род! Он невр! Ты что-нибудь о неврах слышал?
        — Да так, немного. Бабушка в детстве рассказывала. Я думал, что все это сказки.
        — Сказки?  — рассмеялся Добрыня.  — Нет, это быль! Мало их осталось,  — пояснил он,  — невров, но нет-нет да встречаются.
        — Знать правду бабка баяла, что бессмертные они, на вроде богов?
        — Насчет бессмертия не скажу, но то, что отмерим им Великий Род поболе нашего — точно!
        — А я от знающих людей слышал,  — Дунай понизил голос, словно его в этом лесу мог кто-то услышать,  — что сам Олег Вещий с неврами одного корня.
        — Это от кого ж?  — изобразив на лице удивление, поинтересовался Добрыня.  — Не от Рудого ли с Асмудом?
        Дунай потупил взгляд, словно Добрыня уличил его в чем-то постыдном.
        — Ага,  — продолжил Добрыня,  — от них! Больше просто не от кого! Это тебе мог еще и Белоян сказать, но ты с волхвами не больно-то общаешься! А вот с Рудым в корчме…
        — Да всего-то пару раз и посидели!  — оправдывался Дунай.
        — Ты не смори, что Рудый еще у Рюрика лучшим воем считался,  — хмуро выговаривал побратиму Добрыня,  — он до сих пор за подвиг считает калиту с пояса у кого-нибудь срезать! Он тебя такому научит… Тпру!
        В подступающей ночной темноте лес неожиданно ощетинился острыми сучьями. Кони едва не напоролись на почти неразличимые во мраке поваленные деревья.
        Добрыня спрыгнул со Снежка и, напрягая зрение, вгляделся в темноту.
        — Кажись, на старую засеку наткнулись! Дальше не пройти! Придется здесь заночевать!
        Дунай зябко поежился и передернул плечами.
        — Не хотелось бы здесь! До логова Пастыря рукой подать!  — пояснил он.  — Пешими мы от волков не отобьемся!
        — Дальше хода нет,  — стоял на своем Добрыня.  — А ночью по лесу плутать — еще хуже! Будем по очереди дозор нести!
        — Ладно,  — нехотя согласился Дунай,  — ты прав! Сейчас костерок сообразим, пожуем чего-нибудь и от любой напасти играючи отмахнемся!
        Добрыня ничего не ответил, лишь укоризненно покачал головой.

* * *

        Ночь прошла спокойно. Волчий Пастырь, видимо смирившись с нарушившими вековые устои богатырями, не стал мстить. Хотя витязи несколько раз за ночь замечали сверкающие в темноте злобные желтые глаза. С рассветом путники принялись пробиваться через старую засеку. Коней пришлось вести в поводу. В некоторых местах вал деревьев был настолько плотным, что богатырям пришлось прорубать себе дорогу мечами.
        — Я вот одного не пойму,  — наткнувшись на очередной острый сук, сказал Дунай,  — деревья-то не срублены, их словно неведомая сила сломала! А кое-где просто с корнем вывернула!
        — Я тоже это заметил,  — согласился Добрыня.  — Но уж больно похоже на засеку! Сам неоднократно такие возводил! Супротив конников — первое дело!
        Дунай с сожаление оглядел испорченную одежду: больше всего пострадали не закрытые доспехом рукава кафтана и штаны.
        — Первое-то первое,  — со вздохом сказал он,  — но как мы в таком виде ко двору Турберна покажемся?
        — Прорвемся как-нибудь,  — утешил Добрыня,  — по одежке встречают…
        Лишь поздним вечером, когда ночь уже вступала в свои права, лес неожиданно раздался в стороны, открывая витязям большую поляну, сплошь усеянную старыми костями. Белеющие в темноте многочисленные останки древнего воинства выглядели жутковато.
        — Недоброе место!  — буркнул вполголоса Добрыня, боясь потревожить прах не погребенных воинов.  — Гиблое! Нужно объехать!
        Дунай обернулся назад, оглядел мрачную стену леса.
        — Не хочется мне чего-то вновь в лес соваться! Надо на ночлег становиться!
        — Ты хочешь заночевать здесь?
        — Да в чем дело-то, Добрыня? Подумаешь горстка старых костей! Ты вон прошлой ночью можно сказать в обнимку с волками ночевал, и ничего! Мы здесь у самого краешка расположимся… сам говорил — отдохнуть нужно!
        С последним доводом Добрыня не мог не согласиться — они действительно нуждались в отдыхе. С тяжелым сердцем он слез со Снежка. Расседлал и стреножил. Дунай вызвался первым стоять в карауле. Махнув на все рукой, Добрыня согласился. На душе у него было неспокойно. Положив под голову седло, богатырь заставил себя заснуть.

* * *

        — В этих лесах затеряться — раз плюнуть!  — зло выругался Тарган, получив в очередной раз хлесткий удар веткой по лицу от ехавшего впереди тельника.  — Приведите ко мне этого ромейского болтуна!
        Старшая дружина светлого князя Таргана вот уже четыре седмицы плутала в мрачных дебрях волынянских лесов. Благо, что до ближайшего жилья в этих местах было как до луны пешком, иначе…
        — Вот этот прохиндей!
        Под копыта княжескому коню бросили щуплое тельце заморского колдуна. Тарган презрительно сплюнул: щуплый ромей дрожал словно осиновый лист под тяжелым взглядом князя. Повелитель Куявии до сих пор не понимал, как этот ничтожный червяк вообще осмелился предложить такое…
        — Где же твой затерянный в лесах град?  — с обманчивым добродушием спросил князь.  — Мы на свой страх и риск топчем чужую землю, а его все нет и нет! Если об этом прознают дулебы — быть большой войне!
        Ромей с трудом поднялся на ноги — воины Таргана его сильно помяли. Справившись с предательской дрожью, колдун твердо взглянул в глаза князя.
        — Этот город существует!  — с жаром воскликнул он, сжимая кулаки.  — О нем неоднократно писали в древности! Еще Платон…
        — Меня не интересуют сказки!  — жестко оборвал колдуна Тарган.  — Если через пару дней мы не найдем город — ты жестоко пожалеешь, что не умер сразу! Понял, червяк?
        Ромей кивнул и пошел вперед. Тарган мысленно выругался. Князь видел, что проводника не страшит его гнев, что он уверен в существовании легендарного города. Но вот существует ли он на самом деле? Князь задумчиво смотрел в спину уходящего ромея.
        — Надо сразу было посадить его на кол,  — вертелась мысль в его голове.  — Тогда и проблем было бы меньше! И как он вообще умудрился уговорить меня отправиться в этот поход? Неужели колдовство? От этих ромеев всего ожидать можно!
        Князь опаской прислушался к своим ощущениям. Вроде бы все нормально, да и придворные волхвы чужую волшбу не чуют.
        — Ладно,  — решил Тарган,  — посмотрим, авось и не брешет проходимец. А уж тогда…
        Либерий чувствовал спиной пронизывающий взгляд этого полудикого кагана племени, называющего себя полянами. Пусть бесится, ему все равно — главное дойти. По расчетам Либерия к заброшенному городу они должны выйти не со дня на день. Благо, что хотя бы этот варвар согласился сопровождать его в этом походе. С подобным предложением Либерий обращался еще к двум каганам — древлянскому и хазарскому. Хазарский повелитель вежливо отказался от предложения ромея, сославшись на то, что лес это не то место, где хазарские воины могут проявить себя во всей красе. Древляне же вообще не стали слушать иноземца. Либерий едва унес ноги из Искоростеня — столицы воинственных древлян. В соседней Куявии его сначала чуть было не посадили на кол, но его спас Словомудр — верховный волхв полян. Он тоже знал о заброшенном городе в лесах. Наставник Словомудра когда-то даже пытался его найти, но тщетно. Либерий же при помощи старинных манускриптов вычислил примерное нахождение града. К тому же он обещал снять с города заклятие невидимости, которым он был в свое время опечатан. Кагану Либерий обещал все золото града, которого по
его словам там было предостаточно. Тарган, который ежегодно отдавал тяжкую дань хазарам, с радостью схватился за это предложение. Словомудру ромей пообещал все магические штучки, которые там обнаружатся, кроме одной, ради которой он и затеял все это опасное путешествие. Целью Либерия была простая каменная чаша. На вопрос кагана что в той чаше особенного, Либерий уклончиво ответил:
        — Чаша как чаша — ничего особенного. Она нужна мне для кое-каких магических опытов, для которых никакой иной материал не подойдет! Она очень долго закалялась в горниле божественного пламени…
        — Хорошо,  — согласился Тарган,  — чаша твоя! Но если ты меня обманул, и никакого города, либо золота в нем нет, ты пожалеешь, что вообще родился на свет!
        — А ведь он лжет!  — сообщил Словомудр, когда ромей покинул княжеский терем.
        — Города нет? Или он пуст?
        — Город существует, и богатства в нем поистине несметные, но они шелуха в сравнении с чашей!
        Князь удивленно поднял брови:
        — Что в этой чаше такого?
        — Это чаша Светоносного велета, ромеи зовут его Прометеем. Именно в этой чаше он принес людям огонь, нарушив тем самым заповеди богов!
        — В ней до сих пор горит этот огонь?  — заинтересованно спросил Тарган.
        — Нет,  — ответил волхв,  — огня там уже нет. Но любая вещь, что соприкасалась с Божественным Огнем Творения — бесценна! Именно этот огонь помог Создателю осуществить его мечту — сотворить наш мир!
        — Что она может?  — хрипло выдохнул князь.
        — Конечно, сотворить мир она не поможет,  — улыбнулся старик,  — это доступно только богам и то не всем, да и пламени творения в ней больше нет. Предания говорят, что если чего-то очень захотеть, то она поможет осуществить это желание…
        — Хорошо,  — немного подумав, сказал Тарган,  — сделаем вид, что принимаем предложение. О чаше ни-ни! Будем разбираться на месте.
        — Да, вот еще что,  — словно вспомнив нечто важное, произнес Словомудр,  — этот Либерий неплохой колдун. Он это усиленно скрывает. Конечно, против нас со Стоймиром ему не выстоять, но мало чего у него там припасено. Ты, князь, приглядывай за ним! Чувствую, не так уж он прост, как хочет казаться.
        Тарган согласно кивнул.
        — Может его на дыбу,  — предложил он,  — или на кол? У меня заплечных дел мастера лучшие в округе — любое признание вырвут.
        Волхв отрицательно мотнул головой:
        — Лучше не рисковать! Вот как найдем город — тогда и о других секретах спросим.
        Князь вновь согласился с мудрым волхвом.
        — Тогда сутки на сборы,  — распорядился он.  — А с колдуна глаз не спускайте!

****

        К вечеру Либерий заметил некую странность: он вел отряд на закат, но солнце постепенно смещалось вправо. Ромей указал на эту особенность княжеским волхвам. Некоторое время волхвы совещались, пока, наконец, не решили, что здесь не обошлось без колдовства.
        — Мы пришли!  — коротко, но вызывающе сказал Либерий, обращаясь к Таргану.  — Завтра ты увидишь град Люцифера.
        — Чей град?  — переспросил князь.
        Колдун испуганно замолк, быстро сообразив, что проговорился.
        — Это по ихнему, по погански он так называется,  — пояснил Таргану Стоймир.  — А по нашенски — град Светоносный.
        Князь удовлетворенно кивнул и прекратил дальнейшие расспросы. Ромей облегченно вздохнул.
        — Распрягайте коней!  — громогласно распорядился князь.  — Ночевать будем здесь!
        Колдун расположился на некотором отдалении от основного лагеря. Всю ночь он жег на костре какие-то вонючие колдовские травы и пел заклинания на гортанном неизвестном языке. С первыми лучами солнца он заявился к князю. Тарган пребывал в не самом лучшем расположении духа: от мерзкого запаха снадобий ромея у него болела голова. Налитые кровью глаза Таргана взглянули на колдуна из-под нахмуренных бровей. Но Либерий выдержал тяжелый взгляд варвара.
        — Все готово!  — хрипло сказал колдун.  — Сейчас я развею чар невидимости, и город предстанет перед тобой как на ладони!
        Тарган тяжело поднялся с медвежьей шкуры, на которой провел ночь, и вышел низ походного шатра. Пред ним расстилалась обширная долина, сплошь заросшая вековыми соснами. Князь оглянул, поискал глазами своих волхвов. Те без разговоров подошли к повелителю и встали за его плечами.
        — Начинай!  — разрешил князь.
        Либерий неспешно подошел к своему костру и зачерпнул горсть золы. Зате поднес сжатую ладонь ко рту и что-то пошептал. Верхушки деревьев пришли в движение — колдун призывал ветер. Вызванный стихийный дух закружился вокруг колдуна, подхватил из его раскрытой ладони горсть заговоренной пыли и понес её в долину. Через несколько мгновений лес в долине подернулся легкой рябью и исказился, словно в сболомученной воде. Вековые деревья раздались в стороны, и на их месте проявился мощный каменный кряж. На вершине этой горы стоял Светоносный город. Свидетели этого чуда пораженно ахнули. Либерий повернулся лицом к Таргану.
        — Я все выполнил, великий каган,  — самодовольно произнес ромей.  — Не забудь же и ты о своих обещаниях.
        — Не переживай, не забуду!  — мрачно ответил Тарган, хотя в его душе все ликовало.  — Посмотрим, что таит в себе этот город!
        В темных глазах князя вспыхнул алчный огонек. Колдун тоже уловил настроение повелителя варваров:
        — Ну, так давайте посмотрим, что он бережет для нас!
        От подножия кряжа наверх вела вырубленная прямо в скальной породе лестница. Ступени заканчивались у резной арки, сотворенной неведомыми мастерами. Тарган остановился и взглянул вниз — вся долина была занята его многочисленным войском. В город вместе с князем и иноземным колдуном отправились лишь волхвы. Сразу за аркой находились массивные литые врата, покрытые пылью веков. Колдун провел рукой по металлу, стирая пыль. Очищенный пятачок ярко сверкнул в лучах утреннего солнца.
        — Золото!  — коротко сказал Либерий.  — В этом городе Золотые Врата не пустой звук!
        Пораженный князь застыл перед вратами. Перед ним лежал такое богатство, о котором он даже и не мечтал. Тарган решительно толкнул врата и вошел в город.

* * *

        — Добрыня! Добрыня!
        Богатырь почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Но сон не хотел отпускать его из своих объятий. Добрыня с трудом разлепил веки. Над ним нависало встревоженное лицо Дуная.
        — Ты как, Добрыня? Я тебя добудиться никак не мог!
        — Я видел странный сон,  — сказал, зевая, богатырь.  — Все как наяву!
        — В дозоре стоять сможешь? Или давай я…
        — Все нормально, Дунай!  — успокоил друга Добрыня.  — Тебе тоже отдохнуть надо!
        — Ну, раз так,  — повеселел Дунай,  — утром увидимся.
        Он рухнул на нагретое Добрыней место и мгновенно уснул. Добрыня подбросил в костер сушняка и тот разгорелся с новой силой.

* * *

        Добрыня разбудил друга с первыми утренними лучами солнца. Расстилающаяся перед ними долина тонула в густом тумане. Дунай потянулся и протер кулаками заспанные глаза.
        — Видишь,  — весело произнес он,  — ничего с нами не случилось! Ни мертвяки, ни упыри нас не сожрали!
        — Не сожрали,  — согласился Добрыня,  — но мне кажется, что все еще впереди.
        — Прорвемся!  — просто сказал Дунай, подкидывая последние дрова в костер.  — Вот сейчас перекусим.
        Он достал из седельной сумы горбушку хлеба и разломил её надвое и протянул половину Добрыне.
        — Ты тоже перекуси,  — посоветовал он,  — сразу полегчает!
        Добрыня взял хлеб, откусил от него небольшой кусочек и вяло принялся жевать.
        — Ты чего?  — забеспокоился Дунай.  — Не заболел часом?
        — Да понимаешь, сон этот у меня из головы не идет,  — задумчиво произнес богатырь.  — Уж больно все на правду похоже! А такие сны просто так не снятся!
        — А чего приснилось-то?
        — Ты чего-нибудь о князе Таргане слышал?  — спросил побратима Добрыня.
        — Не-а!  — мотнул головой Дунай.  — А чего он такого натворил?
        — Лет триста назад он правил Киевом. А в один прекрасный день отправился в поход со всей дружиной и пропал. Больше о нем никто ничего не слышал.
        — Ну и…  — протянул Дунай, требуя продолжения.
        — Он отправился искать Светозарный город… И нашел его. Я видел это во сне. И ты знаешь,  — Добрыня с интересом рассматривал долину, в которой оседал туман,  — он нашел его здесь, в этой долине! Только тогда она была покрыта лесом…
        — А кости — это все, что осталось от его войска?
        — Не знаю — ты разбудил меня на самом интересном месте! Все возможно.
        Туман окончательно растворился, открывая витязям высокий горный кряж. На вершине скалы виднелась одинокая башня.
        — Это и есть твой город?  — удивился Дунай.
        — Во сне я видел целый город. Только куда он делся? И куда делся лес?
        — Поедем поближе, посмотрим,  — предложил Дунай.
        — Давай,  — согласился Добрыня, седлая коня.
        Богатыри старались объезжать старые кости, но их было слишком много. Под копытами коней каждое мгновение лопались хрупкие косточки. Друзья старались не обращать на этот неприятный хруст внимания. Скала приближалась, нависала над путешественниками. На её вершине уже можно было рассмотреть старые развалины, что по видимому некогда и были тем Светозарным городом, что привиделся Добрыне во сне. Сама скала также преобразилась, оплавилась, как будто здесь бушевал страшный пекленский жар. Достигнув подножия кряжа, богатыри огляделись — лестница, что некогда вела наверх сохранилась лишь частично, но подняться по ней можно было без особого труда.
        — Лезем?  — спросил Дунай.
        — Лезем, раз уж пришли.
        Они стреножили коней и начали подниматься по разрушенной лестнице. Там, где кончались ступени резной арки не было. Добрыня сумел рассмотреть лишь её основание, также разрушенное неведомой силой. Не было на месте и золотых ворот — они вообще исчезли без следа. На вершине скалы Добрыня обернулся и бросил беглый взгляд на долину. С высоты было отлично видно голую землю усеянную костями. Поваленные деревья, которые витязи приняли за старую засеку, образовывали защитный круг.
        — Ты смотри,  — изумился Дунай, разглядывая ту же картину,  — как ловко деревья повалили — стволами внутрь, а ветками наружу. Круговая оборона…
        — Нет,  — возразил Добрыня,  — это не человеческими руками сделано. Я видел подобную картину, когда с Людотой искал небесные камни. Только там, в месте падения яма большая была, а здесь нет.
        — Так камень наверное в эту скалу ударил!  — догадался Дунай.  — Вот город и снесло. А башня наверное чародейная, вот и устояла!
        Посреди разрушенного города, словно идол жестокого бога, торчала высокая башня, сложенная из массивных каменных блоков. На ней не было никаких видимых следов разрушения. Лишь жирная копоть покрывала её от основания до вершины. Витязи медленно обошли башню. Вскоре обнаружилась маленькая закопченная дверь, ведущая внутрь. Дунай взялся за литую ручку и легонько потянул.
        — Не заперто,  — сказал он, когда дверь тихо распахнулась.
        — Вот и ладненько,  — с напускным весельем сказал Добрыня,  — ломать не придется!
        Винтовая лестница вела на самый верх башни, где некогда находились покои обитавшего здесь колдуна. Войдя в небольшой зал, богатыри остановились на пороге, ошеломленные открывшейся картиной: за большим массивным столом, покрытым слоем пыли, сидел седой сгорбленный старец и что-то читал при свете оплывающей свечи в большой колдовской книге. Дунай незаметно сделал жест, отгоняющий злых духов и опустил руку на рукоять меча. Старец, погруженный в чтение, не замечал богатырей. Добрыня кашлянул, привлекая внимание старика. Колдун вздрогнул и обернулся.
        — Кто вы?  — с надрывом прокаркал он.  — Если призраки — сгиньте, хватит уже мучить мою истерзанную душу!
        — Здрав будь старче!  — сказал с поклоном Добрыня.  — Не призраки мы, и мучить тебя не собираемся!
        Старик недоверчиво оглядел незваных гостей, поднялся а ноги и подошел к ним поближе. Своей костистой рукой он провел по металлическому нагруднику Дуная, затем дрожащими пальцами прикоснулся к его лицу.
        — Живые!  — пораженно воскликнул он, воздевая руки к небу.  — Боги услышали мои молитвы! И принесли избавление!
        Добрыня пригляделся к старцу, что-то в его лице показалось ему знакомым.
        — Либерий?  — осторожно спросил он.
        Старик вновь вздрогнул:
        — Откуда ты знаешь мое имя? На всем свете не осталось никого, кто мог меня узнать!
        — Ночью я видел сон,  — пояснил свою осведомленность богатырь,  — в этом сне ты вместе с пропавшим князем Тарганом нашел Светозарный город.
        — Что, что ты еще видел в своем сне?
        Старик впился немигающим взглядом в глаза витязя.
        — Я видел как вы вошли в город. Ты, Тарган и двое его волхвов. Что случилось с вами дальше?
        — Дальше?  — переспросил старец.  — Дальше было то, о чем я жалел несколько последующих сотен лет…

* * *

        Тарган алчно разглядывал сокровища великого града — да с таким богатством ему покоряться даже ромейские базилевсы.
        — Итак,  — подвел итог Либерий, отрывая князя от созерцания груды драгоценностей,  — я был прав! Вы все получили обещанное.
        — А ты нашел свою чашу?  — спросил ромея князь.
        — Нет, но я точно знаю где она находиться,  — ответил колдун,  — в старой башне.
        — Ты позволишь взглянуть на нее?  — как бы между прочим спросил Тарган.
        — Да, только прошу — не трогайте её руками! Я сам не знаю к каким последствиям это может привести!
        — Я не буду её трогать,  — пообещал князь, подмигивая волхвам.
        Чаша действительно нашлась в самой верхней комнате башни. Она стояла возле окна на хрустальном пьедестале. На вид чаша была неказистой — грубо вырубленной из камня. Волхвы переглянулись, каждый из них почувствовал силу, что вмещала в себе эта неказистая посудина. Либерий осторожно приблизился к ней, протянул руки, однако коснуться чаши ему не дали — волхвы наложили на него заклятие неподвижности.
        — Ты хотел меня обмануть!  — громыхнул Тарган победно ухмыляясь.  — Все богатства этого города дешевле грязи по сравнению с этой чашей. Если бы ты рассказал правду, может быть я и позволил тебе… Хотя нет, мало-ли чего тебе там возжелается! Прощай, червяк!
        Тарган выхватил меч и взмахнул оружием. Чародей ничего не мог поделать с заклятием, наложенным волхвами, их силы превышали его собственные. Увидев блеск металла в руке варвара, Либерий мысленно потянулся к чаше с одним единственным желанием. И это желание было велико, ведь оно могло стоить ромею жизни…

* * *

        — Чаша откликнулась,  — продолжил рассказ колдун,  — и исполнило желание.
        — Какое?!  — воскликнули богатыри.
        — Я был вне себя,  — словно оправдываясь сказал Либерий,  — я приказал чаше всех убить! Князя Таргана, его волхвов и его дружинников. Но лучше бы я этого не делал!  — горестно воскликнул колдун, обхватив голову руками.  — Чаша завибрировала и выстрелила в воздух клубами дыма, затем она раскалилась до вишневого цвета и в ней, вы не поверите, возник призрачный лепесток первоогня! Да-да того самого Огня Творения! Солнце померкло, невесть откуда собравшиеся тучи пронзила чудовищная молния. Земля задрожала, потом взбрыкнула, словно необъезженная лошадь. Напоследок громыхнуло так, что я лишился сознания. А когда очнулся все выглядело так, как вы имели честь лицезреть — ни города, ни леса, ни войска…
        Либерий замолчал, он выдохся — ему уже давно не приходилось общаться с живыми людьми.
        — А ты почему не ушел?  — недоумевал Дунай.  — Ведь всех порешил, да и чаша у тебя осталась!
        Ромей нащупал рукой кресло и тяжело опустился в него.
        — Я пытался, но у меня ничего не вышло!
        — Почему?
        — Я не мог найти выход — дверь исчезла! Единственное окно,  — колдун махнул рукой в сторону тяжелой портьеры, закрывающей его,  — для меня тоже оказалось в некотором роде потеряно.
        Колдун поднялся, шаркающей походкой подошел к окну и сорвал штору. Ворвавшиеся в окно солнечные лучи разогнали царивший в зале полумрак. Либерий закрыл глаза руками — он уже давно не открывал окно. Чаша все также стояла на хрустальном постаменте возле окна, но возле нее, словно в почетном карауле стояли трое — погибший триста лет назад князь Тарган и два волхва. Мертвые хранители чаши были подобны каменным изваяниям, глаза их были закрыты. Но стоило ромею подойти к ним поближе, как глаза хранителей распахнулись, и Тарган стоявший немного впереди волхвов, предупреждающе поднял правую руку.
        — Стой!  — глухим замогильным голосом произнес он.  — Тебе дальше не пройти!
        Колдун, не обращая внимания на слова стажа чаши, продолжал идти вперед. Глаза Таргана зажглись недобрым зеленым светом, волхвы стоявшие за его плечами вскинули свои посохи. С них сорвалось два огненных сгустка, ударивших колдуна в грудь. Они откинули старика к противоположной стене. Колдун стек по ней и кулем осел на пол. Добрыня кинулся к нему, но старик на удивление быстро оправился. Тряхнув головой, он поднялся на ноги без посторонней помощи.
        — Здесь я кое-чему научился!  — хитро произнес он, указав на множество книг и свитков, заполнявших небольшое помещение.  — Но превозмочь силу чаши и её хранителей,  — он кивнул головой в сторону троицы угостившей Либерия чувствительным ударом,  — так и не смог! За столетия проведенные в одиночестве этой башне я много передумал — не нужна больше мне эта чаша! Чтоб ей пусто было!
        — Слушай, а чего ты все это время здесь жрал?  — неожиданно спросил Дунай.  — Ты ж голодухи ноги давно должен был протянуть, лет так этак триста назад! А смотришься бодрячком…
        — Дунай!  — укоризненно останови побратима Добрыня.
        — А чего?  — не понял Дунай.  — Пусть хоть гостей накормит, если может!
        — А он прав!  — колдун звонко хлопнул ладонью по лбу.  — Давно с людьми не общался — отвык!
        Старик что-то зашептал, поводил руками и перед изумленными богатырями на столе, поверх рассыпанных в беспорядке бумаг, возникло позолоченное блюдо с дымящимся горячим гусем. Следом за ним из ничего на столе появилась большая пыльная бутыль вина. Затем зажаренная на вертеле бычья нога, молочный поросенок с хреном, десяток карасей, осетрина — в мгновение ока на большом столе не осталось места.
        — Вот это я понимаю,  — радостно воскликнул Дунай, непроизвольно сглатывая слюну,  — вот это колдовство! Ну, дед, удружил!
        — Кушайте, гости дорогие! Соскучился я по людям! Вы уйдете — а я останусь,  — горестно вздохнул Либерий.
        — Так пойдем с нами!  — предложил Добрыня.  — Мы же сюда зайти смогли…
        — А вот сможете ли выйти?
        Дунай опрометью побежал вниз по лестнице.
        — Тута дверка — никуда не делась!  — донесся снизу его голос.
        — Значит для вас она открыта, а для меня — нет выхода!  — пояснил старец.  — Сколько раз я смотрел на дверь с лестницы, но стоит мне приблизиться к ней — она тут же исчезает! Все дело в чаше! Она не хочет меня отпускать! Я узник этой башни на веки вечные!
        Старик вцепился скрюченными пальцами в бороду.
        — А если чашу вынести из башни?  — спросил Добрыня.
        — Как? После моего опрометчивого желания она не дается в руки!
        Добрыня решительно шагнул к окну. Молчаливый страж вновь открыл глаза и вытянул вперед руку.
        — Стой! Тебе не пройти!
        — Но мне нужна чаша!  — твердо ответил бывшему князю Добрыня.
        — С какой целью?  — вопросил его один из волхвов.
        — Я отвезу её в Киев — пускай она послужит земле Русской.
        Лицо Таргана дрогнуло — хранитель чаши что-то мучительно вспоминал.
        — Ты можешь взять её!  — наконец произнес он.  — Но прежде, чем что-нибудь пожелать — хорошенько подумай!
        Стражи превратились в голубоватую дымку, которая тонкой струйкой всосалась в чашу. Подойдя к хрустальному постаменту, Добрыня взял чашу и засунул её в дорожный мешок.



        Глава 14

        Невесть откуда налетевший мелкий дождик так и не смог охладить разгоряченные тела. Но он все-таки принёс небольшое облегчение. Дунай сорвал с головы шлем, перевернул, подставляя его под жиденькие струйки. Набрав немного дождевой воды, он с наслаждением вылил её себе на голову. Веси и селища на пути богатырей попадались все чаще и чаще, что говорило о приближении большого города.
        — Скоро Ворута,  — словно услышав мысли Добрыни, произнес Дунай.  — Давненько я не был здесь!
        Добрыня с интересом осматривал все вокруг. Он бывал в разных странах, и много чего повидал, но в Литве бывать не приходилось.
        — А ведь люди везде одинаковые живут!  — вдруг подумалось ему.  — По разному одеваются, говорят на разных языках, но суть одна… готовы перегрызть друг другу глотку за самую малость. Таким уж создал их бессмертный Род, и зачем только это понадобилось старику?
        — Смотри!  — оторвал Добрыню от таких необычных для богатыря дум Дунай.  — Город уже видно! Прибыли, слава Богам!
        — Ну ничего себе!  — удивленно присвистнул Добрыня, оглядывая городские стены.
        Ворута, по сравнению с Киевом, был маленьким городком. Но это не мешало ему огородиться от мира каменной стеной, в то время киевские стены были в основном из дерева.
        — Да, этот городок с наскоку не возьмешь!  — задумчиво проговорил Добрыня.
        — Так мы ж сюда не за этим!  — удивился Дунай.
        — Это так,  — как бы между прочим откликнулся Добрыня,  — на будущее пригодиться.
        Широкий, мощенный брусчаткой, двор короля Турберна встретил путников неприветливо: на мокрых после дождя камнях Снежок поскользнулся. Копыто застряло в выбоине. Добрыня спешно спрыгнул с коня и осмотрел ногу. К облегчению богатыря все обошлось.
        — Не к добру это!  — огорчился Дунай.
        — Да все нормально!  — оборвал причитания спутника Добрыня.
        Тут к ним подскочил бойкий светловолосый мальчуган. Дунай кивнул ему. Парнишка затараторил что-то по-своему, Дунай ответил. Затем спрыгнул с коня и бросил повод пареньку.
        — Смотри,  — предупредил Дунай паренька,  — чтоб накормил самым отборным зерном!
        Добрыня, передавая повод в руки мальчишке, попросил Дуная:
        — Скажи ему, чтобы ихний лошадник ногу Снежка осмотрел! Мало ли что!
        Дунай перевел, парнишка кивнул и увел богатырских коней в конюшню.
        — Ты поглянь, Зубан,  — услышали богатыри насмешливый голос,  — кого к нам с дождичком занесло!
        Двое стражей на княжьем крыльце весело скалились. Тот, который и был по-видимому Зубаном, расплылся в довольной улыбке, сверкнув большими лошадиными зубами:
        — Тю, да это ж Дунай! Здорово, бродяга!
        — Ну, как вы тут без меня?  — улыбнулся в ответ Дунай, пожимая стражам руки.
        — Помаленьку,  — ответил Зубан,  — провинились мы вчера с Ольгердом! Вот теперь у крыльца торчим!
        — Опять по пьяни чудили?  — весело заржал Дунай.
        — Да, понимаешь, корчмарь брагу плохую продал!  — оправдывался Ольгерд, красуясь свежим синяком.  — Не брала она нас, бочку выдули, и ни в одном глазу! В отместку мы корчму по брёвнышку и раскатали! А он собака, князю нажаловался! И теперь мы у крыльца!
        — Ладно мужики, кончай лясы точить,  — вдоволь насмеявшись, сказал Дунай,  — дело у нас к Турберну неотложное! Сгоняйте кто-нить, сообщите!
        — Ольгерд, твоя очередь докладать королю!  — подмигнув Дунаю, отозвался Зубан.
        — Ну его,  — отозвался Ольгер, скорчив страшную гримасу,  — не в духе он сегодня! Сходи ты, а? А с меня пиво!
        — А у тебя еще гроши остались?  — оживился Зубан.  — А говорил, калита пуста!
        Ольгерд потупил взор.
        — Эх, ладно, схожу! Только в последний раз!  — согласился Зубан.  — Чего докладать-то?  — спросил он Дуная.
        — Посол Великого киевского князя Владимира,  — напыжился Дунай,  — так и доложи!
        — Это ты, что ли, посол?  — выставив напоказ огромные зубы, подначил Дуная Зубан.
        — Не,  — мотнул головой Дунай,  — я за переводчика. Вот посол!  — указал Дунай на Добрыню.  — Знакомьтесь, братцы, величайший из богатырей каких я знаю — Добрыня!
        Стражи с изумлением уставились на известного богатыря.
        — Тот самый?  — переспросил Ольгерд: слава о Добрыне гремела далеко за пределами Руси.  — Дядька нынешнего князя Русов?
        Дунай подтверждающе кивнул:
        — Он самый! Давай, Зубан, дуй, не задерживай! Доложи как положено!
        Зубан, гремя доспехами и поминутно оглядываясь на Добрыню, исчез в княжьем тереме. Но вернулся на удивление быстро.
        — Проходите! Король ждет! Дунай, дорогу еще не забыл?
        — Найдем!  — коротко ответил Дунай.
        Пройдя по длинному мрачному коридору, они, наконец, добрались до массивных резных дверей. Дунай остановился и кивнул стражам, стоящим по обе стороны от дверей.
        — Прибыли!  — сказал он, решительно толкая тяжелую дверь.
        Друзья, переступив порог, оказались в большой палате. Добрыня чувствовал себя неуютно: каменные стены давили. Добрыне здесь не нравилось — он с детства привык к деревянным теремам. Хотя Добрыне и приходилось бывать с красной ложью в Царьграде, но там дворцы базилевсов поболе будут: не действуют так угнетающе. В отдалении на резном кресле восседал король Турберн. Богатыри, гордо подняв головы, подошли к трону и поклонились по русскому обычаю.
        — Здрав будь, Турберн!  — торжественно произнес Дунай, набрав в грудь побольше воздуха.  — Богатыри Добрыня и Дунай от Великого Князя Русов — Владимира, с выгодным предложением!
        Добрыня вышел вперед и протянул грамоту королю. Турберн холодно принял ее, не удостоив богатырей даже кивком головы, затем сорвал сургучную княжью печать и погрузился в чтение.
        — Надо же,  — съязвил Добрыня, которого покоробил холодный прием,  — даже грамоту разумеет.
        — Ну так,  — отозвался Дунай,  — грамотка по-литовски отписана, а надо было по-русски отписать, чтобы жизнь малиной не казалась.
        — Будь начеку!  — тихо предупредил Добрыня, глазами указывая на Турберна. Лицо короля багровело на глазах.
        — Сейчас прорвет,  — подумал Дунай и оказался прав: Турберн, дочитав грамоту, порвал ее, а обрывки швырнул в лицо богатырям.
        — Шелудивые псы!  — завизжал Турберн.  — Как вы набрались храбрости предлагать это мне, потомку великих королей литовских!!! Как я могу отдать свою дочь за робичича, выскочившего из грязи?!
        — Чего орет?  — спокойно поинтересовался Добрыня.
        — Князь наш ему, видите ли, не по ндраву!  — так же спокойно ответил Дунай.
        — А-а-а, вона в чем дело!  — усмехнулся Добрыня и положил руку на рукоять меча.
        Турберн тем временем накинулся на Дуная.
        — А тебя, предатель, я давно на кол хотел посадить, чтоб другим неповадно было!
        — Постой!  — дерзко оборвал его Дунай.  — Все, что я тебе должен был, я вернул сполна! И имя своё бесчестить не позволю!
        — Взять их!  — коротко приказал Турберн.
        — Началось!  — выпалил Дунай, хватаясь за меч.  — Прости старина,  — выдохнул он, свалив подбежавшего стража тяжелым навершием рукояти,  — не я это начал!
        С перекошенным ужасной гримасой лицом, на Добрыню наседал второй страж.
        — Я примерно и ожидал такого приема!  — увернувшись от острого наконечника копья, посетовал Добрыня и деловито оглушил стража пудовым кулаком. Но от дверей неслись еще двое стража с пиками наперевес. А из коридора уже отчетливо доносился топот множества ног.
        — Ну, прям безобразие какое-то!  — вяло выругался Добрыня, уклонившись от очередного копья.  — Всяк норовит меня сегодня на пику насадить как майского жука!
        — А я говорил,  — сшибая противника с ног, брюзжал Дунай,  — не к добру Снежок спотыкался!
        Звеня металлом доспехов в зал вбежала толпа воинов и без раздумий кинулась на богатырей.
        — Ничего! Разомнёмся!  — «успокоил» Добрыня товарища, вынимая меч.

* * *

        Устало перешагивая через обезображенные трупы, Дунай подошел к резному креслу Турберна. Демонстративно вытер о полу его кафтана окровавленную полосу металла. Турберн, боясь пошевелиться, круглыми от удивления глазами смотрел на двоих богатырей, которые только что отправили в лучший мир его личную охрану.
        — Добился своего?  — плюнул Дунай в лицо королю.  — А ведь можно было миром все решить! Они,  — он махнул головой в сторону трупов,  — были отличными парнями и хорошими воями! Но супротив Добрыни,  — он покачал головой,  — у них не было шансов! Вот почему я присягнул Владимиру! У его стола такие витязи собрались…
        Богатырь, забрызганный кровью с головы до ног, был страшен. От его громкого голоса Турберн то и дело вздрагивал. Дунай развернулся и пошел к выходу.
        — Я согласен!  — вдруг хрипло выкрикнул король.  — Берите дочь! Владимира лучше иметь союзником!
        — Ящер тебя задери!  — сквозь зубы выругался Дунай.

* * *

        Опраксия не заставила себя долго упрашивать: быстро собрала самое необходимое, и вот путники уже едут в сторону Киева. Старшая дочь литовского короля на удивление хорошо управлялась с лошадьми. Одетая в мужское платье она ничем не отличалась от мужчин. Сноровка была отличная, о чём Добрыня, подождав пока Опраксия отъедет подальше, и сказал Дунаю.
        — А я предупреждал, что у Турберна девки оторви да выброси! Наверное в мать пошли. Турберн — трусливая лисица. Он только предками кичиться может! А мать у них знатная поляница была!
        — А где она сейчас!
        — Зачахла от тоски, Турберн ее никуда не отпускал, за семью замками держал! А она…  — он махнул рукой.
        — Зачем же такая баба за него замуж пошла?
        — Добрыня, ты словно вчера родился? Конечно не пошла бы! Турберн долго ее пас, словно крылатую кобылицу. Ну и выпас наконец! Сторожил пуще глазу. Ну и зачахла она без чистого полюшка!
        — Да, дела,  — протянул Добрыня
        — Однако дочек поднять успела, и воспитала по-своему,  — продолжал Дунай.  — Опраксия поспокойней будет. Да и отсюда давно вырваться хотела. Спорить она не любит: лучшей жены князю и не сыскать! А вот Настасья…, - Дунай запнулся и замолчал.
        — Что, Настасья?  — прищурившись, переспросил Добрыня.
        — Она чистый пламень!  — выдохнул Дунай.  — Непокорная, своевольная… даже отец ничего с ней сделать не смог! Богатырша, каких поискать!
        — Ой, паря!  — беззлобно рассмеялся Добрыня.  — Я гляжу, ты попался!
        Дунай покраснел до самых кончиков ушей. Он пришпорил коня и умчался вслед за Опраксией.
        — Эх, молодость!  — подумал Добрыня, пуская Снежка галопом.
        Так пролетело два дня. Боги на этот раз миловали путников, неприятности обходили их стороной. К исходу вторых суток Дунай заметил на виднокрае одинокий шатёр. Богатырь указал на него Добрыне.
        — Добрыня,  — преданно заглянул он в глаза побратима,  — отпусти силой померяться!
        — Ты чего,  — помрачнел Добрыня,  — приключений ищешь? Недавно ведь пел, что неприятности сыплются со всех сторон! А сейчас сам нарываешься!
        — Ну, Добрыня! Отпусти, неужто сам молодым не был? Я догоню!
        — Ты уже себя победителем мнишь?  — поинтересовался Добрыня.  — Смотри, как бы…
        — Понял я, понял!  — вился вокруг товарища Дунай.  — Ну, можно?
        — Езжай!  — тяжело вздохнув, ответил Добрыня.  — Только смотри у меня!  — погрозил он кулаком.
        Дунай развернул своего вороного, и помчался к одинокому шатру. Ярко-красное полотнище лениво полоскал слабый ветерок.
        — Вот неженка,  — подумал Дунай, подъезжая поближе,  — под чистым небом да на земельке ему видать жестко! С таким я враз справлюсь. Мы простые, к роскоши непривычные! Вот Неистовый Святослав, с него пример брать надо — камень под головой считал роскошью для настоящего воя непозволительной! Поэтому держал всех вот здесь,  — Дунай крепко сжал пальцы в кулаке.  — Уважали его все и боялись! Настоящего воя должны бояться, иначе нельзя!
        Так за размышлениями он не заметил, как подъехал к роскошному шатру. Дунай спешился, откинул невесомый полог и заглянул внутрь. В шатре, уткнувшись лицом в атласную подушку, спал неизвестный витязь.
        — Неженка, каких поискать,  — окончательно уверился в своей догадке Добрыня,  — ишь кожа какая нежная да гладкая, словно у младенца! Не то что моя, обветренная дубовая шкура. Ну, пусть спит, будить не буду. А то скажет, что напал на спящего. Пусть силов наберется, они ему еще ой как понадобятся.
        Он задернул полог и принялся распрягать коня. Ворон уже успел снюхаться с крепкой лошадкой неизвестного богатыря и призывно рыхлил пыльную землю копытами.
        — Иди, побегай!  — Дунай хлопнул Ворона по крупу.  — Да и я отдохну, мне силенка тоже понадобиться,  — он улегся подле шатра на прогретую летним солнцем степную землю, удобно пристроив под голову седло.

* * *

        — Вставай!  — богатыря разбудил чей-то звонкий голос, и в его бок уткнулся булатный наконечник копья.  — Проспал ты своё счастье, дружок!
        Дунай отрыл глаза и огляделся. Шатер исчез, а на его месте гарцевал верхом давешний спящий витязь, да еще пребольно тыкал Дуная в бок наконечником копья. Лицо витязя закрывала сверкающая на солнце личина, сквозь прорези в которой были видны только глаза.
        — Ладно,  — ворчливо согласился Дунай, хватаясь рукой за острый булат и отодвигая его в сторону,  — проспал! Но я ведь тебя не тронул, когда спал ты! Давай уж честь по чести, дай мне встать, одеться, а там уж и силушкой померяемся вволю!
        Витязь на мгновение задумался, затем утвердительно кивнул головой и убрал копье. Дунай вскочил на ноги, и засунув пальцы в рот, резко свистнул. Поднимая сухую степную пыль, к богатырю мчался Ворон.
        — Слышь,  — обратился Дунай к супротивнику, неподвижно стоящему неподалёку,  — как зовут тебя? Куда сообщить, что так и так, принял, дескать, ваш сын смерть геройскую от руки Дуная!  — одним неуловимым движением, Дунай не касаясь стремян взлетел в седло.
        — Не хвались на рать…, - последние слова супротивника потонули в громовом ржании Ворона, взвившегося на дыбы.
        — Что?  — переспросил Дунай.  — Тебе насрать?  — он старался разозлиться перед поединком.  — Сейчас мы это проверим!
        — Я говорю,  — громко повторил неизвестный,  — не хвались на рать идучи!
        Булатная личина искажала голос витязя, но на мгновение этот звонкий голос показался Дунаю знакомым. Но только на мгновение.
        — Держись, сопляк!  — крикнул Дунай, выставляя копье и пуская Ворона в галоп.
        Противник несся на Дуная с молчаливой решимостью. Они сшиблись словно две горы, если бы горы умели двигаться с такой быстротой. Щепки полетели в разные стороны: супротивники даже не покачнулись в седлах. Отбросив бесполезный кусок дерева: все, что осталось от прочного копья, Дунай обнажил меч. Противник скопировал его действия: пустил солнечный зайчик полосой шлифованного булата. Дунай несколько раз взмахнул мечом, нагоняя кровь в мышцы, затем, привстав на стременах, обрушил на противника богатырский удар. Руку тряхнуло, а от щита супротивника отвалился добрый кусок.
        — А!  — радостно воскликнул Дунай и тут же забыл об осторожности, увидев, что рука противника бессильно повисла,  — это тебе не пряники медовые трескать!
        Неожиданно рядом что-то свистнуло, Дунай инстинктивно пригнулся, закрываясь щитом. Неведомая сила сорвала с головы шелом.
        — Вот, блин!  — выругался про себя Дунай.  — Противник — то непрост, ишь как он меня отвлек! Ч ведь чуть башки не лишился!
        Поединщики продолжали кружить друг против друга. Рука неизвестного уже не висела плетью, а крепко сжимала изуродованный щит. Они изредка обменивались ударами в поисках слабых мест. Солнце потихоньку перевалило зенит. Тени удлинялись. Богатыри уже бросили наземь остатки измочаленных щитов.
        — Слышь,  — привлек внимание неизвестного Дунай,  — давай спешимся! Заморились наши коники добре!
        Неизвестный устало кивнул. Добрыня спрыгнул на пыльную степную землю, взрыхленную копытами коней. Тело, измочаленное не хуже щитов, противно ныло. Противнику, судя по иссеченным доспехам тоже пришлось не сладко. Дунай стараясь не обращать на боль внимания, стал сближаться с неизвестным.
        — Уф!  — с трудом нанося очередной удар неподъёмным мечом, пыхтел Дунай. Бледный месяц с интересом следил за поединком. Богатыри двигались медленно, словно окутанные невидимой паутиной. Наконец, они повисли друг на друге, опустив мечи.
        — Слушай,  — сипло сказал Дунай, облизывая пересохшие губы,  — давай без оружия, а? Сил больше нет мечом махать!
        Неизвестный что-то невнятное буркнул и утвердительно махнул головой. Мечи тут же выскользнули из ослабевших рук. Богатыри оттолкнулись друг от друга. Покачиваясь, они мерили друг друга злобными взглядами. Наконец противник размахнулся, и Дунай, собрав остатки сил, прыгнул на него. Обхватил закованное в металл тело. Сжал, что было сил. В глазах потемнело. Враг вяло трепыхался, но разорвать стальной захват не мог. Дунай резко оторвал противника от земли и кинул в дорожную пыль, припечатав сверху своим весом. Неизвестный лежал тихо, по-видимому без сознания. Дрожащей рукой Дунай сорвал с лица витязя погнутую личину.
        — О, боги!  — вырвался у него глас изумления.  — Настасья!
        Он осторожно слез с девушки.
        — Да как же это?  — недоумевая, выкрикнул Дунай.  — Настасьюшка!
        Он поднял голову девушки и положил её себе на колени. Сорвал с её головы шлем. Ласково провел по коротко стриженым волосам рукой. Девушка застонала и открыла глаза.
        — Дунай!  — тихо позвала она.  — Как я хотела, что бы ты победил! И ты не подвёл!
        — Зачем? Зачем ты состязалась со мной?
        — Я обещала маме перед смертью, что моим мужем станет лишь тот, кто сумеет победить меня в честной схватке! Но я любила только тебя,  — её губы тронула легкая улыбка,  — с того самого первого дня, когда увидела тебя в отцовской дружине. И боги помогли нам! Я боялась, что ты не сможешь одолеть меня, поэтому дома я никогда не выходила на двобой с тобой…
        — Я тоже боялся,  — честно признался Дунай,  — боялся, если ты победишь, то будешь презирать меня всю жизнь! Я тоже,  — он судорожно сглотнул,  — тоже всегда любил только тебя одну!
        — Поставь шатер, милый,  — слабым голосом попросила Настасья,  — нам нужно отдохнуть.

* * *

        Свинцовые волны холодного моря разбивались о прибрежные камни фьорда, обдавая солёными брызгами стоящих на берегу людей.
        — А ну разойдись!  — заорал чернобородый викинг в рогатом шлеме, сбрасывая на берег сходни.  — Набежали тут,  — проворчал он, привычно смахивая с красного обветренного лица капли воды,  — разойдись, кому говорю!
        На пристани действительно было много народу: убелённые сединами древние старцы, их ученики, служки, были здесь служители Перуна и Волоса, и других, не знамо каких богов.
        — Эк, сколько волхвов в одном месте,  — удивленно присвистнул Кожемяка,  — и каким только ветром их сюда принесло?
        Настроение у Никиты было отличное: до Варяжского моря им удалось добраться без приключений. До Смоленска они загорали, развалившись на тюках с товаром. А в Ключ-городе, благодаря помощи купца Алтына, старинного друга отца Никиты, быстро нашли попутчиков до побережья.
        — Праздник скоро в Арконе,  — отозвался Морозко,  — каждый уважающий себя волхв, хоть раз в жизни обязан здесь побывать!
        — Эй!  — закричал друзьям все тот же чернобородый варяг.  — Грузиться будем, или как? Мне плевать на то, что вы заплатили вперёд! Не поторопитесь загрузить свои задницы на судно, уйдем без вас!
        Никита с Морозкой быстро вбежали по трапу на борт. Чернобородый поднял сходни, отдал концы, и драккар, неспешно покачиваясь на волнах, вышел в открытое море. Попутный ветер погонял судно, ходко продвигающееся к намеченной цели. Утомленные долгой дорогой и мерным покачиванием, друзья незаметно задремали.
        — Выдерну свой верный меч!  — затянул вдруг песню мерзкий противный голос.  — И пойду рубать всем бошки с плеч!
        — Да заткнешься ты наконец!  — прикрикнул кто-то на горе-певца, бросая в него грязным сапогом.  — И откуда только берутся такие уроды? Двух слов связать не может, и туда же — петь!
        Проснувшись от криков, друзья переглянулись.
        — А ведь точно,  — почесал в затылке Никита,  — дерьмовых певцов-то на свете больше! А почему так происходит, никто не знает.
        — Есть про то один сказ,  — вдруг отозвался сидевший рядом с Морозкой седой древний дед.
        — Дед,  — повернулся к старику Никита,  — я гляжу ты из волхвов, знаешь много. Расскажи. Дорога — то долгая.
        — Отчего ж не рассказать,  — согласился старик,  — слушайте. Давным-давно,  — начал он свой кощун,  — во времена бесконечных, кровопролитных войн решили асы и ваны заключить мир. В знак мира смешали они слюну в одном сосуде, и получился из этой слюны мудрый человек. Квасир. Помимо мудрости обладал Квасир поэтическим даром, и никто не мог с ним в этом сравниться, даже Браги. Жутко завидовали ему карлики — дварфы, особенно Галар и Фьялар. И однажды они заманили его к себе…



        Глава 15

        — Тихо ты, болван,  — отвешивая увесистую оплеуху, шикнул Фьялар на Галара.  — Знаешь, придурок, чего мне это стоило? Ты хочешь, чтобы он догадался? И зачем я только связался с такой дубиной, как ты? На,  — он сунул в руки Галара кувшин,  — иди подлей ему вина! Квасир скоро осоловеет и уснет. Тогда мы…
        — Ты хочешь напоить Квасира?  — изумлённо прошептал Галар.
        — Если ты идиот, это не значит, что и я тоже,  — злобно зашипел Фьялар, наградив Галара еще одной зуботычиной.  — Никому еще не удавалось напоить Квасира. Таким уж его создали боги. Я подмешал в вино дурманящий сонный порошок, смотри тоже не глотни, с тебя станется. Ну, чего стоишь столбом, неси быстрей, не то он догадается,  — Фьялар присовокупил к двум оплеухам еще и пинок под зад, для скорости.
        — Кажется, получается,  — дрожащим от волнения голосом прошептал Галар, вернувшись,  — уже носом клюёт. Зовёт тебя, выпить за дружбу,  — он мерзко хихикнул.
        — За дружбу говоришь,  — рот Фьялара растянулся в жуткой ухмылке, обнажая ряд крепких кривых зубов.  — Уже иду, только найду свой любимый нож. Куда же я его задевал? Ага, вот он где,  — он нагнулся и вытащил из-за голенища сапога огромный тесак, каким мясники обычно разделывают бычьи туши. Другой рукой он ухватил Галара за грудки, рывком приблизив его уродливую рожу к своему лицу.  — Подстрахуешь меня, недоумок,  — дохнув смрадным запахом, зловеще прошептал Фьялар,  — топор в углу. Если что…
        Карлик вышел из чулана, излучая радушную улыбку гостеприимного хозяина.
        — Дорогой Квасир,  — начал он, приближаясь. Правую руку с зажатым в ней любимым ножом он держал за спиной,  — для нас большая честь…
        Квасир сидел за столом с отсутствующим выражением лица. Увидев Фьялара, он попытался сосредоточиться, его лицо расплылось в глупой улыбке:
        — Д-р-р-руг Ф-ф-фья-а-лар!!! Выпьем! За друж-ж-ж-бу! Квасир схватил кружку с вином и залпом её осушил. Он попытался еще что-то сказать, но не смог. Его голова ткнулась лбом в столешницу, и он захрапел, пуская слюни.
        — Ну что, отрыжка богов, кончилось твое время!  — Фьялар оторвал голову Квасира от стола, ухватив за волосы. Он был доволен собой — всё шло по заранее намеченному плану. Блеснула сталь. Несколько мгновений Фьялар наслаждался игрой света на остро отточенном лезвии ножа, затем быстро и аккуратно перерезал Квасиру горло. Кровь хлынула широкой мощной рекой.
        — От дерьмо!  — выругался Фьялар, втыкая окровавленный нож в грубые доски стола. Выплеснув остатки вина из кувшина, он подставил его под струю крови. Кувшин быстро наполнялся тёмной тягучей жидкостью.
        — Галар!  — заорал Фьялар, используя всю мощь своих легких.  — Быстро ко мне!
        Галар выскочил из чулана с топором наперевес. Увидев Квасира с перерезанным горлом, он, жутко удивившись, спросил:
        — Как, уже всё?
        — Болван!  — зарычал на него Фьялар,  — я тебе сказал меня подстраховать, а ты, урод, даже не видел как я его кончил!
        — Я топор искал,  — попытался оправдаться Галар.
        — Лучше б ты вчерашний день искал,  — не унимался Фьялар,  — было б больше пользы. Живо тащи пустую чеплашку — кровь скоро через край хлынет.
        — Ага, щас!  — Галар стремглав кинулся к чулану, но, не добежав, остановился. Обернулся и задал невинный вопрос:
        — А де она, эта чеплашка?
        От такого тупого вопроса Фьялар пришел в бешенство:
        — Еще один вопрос, и я удавлю тебя своими собственными руками! Иди сюда! Держи кувшин и смотри, если прольешь… Исчезая в чулане, Фьялар не переставал ворчать:
        — Говорила мне мама, хочешь сделать хорошо — сделай всё сам.
        Едва только Фьялар скрылся, во входную дверь кто-то негромко постучал. Галар испугался, его руки предательски задрожали, расплёскивая драгоценную влагу. Хотя Галар и был туповат, но он прекрасно понимал, что свидетели им в этом деле ни к чему. Поэтому он, дрожащими руками аккуратно поставил драгоценный сосуд на стол. Затем выдернул торчавший в столешнице окровавленный нож Фьялара. Сделав первый шаг к двери, Галар споткнулся о брошенный им ранее топор. Недолго думая карлик нагнулся и поднял его. Стук раздался вновь. В два гигантских прыжка Галар добежал до стены и встал к ней спиной рядом с дверью.
        — Войдите!  — прокричал карлик осипшим от страха голосом.
        Входная дверь открылась, и в комнату вошел человек. Галар видел только его заросший черными густыми волосами затылок. Карлик неслышно отделился от стены, взмахнул топором. Череп вошедшего оказался на диво прочным, с первого удара Галар рассек только кожу на затылке и забрызгал себя кровью. Не дав вошедшему опомниться, он нанес второй удар точно в то же место. Второго удара череп не выдержал — раскололся словно гнилой орех. Осколки затылочной кости вперемешку с мозгом белыми искрами брызнули во все стороны. Человек, не издав ни звука, упал лицом вниз. От удара тела о пол содрогнулся весь дом. Неожиданно за спиной Галара кто-то испуганно взвизгнул. Карлик резко обернулся. В дверном проёме, остолбенев от ужаса, стояла женщина. Широко открытыми от страха глазами она смотрела на подрагивающий в руке Галара чудовищный топор. Не раздумывая, карлик всадил ей в грудь широкий мясницкий нож, что держал в другой руке. Женщина жалобно вскрикнула, в её груди забулькало, и она медленно осела на пол. На шум из чулана выскочил взъерошенный Фьялар. Вид двух неподвижно лежащих, истекающих кровью тел привёл его в
замешательство. Не обращая внимания на дрожащего от возбуждения сотоварища, Фьялар быстрыми шагами пересёк комнату и склонился над мужчиной с разрубленной головой. Перевернув его на спину, карлик наклонился, прислушался, пытаясь уловить дыхание. Но мужчина был мёртв и недвижим, словно камень. Фьялар медленно поднял голову, его губы дрожали.
        — Ты зачем убил Гиллинга?  — тихо спросил Фьялар, багровея на глазах.
        — Ка-ка-кого Гиллинга?  — заикаясь переспросил Галар.
        — Великана Гиллинга, придурок!!!  — взорвался Фьялар, брызжа слюной.
        — Великаны они это — здоровые,  — развел руками Галар, словно пытался показать, каким должен быть великан,  — а этот маленький.
        — Идиот! Ты хоть что-нибудь слышал о магии великанов?
        — Нет,  — глупо улыбаясь, ответил Галар.
        — Меня угораздило связаться с самым тупым карлой на свете!  — от отчаяния Фьялар обхватил голову руками.  — Я позвал Гиллинга, чтобы он подчистил за нами грязь,  — Фьялар махнул рукой в сторону Квасира.
        — Какую грязь?  — не понял Галар.  — У нас чисто!
        — О-о-о!!!  — заревел Фьялар от бессилия.  — Он должен был сожрать тело Квасира, тогда бы никто не догадался! А ты убил его и его жену, болван! Ты,  — он подскочил и схватил Галара за грудки,  — ты провалил такое дело…
        Неожиданно Фьялар остановился, словно вспомнил что-то важное. Отпустив Галара, он схватил за ноги Гиллинга и потащил его к выходу:
        — Хватай жену Гиллинга и тащи её к лодке,  — приказал он Галару.  — Магия великанов заканчивается с их смертью, сейчас они опять станут большими. Поторопись, ублюдок! Нам нужно успеть увезти их тела подальше в море и утопить!

* * *

        Итак, Квасира не стало. Его тело было надежно спрятано. К тому же карлы распустили слух, что Квасир захлебнулся в собственной мудрости, ибо он не нашел того, кто мог бы выспросить у него всю мудрость. Убийство Квасира сошло карлам с рук. Разлили они кровь Квасира в две чаши и котел и, смешав её с мёдом, сварили чудесный напиток — мёд поэзии. Всякий, единожды попробовавший мёда, становился либо мудрецом, либо скальдом. Но, как и опасался Фьялар, им пришлось ответить за смерть великана Гиллинга и его жены…

* * *

        — Вот он, мёд поэзии,  — любовно погладил крутой бок котла Фьялар.  — Слышишь, урод, я тебе говорю,  — окрикнул он Галара.  — Нам всё-таки удалось! Ща хряпнем по глоточку мёда и станем мудрее богов! Ваще-то тебе нужно больше, тупая ты образина, одним глотком твою тупость не вылечить! Сам Один будет к нам за советом бегать! На коленях глоточек мёда выпрашивать будет. Но не получит ни фига! А затем,  — он мечтательно прикрыл глаза,  — слава о нашей мудрости пойдет по всему миру. И в Мидгарде, и в Асгарде, даже в Нифльхейме…
        Закончить он не успел, его хрустальные мечты были разбиты в прах страшным рёвом, доносившимся с улицы. Ужасный рык сотряс землю. Откуда-то сверху на карликов посыпалась труха и мелкие камни. Посуда, стоявшая на полках, попадала на пол и разбилась.
        — Землетрясение!  — заверещал Галар, опрометью бросаясь к двери. За ним словно по палубе драккара, попавшего в шторм, качаясь и спотыкаясь, побежал Фьялар. Галар, добежав до двери, резко её распахнул, но так же резко и закрыл. Навалившись на дверь спиной, он размахивал руками, хватал ртом воздух, пытаясь что то сказать Фьялару.
        — Что там?  — нетерпеливо спросил Фьялар. Но Галар только молча лупал глазищами и надсадно дышал. Не добившись от него ничего вразумительного, Фьялар ухватил сотоварища за шкирку и отбросил от двери. Слегка приоткрыв дверь, он глянул в образовавшуюся щель. У дверей их дома бушевал разгневанный хримтурс. Из огромной пасти великана исходил оглушительный рёв. Окружающие жилище скалы трескались и осыпались от этого рёва. Фьялар в испуге закрыл дверь.
        — Это Суттунг, сын Гиллинга,  — обречёно прошептал он.  — Теперь нам не отвертеться!

* * *

        Суттунг схватил вероломных карликов и разгромил их жилище. Затем он вышел в море и посадил убийц отца на скалу, что во время прилива поглощается водой. Но и на этот раз хитрым карлам удалось выкрутиться. Вирой за убийство Гиллинга и его жены послужил с таким трудом добытый мёд поэзии. Со слезами на глазах отдавали злобные дварфы чудесный напиток, так ни разу и не пригубив его. Но мир со страшным великаном был восстановлен. Новым хозяином мёда стал Суттунг, сын великана Гиллинга.

* * *

        — Гуннлед!  — могучий глас Суттунга гулким эхом пошёл гулять по многочисленным закоулкам необъятной пещеры.
        С древнейших времён пращуры Суттунга жили в мрачных пещерах Хнитбьерга, облагораживая их в меру своих способностей: гигантский очаг в углу, в котором горели целые деревья, вывернутые с корнем, грубая, сколоченная из необработанных стволов домашняя утварь, столы, стулья, лежанки — вот и всё, чем довольствовались неприхотливые инеистые великаны. Осторожно поставив драгоценную ношу на стол, Суттунг заревел еще громче:
        — Гуннлед!
        После гибели Гиллинга и его жены ближайших родственников у Суттунга осталось раз, два и обчелся: дочь Гуннлед, да родной брат — Бауги. Постоянно странствуя, Суттунг редко бывал дома, а драгоценный напиток нужно стеречь. Бауги Суттунг не доверял по причине его природной тупости, что не редкость среди великаньего племени. А вот дочь — подходящий страж для напитка: и умна, и хитра, даром, что молода — нет еще и двух сотен лет. Наконец Гуннлед соизволила явиться на зов отца. Еще не достигшая своего полного роста, великанша была по пояс отцу.
        — Вот!  — проревел Суттунг, глядя на дочь сверху вниз.  — Это вира за убийство моего отца и твоего деда Гиллинга. Береги пуще глазу своего. Хватает на свете всяких проходимцев, что не прочь поживиться за наш счёт.
        Тем временем в чертогах Вальхаллы, на золотом престоле в задумчивости восседал великий Один. А вокруг кипел бесконечный пир. Вечный пир, на котором гуляют лучшие воины, эйнхерии, когда-либо жившие на земле. Так будет продолжаться до самого Рагнарека, последней битвы, после которой уцелеют немногие. А пока… пир горой, пир без конца. Воины пьют без меры, жрут без меры, благо пьянящее молоко козы Хейдрун и мясо вепря Сэхримнира никогда не кончаются. Сейчс напьются и схватятся за ножи. Один лишь грустно улыбнулся: все мёртвые в Вальхале с восходом солнца оживают, страшные раны затягиваются, отрубленные конечности прирастают. Ну вот, как обычно, мертвые сброшены под стол, где и очнуться завтра поутру целыми и невредимыми, а пир продолжается. Как всё это наскучило Всеотцу за бесконечную череду лет. Приелось, набило оскомину. Пьяные хари, жирные руки, засаленные волосы верных эйнхериев вызывают отвращение. Один давно уже ничего не ест, скармливая свою пищу ручным волкам Роги и Фрекки, от мяса Сэхримнира его тошнит. Где Квасир, только он мог рассеять тоску Отца богов своими песнями. Его нет, он давно
перестал посещать Вальхаллу. Да и кто может выдержать такое бесконечно долго?
        Неожиданно в пиршественную залу ворвались две огромные черные птицы. Два ворона Хугин и Мунин, глаза и уши старого Хрофта. Сделав круг почёта по залу и попутно нагадив на головы самым рьяным забиякам, чем несказанно порадовали одноглазого бога, вороны расселись на плечах Великого Водчего. Устроившись поудобнее, они принялись наперебой каркать.
        — Тихо!  — прикрикнул на них Один.  — Давайте по очереди.

* * *

        Интересную историю поведали пернатые Одину. Про исчезновение Квасира, убийство великана Гиллинга и его жены, про чудесный напиток, отданный карлами Суттунгу…
        И Один понял: это шанс. Шанс развеять скуку и обзавестись чудесным напитком. Перед ним сейчас стоял всего лишь один вопрос: с чего начать?
        Прав был Суттунг, что не доверил напиток Бауги. Именно с этого слабого звена начал Один свою охоту за мёдом.

* * *

        — Пошевеливайтесь, остолопы! Солнце уже высоко!  — по хозяйски покрикивал Бауги на девятерых неповоротливых ётунов.  — Дождетесь, повыгоняю! Такие работники мне не нужны! Да вы больше прожираете, одни убытки от вас!
        Великаны, находившиеся у Бауги в услужении, лишь преданно смотрели хозяину в глаза. Умом они не блистали, как впрочем и сам Бауги, но хозяину виднее. Поэтому спорить они не решались, а лишь кивали, соглашаясь, своими большими словно пивные котлы головами.
        — Что бы к вечеру нижний луг был выкошен! А не справитесь, не видать вам жратвы, как своих ушей!
        Бауги повернулся к работникам спиной, давая этим понять, что разговор окончен.
        Великаны негромко поворчали, лениво разобрали косы и отправились на луг.
        Утреннее солнце еще не начало как следует припекать, а с утомлённых работников сошло уже десять потов. Проходивший мимо странник, уселся на придорожный камень, оглядел цепким взглядом взмыленных косарей и поинтересовался:
        — Ребятки, а чего это вы так устали? На дворе еще утро!
        — Да косы тупые,  — пожаловался один великан,  — были б острые, мы мигом бы работу справили. А так…  — он обреченно махнул рукой.
        — Так наточите, что может быть проще,  — усмехнулся путник.
        — Хозяин жадный. Точило не дает. Говорит острой косой и дурак сможет!  — перебивая друг друга загалдели великаны.
        — Эх, горемыки,  — пожалел их путник.  — Помогу я вам,  — неизвестно откуда в его руках появился точильный камень.  — Эй ты, толстопузый,  — он указал пальцем на великана, который заговорил с ним первый,  — давай сюда свою косу. Он пару раз вжикнул точилом по косе и отдал её хозяину.  — Ну, попробуй теперь! Толстяк махнул косой и, потеряв равновесие, рухнул на землю. Маленькое деревце, которое росло на обочине дороги, накренилось и упало на землю, срезанное под корень острой косой.
        — И мне! И мне!  — наперебой заревели великаны.
        — Э нет! Так дело не пойдет! Я к вам на работу не нанимался! Вот точило продать могу! Недорого!
        — Мне! Нет мне!  — ётуны обступили странника со всех сторон.
        — Ладно! Давайте по-честному! Я подброшу точило в воздух, а кто его поймает, тот и будет им владеть. Ну, согласны?
        Раздался одобрительный рёв девяти луженых глоток.
        — Раз, два, ловите!  — крикнул бродяга, подбрасывая точило.
        Сминая всё на своём пути, великаны кинулись ловить вращающуюся в воздухе чудесную вещицу. Забыли великаны обо всём на свете, даже о том, что в руках у них косы. Через мгновение всё было кончено… на месте падения точила, лежала куча конвульсивно дергающихся, истекающих кровью тел. Странник с ледяным спокойствием взирал на эту кровавую кашу. Наконец, когда замер последний великан, странник поднялся с камня. Аккуратно достал из лужи крови точило и слегка дунул на него: кровь осыпалась с бруска бурой пылью, и оно вновь стало чистым. Бродяга спрятал точило за пазуху и вновь вернулся к своему камню.
        Ближе к полудню Бауги пошел проверить как движется сенокос. При виде открывшейся картины великан схватился за голову:
        — Что же мне теперь делать? Где я сейчас найду новых работников?
        — Возьми меня,  — предложил бродяга.
        В ответ на это предложение Бауги гулко расхохотался:
        — Тебя? Как может такой жалкий червяк как ты выполнить работу девяти великанов?
        — А ты попробуй,  — ничуть не смутившись, заявил бродяга.
        — Как зовут тебя, букашка?
        — Там, откуда я родом, меня иногда называли Бальверк. И ты так зови.
        — Хорошо, Бальверк. По рукам. Что ты хочешь за работу.
        — Много мне не надо. За работу хочу лишь один глоток чудесного мёда, что храниться у твоего брата Суттунга.
        — Всего-то?  — удивился Бауги.  — Проси больше!
        — Нет! Только один глоток!
        — Договорились!  — обрадовался Бауги.  — Я думаю Суттунг не откажет мне в такой мелочи, как глоток мёда.
        — Э нет,  — остановил Бауги Бальверк.  — Сначала поклянись самой страшной клятвой, что если Суттунг не даст мёд, ты поможешь мне его добыть.
        — Клянусь…

* * *

        … назвавшись Бальверком, Один проработал у Бауги до самой зимы. С любой работой справлялся Бальверк играючи. Не мог нарадоваться на нового работника Бауги. Но наступил час расплаты…

* * *

        — Я обещал!  — насупившийся Бауги злобно сверкал исподлобья своими маленькими, налитыми кровью глазами.
        — Как ты, остолоп, мог обещать то, что тебе не принадлежит? Не дам ни капли!  — отрезал Суттунг.
        — Ты всегда всё грёб под себя, братец! Но мёд не твой, не смей его присваивать! Гиллинг был и моим отцом тоже! Отдай мою долю!  — вскипел Бауги.
        — Не дам! Или ты плохо слышал?  — ощерился словно волк Суттунг.  — Отныне ты не сможешь даже войти в пещеру с мёдом, или я не знаток горной магии. Убирайся по добру…
        — Отдай!  — заверещал Бауги, бросаясь на Суттунга с кулаками.
        Суттунг одним ловким ударом сбил Бауги с ног. Затем, наклонившись к поверженному, произнёс:
        — Мой тебе совет: лучше вообще забудь про мёд, для тебя он не существует!
        Забыть нанесённую обиду Бауги не мог. Сам по себе мёд не нужен был глупому великану, он и так считал себя умнее других. А вот отомстить «любимому» братцу желал он больше всего на свете. И если мед для Суттунга дороже родного брата, значит лишившись его Суттунг будет наказан. А уж Бауги найдёт достойное применение волшебному напитку.

* * *

        — Хорошо,  — сказал Бальверк,  — если мы не можем забрать мёд силой, нужно попробовать взять его хитростью.
        — Как же, хитростью!  — засомневался Бауги.  — Суттунг сам кого хочешь вокруг пальца обведет!
        Но Бальверк не слушал, он продолжал размышлять:
        — Если нельзя зайти в пещеру спереди, то нужно зайти в нее сзади.
        — Но сзади сплошная скала! Там нет входа! Ты умеешь проходить сквозь камень?  — удивился Бауги.
        — Нет не могу! Но у меня есть кое-что в запасе!  — Бальверк порылся в дорожном мешке.  — Это бурав — Рати. Ты пробуришь им отверстие. Я влезу в него и украду мёд. Возьму свою долю, остальной мёд будет твоим.
        — Ты не настолько мал, чтобы пролезть в отверстие оставленное этим…
        — Это не твои проблемы,  — оборвал его Бальверк,  — крути давай!
        Бур вгрызался в скалу словно в масло. Пока Бауги крутил ручку, его начали терзать сомнения. Стоит ли ругаться с Суттунгом из-за такой мелочи? Суттунг это так просто не оставит. Но он поклялся Бальверку, что поможет ему достать мёд.
        — Нужно просто убить Бальверка, тогда обещание потеряет силу,  — пришла в его тупую голову блестящая идея.  — Я не буду до конца бурить отверстие, а когда Бальверк залезет в него, приколю его как жука буром!
        — Готово.  — сказал Бауги.
        — Ну-ка отойди, я гляну,  — сказал Один. Он уже догадался, что Бауги темнит. Это большими рунами было написано на его роже. Бальверк наклонился к отверстию и дунул в него. Оттуда ему в лицо полетела каменная крошка и пыль.
        — Нет, друг,  — сказал Бальверк,  — крути дальше! Отверстие не сквозное!
        Рассвирепев оттого, что ему не удалось провести Бальверка, Бауги в два оборота просверлил скалу насквозь.
        — Теперь все!  — раздраженно проревел великан.
        Один дунул в отверстие еще раз. В мгновение ока он обернулся змеем и исчез в пещере. Неповоротливый великан не успел достать Бальверка буром.
        Гуннлед была молода по меркам своего племени. Двести лет для ётунов только начало жизни. И как любая молодая девушка она мечтала. Мечтала, что когда-нибудь в её пещеру зайдет прекрасный молодой великан, которому она отдаст всю свою нерастраченную любовь, и который ответит ей взаимностью. И вот однажды ночью пещера её наполнилась туманом. А когда туман рассеялся, он был здесь, тот единственный, прекрасный, с кем она, не задумываясь, пошла бы на край света.
        — Как зовут тебя, прекрасный юноша?  — промолвила потрясённая Гуннлёд.
        — Зови меня Бальверк,  — ответил ей Один.
        — Останься со мной хоть ненадолго! И проси за это что хочешь!  — взмолилась Гуннлед.
        — Я могу остаться с тобой только на три дня!  — ответил ей Бальверк.  — И за это ты дашь мне три глотка чудесного мёда.
        Три дня провела Гуннлед с любимым в том сладком полусне-полуяви. И когда в конце третьего дня он попросил напиться мёда, Гуннлед без раздумий отдала его. Первым глотком осушил Один котёл Одрёрир, со второго чашу Бодн, а с третьего чашу Сон. Гуннлед не противилась тому, что Один забрал весь мёд. Она отдала бы ему весь мир, если б могла.
        Покинув пещеру, оборотился Один орлом и взмыл в небеса. Суттунг, обнаружив пропажу, тоже принял обличье орла и бросился в погоню. Быстро нагонял великан Одина — тяжела была ноша отца богов. Еще чуть-чуть, и острые когти орла вопьются в похитителя. То ли от страха, то ли от расстройства желудка, выпустил Один часть мёда через задний проход и облегченный оторвался от Суттунга. Возвратившись в Вальхаллу, выплюнул он оставшийся мёд в чашу и отдал ассам, которые и умеют слагать стихи. Людям же досталось только то, что потерял Один во время полёта.

* * *

        — Оттого на земле, так много плохих поэтов!  — закончил старик свой сказ.
        — От дела,  — весело заржал Никита,  — так он, значит, дерьма объелся? Теперь ясно!
        — Спасибо, старик,  — поблагодарил волхва Морозко,  — поучительная история!
        Никита ржал над этой историей всю дорогу, едва только незадачливый певец попадался ему на глаза.



        Глава 16

        Крепкие двери княжеских винных погребов были открыты нараспашку. Взмокшие челядины выкатывали из подвалов огромные бочки с вином. Вытащив на свет божий очередную бочку, они опрометью кидались за следующей. Вино лилось рекой, плескалось в пузатых кубках бездонным морем. Пей, гуляй народ! Нынче князь Владимир Красно Солнышко жениться, не в первый, правда, раз… Даже на княжьем дворе были выставлены столы с угощением, чтоб каждый мог выпить за здоровье князя и его молодой жены. Что народ делал с превеликим удовольствием, поглощая хмельное в удивительных количествах. Тут же, во дворе, на гигантских кострах жарились целиком бычьи туши, распространяя изумительный аромат. Через открытые окна золотой палаты до простого народа доносились здравицы, что кричали князю богатыри. Сам жених со своей новоиспеченной супружницей сидел во главе стола. За плечом князя как всегда маячил вездесущий Претич. Наполнив очередную чару, князь встал. Поднял руку, призывая к молчанию. Гул мгновенно смолк. А тех, кто не заметил призыва князя к тишине и продолжал шумно возиться, предусмотрительно пихнули локтем соседи.
        — Други! Соратники!  — торжественно начал Владимир.  — Сегодня у меня свадьба!
        — Дай бог, чтоб не последняя!  — крикнул кто-то пьяным голосом с дальнего конца стола.
        Владимир нахмурился: на смутьяна зашикали со всех сторон. Претич наклонился и что-то зашептал князю на ухо. Лицо Владимира подобрело, и он, улыбнувшись, продолжил:
        — Боги дадут, и еще свадебку сыграем! Вы все прекрасно знаете, что князья не всегда по любви, все больше по согласию себе невест подбирают. В государственных интересах! Главная задача князя — державу крепить, пускай даже и таким,  — он криво усмехнулся,  — способом. Но сегодня мы гуляем не только мою свадьбу, есть среди нас человек, что невесту по любви себе выбрал! Кстати, без него и Добрыни не было бы и моей свадьбы. Здравиц в мою честь я уже предостаточно наслушался, а его, почему-то, незаслуженно обошли! Вы его прекрасно знаете, это один из лучших моих богатырей — Дунай!
        Услышав свое имя, Дунай, который сидел вместе с Настасьей по правую руку от князя, поднялся. Вслед за ним поднялась и Настасья.
        — Совет вам да любовь!
        Князь поднес чару к губам и залпом её осушил.
        — Что такое?  — вдруг гневно крикнул он.
        Все притихли, особенно чашники, разносящие хмельное.
        — Вино горькое!
        Князь взял со стола нежное перепелиное крылышко, надкусил его.
        — Еда горькая!
        Воцарилась гнетущая тишина.
        — Горько!  — вдруг закричал князь весело.
        — Горько! Горько!  — опомнившись, подхватили его клич богатыри.
        Дунай нежно обнял супругу и поцеловал её в губы. Настасья зарделась, смущенно села на свое место.
        — Ну вот,  — довольно произнес Владимир,  — чтоб богатыря мне родили! Да такого чтобы ух… Чтоб Илью за пояс заткнул!
        — Дай срок, князь!  — весело произнес Дунай.
        — Будет тебе срок,  — ответил Владимир, показывая челядину пустую чару.
        Отрок быстро наполнил княжеский кубок.
        — Давай выпьем с тобой, Дунай, за будущего богатыря!
        Богатырь взял заново наполненный кубок.
        — Нет!  — резко оборвал его Владимир.  — За богатыря этой чары мало,  — князь оглянулся,  — давайте вон ту!
        Палец князя указывал на огромную резную братину, выполненную в виде трехглавого дракона. Из этой чары можно было напоить десяток богатырей из старшей дружины. И лишь Илья Жидовин однажды выпил ее в одиночку. Двое отроков с трудом поднесли братину Дунаю. Он принял её обеими руками, вино мерно плескалось вровень с краями.
        — За богатыря!  — произнес князь.  — До дна!
        — До дна!  — закричали богатыри.
        Дунай поднес братину к губам. Раздались подбадривающие крики, свист, богатыри бились об заклад: осилит Дунай братину или нет. Один лишь Добрыня смотрел на эту затею осуждающе. Наконец Дунай оторвался, перевернул братину над головой. Она была пуста.
        — Слава Дунаю!  — закричали со всех сторон.  — Даешь богатыря!
        — Вот это по-нашему,  — сказал князь,  — по-русски! Так мы и погань всякую бить будем! До конца! До дна!
        — Слава князю!  — богатыри вновь подняли кубки.
        — За землю Русскую!  — торжественно произнес князь, осушая очередной кубок.
        Дунай с трудом заставил себя пригубить из услужливо наполненной расторопным челядином чары и камнем рухнул на место. В голове шумело. Разговор постепенно перетёк в привычное русло: о молодоженах забыли. Обсуждали все: войну с поляками, участившиеся набеги печенегов, договор с литвой. Вспоминали дела прошлые, подвиги ратные.
        …да не,  — как всегда громко спорил Фарлаф,  — тиверцы мечом махать не мастера! А вот стрелки — отменные. Вон Велигой,  — Фарлаф обернулся в поисках товарища,  — где Велигой? Только что здесь был!
        — Ты чего, Фарлаф, опять хмельного меда перебрал?  — загомонили со всех сторон.  — Велигой как пообещал князю голову Радивоя Проклятого, так с тех пор на княжьи пиры и не ходит: совестно людям в глаза смотреть!
        — А жаль,  — опечалился Фарлаф,  — мы с ним так душевно…
        — Хвастали, да медовуху жрали!  — закончил за Фарлафа язвительный Попович.
        — Всякое было,  — и не думал обижаться Фарлаф,  — однако стрелок он отменный! Мало кто еще так из лука умеет, разве что Дунай. Признай, Лешак, что ты хуже из лука стреляешь!
        — Ну, тут я спорить не буду,  — согласился Попович,  — и никто не будет…
        — Лучший стрелок,  — вдруг громко выкрикнула новоиспеченная княгиня Опраксия,  — моя сестра Настасья!
        Разговоры враз смолкли, все с интересом смотрели на Опраксию, да и сам князь с удивлением разглядывал супружницу словно в первый раз видел.
        — Ни за что не поверю,  — прогудел Фарлаф,  — чтобы баба лучше мужика из лука била! Готов об заклад биться! Не выстоять ей супротив Велигоя!
        — Не выстоять, эт точно!  — словно разбуженный улей зашевелились богатыри.
        — Только беда одна,  — не унималась Опраксия,  — нет здесь Велигоя! Кто вместо него?
        — Вот баба глупая,  — проворчал Фарлаф,  — и не нужен Велигой! Пусть мужа своего победит — Дуная! Он тоже не лаптем щи хлебает! Ну?
        — Давайте так,  — вдруг влез в спор сам Великий князь,  — если Настасья победит Дуная…
        Богатыри оскорблено загомонили. Князь властно поднял руку, призывая к молчанию.
        — Итак, повторяю, если Настасья победит Дуная, ты, Фарлаф, год на пирах рта не раскроешь, если я сам тебя об этом не попрошу!
        Зная хвастливый нрав Фарлафа, вся Золотая Палата разразилась хохотом. Дождавшись пока стихнут раскаты смеха, князь продолжил:
        — Ну а если победит Дунай, каждое утро к твоему крыльцу будут доставлять бочку самого лучшего вина из моих погребов в течении года! Согласен?
        — По рукам!  — заревел Фарлаф.  — Други, ох погуляем же мы, год дармовое вино пить будем!
        — Какие условия поединка?  — деловито спросил князь.
        — Будем стрелять в лезвие ножа,  — подала голос Настасья,  — чтобы стрела на две половинки…
        — Нет!  — вдруг перебил её Дунай, поднимаясь из-за стола,  — будем стрелять в кольцо, поставленное на голову…
        Настасья побледнела:
        — Дунай одумайся!
        — На чью голову?  — лупая выпуклыми лягушачьими глазами, влез в разговор Фарлаф.
        — На твою дурную голову,  — резко ответил Дунай, покачнувшись.  — А ты голубушка, раз уж взялася за гуж…
        Дунай не договорил, схватил со стола кубок и осушил его в один момент.
        — Чего тут непонятного,  — хмуро пояснил Фарлафу Добрыня,  — каждый стреляет в кольцо, поставленное на голову соперника.
        — А если кто — ить,  — Фарлаф даже икнул от испуга,  — промажет?
        — Подумай своей башкой, она у тебя не только шелом носить,  — буркнул Добрыня, отворачиваясь от посеревшего Фарлафа.
        — Мож на завтра все перенесём?  — громко выкрикнул Добрыня.  — Дунай еще после братины не отошел!
        — Спасибо побратим за заботу,  — заплетающимся языком произнёс Дунай,  — но не я это начал! Сегодня! Сейчас! Выясним, наконец, кто ж в доме мужик, а кто баба!
        — Ну, зачем ты так, Дунаюшка!  — попыталась утихомирить мужа Настасья, ласково взяв его за руку.
        — Несите лук со стрелами!  — выкрикнул Дунай, выдергивая ладонь.
        Расторопный челядник тут же помчался выполнять его приказание.
        — Князь!  — обратился теперь уже к Владимиру Добрыня.  — Прикажи им остановиться! Ты ж видишь, какой сейчас из Дуная стрелок!
        — Не могу,  — притворно развел руками Владимир,  — тут уж дело семейное, а не государственное! Супруги бранятся, только тешатся! Успокойся, Добрыня, все обойдется!
        Добрыня в сердцах махнул рукой и быстро покинул Золотую Палату. Вернулся запыхавшийся отрок с луком и стрелами. Добрыня взял лук, провел пальцем по туго натянутой тетиве. Тетива возмущенно загудела.
        — Добрый лук,  — сказал Дунай, тщательно осмотрев оружие и протягивая его Настасье.  — Первая стрелять будешь!
        Он снял с пальца обручальное кольцо и нетвердым шагом пошел в дальний конец Золотой палаты. Прислонившись к бревенчатой стене, Дунай осторожно дрожащей рукой поставил кольцо себе на голову. Мутным взором посмотрел на жену, та робко переминалась с ноги на ногу, не зная, что делать.
        — Ну,  — крикнул он грубо,  — стреляй, чего ждешь? Али боишься?
        Настасья вспыхнула до самых кончиков ушей, злобно прищурившись, вскинула лук. Упругое дерево лишь жалобно скрипнуло под её не по-девичьи сильными руками, когда она резко натянула тетиву. Все в палате затаили дыхание. Стрела сорвалась с тетивы со свистом и гулко воткнулась в стену. Настасья бросила лук на пол и, забыв обо всем, бросилась к мужу. Дунай медленно оторвался от стены и оглянулся назад. В звенящей тишине пронесся вздох изумления: колечко осталось висеть на древке стрелы. И тут же палата огласилась одобрительными выкриками:
        — Надо же, хоть и баба, а ничем не хуже человека!
        — Ну, Фарлаф, год молчать, это тебе не пряники медовые трескать!
        — Погоди, Лешак, еще Дунай не стрелял!  — возмущенно заревел Фарлаф.  — Не известно еще, чья возьмет!
        — Дунаюшка!  — прильнула она к его широкой груди.  — Любимый мой! Прости меня глупую, неразумную!
        Дунай отстранился от жены, схватил стрелу и, сломав её о колено, взял кольцо.
        — Ставь на голову своё,  — сквозь зубы бросил он жене,  — моё кольцо большое — я в него и с закрытыми глазами попаду!
        Он отвернулся от Настасьи и нетвердым шагом пошел к валяющемуся луку.
        Дунай!  — страстно выкрикнула ему вслед Настасья.  — Не стреляй! Давай забудем всё!
        Дунай остановился, поднял лук и обернулся к Настасье.
        — Я не могу!  — печально произнес он, накладывая на тетиву стрелу.
        — Почему?  — произнесла Настасья, на её щеках блестели слезы.  — Мы можем…
        — Тебе не понять!  — оборвал её Дунай.  — Ставь кольцо!
        Настасья сняла с пальца изящное колечко, привалилась всем телом к стене, поставила кольцо на голову.
        Дунай вскинул лук: руки его предательски дрожали.
        — Дунай! Опусти лук: в утробе у меня могуч богатырь, не по дням растёт, а по…
        От неожиданности у Дуная вспотели ладони, и тугая тетива выскользнула из пальцев. Колечко скорбно зазвенело, сорвавшись с головы девушки: Настасья медленно оседала. В её высоком чистом лбе нелепо подрагивало оперение стрелы. Мертвую тишину расколол гулкий удар выпавшего из ослабевших вдруг рук лука. Дунай стоял, словно в густом тумане, до сих пор не веря своим глазам. Все в зале застыли, боясь произнести хоть слово. Вдруг створки входной двери разлетелись в разные стороны, распахнутые мощным ударом ноги. В проеме, скаля клыки и распространяя острый запах хищного зверя, появился Белоян. Сверкая маленькими близко-посажеными глазками, волхв огляделся. Вслед за ним в палату вбежал Добрыня.
        — Опоздали!  — горестно воскликнул богатырь, указывая Белояну на Настасью.
        Не раздумывая, Белоян бросился к поверженной девушке. Читая заклинания, он упал перед ней на колени.
        — Поздно! Я уже не могу ей помочь!  — в бессилии опустил руки старый волхв.
        В ярости он обернулся к богатырям.
        — Что вы за люди?  — горестно вопросил Белоян, оглядывая пиршественный зал.
        Богатыри отворачивались, прятали глаза в тарелках с едой. Неожиданно Верховный волхв напрягся, к чему-то прислушиваясь.
        — Нож!  — неожиданно проревел он, протягивая руку.
        Стоявший рядом Добрыня схватил со стола нож и отдал его волхву. Белоян наклонился над девушкой, закрывая её своим грузным телом от любопытных глаз. Отточенным движением вскрыл ей живот. До слуха богатырей донесся слабый детский крик.
        — Слава богам!  — проревел Белоян.  — Жив малец!
        Держа младенца одной рукой, он сдернул с ближайшего стола расшитую скатерть. Дорогая утварь с жалобным звоном попадала на пол. Завернув малыша, Белоян рявкнул на Добрыню:
        — Чего встал столбом? Девицу накрой! Нечего им,  — он мотнул медвежьим рылом в сторону столов,  — на нее пялиться!
        Добрыня вздрогнул, сорвал со стола еще одну скатерть и набросил её на Настасью. На белоснежной ткани тут же расползлось кровавое пятно. Белоян прошептал несколько слов над младенцем и ребенок замолчал. Не замечая больше ничего вокруг, Белоян направился к выходу.
        — … а что маленький ничего, выходим,  — тихо бурчал он себе под нос, покидая Золотую палату.
        В палате повисла гнетущая тишина. Дунай на негнущихся ногах подошел к лежащему телу и встал перед ним на колени.
        — Нет мне прощенья!  — горестно воскликнул богатырь.  — Боги! Пусть и в посмертии я буду с ней рядом!
        Он схватил лежащий возле Настасьи окровавленный нож, забытый волхвом, и вонзил его по самую рукоять себе в сердце.
        — Я иду к тебе, любовь моя!  — с последним вздохом сорвалось с его губ, и он рухнул в остывающие объятия любимой.
        Неожиданно солнце померкло. Густой мрак расколола ветвистая молния. Вместе с раскатами грома до богатырей донесся печальный голос.
        — Да будет так!
        Все вокруг содрогнулось, пронизанное мощью божественного гласа.
        — Где пала Настасья, там пал и Дунай! Иначе и не должно было быть!
        Тела супругов начали терять очертания: с каждым мгновением они становились прозрачнее и наконец исчезли совсем.
        — Из крови Настасьи, да потечет речка Черная!  — продолжил голос торжественно.  — Из крови Дуная, да потечет Дунай-река! Теките от века и до века, в одно место сходитеся и расходитеся! Вода с водой не мешайтеся! Да будет так!  — громыхнул глас напоследок и замолк.

* * *

        Большой зал покоился в тишине и сумраке: лишь одинокий факел пугливо пытался отвоевать у темноты немного жизненного пространства. В кои-то веки Золотая палата опустела: прекратился бесконечный пир, разошлись богатыри, предпочтя сегодня наливаться хмельным в одиночестве. Нелепая смерть Дуная и Настасьи тяжелым ярмом висела на шее каждого из них. В одиночестве же сидел и Великий князь в Золотой палате, освещенной лишь тусклым светом факела. Липкий мрак, затянувший палату, удручающе действовал на князя. Казалось бы, нет ничего проще: кликнуть слуг, приказать зажечь свет, но… Владимир понимал, что это не поможет избавиться от мрачных мыслей. Погруженный в невеселые мысли князь, не заметил как входная дверь легонько скрипнула, пропуская в палату человека. Лишь когда причудливо искаженная мерцающим светом факела тень появилась на стене, Владимир вздрогнул, схватился за рукоять меча и обернулся.
        — Ты чего это подкрадываешься?  — недовольно буркнул князь.  — Зарублю когда-нить ненароком! Благо по запаху догадался, что это ты!
        — Раньше нужно было головой думать!  — рыкнул Белоян, пропуская слова князя мимо ушей.  — Видишь, чем простые с виду шуточки кончиться могут?
        Князь удручённо кивнул.
        — Сам Род-прародитель проснулся и на нас мелких внимание обратил! Когда такое было?  — грозно спросил Белоян Владимира.
        Князь лишь пожал плечами.
        — Давно!  — сам себе ответил Белоян.  — Тогда еще Мать Сыра Земля была молода, и только тогда из крови героев рождались реки! И Дунай сейчас там…
        Владимир удивленно глянул на верховного волхва.
        — Да-да, туда его, в самое начало забросил великий Род. Из его неистовой крови Дунай-река родилась. Но ведь она была еще тогда, когда Дуная и на свете не было,  — задумчиво проговорил верховный волхв.  — Значит, Род с самого начала знал, что будет именно так, а не иначе,  — Белоян потерял к князю всякий интерес, рассуждая вполголоса сам с собой,  — и ничего изменить нельзя…
        — Слушай Белоян, мне этого не понять,  — перебил волхва Владимир,  — лучше скажи, а с чего это Дунай так взбеленился? На любимую жену кидаться начал? Ужели так много выпил?
        — Дурак ты, хоть и князь,  — недовольно проворчал волхв.
        Владимир поморщился, но смолчал: понимал, что действительно совершил глупость.
        — Даже сопливые юнцы знают,  — сварливо продолжал тем временем Белоян,  — для чего баба богами предназначена — мужу служить, богатыря ему родить, домашний очаг беречь! А она? О своей богатырской силушке вспомнила. Ну, пусть не она, а сестра её, не важно. Долг свой бабий забыла! И ты тож хорош…
        — Все!  — резко оборвал волхва Владимир,  — понял я, понял! Но вернуть все взад не могу!
        — Не только ты, сами боги не смогут: Род самолично свою руку приложил! А ты впредь думай!  — сказал Белоян, оставляя князя в одиночестве.

* * *

        — Мой хан!  — Карачун почтительно склонился перед повелителем.  — Вожди и старейшины ждут!
        Как долго Толман ждал этих слов, которые чудодейственным бальзамом легли на его воспаленное самолюбие.
        — Пусть подождут!  — довольно ощерился он.  — Я ждал всю жизнь! С них не убудет!
        — Но, мой хан, старейшины и вожди ждут с утра!  — дрожащим голосом напомнил Карачун.  — Они вне себя! Даже ваш благословенный родитель не заставлял ждать объединенный совет племен…
        — Я — не мой отец!  — заносчиво крикнул Толман, безжалостно перебивая старого слугу.  — И хватит меня им попрекать! Я знаю, что делаю!
        — Но…
        — Хватит!!!  — Толман взмахнул рукой, приказывая Карачуну замолчать.
        Затем хан откинул полог юрты и вышел на воздух. Едва он показался на улице, батыры из личной охраны образовали вокруг повелителя живой щит. Вечерело. Темнеющая степь, насколько хватало глаз, расцветала бивуачными кострами — земля сливалась со звездным небом, настолько многочисленными были огни.
        — Это знак свыше!  — решил Толман.  — Такого войска не собирал до сих пор еще ни один каган! Мор был прав — меня ждут великие дела!
        Отряды батыров прибывали к Толману ежедневно. Он уже не мог сосчитать своего многочисленного воинства. Старые соратники Толмана, те, кто еще недавно лишь бегал по его мелким поручениям, уже давно командовали тысячами. А войско растет, его уже нельзя прокормить набегами на мелкие поселения землепашцев. В воздухе запахло войной. Большой войной. И это чувствовал каждый степняк. И вот, наконец, независимые кочевые ханы решили устроить совет. Не всем нравилось резкое возвышение Толмана — слишком многие батыры спешили покинуть своих предводителей и присоединиться к удачливому хану в предвкушении большой добычи. Совет собрался на рассвете. За Толманом посылали дважды: это была неслыханная наглость — заставлять ждать совет. Но Толман выжидал, чувствуя свою силу. Он хотел измотать вождей и явился на совет только вечером. Сегодня он должен был подмять под себя племенных старейшин: чтобы исполнить задуманное, ему нужна была сила всей степи.
        — Что ж, пора!  — решил Толман.
        За ханом невидимой тенью следовал преданный Карачун. Достигнув юрты совета, охрана рассредоточилась возле входа. Толман решительно откинул полог и шагнул внутрь. Здесь царил липкий вонючий полумрак. Спертый воздух вобрал в себя запах прогорающего очага, лошадиного пота и прокисших шкур. Потные лица вождей лоснились, отсвечивая затухающие угли костра. Помимо воли Толман брезгливо поморщился.
        — Явился, наконец!  — недовольно произнес дребезжащий старческий голос.
        Толман взглянул на говорившего — немощного старика с куцей жиденькой бороденкой, одетого, несмотря на жару в теплый стеганый халат, отороченный вытертым лисьим мехом. Кубык — первый шаман Матери Кобылицы. Серьезный противник. Да и остальные собравшиеся в этом шатре ему под стать.
        — Ты нарочно заставил нас ждать? А, хан Толман?  — язвительно поинтересовался Кубык.
        — Вы что, не видите? Он же считает себя выше совета!  — в тон ему выкрикнул Тыхмук, до возвышения Толмана считавшийся самым сильным степным каганом.  — Он спит и видит себя повелителем всей степи! Не бывать этому!
        Тыхмук в возбуждении подскочил со своего места. Его маленькие глазки злобно сверкали, щека дергалась, на губах пузырилась пена. Толман снисходительно посмотрел на беснующегося хана. По странной прихоти судьбы всесильный Тыхмук родился горбатым и колченогим карликом.
        — Тебя гложет зависть!  — победно глядя сверху вниз, небрежно осадил Тыхмука Толман.  — Ты сам хотел бы занять это место! Но ты слаб для такой ноши, коротышка…
        Тыхмук обиженно завизжал и бросился на Толмана, но, запутавшись в ворохе шкур, лежащих под ногами, упал прямо в горячие угли. Из почти прогоревшего очага неожиданно взметнулся столб обжигающего пламени. Огонь загудел, словно раздуваемый смерчем. Кожа на лице Тыхмука почернела и пошла пузырями, которые мгновенно лопались, превращая физиономию вождя в жуткую маску смерти. Миг, и перед остолбеневшим советом лежала лишь обоженная дымящаяся головешка. Тыхмук не успел даже вскрикнуть перед смертью, настолько быстро все произошло. Запах горелой плоти заполнил шатер совета.
        Толман опомнился быстрее всех:
        — Он противился божьей воле! И бог покарал его!!!
        — Бог?!!  — взвизгнул Кубык, прикрывая лицо широким рукавом — вонь не давала продохнуть.  — Ты предал наших богов! Ты глумишься над ними…
        Кубык замолчал, задохнувшись, то ли от дыма, то ли от ярости.
        — Да плевал я на твоих богов!  — Толман даже не пытался возражать, он решил покончить со всеми обвинениями одним мощным ударом.  — Что дали мне твои хваленые боги? Я приносил им жертвы, я молил их… Да пошли они…
        По шатру пронесся ропот, заглушивший последние слова мятежного хана. Многие знали, что Толман поклоняется новому, неведомому богу, и смотрели на это сквозь пальцы. Но такой открытой хулы они перенести не могли.
        — Пусть они накажут меня,  — перекрикивая вой толпы, надрывался Толман,  — пусть покажут свою силу! Если же они не могут наказать даже одного человека, то они слабы! А слабые боги мне не нужны! Мне достаточно одного Бога! Сильного Бога! Вот он точно сможет…
        Обгорелый труп Тыхмука продолжал чадить, наполняя шатер едким дымом. Вожди вскакивали со своих мест и выбегали на улицу. Кубык, воспользовавшись неразберихой, достал из-под полы халата жертвенный нож. Крадучись, зашел за спину Толмана и замахнулся. Карачун, протиравший слезящиеся глаза, не заметил движения верховного шамана. Но нанести удар Кубык не успел — жердь, поддерживающая крышу шатра, вдруг соскользнула и, пробив лысую голову верховного шамана, пригвоздила его к земле. Толман стремительно обернулся. Краем глаза он успел заметить, как из обессиленных рук шамана вырвался остро отточенный жертвенный нож.
        — Бог спас меня!  — во весь голос закричал Томан, привлекая внимание вождей не успевших покинуть шатер.  — Мор!!! Мор!!! Мор!!!
        Расталкивая вождей, внутрь ворвались охранники хана. В их сопровождении Толман выбрался на улицу. Оказавшись на свежем воздухе, хан приказал разобрать шатер. Когда шкуры были сняты, все увидели нанизанного на жердь верховного шамана.
        — И где же его хваленые боги? Почему они не защитили своего слугу?  — воздев руки к небу, вопросил Толман.  — Потому что мы не нужны им!
        По его знаку принесли статуэтку Мора. Следом привели десяток рабов. Потоки крови залили статуэтку, которая выросла на глазах изумленных вождей.
        — Мало!  — неудовлетворенно крикнул Толман.  — Режьте всех! За спасение своей жизни я готов щедро платить!
        Словно в подтверждении этих слов идол Мора захохотал, земля содрогнулась, а вожди и старейшины вслед за Толманом попадали ниц перед новым божеством.

* * *

        На следующее утро совет назвал Великого Кагана объединенной печенежской орды. Им единогласно избрали Толмана, достойнейшего сына степей. Хан ликовал: почти все, что обещал ему бог, свершилось. Еще год назад он не мог даже и мечтать о такой власти. Первым делом Толман поспешил провозгласить Мора богом и покровителем всех печенежских племен, а себя — его верховным шаманом. Отныне и вовеки веков Мор должен был почитаться выше всех иных богов. Толман обязал старых жрецов поставить во всех стойбищах идолы нового печенежского покровителя, коих ежедневно приказал поить жертвенной человеческой кровью. Всех недовольных и несогласных с новыми устоями (а таких было немало) Великий Каган приказал не жалеть и, немедля принести в жертву Мору. Кровожадный Хозяин Толмана, находящийся в тот момент где-то далеко на севере, не замедлил похвалить расторопного слугу, явившись ему во сне. Он одобрил начинания хана и пообещал любую возможную помощь. Силы Мора стремительно восстанавливались, однако до былых возможностей он еще не дорос. Воодушевленный Толман принялся готовить свой первый серьезный набег. Главная цель
Толмана конечно же Киев, столица презренных землепашцев. Однако хан до сих пор не мог решиться напасть на нее. Даже имея под рукой столь многочисленное войско, он боялся, что его силы все же уступает ежегодно возрастающей мощи Киева.
        — А если попробовать заручиться поддержкой ромейского базилевса?  — вдруг подал мысль Карачун.  — Ваш благословенный родитель всегда держал Царьград про запас!
        — А ведь ты прав!  — радостно воскликнул Толман.  — Как это я выпустил ромеев из вида? Но кого послать со столь важным поручением?
        — Если повелитель сумеет обойтись какое-то время без верного слуги…  — ответил, кланяясь, Карачун.
        Хан задумался:
        — Мне будет не хватать тебя, Карачун. Но… Никто не справиться с этим лучше тебя!
        — Я буду спешить!  — заверил Толмана старик.
        — Хорошо!  — согласился хан.  — Собирайся!
        — И еще,  — вкрадчиво сказал Карачун,  — я бы предложил повелителю заслать в Киев лазутчика! Наш человек в княжеском тереме…
        — Ты в своем уме?  — набросился на слугу Толман.  — Как наш человек может оказаться в Киеве, да еще в княжеском тереме?
        — Он станет дружинником!  — спокойно пояснил старый хитрец.  — Разве у Владимира мало дружинников-печенегов? Пусть повелитель вспомнит хотябы о Дюсене, сыне хана Жужубуна…
        — Постой, разве Дюсен не был заложником Владимира?
        — Вначале так и было, но потом… Он даже сражался плечом к плечу с презренными пахарями против родного отца!
        Толман презрительно скривился.
        — Поступил бы он так, будь заложником? Ведь никто его не неволил!
        — Да тот поход принес немало горя степным племенам! Я помню его…
        — Так вот,  — продолжал Карачун,  — Владимир не брезгует принимать на службу иноплеменников, считая, что дружинная связь выше кровной! Поэтому его богатыри непобедимы! Надо послать одного из наших батыров, отобрать сильнейшего, ну и чтобы с головой был…
        — Где же я такого найду? Сила — уму могила!
        — Есть у меня один молодой батыр на примете,  — признался Карачун.  — И силенка есть, да и не дурак… вроде бы,  — чуть помедлив, добавил он.
        — Кто?
        — Чурпак, сын погибшего Турана. Парень горит желанием отомстить за отца!
        — Ты думаешь, он справиться?  — засомневался Толман.  — Уж больно молод!
        — Справиться!  — заверил повелителя Карачун.  — Я постараюсь вбить в его голову все, что нужно!
        — Тогда действуй немедля!  — приказал Толман.  — Времени у нас в обрез!

* * *

        У Жидовских ворот с утра жизнь кипела как обычно, только стража была несколько не в духе, да глазами по сторонам зыркала больше обычного. Однако кто на них, на стражников-то, пялиться в такой час будет, разве что девки молодые, да незамужние. Скрипели подводы и телеги, ржали лошади, кто-то пытался пролезть без очереди, за что получил от стражи нагоняй. У зазевавшейся тетки убежала порося, и пока она её с визгом ловила — застопорилась вся колонна. Стражи ругались, пытаясь развести затор, но у них плохо получалось. Наконец поросенок был пойман, с тетки взяли штраф за нарушение порядка, и все пошло своим чередом. На рассохшейся скрипучей телеге, которую с трудом тащил облезший старый мерин с грустными глазами, сидели двое мужиков. В ожидании своей очереди они лениво трепали языками, перетирая недавние события.
        — А у меня в Сосновке всю родню проклятые печенеги вырезали!  — жаловался старик своему молодому попутчику.  — Всю кровушку из них поганые выпили! Всех младенцев пожрали!
        Голос старика дрожал, он то и дело смахивал наворачивающиеся на глаза слезы.
        — И куда только князь со своими боярами смотрит?  — подал голос его молодой спутник.  — Будь моя воля я бы их всех к ногтю…
        Парень неожиданно поперхнулся, потух и съежился. Старик испуганно оглянулся, отпрянул, едва не свалившись с телеги. За повозкой на громадном мохнатом жеребце восседал могучий степняк. Он невозмутимо глядел раскосыми глазами на испуганных мужиков. Его скуластое лицо было спокойным, он либо плохо понимал по-русски, либо ему было плевать на все оскорбления, относившееся к его роду. В гробовом молчании телега проехала под аркой ворот, мужики, не торгуясь, заплатили стражникам мыто и поспешно скрылись в городской толчее. Печенег надменно взглянул на дружинников, по сравнению с ним, крепкие парни выглядели сущими детьми. Степняк хищно шевельнул крыльями носа, сощурил и без того узкие глаза и брезгливо бросил под ноги стражам золотую монету.
        Начальника караула, дежурившего в этот день у Жидовских ворот, пожилого ветерана, участника многочисленных походов против печенегов, взбесило такое поведение непрошенного гостя. Но, не даром родители назвали сына Молотом — ни единый мускул не дрогнул на лице старого воина. Молот неторопливо подошел к степняку, печенег навис над начальником караула словно скала. Но тертого ветерана это не обескуражило.
        — Сейчас ты слезешь с коня,  — тихо, но четко сказал он степняку,  — и поднимешь монету! Или, клянусь Перуном, в город ты не войдешь!
        Улыбка вмиг сползла со скуластого лица Печенга, жиденькие усы встопорщились, обнажая маленькие острые зубы. Рука легла на эфес кривой сабли.
        — Не балуй, паря!  — предупреждающе улыбнулся Молот, делая знак дружинникам. Охранники вмиг ощетинились копьями. А от сторожки до чуткого слуха печенега донесся звук натягиваемых луков. Степняк окаменел, видимо решая, что предпринять. Наконец, он, скрипнув зубами, спрыгнул с коня, понимая, что у него нет ни единого шанса прорваться живым мимо стражи.
        — Умничка!  — по-отечески похвалил печенега Молот, наблюдая, как тот подбирает с пыльной земли монетку.  — И куда ж ты такой прыткий направляешься? Уж, не в дружину ли княжескую собрался?
        Печенег застыл с протянутой рукой, удивившись проницательности старого воина.
        — Ну и чего ты на меня так вылупился?  — гаркнул Молот.  — Не ты первый, не ты последний! Только многие отсюда не солоно нахлебавшись, уезжают! А многих вообще на заднем дворе, словно собак закапывают! Так что смотри, не нарывайся больше на грубость! С людьми надо по-людски себя вести! А то вас, диких, никто в степи вежеству не учит! Давай, проезжай!
        Основательно поплутав с непривычки по городу, никто не хотел иметь дело с мрачным печенегом, Чурпак наконец добрался до княжеского двора. Чернь, завидев степняка, плевала ему вслед, люди посолидней потрясали кулаками — у многих в вырезанных печенегами селах и весях жили родные. Чупрак старался не обращать на проклятия, преследовавшие его всю дорогу, внимания. Перед большими, раскрытыми нараспашку воротами, ведущими на широкий княжеский двор, стояла теремная стража. По сравнению со своими собратьями на городских вратах, эти ребята выглядели много серьезней.
        — Таких,  — решил Чупрак,  — нахрапом не возьмешь!
        Печенег растянул свое плоское лицо в приветливой улыбке, и направил коня в ворота.
        — Стой!  — сурово кликнул его.  — Куда прешь?
        — К князю!  — наивно улыбаясь, ответил степняк.  — Хочу в дружину вступить!
        — Не принимает сегодня князь,  — серьезно ответил страж, оценив мощную фигуру печенега.
        — Но я слышал,  — возразил Чупрак,  — в Золотой палате пир круглые сутки! Можно тогда хоть с воеводой…
        — В золотой палате нынче не гуляют!  — помрачнев лицом, ответил тот же дружинник, по всей видимости, главный в карауле.  — Приезжай через несколько дней, когда все уляжется!
        — Что уляжется?  — воскликнул печенег.
        Но страж уже отвернулся от него, давая тем самым понять, что разговор окончен. Чупрак постоял перед воротами еще мгновение и развернул коня, решив попытать счастья на следующий день. Он должен любой ценой стать дружинником киевского князя, только так он сумеет отомстить за отца и не ударить лицом в грязь перед собственным каганом.
        — Слышь,  — окликнул степняка дружинник,  — тебе хоть остановиться-то есть где?
        — Нет!
        Печенег развернул коня и вновь подъехал к воротам.
        — Тогда дуй прямо, затем направо до перекрестка. Там корчма, при ней постоялый двор есть. Заблудиться трудно — все дороги ведут в корчму! Может, сдадут тебе там комнатку, хотя вашего брата сейчас ой как не любят!
        — Спасибо за совет!  — ответил степняк.  — А сам ты на печенегов почему зла не держишь?  — не удержался и спросил стражника Чупрак.
        — Так у нас в дружине не только русины, да славяне, но и хазары есть, и варяги, и печенеги. Среди них тоже люди хорошие водятся. Так чего же мне тебя зря обижать? Может придется нам в скором времени вместе службу нести! Так что удачи тебе.
        — И тебе того же!  — ответил пораженный ответом Чупрак.
        До корчмы он добрался на удивление быстро, заблудиться действительно было трудно. Прав оказался дружинник — все дороги вели в корчму. Заведение выглядело добротно: большой терем в два поверха, сложенный из массивных бревен, широкий ухоженный двор, говорили о том, что дела у владельца постоялого двора идут отлично. Завидев нового постояльца, к Чупраку кинулся мальчишка, видимо сын хозяина харчевни. Но, разглядев в пришельце печенега пацан испуганно скрылся в корчме. Чупрак понятливо хмыкнул, он уже начал привыкать к подобному обращению, спрыгнул с коня и самостоятельно привязал его к высокой коновязи. Затем он отряхнул одежду от пыли, поднялся на высокое крыльцо и вошел в корчму. Сразу же Чурака накрыло волной изумительных запахов. Казалось, вся корчма пропиталась восхитительным запахом жареного мяса. Степняк непроизвольно сглотнул — рот мгновенно наполнился слюной, последних несколько дней Чупраку приходилось питаться впроголодь. В большом помещении было на удивление многолюдно. Все столы были заняты посетителями. Лишь в самом дальнем темном углу корчмы за столом в гордом одиночестве восседал
нелюдимый витязь. Народ сторонился этого столика, по крайней мере так показалось Чупраку, стараясь не раздражать изукрашенного боевыми шрамами богатыря. Едва степняк переступил порог заведения, в его сторону повернулось большинство посетителей кормы. На печенега вновь обрушилась масса проклятий. Не обращая на них внимания, Чупрак пересек корчму и присел рядом с одиноким дружинником. Богатырь на миг оторвался от большой глиняной кружки, к которой он регулярно прикладывался, и посмотрел на печенега из-под насупленных бровей, но ничего не сказал. Затем одним мощным глотком допил содержимое и с грохотом опустил кружку на стол. Едва только он это сделал, как рядом с ним оказался невзрачный человечек с запотевшим кувшином в руках. В мгновение ока кружка наполнилась вновь. Печенег понял, что перед ним не простой ратник, не стал бы хозяин заведения стоять перед простым дружинником навытяжку, своевременно подливая в опустевшую кружку вино. А то, что это именно хозяин заведения, Чупраку стало ясно, когда он повелительным жестом подозвал мальчишку, который должен был следить за кружкой дорого гостя, и отвесил
ему хорошего тумака. Печенег пригляделся к своему соседу внимательнее: не молод, но еще силен, как говорят в самом расцвете, добротный, но несколько потертый дорожный плащ, небрежно накинутый на плечи, застегнут массивной золотой брошью. Сотник — не меньше!
        — Может быть, досточтимый воевода еще чего-то желает?  — елейным голоском произнес корчмарь.
        — Даже не сотник — воевода!  — подумал Чупрак.  — Может быть — повезло?
        Воевода тем временем отрицательно мотнул гладко выбритой головой. Кончик длинного седеющего чуба обмакнулся в кружку. Богатырь безразлично вытащил его из вина.
        — Но если понадобиться — зовите!  — преданно улыбаясь, хозяин попятился, собираясь исчезнуть на кухне.
        — Вино оставь!  — проревел воевода, вновь опорожнив кружку одним глотком.  — Больше мне от тебя ничего не нужно!
        Корчмарь вздрогнул и судорожно поставил кувшин на стол. Руки у него ощутимо дрожали. Он вновь собрался уйти, но печенег ухватил его за плечо.
        — У тебя есть свободная комната?  — спросил он.
        Корчмарь брезгливо дернул плечом, в попытке сбросить руку, но Чупрак держал крепко.
        — Нет!  — буркнул корчмарь, пытаясь разжать железный захват степняка.  — Все комнаты заняты!
        — Я хорошо заплачу!  — Чупрак показал хозяину золотой.
        — Я сказал нет!  — вдруг как поросенок завизжал корчмарь.  — Для таких как ты — мест нет, проклятый печенег!
        Народ в корчме пришел в движение, лишь воевода продолжал невозмутимо дуть вино.
        — Слышь, ты, урод степной, отпусти его!  — хрипло выкрикнул кто-то из толпы.
        — А не то мы тебе ручки-то укоротим!  — поддержал его другой подвыпивший голос.
        — Да чего ждать — пустить ему кровь!
        — Как они пускали кровь нашим родичам!
        — Смерть узкоглазым!
        — Смерть!
        Чупрак отпустил плечо корчмаря, демонстрируя толпе добрые намерения и пустые руки. Но было уже поздно — разгоряченные выпивкой горожане хотели лишь одного — крови! За крайним столом пьяный в стельку мужик схватил недопитую кружку и, коротко размахнувшись, метнул её в печенега. Мужик сидел за спиной Чупрака, поэтому степняк не увидел летящий в его сторону предмет. Глиняная кружка угодила печенегу точно в голову, лопнула и ссыпалась на пол мелкими осколками. Чупрак покачнулся, но на ногах устоял. Он дико зарычал и обнажил кривую саблю. В руках мужиков блеснули ножи, которыми они только что разделывали мясо. Неожиданно со своего места резко поднялся воевода, доселе сидевший неподвижно.
        — Молчать!  — протрубил он, словно на поле боя.  — Бросить оружие! Сдурели совсем что ли?
        Но толпа ревела, требуя расправы над степняком, и все потуги воеводы остановить самосуд пропали втуне.
        — Ты, воевода, не ори — не в поле!  — посоветовал седовласому богатырю шепелявый мужик, сидевший за соседним столиком.
        — Тоже мне, командир выискался,  — поддержал его другой, взмахивая длинным выщербленным ножом словно мечом,  — в дружине будешь командовать!
        Лицо воеводы побагровело, вислые усы встопорщились.
        — Бунтовать?!  — рявкнул он.  — Всех в темную засажу!
        — Местов не хватит!  — заорали из толпы.  — Бей их, братцы!
        Воевода вскочил, ногой перевернул стол и встал плечом к плечу с Чупраком, обнажив длинный меч. Пораженный печенег прошептал слова благодарности.
        — Живы будем — сочтемся!  — просто ответил богатырь.
        Толпа напирала — в ход пошли тяжелые дубовые лавки. Против озверевшей толпы, вооруженной чем попало, длинные мечи справлялись плохо. По разбитому лицу воеводы струилась кровь, кто-то сумел зацепить его тяжелой дубовой ножкой стола. Чупраку еще раньше разбили затылок глиняной кружкой. В замкнутом пространстве корчмы у отбивающихся от толпы бойцов не было шансов на спасение. Еще чуть-чуть и их свалят с ног, похоронят под грудой тел или разорвут на мелкие кусочки. Неожиданно входная дверь распахнулась и в корчу с копьями наперевес ввалилась городская стража, вызванная перепуганным хозяином корчмы. Дружинники быстро навели порядок, повязав самых отъявленных смутьянов. Воевода отер кровь с лица, выслушал доклад вытянувшего стрункой десятника, а затем развернулся к печенегу.
        — Тебя как зовут?  — спросил он.
        — Чупрак.
        — А меня Волчьим Хвостом кличут,  — представился воевода.  — И чего тебя паря в такое время в Киев принесло? Родственнички твои лютуют, вот народ и волнуется!
        — В дружину я хочу!  — просто ответил Чупрак.
        Воевода ухмыльнулся:
        — Ладно, считай ты уже дружинник! Первую проверку прошел! Пока будешь в младшей, а со временем, если проявишь себя — в старшую дружину зачислю! А сейчас пойдем, здесь тебе оставаться не следует. У меня переночуешь. Хоромы, правда, не княжеские, но местечко для тебя найдется!



        Глава 17

        — Эй, дармоеды, подъем!  — гаркнул кто-то над самым ухом Никиты, при этом больно ударив его в бок сапогом.
        Никита вскочил на ноги и, ухватив обидчика за грудки, легко оторвал его от палубы. Булатная пластина на груди варяга, смялась под пальцами Кожемяки словно лист лопуха. Обидчик судорожно сучил ногами в жалкой попытке найти опору.
        — Я ошибся!  — просипел он испуганно.
        — Значит, ошибся?  — переспросил Никита.
        Варяг судорожно кивнул головой.
        — В следующий раз,  — наставительно произнес Кожемяка,  — так не ошибайся. Убить ведь могу спросонок,  — сказал он, разжимая пальцы.
        Забияка смачно шмякнулся задом о палубу и, не вставая, по-крабьи отполз подальше, пока не уткнулся в чьи-то ноги.
        — В чём дело, Игнар!  — раздался рёв за его спиной.
        Берн вздрогнул и обернулся.
        — Эрик, я…просто хотел…а он…
        — Я все видел!  — вновь рявкнул Эрик.  — Убирайся с глаз моих!
        Берн поднялся на ноги и мгновенно исчез, словно побитая собака. Эрик неспешно подошёл к друзьям.
        — Мне жаль, что так вышло! Я терплю это ничтожество только из уважения к его отцу! Он был славным бойцом. А этот…
        Эрик задохнулся от ярости.
        — Не оправдывайся, старина!  — просто сказал Кожемяка, хлопая ярла по плечу.  — Это не твоя вина!
        — Он в моей команде!  — проревел варяг.  — И ответственность на мне!
        — Ладно, забудем!  — весело отозвался Никита.  — Не на того напал! Мы тоже не лаптем щи хлебаем! Правда, Морозко?
        Морозко потянулся, зевая:
        — А в чем дело — то?
        — Ты чего,  — удивился Никита,  — все проспал?
        Морозко утвердительно кивнул.
        — Ну и ладно,  — махнул рукой Кожемяка,  — невелика была забава.
        Он с интересом оглядел выступающие из тумана очертания какого-то побережья.
        — Где это мы?
        — Не знаю,  — коротко ответил ярл.  — Потому и приказал разбудить!
        — Как это?  — не поверил Кожемяка.  — Ты ж говорил, что с закрытыми глазами до Буяна доведешь!
        — Говорил,  — согласился Эрик.  — Мы все время шли верным курсом, но оказались не там! Я ничего не понимаю! Этот берег мне незнаком!
        Ярл в недоумении развел руками.
        — Ты уверен, что это не Буян?  — переспросил Морозко.
        — Да,  — подтвердил Эрик,  — я обходил на драккаре Рюген не один раз! Таких фьордов там нет! Как нет и такой высокой скалы!
        Эрик указал на острый гранитный пик, покрытый снежной шапкой вечного льда.
        — Да и трава здесь зеленая не по сезону!  — продолжал сокрушаться варяг.
        — Точно!  — согласился Морозко, рассматривая зеленую долину, заросшую бледными невзрачными цветами.
        В отличие от варягов Мор сразу понял, куда занесло драккар Эрика. Еще ночью он почувствовал присутствие некой силы, что беспардонно изменяла окружающий мир, направляя утлое суденышко смертных в нужное место. В тот момент, когда неведомый остров явился мореплавателям, старый демон уже знал, в чьей власти находятся путники, ибо тех, кто мог бы повелевать столь древней мощью было не так уж и много.
        — Дикие тюльпаны,  — приглядевшись к цветам,  — сообщил Морозко.  — Асфоделы по-ромейски. Цветы мертвых!
        — Истину глаголешь!  — согласился с парнем седой кощунник, что рассказывал парням притчу о меде поэзии.  — На этом острове нет места живым — здесь ворота в мрачное царство Хель!
        — Ты спятил, старик?  — накинулся на волхва Эрик.  — Как мы могли очутиться у ворот Нифльхейма? Туда никто не знает дороги!
        — Когда-то в старину,  — ничуть не смутившись, поучительно продолжал волхв,  — врата в навье царство появлялись очень часто в самых разных местах. Со временем это стало редкостью, но все же возможным. Попробуй свернуть с пути,  — посоветовал он ярлу,  — и я готов биться о заклад, что у тебя ничего не получится!
        — Слушай команду!  — рявкнул варяг.  — Весла на воду! Гребем прочь от этого проклятого места!
        Люди послушно сели на весла. Вода за крутым бортом драккара вскипела. Спины гребцов трещали от напряжения, но судно продолжало идти прежним курсом.
        — Навались!  — рвал глотку Эрик, стоя у кормила.  — Давай, раз…
        Некоторое время волхв, усмехаясь в усы, наблюдал за безуспешными попытками развернуть судно. Затем крикнул:
        — Не насилуй людей, Эрик! Все тщетно!
        — Клянусь Вотаном,  — сквозь зубы процедил Эрик,  — твоя взяла!
        Он бросил рулевое весло и, тяжело ступая, подошел к старику.
        — Что делать, посоветуй, раз такой умный!
        Кощунник развел руками.
        — Я не бог, а простой смертный! Что делать — тоже не знаю! Но будь на чеку! Мало ли…
        — Суши весла!  — распорядился ярл.  — Оружие приготовить!
        Волхв с сомнением покачал головой, наблюдая за приготовлениями варягов. Драккар тем временем обогнул остров с полуночи и вошел в обширную бухту. Берег бухты, сплошь заросший дикими тюльпанами, рассекала небольшая спокойная река. Судно, не замедляя хода, вошло в её устье. Неведомая сила влекла судно к темному зеву пещеры в глубине горы, туда же впадала и река.
        — Это Гьёль, река забвения,  — судорожно сглотнув, прошептал Эрик.  — А там,  — он указал на пещеру,  — ворота Нифльхейма.
        — А я всегда думал, что навья река — это Смородина,  — удивленно протянул Кожемяка.  — Огненная! Там еще калинов мост…
        — Навья страна богата реками: Гьель, Смородина, Ахеронт, Лета, Стикс, Коцит,  — пояснил кощунник, загибая пальцы.  — Да какая разница!  — воскликнул он возбужденно.  — Суть от этого не изменится…
        Его слова потонули в испуганных криках команды: высоко в небе парила крылатая тень.
        — Дева Магура — хранительница дороги мертвых!  — изумленно выдохнул ярл.
        — Она пропускает нас, значит, наши дела плохи! Совсем плохи!
        На берегу появились призрачные бесплотные тени. По мере приближения к пещере призраков становилось все больше и больше. Они беспорядочно бродили по зеленым лужайкам и тяжко стонали, протягивая прозрачные руки к судну. Из темного провала пещеры дохнуло сухим жаром.
        — В самое пекло!  — прошептал Кожемяка, когда драккар, не останавливаясь, прошел под высоким сводом пещеры.
        Судно ощутимо набирало скорость, выход остался далеко позади и наконец, исчез совсем: мореплаватели оказались в кромешной тьме.
        — Зажечь факелы!  — приказал Эрик.
        Через мгновение мерцающий свет факелов осветил напряженные лица людей. Огонь отвоевал у темноты лишь палубу драккара, остальное пространство тонуло во мраке.
        — Интересно, долго мы будем так плыть?  — подал голос Никита.
        — Пока не приплывем!  — спокойно ответил волхв.  — По-моему мы уже спустились довольно глубоко! Скоро все проясниться!
        — Но ведь мы живые, а живым входа в навь нету,  — изрек с умным видом Никита.
        — По всем законам нас тут и не должно быть,  — согласился старик,  — но кому-то на это наплевать! Так или иначе, мы должны будем умереть! Тех, кто выбрался отсюда живыми можно пересчитать по пальцам.
        — Спасибо, утешил,  — нервно хохотнул Кожемяка.  — Но я умирать пока не согласный!
        Он скинул с плеч перевязь и достал меч. Путник в сером балахоне, что сидел всю дорогу тише мыши, увидев меч, дернулся словно от удара. Но на него никто не обратил внимания: впереди забрезжила слабая полоска света. Драккар сходу вылетел на открытое пространство и замер, покачиваясь на волнах. Темный ход в преисподнюю остался позади, открывшийся путникам мир был серым и тусклым, подернутый легкой дымкой. В воздухе ощутимо пахло горелой смолой, серой и паленой шерстью. Помимо этого все вокруг пропиталось запахом тлена и разложения: речной поток выкинул судно в большое зловонное болото. Желтовато-коричневая поверхность болота то и дело вспухала огромными пузырями, которые лопались словно перезревшие гнойники, обдавая мореплавателей непереносимым смрадом. Он был настолько сильным, что свалил с ног несколько человек и заставил оставшихся в сознании вывернуться наизнанку в приступе рвоты.
        — Это Стигийское болото!  — прохрипел старец, стирая с потрескавшихся губ розовую пену.  — Нужно убираться отсюда! Иначе мы все…
        Новый приступ рвоты заставил волхва замолчать.
        — Я не покину драккар!  — задыхаясь, с трудом выплевывал слова Эрик.  — Драккар — это все, что у меня есть!
        — Тогда подыхай, как придурок!  — зло прокаркал старец.  — Тебе здесь самое место! Таких не берут в Асгард!
        Волхв закашлялся и кулем свалился на заблеванную палубу.
        — К берегу!  — просипел ярл.  — Гребите к берегу!
        Ослабевшими руками он схватил весло и изо всех сил принялся грести к недалекому берегу. Все, кто мог стоять, кинулись к веслам. Судно с трудом прорывалось сквозь вязкое гнойное месиво, но берег все же, пусть медленно, но приближался. Брызги стигийской болотной жижи, попадая на незащищенную кожу, оставляли глубокие болезненные язвы. Наконец судно ткнулось в мягкую прибрежную грязь.
        — Проваливайте!  — зло бросил парням Эрик.
        Первым судно покинул жрец в сером балахоне, он, не раздумывая, сиганул вниз с высокого борта драккара. Никита подхватил тщедушное тело волхва и последовал примеру жреца. Ноги парня по щиколотку погрузились в ядовитую гнойную слизь, сапоги задымились, но знаменитая на пол мира кожа выдержала. Кожемяка вприпрыжку добежал до сухой земли и бережно уложил на нее старика. Вскоре к ним присоединился Морозко, который тащил на своих плечах Ингвальда — молодого варяга из команды Эрика. Обезумевший Эрик метался по судну, подтаскивая к борту тех, кто не мог сам даже ползти. Вдруг болото позади судна вспухло громадным пузырем, в воздухе мелькнули чудовищные щупальца, усеянные присосками величиной в большую собачью миску. Толстые словно бревна, конечности чудовища вмиг опутали судно, которое тут же переломилось в смертельных объятиях. На мгновение мелькнул жуткий оскал стигийской твари, только что словно щепку закинувшей в пасть драккар Эрика. Тягучий гной колыхнулся еще раз, и Стигийское болото успокоилось. Кроме старика, Ингвальда, спасших их парней и тихого паломника, спрыгнувшего первым, спастись больше
никому не удалось. Морозко осмотрелся, но жрец уже исчез. Раздумывать над этой загадкой времени не оставалось — нужно было срочно уносить ноги: ядовитые испарения действовали и на берегу. С трудом взвалив на спину бесчувственных попутчиков, друзья поспешили прочь от зловонного болота.

* * *

        Огромные низкие тучи закрывали навье солнце, которое по слухам было черным как смоль. То тут, то там сквозь грозовые облака пробивались фиолетовые сполохи, на мгновение озаряя унылую равнину радужным сиянием. Парни без сил лежали на спине и тяжело дышали. Сухой порывистый ветер поднимал с земли пыль, словно специально старался запорошить им глаза. Серая безжизненная равнина тянулась вдаль, насколько хватало глаз, и сливалась с туманным горизонтом. Где-то непрерывно бухало, теплая земля подрагивала, словно великан-кузнец бил гигантским молотом по столь же великой наковальне. Старик застонал, открыл глаза и закашлялся. Его тут же стошнило. Морозко бережно приподнял его голову. Старик, с недоумением оглядев равнину и попутчиков, попытался сесть — ему явно стало лучше.
        — Где остальные?  — прохрипел он чуть слышно.
        — Погибли,  — ответил Никита,  — их сожрала какая-то тварь из болота, похожая на спрута! Слопала вместе с судном!
        Старик слабо кивнул, понимая о чем говорит Кожемяка:
        — Великий Кракен — ужас Стигийского болота. Как нам удалось выбраться? Зловоние болота должно было нас убить!
        Старик вновь закашлялся.
        — Еще чуть-чуть и убило бы!  — возбужденно крикнул Кожемяка.  — Нам просто повезло! А тебя и Ингвальда мы прихватили с собой!
        — Спасибо!  — благодарно прохрипел старец.  — Хотя, возможно, мы еще пожалеем, что остались в живых!
        — Как зовут-то тебя, старче?  — полюбопытствовал Никита.
        — Алатаном,  — пытаясь перекричать гул, ответил старик.
        — Как? Алатан?  — переспросил Кожемяка.
        Старик утвердительно кивнул. Удары неведомого молотобойца набирали силу: земля уже не подрагивала: она ходила ходуном и возмущенно гудела. Никита поднялся на ноги и, с трудом удерживая равновесие, изумленно присвистнул:
        — Эко разошелся!
        — Это хромой Гефест, титан, который научил людей ковать железо,  — пояснил кощунник,  — его еще называют Вулканом. Для его горна подходит лишь неистовый жар пекла, поэтому он и забрался глубоко под землю.
        — К тому же и меха качать не нужно!  — поддержал старика Кожемяка, знакомый с работой кузнеца не по наслышке.  — Хорошо устроился!
        Неожиданно громыхнуло так сильно, что заложило уши. Земля взбрыкнула, Никита не удержался и рухнул на колени. Пыльная твердь обиженно взвыла и лопнула. Трещина полыхнула огнем и начала стремительно разрастаться. Игвальду не повезло: он оказался на самом краю огненного провала. Никита кинулся к так и не пришедшему в сознание парню, но ту над разломом неожиданно взвились языки пламени, волосы на голове Кожемяки затрещали от жара. Он отпрянул, и этот миг стоил Ингвальду жизни: очередное сотрясение земли столкнуло его бесчувственное тело в пропасть. Никита с криком кинулся вслед за ускользающим телом.
        — Стой!  — закричал Морозко, повисая у друга на плечах.  — Сгинешь!
        Трещина получила кровавую жертву, и ее края стали резко сближаться. Гулко стукнув друг о друга, они мгновенно срослись, не оставив даже следа. Морозко с облегчением выдохнул и отпустил друга.
        — Нет!  — продолжал бесноваться Кожемяка, освободившись от крепких объятий Морозки.  — Я мог бы ему помочь! Мог бы!
        — Остынь, парень!  — посоветовал старик.
        Кожемяка сел на землю и схватил голову руками.
        — Доколе, доколе это будет продолжаться?  — горестно воскликнул он.
        — До тех пор, пока мы не станем частью этого мира!  — усмехнулся старец.  — А там воды Леты заставят тебя забыть обо всем!
        — Нет уж,  — возмутился Никита, к нему постепенно возвращалась уверенность в своих силах,  — нам еще предстоит много дел сделать… Давайте выбираться отсюда!
        Волхв почесал затылок.
        — Легко сказать — выбираться! Ты знаешь слова, выбитые над любым входом в Нифльхейм?
        Никита отрицательно качнул головой:
        — Не-а, ехали быстро, прочитать не успел!
        — Входящие, оставьте упованья,  — пропел старик.  — Нет отсюда возврата!
        — Ну-ну, посмотрим!  — хорохорился Никита.  — То ж для навьев писано! А мы — живые! Еще поборемся! Только где здесь выход? В какую сторону двигать будем?
        — Выходов отсюда много, только удастся ли выбраться?  — с сомнением протянул старик.  — А,  — махнул он рукой,  — была, не была! Кто рискует — тому боги помогают! Нам нужно наверх, а вон там виднеются горы. К ним и пойдем.

* * *

        Равнина тянулась бесконечно долго. Горы, к которым так стремились путники, ближе не стали, казалось, они убегают от утомленных путешественников все дальше и дальше. Пыль, оказавшаяся обычной золой, першила в горле, заставляла слезиться глаза. Путников мучила жажда, но на их пути не было ни единого ручейка с обычной водой.
        — Возможно, воды здесь просто нет!  — подумал Морозко.
        — Здесь должна быть вода!  — прохрипел старик, словно сумел услышать мысли парня.
        Он указал на чахлый кустарник, и Морозко понял его без слов. Ведь если бы воды не было — кустарник давно бы засох.
        — Никита,  — охрипшим голосом позвал друга Морозко,  — дай меч!
        Кожемяка закашлялся и сплюнул на землю серый ком слизи.
        — Зачем?
        — Выкопаем ямку у корней! Может,  — он облизнул потрескавшиеся губы,  — найдем немного воды!
        — А чего ты своим посохом не роешь?  — обиженно спросил он парня.
        Морозко ковырнул окованным концом посоха твердую землю:
        — Не берет!
        Никита с сожалением скинул перевязь с плеч, использовать меч для рытья земли казалось ему кощунством. Но и умирать от жажды ему не хотелось. Морозко долбил спекшуюся землю, пока хватало сил. Затем уставшего друга сменил Никита. Наконец им удалось пробить оплавленную каменную корку, земля под ней была мягкой и влажной. Никита зачерпнул грязь рукой, растер в пальцах.
        — Это тоже зола!  — удивленно воскликнул он.
        — Мы в пекле,  — напомнил ему старец.  — Время от времени здесь бывает очень жарко!
        Никита согласно кивнул, с надеждой посматривая на ямку: на дне медленно скапливалась мутная вода.
        — А не отравимся?  — засомневался вдруг Никита.
        — Если отравимся, то не умрем от жажды, если умрем от жажды, то не отравимся!  — с умным видом ответил волхв.
        — Тоже мне, прорицатель!  — сказал Никита, осторожно пробуя воду кончиком языка.  — На вкус — обычная вода. Как из лужи. Вы не пейте, подождите,  — предложил он, делая несколько мелких глотков,  — если со мной ничего не случится — пить можно.
        Некоторое время Кожемяка сидел тихо, прислушиваясь к своим ощущениям. Не обнаружив сколько-нибудь существенного недомогания, Никита просиял.
        — Пейте,  — разрешил он,  — со мной вроде как все в порядке!
        В его желудке громко заурчало. Кожемяка испугано покосился на собственный живот и продолжил:
        — Но поносом будем вместе маяться!
        — От этой хвори у меня травки найдутся!  — весело ответил Морозко, тряхнув заплечным мешком, который он не бросил даже покидая в спешке обреченное судно.
        — Налетай!  — вновь повеселел Кожемяка, зачерпывая ладошками мутную жижу.

* * *

        Как долго они брели по этой серой выжженной равнине, определить было невозможно. День здесь никогда не сменял ночь, а черное навье солнце, изредка выглядывавшее из-за плотной пелены грозовых облаков, никогда не закатывалось. Пройденные под землей версты давали о себе знать: парни еще держались, а вот старик начал сдавать. Все чаще и чаще присаживался он отдохнуть на пыльную землю. Всякий раз парни терпеливо ждали, пока волхв восстановит силы. Морозко даже отдал ему свой посох, с которым не расставался с самой смерти Силивеста.
        — Ладный посох!  — сказал Алатан.  — В нем сила чувствуется! Жаль, мой посох пропал,  — сокрушался старик,  — он хоть и не столь хорош, но без него я как без рук!
        На одном из привалов путников окружили несколько неприкаянных душ. Парни с изумлением рассматривали прозрачные невесомые тела. Души что-то шептали на незнакомых языках, жалобно стонали и просительно протягивали руки.
        — Чего это они?  — не выдержав, спросил Кожемяка.
        — Крови просят!  — пояснил волхв.  — Хотят вместе с ней вновь почувствовать дыхание жизни.
        Никита замахал руками, размазывая и без того зыбкие очертания духов:
        — А ну брысь отсюда попрошайки! Нету у нас дармовой крови!
        Духи, обиженно вздыхая, разлетелись в разные стороны и больше не приставали. Пройденные версты были похожи одна на другую как близняшки. Морозко взялся было для разнообразия считать шаги, но быстро плюнул на это дело. Наконец когда путники уже совсем потеряли надежду когда-нибудь пересечь эту однообразную безжизненную равнину, её неожиданно пересек бурный водный поток.
        — Речка!  — изумленно воскликнул Морозко.
        Река появилась так внезапно, что путники ошеломленно глядели друг на друга не веря глазам.
        — Ну, хоть умоемся!  — обрадовано воскликнул Кожемяка, его глаза весело блеснули на чумазом лице.
        Он быстро стянул через голову грязную рубаху и бросил её на землю.
        — Не смей!  — вдруг резко остановил собравшегося окунуться Никиту Алатан.
        Парень вопросительно посмотрел на старика. Волхв осторожно, чтобы не оцарапаться, отломил ветку узловатого шипастого деревца, росшего на берегу, и опустил его в воду. Дерево моментально обуглилось, в воздух взвился легкий дымок. Старик вытащил ветку из воды, на её почерневшем кончике плясал маленький веселый огонек.
        — Ну как,  — спросил волхв, помахивая дымящейся веткой,  — купаться больше не тянет?
        — Не-а!  — промычал Кожемяка.
        — Не забывайте, сынки, где мы!  — наставительно произнес волхв.  — Это,  — он указал на речушку,  — один из притоков Смородины. Он слишком разбавлен простой водой, чтобы пылать огнем, но все-таки кой чего может!
        Он вновь помахал перед чумазыми лицами тлеющей веткой.
        — Ты, Алатан, вот что скажи,  — обратился к старику Морозко,  — как на тот берег перебираться будем?
        — Здесь нам точно не перебраться,  — согласился Кожемяка,  — сгорим!
        — Пойдем вверх по течению,  — решил старик,  — возможно, встретим пороги. А там поглядим.
        — Смотрите! Смотрите!  — истошно завопил Кожемяка, глянув мельком на реку.  — Корабль! И ничего, не горит!
        — Нагльфар!  — изумленно прошептал Алатан.  — Не думал, что придется увидеть его собственными глазами! Судно сделано из ногтей мертвецов,  — пояснил он парням,  — сцепленных вместе особой магией! Поэтому ему не страшен даже огненный поток!
        — Это ж сколько нужно ногтей насобирать?  — изумился Кожемяка.  — Кораблик-то не маленький!
        На судне тем временем заметили путников. До берега донеслись обрывки команд, которые отдавал стоящий на корме пузатый великан. Судно повернулось носом к путникам и начало стремительно приближаться. Ветер полоскал истлевшие лоскуты парусов, натужно скрипели в уключинах резные весла. Великан, перебравшись с кормы на нос, покрикивал на гребцов, заставляя их пошевеливаться.
        — Это хримтурс Хрюм — предводитель мертвого воинства,  — произнес старик.  — Боюсь, что нам не сдобровать…
        — Ну, это мы еще посмотрим!  — с дрожью в голосе произнес Кожемяка, нащупывая дрожащей рукой рукоять меча.
        Морозко сбросил с плеч мешок и удобнее перехватил посох.
        Наконец, уродливый корабль ткнулся в пологий берег. Великан в мгновение ока перепрыгнул высокий борт и оказался рядом с путниками. Земля дрогнула, приняв на себя тяжесть исполина.
        — Смертные?  — втянув воздух волосатыми ноздрями, удивленно рыкнул Хрюм.  — В Нильфхейме? Откуда?
        Его, покрытое чудовищными оспинами лицо, растянулось в довольной ухмылке.
        — Целых три тушки сладкого человеческого мясца!  — плотоядно облизнулся великан. Из его рта пахнуло так, как будто он только что хлебнул водицы из стигийского болота.
        — Ты не больно-то здесь распоряжайся, урод!  — быстро справившись с тошнотой, заносчиво крикнул Никита.  — И не таким быкам рога обламывали! Лучше нас на тот берег перевези!
        Мохнатые брови великана озадаченно поползли вверх, открывая маленькие поросячьи глазки, посаженные слишком близко друг к другу. Некоторое время хримтурс мучительно соображал и наконец гулко расхохотался:
        — А ты мне нравишься, козявка! Я наглых люблю! Ты готов взойти на моё судно?
        — Готов!  — не подумав, выкрикнул Никита.
        Великан сгреб путников в охапку и по одному забросил их на борт корабля. Затем он в одиночку оттолкнул судно от берега и запрыгнул сам. Со всех сторон путников обступили полуразложившиеся тела команды Нагльфара.
        — Только я забыл предупредить,  — захохотал Хрюм,  — за проезд придется заплатить!
        Хрюм требовательно протянул руку, и один из мертвецов вложил в нее позеленевшую от времени медную чашу.
        — Пока мои ребята гребут, вы будете наполнять чашу…
        Великан сделал паузу, его толстые губы раздвинулись в жуткой ухмылке.
        — Чем мы должны её наполнить?  — с дрожью в голосе спросил Кожемяка.
        — Если бы ты был бабой, я бы сказал, что слезами! Конечно кровью!  — громыхнул Хрюм.  — Как только первая капля упадет на дно чаши, я дам команду гребцам! Пока кровь льется — гребцы гребут! Если кровь закончиться раньше — вы останетесь в моей команде! До самого Рагнарека!!!
        — Ты хочешь нас обмануть!  — воскликнул волхв.  — Кто помешает твоим гребцам грести вполсилы?
        Великан вновь оглушительно захохотал:
        — А вы не так просты, козявки! Признаюсь, у меня была такая мысль! Но,  — великан гулко стукнул себя кулаком в бочкообразную грудь,  — клянусь вечными водами Стикса — все будет честь по чести!
        Старик удовлетворенно кивнул: клятву водами Стикса боялись нарушить даже боги. Волхв тяжко вздохнул и невесть откуда вытащил небольшой изумрудного цвета нож, выточенный из камня. Лезвие ножа было тонким, почти прозрачным. Некогда нож был украшен вязью неизвестных символов, но к сему моменту они были едва различимы.
        — Ых,  — удивленно хрюкнул великан, заметив нож волхва,  — откуда?
        Старик неопределенно пожал плечами:
        — Да так, наследство!
        — Это осколок палицы Громобоя!  — воскликнул Хрюм.  — Меняю!
        — Что ты можешь предложить взамен?  — поинтересовался Алатан.
        — Трюмы Нагльфара полны!  — проревел Хрюм.
        — Нет!  — непреклонно заявил старик.  — Мне ничего не надо!
        — Хорошо! Тогда я провезу тебя на тот берег без платы!  — не отступал хримтурс.
        — Перевези всех,  — пытался торговаться волхв,  — и нож станет твоим!
        Но великан был непреклонен:
        — За нож — только одного! Подумай старик, доживешь ли ты до того берега! Эти,  — он кивнул в сторону парней,  — здоровые, словно молодые телки! Им кровопускание только на пользу! А ты…
        — Соглашайся, Алатан!  — посоветовал волхву Морозко.  — Он прав!
        — Получишь нож только на той стороне!  — заявил волхв.
        — Добро!  — проревел великан.  — Вот чаша. Моя команда истомилась в ожидании платы!
        Старик молча взял чашу и подошел к друзьям.
        — Раны, нанесенные этим ножом другу, заживают быстро, а у недругов — не заживают никогда! Давайте руки!
        Парни протянули руки волхву. Старик быстро и безболезненно чиркнул их каменным ножом по запястьям: в чашу упали первые тягучие капли. Едва только они коснулись дна, судно пришло в движение: заскрипели проржавевшие уключины, весла вспенили воду. Нагльфар развернулся и, тяжело набирая ход, направился к противоположному берегу. Черная кровь стекала струей по пальцам, наполняя чашу. Лица парней бледнели.
        — Держитесь, сынки! Берег близко!
        Когда до земли осталось совсем немного, вода за бортом полыхнула огненными языками. На палубе судна стало невыносимо жарко. Не выдержав жара, обессиленный от потери крови Морозко рухнул на палубу.
        — Ага,  — торжествующе взревел Хрюм,  — тот, кто не платит, остается на судне!
        — Накося, выкуси!  — пробормотал старик, вскрывая себе вены.
        Его кровь смешалась в чаше с кровью парней.
        — Так не честно!  — обиженно рявкнул хримтурс.
        — Все по чести!  — возразил волхв.  — Двое платят, а один — нет!
        Судно, шурша днищем по гальке, наконец выползло на прибрежную отмель. Мертвецы разом подняли весла. Нагльфар остановился.
        — Приехали!  — облегченно выдохнул старик, зажимая ладонью рану.
        Никита кинулся к лежащему без сознания Морозке. Приложил ухо к его груди, стараясь услышать биение сердца.
        — Жив!  — радостно закричал Кожемяка.  — Жив!
        Морозко вздрогнул и открыл глаза. Хрюм недовольно поморщился: он надеялся, что его команда увеличиться еще на одного.
        — Нож!  — потребовал великан, протягивая руку.
        Старик с сожалением посмотрел на чудесный нож и, вздохнув, вложил его в волосатую пятерню хримтурса. Хрюм довольно заурчал, пряча нож за голенищем растоптанного сапога.
        — Этот ножик еще покажет себя, когда придет Рогнарек! А сейчас — выметайтесь! И не попадайтесь больше мне на пути!  — сказал Хрюм, забирая наполненную кровью чашу.
        Переваливаясь через борт, старик бросил прощальный взгляд на жуткую команду Нагльфара. Навьи жадно глотали свежепролитую кровь, бережно передавая сосуд с ней из рук в руки. Чаша ходила по кругу словно пиршественная братина. Волхв в сердцах сплюнул и спрыгнул на долгожданный берег, где его уже поджидали Никита и Морозко. Раны, нанесенные изумрудным ножом Громобоя, действительно заживали очень быстро. Мрачный Нагльфар еще не успел скрыться, а страшные порезы затянулись твердой коричневой корочкой, которая на глазах осыпалась, открывая нежную розовую кожу.
        — Еще хорошо отделались!  — проворчал Алатан.  — А ты,  — обратился он к Никите,  — думай, прежде чем кричать!
        — Я не нарочно!  — оправдывался парень.  — Он ведь мог нас и просто так прихлопнуть!
        — Мог,  — согласился старик.  — Но к добру или к худу — перебрались! Что еще нас впереди ждет?
        Парни, переглянувшись, пожали плечами.
        — То-то и оно, что не известно!  — согласился волхв.  — Ты-то как, оклемался?  — спросил он Морозку.
        — Уже нормально,  — ответил тот.  — Не могу я жар терпеть! То в бане в обморок брякнулся, то здесь!
        — Это плохо,  — сказал старик,  — нам еще по пеклу придется побродить! А ведь места могут встретиться и пожарче!
        Но Кожемяка не терял надежды:
        — Ничего, выдюжим! Я Морозку если чего на закорках понесу!

* * *

        Наконец унылая пыльная равнина осталась позади. Сменившая её каменистая дорога явно вела наверх. Парни повеселели, им казалось, что вот — вот они покинул мрачную обитель смерти. Дорога забирала вверх все круче и круче, терялась в больших валунах и наконец превратилась в узкую тропинку, петлявшую меж острозубых скал на большой высоте. Тропинка оборвалась на плоском каменном плато, на краю отвесной бездонной расщелины. Через пропасть на ту сторону вел ветхий подвесной мостик. Прочные некогда веревки перетерлись и расплелись, топорщась в слабых местах неопрятным ворохом грязных бечевок. Толстые доски настила подгнили и рассыпались при прикосновении мягкими коричневыми щепками. Мост зиял дырами: кое-где доски отсутствовали совсем.
        — Приплыли!  — сказал Никита, пробуя на прочность ветхое сооружение.
        Он взялся за веревку, налег на нее своим немалым весом. Веревка натянулась, но вес выдержала. Тогда Кожемяка позвал друга:
        — Морозко, давай вместе!
        Старая веревка выдержала и на этот раз. Не поддалась она и после того, как к ним присоединился Алатан.
        — Доски, конечно, дрянь,  — задумчиво произнес Никита, растирая в пальцах трухлявую древесину,  — но веревка должна выдержать. Попытаемся?
        — А нам деваться некуда!  — вздохнул Морозко.  — Алатан, ты как думаешь?
        Волхв теребил кончик седой броды.
        — Пойдем по-очереди!  — решил старик.  — Я — первый! Просто я легче любого из вас,  — пояснил он,  — если мостик выдержит, то пойдете кто-нибудь из вас. Если нет, то не поминайте лихом старого Алатана!
        — Все будет нормально!  — не унывал Кожемяка.  — С Нагльфара удалось живыми уйти, а уж здесь… Если хотите — я первым пойду,  — предложил он.
        — Нет!  — отрезал старик.  — Первым пойду я! Я уже свое пожил… Дай боги и вам столько же прожить. Вы уж мне один раз жизнь спасли, дайте же и старику что-нибудь для вас сделать!
        Алатан ухватился руками за видавшую виды веревку, затем осторожно наступил на ветхие доски.
        — На настил не наступай!  — посоветовал Кожемяка.  — По веревке иди! Вот с правой стороны, она получше сохранилась!
        Алатан внял совету парня — пошел боком, стараясь наступать только на нижнюю веревку. Так приставляя одну ногу к другой, ему удалось пройти почти половины пути. Когда до края расщелины оставалось всего ничего, из-за черных облаков спикировала какая-то размазанная тень. Она промелькнула так быстро, что парни, все внимание которых было приковано к Алатану, заметили её лишь в последний момент. Громадная птица, внешне похожая на стервятника, вонзила острые крючковатые когти в беззащитное тело волхва. Старик не успел даже вскрикнуть — он умер быстро: чудовищные когти пронзили его сухощавое тело насквозь. Птица довольно закричала и вновь взмыла к черным небесам, унося в лапах добычу. Ошеломленные парни растерянно смотрели ей вслед. В их глазах стояли слезы, но они ничем не могли помочь старику.
        — Он уже в ирие!  — убежденно сказал Морозко.  — Здесь осталось лишь его бренное тело. Я уверен!
        Кожемяка скрипел зубами, сжимая в ладони бесполезный сейчас меч.
        — Никита!  — позвал его Морозко.  — Дальше пойдем? По мосту?
        — Пойдем!  — глухо ответил Кожемяка.  — И пусть она попробует еще раз! Пусть! Я так просто не дамся!
        Вдруг черные небеса расступились и вновь исторгли крылатую тварь. На этот раз птица была похожа на раздувшегося до небывалых размеров черного ворона.
        — Ах ты, тварь!  — выругался Кожемяка, размахивая в ярости мечом.  — Кормушку здесь устроила! Ну, давай, подлетай поближе! Отведай сладкого мясца!
        Птица снижалась медленно по спирали, словно и не собиралась нападать. Слегка взмахивая крыльями, она плавно парила над головами парней. Она как будто рассматривала их. Первым не выдержал Никита.
        — Присматривается,  — прошипел он, злобно сверкая глазами,  — как бы нас поудобнее прихватить! Ну, давай, давай!!
        Птица будто услышала призыв Кожемяки — сложила крылья и камнем полетела вниз. У самой земли она вновь раскрыла крылья и, пробежав по инерции несколько шагов, остановилась на краю пропасти.
        — Ща я ее!  — рванулся Никита.
        Морозко схватил друга за рубаху:
        — Подожди! Она вроде как не собирается нападать!
        Птица спокойно сидела на краю пропасти. Наклонив голову, она внимательно разглядывала друзей выпуклым антрацитовым глазом. Парни, готовые к любой неожиданности, стояли не шевелясь. Ворон каркнул нечто невнятное, затем начал стремительно меняться, одновременно уменьшаясь в размерах. Миг — и перед парнями оказалась юная черноволосая девушка, одетая в короткую юбку. Грубые кожаные сандалии на толстой подошве ни сколько не портили ее стройные ножки, а легкая накидка из вороньих перьев, наброшенная поверх плеч незнакомки едва скрывала пару крепких маленьких грудей с острыми темными сосками. Незнакомка игриво подмигнула парням и облизнула маленьким язычком коралловые губы. Парням пришлось туго: дыхание сбилось, кровь гулко застучала в висках, затем стремительно рванулась в низ живота. Первым пришел в себя Морозко. Он толкнул локтем тяжело дышащего и пускающего слюни Кожемяку. Никита очнулся от оцепенения, покрепче стиснул в потных ладонях рукоять меча. Но его взгляд помимо воли останавливался на крепких грудкях незнакомки.
        — Кто ты, прекрасная дева?  — севшим вдруг голосом спросил её Морозко.  — И что делаешь в этом мрачном месте?
        Незнакомка весело рассмеялась:
        — Теперь я точно знаю — вы не здешние! Местные красавцы сначала бьют в морду, а затем разбираются — прекрасная дева перед ними или нет!
        — Увы,  — развел руками Морозко,  — мы не знаем местных обычаев!
        — Поэтому, наверное, всяк стремится нас сожрать!  — влез в разговор Кожемяка.
        — Да, кстати,  — опомнилась девушка,  — а вы кто? Я чувствую в вас горячую кровь! Вы живые в этом царстве смерти! Вы боги или герои?
        — Мы — простые люди!  — ответил Морозко.  — И здесь оказались совершенно случайно!
        — Простые люди?  — удивленно протянула незнакомка.  — Простые люди здесь быстро становятся бесплотными тенями либо закуской, как ваш попутчик!
        — На его месте мог оказаться любой из нас!  — с жаром возразил Морозко.
        — Я глубоко сомневаюсь,  — девушка блеснула ослепительной улыбкой,  — такие как вы не становятся легкой закуской! Хоть я и молода, можете мне поверить, от своих предков я унаследовала дар предвидения.
        — Кто же они?!  — возбужденно воскликнул Кожемяка.  — А то мы все о нас, да о нас,  — решил он перевести разговор,  — а о тебе ни слова. Только о красоте имеет смысл говорить, все остальное тлен!
        Все это он проговорил на одном дыхании с идиотским выражением лица. Морозко, не сдержавшись, фыркнул. Кожемяка укоризненно посмотрел на товарища и продолжил:
        — Как зовут тебя, прелестное создание? Я не встречал никого среди людей, кто бы мог сравниться с тобой в очаровании! Твоя мать, наверное, богиня красоты? А отец…
        Морозко расхохотался в полный голос, обрывая напыщенную речь друга — он не мог поверить, что Никита способен вести себя подобным образом. Однако девушка, по всей видимости, не привыкшая даже к столь грубой лести, неожиданно зарделась. Морозко замолчал, удивленный разительной переменой друга и смущением девушки.
        — Нет, ни Афродита, ни Дзеванна, ни Лада не имеют ко мне отношения,  — потупив глаза, спросила незнакомка.  — Они же богини красоты! А я…
        — Тогда не будем о них,  — согласился Никита,  — ты… твоя красота обжигает словно огонь! Как имя тебе, прелестная незнакомка?
        — Мать назвала меня Гермионой,  — лукаво улыбнулась девушка.
        — Как?  — удивленно переспросил Морозко.  — Гермиона?
        — Моя мать — великанша Ангброда,  — смеясь, пояснила девушка.  — Мои родные братья — Ферир — волк и Ермунгад — змей, сестра Хель — подземный ужас, а отец…
        — Но как?  — пораженно вскричал Морозко.  — Почему я никогда не слышал о тебе? Все дети от союза Гермеса и Ангброды — чудовища! Ты же — прекрасна!
        — А кто такой Гермес?  — спросил Кожемяка, это имя ему было в диковинку.
        — Варяги зовут его Локки,  — ответил Морозко.
        — А, обманщик!  — вспомнил Никита рассказы кощуника.
        — А еще он бог огня,  — добавил Морозко.  — Так что ты, Никита, не ошибся — красота Гермионы обжигает!
        — Я родилась в Тартаре,  — смущенно продолжила девушка.  — Мать поселилась здесь уже довольно давно, несколько столетий назад. Она устала от бесконечной суетности Мидгарда и решила провести остаток дней в тишине и покое — тогда здесь было тише и спокойнее, чем на земле. Моя сестра Хель помогла ей проникнуть сюда. Мать нашла здесь забытый всеми уголок и жила, никого не трогая. Здешние твари предпочитают не связываться с ней. И здесь, к своему удивлению, Ангброда родила меня.
        — Получается,  — подвел итог Морозко,  — что она вынашивала тебя в течении нескольких столетий, даже не подозревая об этом?
        — Получается, что так,  — согласилась Гермиона.  — Я никогда не была в Мидгарде, не видела живых людей,  — вздохнув, сказала она.  — Здесь так скучно!
        — Ничего себе скучно!  — возразил Кожемяка.  — Чего-то нам здесь скучать не дают!
        — Я приглашаю вас в гости!  — вдруг сказала Гермиона.  — Отдохнете немножко и пойдете дальше по своим делам!
        — Надеюсь, что твоя мать нас не прибьет,  — вымученно улыбнулся Морозко.  — Ну, что показывай дорогу.
        — Вы можешь лететь?  — спросила девушка, теребя черный локон.
        — Боюсь тебя огорчить, Гермиона, не можем,  — ответил Кожемяка.  — Не научились как-то! Так что придется ножками!
        — Жаль,  — грустно сказала Гермиона,  — поднять вас в воздух на своих крыльях я не смогу. А пеший путь долог и опасен.
        — А мы смеемся в лицо опасностям!  — задорно крикнул Никита.  — Правда, Морозко?
        — Угу,  — промычал что-то нечленораздельное Морозко.  — Только этим и занимаемся!



        Глава 18

        На третий день после свадьбы в личные покои князя ввалился хмурый и опухший с похмелья Претич. Владимир в мятой одежде лежал на широкой резной кровати. Он не обратил на приход верного воеводы ровно никакого внимания. Претич зыркнул исподлобья, оценивая состояние князя. Внешний вид надежды и опоры государства воеводе явно пришелся не по нутру. Нарочито громко бухая сапогами, Претич приблизился к кровати.
        — Князь!  — хрипло позвал он.
        Владимир не ответил, продолжая лежать, уткнувшись лицом в большую пуховую подушку.
        — Князь, кончай хандрить!  — трубно рявкнул Претич.  — Держава в опасности, а ты сопли о наволочку вытираешь! Вставай, надежа, без тебя не обойтись!
        Владимир вяло зашевелился, приподнялся на локтях и повернулся к воеводе. Скользнул по нему тусклым взглядом, затем закрыл воспаленные глаза припухшими веками и вновь рухнул на подушку.
        — Вставай, вставай!  — продолжал ворчать Претич.  — Хватит уже! Если сейчас не соберешься ты — державу придется собирать по кусочкам! Ну!
        Владимир вновь оторвал голову от подушки, откинул одеяло, закрывающее ноги и сел.
        — У, батенька, да ты совсем!  — увидев обутые ноги князя, удивленно присвистнул воевода.  — Даже сапоги не снял!
        — Ну, чего тебе от меня надо!  — накинулся на Претича Владимир.
        — Мне? Мне ничего! А вот Родина-мать — зовет…
        — Мать вашу!  — выругался князь, поднимаясь на ноги.
        Дверь в покои князя вновь отворилась — на пороге появился Добрыня. Скептически оглядев Владимира, Добрыня спросил воеводу:
        — Поднял?
        — Как видишь, только вот видок у него еще тот!
        — Ничего, сейчас кликнем девок, пускай князю принесут воды умыться. Да похолоднее! Ему взбодриться не помешает!
        Владимир переводил изумленный взгляд с Добрыни на воеводу и обратно. Те, словно не замечая князя, продолжали разговаривать между собой. Наконец Владимиру это надоело, и он гаркнул:
        — Вы чего это тут распоряжаетесь?! Кто здесь князь?
        — Вот именно,  — ехидно прищурился воевода,  — князь ты или не князь?
        — Соберись, племяш!  — серьезно сказал Добрыня, положив руку на плечо Владимиру.  — Вспомни, чему я тебя учил! Соберись! Сейчас от этого действительно многое зависит!
        — А умыться мне действительно не помешает,  — вдруг сказал Владимир.  — Зовите девок!
        — Вот и ладушки!  — повеселел Претич.  — Мамки! Няньки! Тащите воду!  — шутливо закричал он.  — Князь освежиться желает!

* * *

        Дух былого веселья в этот день покинул Золотую Палату. Мрачные витязи сидели молча, избегая смотреть в глаза друг другу. Притих даже вечно громогласный Фарлаф. Слишком свежа была в памяти трагедия, разыгравшаяся здесь три дня назад. Расторопная челядь уже давно вымыла окровавленный пол, но резкий запах крови так и не выветрился из помещения за эти дни. А возможно это только казалось собравшимся богатырям, ведь каждый из них считал себя виноватым. Дверь распахнулась, и в Золотую Палату в сопровождении Добрыни и Претича вошел посвежевший Владимир. Князь бодро прошел через всю палату и уселся на трон. Добрыня присоединился к богатырям, а воевода привычно устроился за широкой резной спинкой трона по правую руку от Владимира. Князь пробежался взглядом по понурым лицам богатырей: кто смотрел в пол, кто в окно, но все старательно отводили взгляд. Владимир не подал вида, что такое поведение богатырей ему не по душе. Он прекрасно помнил, в каком состоянии только что был сам.
        — Други! Соратники!  — громко сказал князь, привлекая внимание витязей.  — Я совершил большую, чудовищную ошибку! Мне жаль…
        — А не слишком ли ты себя ценишь, князь?  — проворчал старый Корневич.  — Я совершил, мне жаль! Все виноваты! И нечего общую вину на себя взваливать!
        Богатыри одобрительно закивали головами, поддерживая рассудительного ветерана.
        — Но если бы я остановил…  — запротестовал князь, но его вновь перебил Корневич.
        — Если бы ты остановил, если бы я сразу понял, если бы Фарлаф язык за зубами умел держать…
        — А при чем здесь Фарлаф?  — прячась за спины товарищей, выкрикнул говорливый витязь.  — Чуть что — сразу Фарлаф! Бабы виноваты — нечего им в мужские игры играть! Правда ведь, мужики? Ну не влезь Опраксия — все бы и обошлось! А Фарлаф тут совершенно ни при чем!  — не останавливаясь, тараторил бедняга, боясь остаться козлом отпущения.
        — Цыть!  — прикрикнул на него Корневич.  — Сказано — все виноваты! Так и порешаем! Так что ты князь не журись — всей вины на себе не утащить! В следующий раз умнее будешь!  — подытожил он сказанное.
        Князь скользнул взглядом по рядам богатырей и с радостью отметил: лица — посветлели, верные соратники уже не прятали взгляды друг от друга. Из-за плеча князя веред выступил Претич:
        — Ладно, хлопцы, пока мы с вами слезы льем — враг не дремлет! Какая-то сволочь наши рубежи на прочность решила проверить — чудищами-страшилищами затравить! Ну не могут они сами сразу со всех сторон кидаться! Не верю! Что скажешь, князь?
        Владимир задумался на мгновение.
        — Мне тоже как-то не вериться! Но делить с этим что-то нужно!
        — Претич, ты воду не мути!  — зашумели богатыри.  — Доложи порядком: кто, где и как безобразит! А мы всем миром решим, как с этим справиться!
        — Хм,  — усмехнулся воевода,  — слушайте: в Бел-Озере Змей полуденный завелся, горожан запугал, каждый божий день себе жертву требует! Под Новгородом из Ладоги вылезает какой-то Рыбо-кит, ни дня не проходит, чтобы кого-нибудь под воду не утащил. Сначала только коров жрал, а теперь и за людишек принялся. Из лесов Муромских зверье бежит. Волки, медведи и другие зубастые! Целые деревни вырезают, даже костей не остается! В Тьмутаракане — велет-людоед, в Турове — упыри, и откуда только? От дрягвы что-ли?  — пробурчал воевода себе под нос.  — В Чернигове…
        — Ладно, хватит, зачастил — прервал воеводу князь.  — И так все ясно! Добровольцы есть?
        — Есть!  — как один закричали богатыри.

* * *

        Смоловар Возгривый маялся похмельем. Брага, что он вчера выменял на струю бобра у старой карги Миткевы, снабжавшей всех любителей зеленого змия выпивкой, оказалась ядреней, чем обычно. Следовательно, и голова у Возгривого болела сильнее обычного, хоть и был он мужиком здоровым и крепким в кости. Однако голова, хоть и была целиком сделана из кости, все равно продолжала болеть. Некоторое время смоловар ворочался на прелой соломенной подстилке, заменяющей ему постель. Но оттого, что он переворачивался с боку на бок, голова болеть меньше не стала, а даже наоборот — боль постепенно нарастала. Бедняге уже казалось, что его многострадальную голову использует кузнец Людота вместо наковальни, вбивая в нее огромным молотом раскаленные гвозди. С этим нужно было срочно что-то делать. Возгривый обиженно засопел и поднялся на ноги. В глазах потемнело, а в голове что-то звонко лопнуло. Людота быстрее заработал своим молотом.
        — А-а-а!  — заревел смоловар, схватившись руками за всклоченную шевелюру.
        Его заплывшие маленькие глазки рыскали по убогому жилищу в поисках лекарства, способного исцелить головную боль. Наконец в поле зрения смоловара попала старая крынка с отбитым горлышком, в которой больной обнаружил остатки молока трехдневной давности. Словно к живительному источнику припал смоловар к кувшину с прокисшим молоком. Большим глотком он осушил сосуд. Немного полегчало. Возгривый выскочил из лачуги на улицу и налетел на бочку с затхлой зеленоватой водой. Не удосужившись даже разогнать вонючую жижу, что ошметками плавала на поверхности, смоловар окунул больную голову в воду. Некоторое время он довольно пускал пузыри. Самочувствие улучшилось!
        — Это ненадолго,  — себя Возгривый знал как облупленного.  — Нужно срочно опохмелиться! Иначе…
        О том, что произойдет иначе, думать не хотелось. Он огляделся в поисках того, на что можно будет выменять выпивку. Как назло на глаза ничего не попадалось — все, что можно, он уже пропил. А то, что Миткева нальет ему в долг, смоловар очень сильно сомневался.
        — Ладно,  — решил он,  — чего-нибудь да придумаю!
        Окунувшись напоследок в бочку, нетвердой походкой Возгривый зашагал в сторону Киева. Смоловар торопился — вот-вот вернется головная боль. Нужно успеть. Он выскочил на пыльную дорогу, ведущую к городским вратам. Обычно многолюдная дорога была почему-то в этот день пуста.
        — Жара виновата,  — подумал Возгривый,  — народ по домам сидит! Холодное пиво дует или квас на худой конец!
        Смоловар как наяву увидел запотевшую крынку, что хранилась в дальнем углу самого глубокого холодного погреба, увидел, как большие капли чертят на крутом боку посудины мокрые дорожки…
        — Проч с дорогы!  — картаво выкрикнул кто-то незаметно подъехавший к Возгривому сзади, стеганув его нагайкой.
        Зазевавшегося смоловара, не успевшего отскочить на обочину, сбил грудью конь. Возгривый, не удержавшись на ногах, рухнул в придорожную пыль. Проезжая мимо, всадники до обидного громко заржали, громче, чем их собственные кони. Смоловар протер запорошенные пылью глаза.
        — Дык…  — опешил он поначалу.  — Это ж печенеги! Твари кривоногие! И туда же над людьми глумиться!
        Он даже и не думал о том, откуда под самыми стенами Киева могут взяться степняки. Смоловар нагнулся и поднял с земли увесистый булыжник. Руки смоловара больше не тряслись, а на головную боль он уже не обращал внимания. Злость — лучшее лекарство с похмелья. Коротко размахнувшись, Возгривый метнул камень вслед уезжающим обидчикам. Булыжник, выпущенный сильной рукой, с глухим стуком впечатался в непокрытую бритую голову ближайшего печенега. Возгривый наблюдал с удовлетворением, как голова иноземного нахала окропилась кровью, а сам он беззвучно свалился с лошади. Отряд степняков остановился, в немом изумлении разглядывая поверженного товарища. Они никак не могли взять в толк, отчего это их товарищ валяется на земле с окровавленной головой. Смоловар тем временем подобрал другой булыжник и точным броском ссадил с лошади еще одного печенега. Степняки загомонили, разобравшись, наконец, в чем дело и начали спешно разворачивать лошадей. Печенегов было много, но смоловар не испугался. Он неспешно выдернул с корнем росшее возле дороги небольшое деревце.
        — Ну, давайте, поганцы, посмотрим, чья возьмет!  — крикнул Возгривый, потрясая только что приобретенным дубьем.
        Двое печенегов, улюлюкая, уже подлетали к смоловару.
        — Это зря вы так, скопом,  — пробурчал смоловар, вышибая из седел ретивых степняков.  — Удовольствие растягивать надобно!

* * *

        Глашатай ворвался в Золотую Палату и кинулся в ноги Владимиру.
        — Князь, не казни! Вели слово молвить!
        Князь удивился — давненько такого не случалось — но виду не подал.
        — Говори!
        — Посол от печенежского хана Толмана…  — глашатай замолк, видимо не зная, что говорить дальше.
        — Ну, продолжай,  — улыбаясь, сказал Владимир, оглядывая золотую палату. Богатыри тоже с любопытством переглядывались.
        — Так нету больше того посла,  — едва слышно прошептал глашатай.  — И отряда, что с ним… дюжина была… Только волхв, что в ихнем отряде был, уцелел…
        — Кто посмел понять руку на посла?!  — гневно выкрикнул князь, сверкая глазами.
        — Привели этого душегуба — сам страже сдался!  — проблеял челядник, исчезая за дверьми.
        В Палату, хромая, вошел ражий детина со всклоченной шевелюрой. Он отер тыльной стороной ладони залитое кровью лицо. Зыркнул по сторонам глазами, украшенными большими фиолетовыми синяками. Рубаха на нем была разорвана в клочья, и непонятно каким образом держалась на мощных плечах.
        — Вот это богатырь!  — хохотнул за плечом князя не унывающий Претич.  — Ты кто, паря?
        Паря исподлобья глянул на воеводу, не долго думая, схватил с крайнего стола большую братину с дорогим вином и в два глотка осушил её не малое содержимое. Богатыри загалдели: кто недовольно, а кто — одобрительно.
        — Ого!  — вновь хохотнул Претич.  — Вот это по-нашему!
        Князь покосился на верного служаку, но промолчал, ожидая, что последует дальше. Детина поставил братину на место, а его хмурое лицо прояснилось.
        — Смоловар я,  — поклонился он князю.  — Все зовут Возгривым. Недалече от града смолокурня моя стоит.
        — Так это ты ханских послов приголубил?  — продолжал вопрошать воевода, с молчаливого одобрения князя.
        — Я,  — честно ответил Возгривый.
        — Один, али помогал кто?  — хитро прищурившись, допытывался Претич.
        — Один,  — подтвердил смоловар.  — Твоя стража только одного отбить успела.
        — Да ты я смотрю не иначе богатырь!  — шутливо воскликнул Претич.  — Кучу печенегов голыми руками положил! А чем же тебе послы ханские не угодили?
        Смоловар шмыгнул носом:
        — А чего эти козлы… то есть послы,  — тут же поправился он,  — ведут себя не по-людски? На нормальных людёв кидаются? Ну не стерпел я, князь!  — Возгривый рванул на груди остатки ветхой рубахи.  — А теперь хошь — казни, хошь — милуй!
        — Так,  — Владимир решил взять суд в свои руки,  — как на самом деле все происходило? Свидетели есть?
        — Есть!  — ответил один из гридней городской стражи.  — Бабулька одна. Если надо мы её перед твои очи, светлый князь, быстро доставим.
        — Пока не нужно! Сказывай ты!  — распорядился Владимир.
        — Значит этот,  — страж указал на Возгривого,  — шел в город, никого не трогал. А эти псы степные, послы то есть,  — поправился он,  — нагайкой его! И лошадью в канаву загнали!
        Было видно, что симпатии стражника целиком на стороне смоловара. Богатыри одобрительными выкриками тоже поддерживали поступок смоловара.
        — Ну, этот детинушка,  — страж смерил оценивающим взглядом фигуру Возгривого,  — взял камень… затем второй… выворотил дубинку, не хуже, чем у Ильи Жидовина… ну и… одного только спасти удалось! Нам смоловар препятствий не чинил — на суд к тебе сам без понуканий пришел!
        — Ну не вериться мне, что этот мужик-лапотник дюжину воинов, лучших, раз для охраны посла — голыми руками!  — воскликнул Владимир.
        — А ты князь вспомни того же Илью, Микулу Селяниновича,  — зашептал на ухо князю воевода,  — то же ить — мужики лапотные, а силищи на сотню таких возгривых хватит!
        — Так что ж, я, по-твоему, этого смоловара и наказывать не должен? А взять его под белы рученьки, да и в Золотой палате на красное место усадить? А?
        — Нет, конечно,  — воевода уже знал, как выкрутиться, чай не первый год при князе,  — наказать ты его должон! Только наказаньице,  — жарко зашептал он на ухо князю,  — так себе придумай, ну там нужник княжий пусть пару седьмиц почистит, либо еще чего! А потом в младшую дружину определи… к такой силушке надобно немного уменья добавить, а там глядишь — новый богатырь в Золотой Палате объявится!

* * *

        Шаман Горчак сидел над обезображенными остывающими телами соплеменников, небрежно сложенными в груду на заднем дворе княжеского терема. Горчак до сих пор не мог поверить, что погубить лучших воинов хана смог всего лишь один человек! Да даже и не человек, а так сермяга, мужик-лапотный. А ведь и не было у него в руках даже захудалой сабельки, побил всех голыми руками! Прав, тысячу раз прав Толман — с наскоку Русь не взять! Здесь любой мужик сильнее десятка лучших степных бойцов! А богатыри… Обидно одно: призрачный шанс вернуться невредимым — провалился! Некому его теперь прикрыть! Что ж он готов и умереть! Горчак еще раз проверил правильность составленного заклинания, по многолетней привычке вознес хвалу Матери Кобылице, поднялся на дрожащие ноги и, не торопясь, вошел в терем. Теремная стража, стоявшая у ворот, пропустила Горчака без вопросов — они получили от князя соответствующие указания. Шаман медленно поднимался по большой скрипучей лестнице, прошел мимо Серебряной Палаты, откуда доносились веселые крики.
        — Жаль, на пащенков сил не останется!  — с сожалением вздохнул Горчак.  — Этих тоже не мешало бы утихомирить! Если хватит сил — и эти навечно лягут!
        Наконец шаман подошел к воротам Золотой Палаты. Тут сейчас лучшие из лучших, сильнейшие из сильнейших, стальной заслон Киева от степи — богатыри. Правда и здесь не вся сила Руси — некоторые уже несутся на встречу своей гибели, приготовленной искусными в колдовстве цареградскими магами. А он, Горчак, должен упокоить навсегда оставшихся в городе богатырей, пускай и ценой собственной гибели. Шаман постоял мгновение перед воротами, сосредоточился. Ошибки быть не должно. Затем толкнул тяжелую створку и вошел в палату к пирующим русским витязям. Золотая Палата показалась шаману огромной. У дверей Горчак столкнулся со смоловаром, что недавно перебил всех его попутчиков. Взгляды повернувшихся к нему богатырей давили, Горчак чувствовал, что все присутствующие настроены против него. Стараясь не поддаваться панике, шаман неторопливо пересек Золотую Палату и остановился напротив княжеского кресла, стоявшего на возвышении. Сидевший на княжьем столе человек, любезно улыбнулся, но Горчаку показалось, что он ощерился волчьим оскалом.
        — Мне нужен князь Владимир!  — хрипло выкрикнул шаман.
        Ему ответил воевода Претич, предварительно переглянувшись с князем:
        — Может быть, тебе нужен Великий Князь Владимир?
        — Пусть будет, хоть повелителем поднебесья,  — заносчиво крикнул Горчак,  — но он нужен мне здесь и сейчас!
        — Что нужно тебе от князя?  — не обращая внимания на поднявшийся в палате гул, продолжал Претич.
        — Справедливости!  — потрясая кулаками, воскликнул Горчак.
        — Справедливости?  — удивился Претич.  — А разве ты её не получил?
        — Этот человек,  — шаман указал подрагивающим пальцем на смоловара,  — убил посла и его охрану! Я требую, чтобы его наказали! Наказали немедля! Мне нужна его голова!
        Горчак в гневе картинно топнул ногой, однако эффект оказался противоположным ожидаемому — Золотая Палата взорвалась смехом.
        — Нет, вы посмотрите на него,  — заливался тоненьким смехом Фарлаф,  — он еще и ножками сучить умеет!
        — Требует он,  — рявкнул нелюдимый Волох,  — на кол его! Чтоб в следующий раз нашего мужика за версту объезжали!
        Богатыри бушевали, требуя вместо смоловара распнуть шамана. Со своего места поднялся Владимир, поднял руку, призывая к молчанию. В палате мгновенно установилась гробовая тишина.
        — Ты и вправду думаешь, что я должен отдать смоловара тебе на растерзание? После всего того, что случилось?
        Горчак кивнул.
        — Ты ошибаешься! Смоловар Возгривый будет наказан, но его головы ты не получишь! Ты вообще ничего не получишь! С теми, кто ведет себя в чужом доме, словно в собственном клозете, у нас разговор короткий: на кол или голову с плеч! Ты можешь отправляться домой, тебя не тронут! Но передай своему кагану, что если он еще раз пришлет с посольством подобных хамов…
        Горчак не слушал, его губы плели нити сложного заклинания, пальцы рук, скрытые от чужих взоров широкими рукавами, складывались в страшные руны давно забытого языка.
        — … ты понял? Или тебе нужно повторить?  — закончил Владимир.
        Шаман не ответил — он готовился нанести удар.
        — Дайте ему батогов! Чтобы слова князя доходили лучше!  — распорядился Претич.  — А то малый, кажись, в ступоре!
        — Ага,  — поддержал воеводу неугомонный Лешак,  — обиделся он на нас! Глаза-то посмотрите как кровью налились — светятся уже!
        Глаза шамана действительно слабо светились пунцово-красным светом, и с каждым мгновением это свечение становилось сильнее. Горчак вытащил из рукавов полыхающие сиреневым пламенем руки. По одежде колдуна пробегали фиолетовые сполохи. Шаман поднял руки и прокаркал изменившимся вдруг голосом:
        — Я уничтожу вас! Ваше племя давно следовало стереть с лица земли, ибо вы не такие, как все!
        — Смотри, как раскалился,  — дрожащим голосом выкрикнул вдруг Фарлаф, переворачивая стол и прячась под ним,  — как бы избу не спалил, паразит!
        — Где Белоян? Зовите скорей волхва!  — заревел Претич, выхватывая меч и бросаясь к шаману.  — Руби, братцы, колдуна в капусту!
        Кто-то метнулся к выходу за медведеголовым волхвом, кто-то схватил со стола нож, кто-то вертел (не все на пир брали с собой оружие, чтобы не ранить друг друга в хмельном угаре) и кинулись к шаману. Но Горчак не зря готовился столько времени, он всего лишь слегка взмахнул рукой, и богатыри разлетелись в разные стороны, словно щепки. Пол под ногами шамана обугливался на глазах, первыми полыхнули огнем расшитые бисером скатерти, следом зачадили дымом резные деревянные колонны.
        — Чтоб никогда вашим детям и внукам,  — хрипел шаман,  — не видеть солнца…
        Горчак крутился волчком, с каждым кругом все больше богатырей падали на пол и больше не могли подняться.
        — …не вдыхать чистого воздуха…
        На ногах остался лишь князь Владимир, даже верный Претич кулем осел у его ног.
        — …не пить прозрачной воды…
        Владимир без страха смотрел в полыхающие огнем глаза шамана, но сил что-нибудь предпринять у него уже не осталось. Он чувствовал, что вот-вот и он тоже упадет, как и все в Золотой Палате. Упадет, чтобы больше никогда не подняться.
        — … чтобы весь род и даже имя его растворилось, затерялось и забылось в веках…
        Владимир чувствовал, как наливаются свинцом веки, похоже, что на ногах остался стоять он один — проклятый колдун оставил его, князя, на сладкое.
        — Не бывать больше Руси…  — не успел договорить шаман, поперхнувшись на середине фразы. Уже сквозь красноватый туман перед глазами Владимир успел заметить, что за печенегом стоит, покачиваясь и сжимая в руках тяжелую братину, смоловар Возгривый. Смоловар размахнулся и вторично опустил братину на голову шамана. Последнее, что успел увидеть Владимир, перед тем как рухнуть без сознания, была расколотая молодецким ударом смоловара голова степного колдуна.
        — Молодец, Возгривый!  — прошептал князь, и мир для него померк.
        Никто из них не заметил стоящего за широкой спиной смоловара младшего дружинника Чупрака с обнаженной саблей в руке. Чупрак мог десять раз снести Возгривому голову, но… Он стоял и безучастно смотрел, как смоловар проламывает шаману голову. Затем, когда с Горчаком было покончено, а князь Владимир и Возгривый бездыханными упали на пол, Чупрак аккуратно закрыл дверь в Золотую палату и незаметно покинул княжий терем.

* * *

        Белоян пребывал в бешенстве. Шерсть на медвежьей морде стояла дыбом, маленькие красные глазки злобно сверкали. Он прохаживался из угла в угол перед собравшимися земскими боярами и остатками младшей дружины. Белоян был зол в первую очередь на самого себя.
        — Не почуять колдуна! Горе мне, старому!  — восклицал он, хватая себя громадными ручищами за голову.  — Ну, ведь мог же, мог! И волшбу не малую этот шаманишка степной сплел! А все оттого, что в неуязвимость свою поверили! Расслабились до срока! А враги они везде, даже там, где их и не ждешь!
        — Ладно, Белоян, кончай хандру нагонять!  — попрекнул волхва Боброк, глава городского ополчения.  — Неужели все настолько худо, что ничего нельзя сделать?
        — Худо, очень худо!  — подтвердил опасения Боброка волхв.  — Хотя могло быть и хуже! Если бы не последний удар смоловара, раскроивший колдуну голову, тот тоже расслабился раньше времени, никак он не предполагал, что кто-то против его колдовства выстоит, то не было бы у нас больше ни князя, ни старшей дружины!
        — А сейчас можно подумать они есть?  — задал вопрос кузнец Людота.
        — Спят они непробудным сном, но живые!  — пояснил Белоян.  — Нам они, конечно, ничем помочь не могут, а вот мы им помочь в состоянии. Потому как, если мы старшую дружину не разбудим — сомнут нас печенеги!
        — Не сомнут!  — возразил Боброк.  — Городское ополчение уже собрано! Смолы на всех хватит!
        — Городское ополчение это не богатыри! Не сдюжим!  — влез в разговор купец Кожем, недавно пожалованный боярством.  — Ты же Белоян волхв!  — воскликнул он.  — Придумай, как разбудить князя и войско!
        — А чего тут думать,  — рявкнул Белоян,  — волховали мы с Стойградом, Велетичем и Медведко нам помогал…
        Белоян на миг замолк, но его тут же принялись тормошить:
        — Да не томи ты, харя зверячья, сказывай, чего для этого нужно?
        — А нужно всего ничего,  — грустно сказал верховный волхв,  — кусочек жала василиска, яд змееголового арапчика, коготь дракона, рог изобилия, перо финиста-сокола, пух птицы гамаюн… Есть смысл перечислять дальше?  — уныло вопросил он.
        — Дела!  — сказал Людота.
        — Все это нужно собрать к зимнему солнцевороту!  — продолжал Белоян.  — А кого я за этими артефактами отправлю? Все кто на границы нечисть распугивать не отправился — те спят мертвым сном в золотой палате!
        Белоян бессильно склонил голову.
        — А чего ж это у нас в младшей дружине и богатырей нет?  — выкрикнул чей-то звонкий голос.  — Есть у меня одна задумка, как пух гамаюн-птицы добыть!
        — А я постараюсь перо финиста принести!  — поддержал товарища другой витязь из младшей дружины.
        — Я слышал, ты что-то про рог изобилия говорил? Это какой, не с Буян-острова случайно?  — спросил волхва старый Кожем.
        — Да,  — ответил Белоян,  — рог Свентовида. В Арконе, в святилище…
        — Так у меня сынок с дружком своим за этим самым рогом уж седьмицу назад отправились! Я им весточку пошлю, что, дескать, так, мол, и так…
        — А ведь и получиться все у нас может!  — повелев, рыкнул Белоян.  — Я чем могу, помогу. Только поспешать надо! Те, кто на нас все эти напасти насылает — медлить не будет! Да, языки держите за зубами! Князь жив-здоров! С богтырями все так же пирует! Конечно, долго делать вид, что все нормально не получиться, но хотя сколько-нибудь продержаться! Хоть самую малость!
        — Всех смутьянов мы быстренько на кол посадим,  — серьезно ответил Боброк,  — а языки, их и повырывать недолго!
        — Надеюсь,  — выдохнул Белоян,  — авось все и получиться!

* * *

        Толман в предвкушении потирал руки — скоро, очень скоро он снесет Киев с лица земли. А там… Хан аж зажмурился от удовольствия, представляя в себя в мечтах повелителем мира.
        — Так, спокойно,  — остановил он сам себя,  — еще не время предаваться мечтам! Сначала — дело, а потом и мечты превратятся в реальность!
        А ведь как хорошо они с Карачуном все придумали! Жаль только, базилевс ромейский отказал — не помог ни войском, ни оружием, ни деньгами! Но, хвала Мору, нашелся добродетель, да не простой смертный — маг. Маг оказался настолько сильным, что за несколько дней успел наводнить дальние рубежи Руси всевозможного рода чудовищами. Чтобы справиться с монстрами, Киеву пришлось кинуть к границам лучших своих богатырей. Богатырский кулак был слегка разжат. Следующий шаг Толману подсказал во сне Мор. Если хану удастся воплотить совет падшего бога в жизнь — он одним ударом обескровит всю оборону недругов. Под видом посольства шаман в сопровождении могучей охраны должен будет хитрым заклинанием вывести из строя всех оставшихся в Киеве богатырей, включая князя Владимира. Рецепт такого заклинания услужливо предоставил Толману Мор, а вот шамана- смертника, ибо скорей всего ему придется умереть, хан должен был найти самостоятельно. И Толману повезло — он вспомнил о полубезумном шамане Горчаке, люто ненавидящим всех русичей. Хан также пообещал Горчаке место верховного шамана, если тот все ж таки умудриться вернуться
из Киева живым. Вот уже несколько дней как от Горчака нет вестей. Наговоренный изумруд, уже сутки как стал красным рубином. Это могло означать только одно — Горчак мертв. Неужели его план провалился? Успел ли шаман выполнить задуманное?
        Верный Карачун преданно заглянул в лицо хозяина:
        — Может быть, вопросить Мора? Я думаю, он не откажется от очередной жертвы, а мы тем временем узнаем, как дела у нашего шамана!
        — Горчак мертв!  — воскликнул Толман, показывая верному слуге рубин.  — Но том получилось у него или нет — камень молчит!
        — Спроси Мора!  — вновь посоветовал Карачун.  — Он не откажет, ведь ты не по пустякам его будешь вызывать!
        — Его может не быть в нашем мире,  — вздохнув, ответил Толман,  — он предупреждал меня в прошлый раз.
        — Попробуй, а вдруг!  — настаивал Карачун.
        — Хорошо!  — согласился Толман.  — Пусть приведут раба!
        После долгих, бесплодных попыток вызвать повелителя, Толман остановился. Посмотрел на бескровные тела рабов и слабо выругался — не везет!
        — А где же наш лазутчик?  — опомнился хан.  — Ведь если у Горчака все вышло — Чупрак должен был вернуться.
        Толман пожал плечами.
        — Мало ли чего могло случиться. Придется, вновь послать кого-нибудь,  — сказал Карачун,  — иначе мы все узнаем слишком поздно! Киевляне успеют очухаться от удара!
        — Ерунда!  — возразил Толман.  — Ведь если удалось устранить всех богатырей — нам нечего бояться! Нужно только точно узнать — сумел Горчак… или его сумели раньше…

* * *

        Поздним вечером в берлогу Белояна ввалился основательно помятый воевода Волчий Хвост.
        — Волчара?  — изумленно уставился на воеводу медведеголовый волхв.  — Ты?
        — Я!  — недовольно отозвался Волчий Хвост.
        — Я думал ты вместе со всеми… в Золотой Палате…
        — Не было меня там,  — отозвался воевода, тяжело опускаясь на лавку.  — Ох, как же голова болит! Того и гляди лопнет,  — пожаловался волхву Волчий Хвост.  — Слушай, медвежья харя, дай рассолу, или отвара брусничного…
        — Есть у меня кой-чего получше, чем отвар,  — проворчал Белоян,  — все ж к волхву пришел.
        Волхв вышел в сени. Через секунду он вернулся, держа в руках покрытый жирными потеками закопченный горшок.
        — Глотни,  — сказал он, протягивая горшок воеводе.  — Только не нюхай!  — предупредил он гостя.
        Но Волчий Хвост уже успел сунуть нос в горшок.
        — Ты меня отравить задумал?  — спросил воевода, сдерживая рвотные позывы.  — Ну и вонища! Чего ты туда налил? Как я эту гадость пить буду?
        Воевода поворачивал горшочек и так эдак, с сомнением поглядывая на темную маслянистую жидкость.
        — Тебе какая разница, чего я туды бросил?  — недовольно рявкнул волхв.  — Нос зажми и пей!
        Волчий Хвост закрыл почему то не нос, а глаза, шумно выдохнул и сделал большой глоток.
        — Вот гадость!  — передернул плечами воевода, возвращая зелье Белояну.
        — Погоди чуток, сейчас полегчает!  — утешил Хвоста волхв.
        Через мгновение напряженное лицо воеводы расслабилось.
        — Фу, наконец-то отпустило!  — довольно выдохнул он.
        — Вот и ладушки!  — обрадовано потер руки Белоян.  — А теперь давай, рассказывай, почему это тебя в Золой Палате сегодня не было?
        — А чего рассказывать-то, по мне разве не видно?
        — Вижу я, вижу,  — ворчливо отозвался Белоян,  — болезнь перепил!
        — Точно. Поспособствовал я одному мальцу в дружину вступить, вот он и отблагодарил! Напоил…
        — Не поверю, что ты словно пацан сопливый меру потерял!
        — А я и не терял, покуда наше пойло кушали,  — согласился с волхвом Волчий Хвост.  — Но он меня своей, печенежской выпивкой потчевал! Ну я с непривычки и сомлел!
        — Печенежской?  — в волнении вскричал Белоян.  — Так и шамана печенеги подослали!
        — Уж не хочешь ли ты сказать, зубастый, что старый Волчара продался? Все полегли, а он жив-здоров?
        — Тю на тебя, болезный!  — волхв замахал руками.  — Я тебя слишком хорошо знаю, чтобы такое предположить. Но знаешь вся эта история как-то нехорошо пахнет!
        — Согласен!
        — А что за малец тебя спивал?  — вдруг спросил волхв.
        — Чупрак. Печенег, недавно в Киеве. Я его в корчме повтречал, ну после той свадьбы…
        Волчий Хвост замялся, видимо воспоминания приносили ему нестерпимую боль. Волхв понимающе кивнул, призывая воеводу продолжать.
        — В корчме Чупрака чуть не порешили, толпа пьяная раздухарилась — но малец оказался не из пугливых. Я помог ему маненько, а там и стража подоспела. Печенег себя моим должником, вот и проставился, по нашему, по русскому обычаю…
        — Вот значит как,  — задумчиво почесал в затылке волхв,  — возможно, что и без умысла, а возможно и…
        — Что ты несешь?  — обиделся воевода.  — Какой умысел?
        — Ну, это тебе нужно знать,  — прищурился волхв,  — ты ж у нас стратег. Последний воевода в державе! Остальные в Золотой Палате спят непробудным сном…
        — Как же так, Белоян? Почему не почуял — у тебя же нюх на волшбу ого-го!
        Волхв потупился:
        — И старуху бывает проруха! Не почуял! Виноват! Не встречался я с такой волшбой раньше! Слышать — слышал! А вот встречаться… Шаман долго готовился, умело, гад, силу скрывал! А так до самого конца ничего и не заподозрил! Только ослабить успел, поэтому не погиб никто, заснули только… Но если ничего не предпринять сон их будет вечен…
        Дверь, скрипнув, распахнулась, и в жилище волхва заглянул взволнованный Чупрак.
        — А вот и мой нежданный спаситель! Заходи, чего в дверях торчишь?  — Волчий Хвост махнул печенегу рукой.
        — Можно тебя на пару слов?  — спросил воеводу Чупрак.
        — Да так говори — у меня от Белояна секретов нету!
        Чупрак прошел внутрь, с опаской покосившись на крепкие медвежьи клыки верховного, и остановился напротив воеводы. Затем обнажил свою кривую саблю и протянул её Волчьему Хвосту рукоятью вперед.
        — Руби меня!  — воскликнул он, склоняя перед воеводой голову.
        — Ты чего, паря, белены объелся?  — опешил Волчий Хвост.  — Белоян, чего он несет? Может, приболел?  — воевода с надеждой взглянул на волхва.
        — Да нет, здоров он!  — возразил Белоян, пристально посмотрев на печенега.  — Я это чую! Не идет от него болезный запах…
        — Может он голову…
        — И с головой у него все в порядке!  — разозлился волхв.  — Ты парня сначала выслушай!
        — Ну, чего там у тебя?  — немного растерянно спросил воевода.
        — Я знал о нападении шамана,  — тихо прошептал Чупрак.  — Мало того, меня специально послали в Киев заранее…
        — Ты?! Ты?!  — в приступе гнева заорал воевода, вскакивая на ноги.
        Он был готов голыми руками разорвать печенега. В глазах у Хвоста потемнело, и он вновь рухнул на лавку.
        — Тихо!  — прикрикнул на него волхв.  — После моего зелья, спокойствие надобно! Сиди и не дергайся! Парень сам к тебе пришел! Значит, есть, что сказать! Не перебивай!
        Чупрак с благодарностью взглянул в маленькие медвежьи глазки Белояна.
        — Я… я… прости меня, воевода! Если хочешь — руби мою дурную голову!
        — А чего это ты вдруг хана своего предать решил? Али не ценил он славного парня Чупрака?
        — Ценил! Он послал лучшего!
        — А ты его значит…
        — Да помолчи ты!  — вновь не выдержал Белоян, вздыбив шерсть на загривке.
        — Молчу, молчу!  — поднял руки воевода.  — Только не рычи, а то меня так и подмывает тебя на рогатину поднять!
        Волхв глухо рыкнул, игнорируя бородатые шуточки Волчьего Хвоста. За долгие годы общения он давно успел к ним притерпеться.
        — Рассказывай парень!
        — Моя мать родом из Чернигова, рабыня, наложница моего отца…
        — Вот почему ты так по-нашему так хорошо болтаешь!  — возбужденно хлопнул себя по ляжкам воевода, вновь перебивая печенега.  — Мать научила?
        — Да замолчишь ты, наконец?  — вновь недовольно заревел Белоян.  — Я тебе рот заткну!
        — Все! Все! Это твое зелье так язык развязывает!  — оправдывался Волчий Хвост.
        — В следующий раз лечить не буду!  — ворчал волхв.  — Давай, продолжай парень!
        — Отец меня никогда не любил, мать бил частенько. Я его боялся, боготворил и ненавидел одновременно. Я рос крепким и высоким — я был выше сверстников, сильнее…
        — Наша кровь!  — довольно воскликнул Белоян.  — Она везде дорогу найдет!
        Теперь на Белояна недовольно взглянул воевода. Волхв стушевался и замолчал. А Чупрак тем временем продолжал:
        … за что они меня не любили, даже родные братья! Били скопом, правда, я им этого никогда не спускал, если их не больше трех было… Всегда я один, никогда мне никто руку помощи не протягивал. Даже когда я стал лучшим нукером хана, мне больше завидовали, чем уважали! А тебе, воевода я благодарен — первый раз кто-то за меня вступился! А ведь я тебя об этом даже не просил! Кров свой со мной разделил! Поэтому я решил тебя вчера напоить, травки у меня были сонные — шаман перед отъездом дал, на всякий случай. Я тебя спасти решил, чтобы Горчак, шаман, что в Золотой Палате шороху навел, тебя не…
        — От спасибо, заступничек!  — едко сказал воевода, пряча наворачивающие на глаза слезы.  — А остальных, значит, в расход определил?
        Печенег продолжал, не слушая воеводу:
        …но ты крепок оказался — все зелье на тебя извел, пришлось пивом, брагой да хмельным медом наверстывать! А ты только на моем бурдюке с кумысом сломался! Ты великий батыр, Волчий Хвост! Среди моих соплеменников таких нет!
        — Погоди,  — самодовольно произнес воевода,  — годик другой на Руси поживешь, будешь батыром не хуже моего!
        — Я тоже порядком набрался,  — сознался Чупрак,  — хоть и вылил добрую половину выпивки на землю…
        При этих словах воевода недовольно поморщился:
        — Эх, добро только зря перевел…
        — Я проспал и явился только в самом конце, шаман уже упокоил всю палату…
        Волчий Хвост в ярости скрипнул зубами, но сидевший рядом волхв, положил свою мощную руку на его плечо.
        — Шаман заканчивал плести заклинания, еще чуть-чуть и все богатыри отправятся к праотцам… но за спиной шамана возник человек — я его раньше не видел. Простолюдин. Он размозжил голову Горчаку — тот не успел… Я легко мог убить этого простолюдина, но не сделал этого… рука не поднялась! Хотя я должен был сделать это… должен! Я был обязан защитить шамана, но я позволил его убить! Я сбежал из Золотой Палаты, сел на коня… Мне нужно было доложить обо всем случившемся хану, но я не смог уехать — что-то держало меня в Киеве! Хан до сих пор не знает, сумел шаман погубить богатырей или нет!
        — Тебе откуда это знать?  — насупился воевода.
        — Хан послал нового лазутчика!
        — Что?  — Волчий Хвост подскочил с лавки.  — Ты откуда об этом узнал?
        — Он нашел меня…
        — И ты…
        — Он сидит связанный в погребе, у тебя в тереме!  — первый раз за весь разговор улыбнулся Чупрак.
        — Фу!  — с облегчением вздохнул воевода.
        — Только он рассказал мне, что если от него тоже не будет вестей — хан все — равно двинет на Киев!
        — Когда?  — деловито спросил Волчий Хвост.
        — Через пять дней!
        — Мы подготовимся! А он пусть понервничает! Пусть думает, что богатыри живы — здоровы! А мы уж постараемся их не разочаровать! Осада — дело тонкое! Не для печенежских мозгов!

* * *

        Толман нервно обкусывал грязные ногти. Лазутчик, засланный несколько дней назад в Киев, так и не вернулся. Ждать больше было нельзя! Хан вызвал верного Карачуна:
        — Командуй сбор! Мы выходим!



        Глава 19

        Покинув судно, Мор постарался как можно скорее исчезнуть. Он не хотел, чтобы кто-нибудь раньше времени узнал его настоящую сущность. Изображать смертного в пекле — трудная задача для бывшего пекельного князя. Тут оплошать — раз плюнуть! Если бы не царившая на судне неразбериха, его сразу уличили бы в том, что ядовитые пары, скосившие добрую часть команды, на него совершенно не действуют. Но на все странности рано или поздно кто-нибудь обратил бы внимание и тогда… Да мало ли как могло все повернуться. То, что судно попало в Пекло, на самом деле было на руку старому демону: носитель вожделенного меча здесь обязательно погибнет и оружие вновь вернется к своему исконному владельцу. Нужно только дождаться удобного момента… Но для этого ему самому нужно остаться невредимым. Нет, Мор не страшился ужасов преисподней, а вот гнева истинного хозяина пекла — Ящера он опасался. Демон подозревал, что драккар погибшего варяга не изменил бы курс, не будь его, Мора, на борту многострадального судна. Каким образом Ящер узнал о его воскрешении, оставалось загадкой. Но то, что именно его ожидал увидеть владыка Пекла,
Мор не сомневался. Прикрывшись зловонным туманом болота, серый балахон растворился в окружающих сумерках преисподней. Не теряя времени, Мор поспешил к невысокой скальной гряде, видневшейся неподалеку, но скрытой от людских глаз густым Стигийским туманом. Где-то здесь была потайная дверь в Кощное царство — вотчину Ящера. Вот и приметный выступ — Мор узнал его сразу, хоть и не был здесь бездну лет. Но к изумлению старого пройдохи дверь в душное царство Ящера так и не открылась. Он бился над ней и так и этак: шептал заклинания, давил на выступ, прикладывал к нему руку — прохода не было. То ли Ящер перенес вход, то ли сменил опирающее заклинание, то ли просто решил унизить бывшего преданного слугу.
        — И где же теперь искать дорогу?  — задумался Мор.  — Неужели Ящер перекрыл все старые дороги и лазейки в пекло? Быть того не может!  — решил он.  — Нужно срочно найти проводника!
        Мору повезло — проводник нашелся почти сразу, им оказался молодой болотный бесенок, покрытый редкой зеленоватой шерстью. Шерсть на нем свалялась и висела неопрятными космами. По всей видимости, бесенок обитал в Стигийском болоте, значит, должен знать его окрестности как свои перепончатые лапы. Незаметно приблизившись к болоной нежити со спины, Мор схватил бесенка за скользкое, покрытое слизью плечо.
        — Ой!  — взвизгнул бесенок и дернулся, стараясь вывернуться из цепкой хватки.
        Мор брезгливо сморщился, брызги вонючей болотной слизи попали ему в лицо, и схватил бесенка за длинный облезший хвост.
        — Ойёёёй! Больно!  — завопил бесенок во все горло и обернулся.
        Мор неторопливо наматывал его хвост себе на кулак.
        — Дяденька,  — взмолился бесенок, хватаясь за хвост лапами,  — отпусти! Чего я тебе плохого сделал?
        — Ничего,  — ехидно прищурился Мор,  — но чтобы у тебя не было соблазна, я подержу немножко тебя за хвост! Тебя как зовут?
        — Кро-о-о-к,  — жалобно проблеял бесенок.
        — Так вот, Крок,  — сквозь зубы предупредил Мор,  — вздумаешь меня обмануть или подшутить — останешься без хвоста! Понял?
        — Понял!  — живо отозвался бесенок, видимо сообразив, что сопротивляться бесполезно.
        — Ты давно живешь в этом болоте?
        — Сколько себя помню,  — пискнул бесенок.  — А вообще-то я нигде больше и не был!  — на всякий случай признался он.
        — Ну а здесь ты часто бывал?  — свободной рукой Мор стукнул по скале, скрывающей проход в Пекло.
        — Часто-часто!  — испуганно закивал головой бесенок.
        — Ты видел хоть раз, чтобы в этой скале открывалась дверь?  — Мор резко дернул бесенка за хвост.  — Отвечай!  — он начал нервничать.
        — Ой!  — подпрыгнул бесенок.  — Ни разу не видел! Но я могу спросить у дедушки, он у меня все знает!  — скороговоркой затараторил бесенок.  — Деда! Деда!!!  — тонко закричал он в густой туман.
        — А ну тихо!  — рявкнул Мор.
        Но он опоздал — тягучая болотная жижа забурлила и дохнула зловонием. Слизь расступилась, и на берег вышел старый болотный бес. Мор скользнул по нему оценивающим взглядом:
        — Да, такого просто так не запугаешь и хвост на кулак не намотаешь!
        Тело старого беса было покрыто прочными роговыми пластинами, перепончатые лапы топорщились аршинными крючковатыми когтями, с крепких клыков стекала на грудь то ли болотная слизь, то ли слюна. Бес вращал маленькими злобными глазками и раздраженно тряс рогатой головой. Хлестнув себя по боку голым чешуйчатым хвостом, бес хищно ощерился, наклонил голову, выставив вперед острые изогнутые рога. Мор не сомневался, что этими рогами бес сможет пробить даже прочный булатный панцирь.
        — Отпусти!  — потребовал бес, еще раз нервно хлестнув себя хвостом. Мор успел заметить, что хвост противника заканчивался кривым жалом, скорее всего ядовитым.
        — Что взамен?  — невозмутимо спросил Мор, показывая всем своим видом, что мощное вооружение противника его нисколько не пугает.
        — Все, что я в силах выполнить!  — неохотно выдавил бес.
        — Мне нужен проход в Пекло!
        — Его здесь давно нет!  — ответил бес.  — Он запечатан — болото сохнет от пекельного жара! Кракен приказал…
        — Тогда укажи мне другую дорогу!  — перебил беса Мор.  — Иначе я сверну этому сопляку шею!
        Отпустив хвост бесенка, Мор схватил внучка за маленькие рожки.
        — Хорошо! Я покажу тебе новый проход, только отпусти внука!
        — Клянись своим хозяином, что не обманешь!  — потребовал Мор.
        — Клянусь Великим Кракеном, что не обману!  — торжественно принес клятву старый болотник.
        — И не тронешь меня до конца пути,  — подсказал Мор, приподнимая бесенка за рога.
        Бес недовольно рыкнул, но все же выдавил:
        — И не трону тебя до конца пути!
        — Вот так-то лучше!  — обрадовано произнес Мор, опуская бесенка.
        Тот не оглядываясь, нырнул тягучую гнойную массу. Бес проводил внука долгим взглядом и, наконец, вновь повернулся к Мору.
        — Идем!  — рявкнул он и пошлепал вдоль берега.
        — Мор не стал спускаться к самой жиже, а пошел вслед за бесом по краю каменной гряды.
        Идти пришлось долго. Наконец путь Мору преградил высокий утес далеко выдающийся в болото и теряющийся в густом тумане. Демон поднял голову — вершина утеса скрывалась за черными тучами.
        — Нужно плыть!  — мерзко ухмыляясь, произнес бес.
        — Ах ты…
        — Об этом договора не было!  — парировал старый хитрец.  — Я говорил — проведу и не трону! Вот я и веду! И не трогаю! А хочешь, можешь перелететь, я подожду с той стороны.
        Мор выругался сквозь сжатые зубы, хоть болотный смрад и не причинял ему вреда, продержаться долго в ядовитом чреве болота ему будет не под силу. Тут могут выжить только болотные твари.
        — Жди с той стороны!  — приказал Мор.
        — Сколько? Ехидно спросил бес.  — Ждать вечно мы не договаривались! Три оборота Черного Глаза!
        Мор понял, что бес таки его провел — за три оборота ему не преодолеть этой горы. Но он не подал вида:
        — Хорошо! Три оборота! Если я не приду к указанному сроку, можешь считать себя свободным от клятвы!

* * *

        Мор карабкался вверх, ломая ногти и из последних сил цепляясь за острые камни. Он знал, что не успевает — Черный Глаз преисподней уже сделал два полных оборота, а вершины все еще не видно. Жаль, что ему он не в силах обернуться какой-нибудь крылатой тварью и перемахнуть гору — века забвения не проходят бесследно. Когда еще удастся достичь той ступени могущества, что имел в далеком прошлом. Возможно, все не так плохо, как кажется…
        От мрачных мыслей Мора отвлекли гулкие удары — какой-то неведомый молотобоец заставлял содрогаться горы.
        — Неужели до сих пор трудится?  — удивился Мор.  — Вот же живучее племя! Титаны!  — с ноткой восхищения произнес Мор.  — Да, раньше старик Род не жалел даров для своих созданий — первым отсыпал щедрой рукой силушки! Боги, что появились позже, похлипче были, похлипче, но хитрее! Недаром титанов уж и не осталось: те, кто избежал Тартара, не был убит подлым ударом в спину, постепенно вымерли сами. Взять того же Святогора, его вовсе Земля носить отказалась! А противные людишки так и вовсе ошибка выжившего из ума старика! Но надо признать, что эти последыши превзошли в хитрости и вероломности даже бессмертных богов! Голь на хитрости богата, как они сами и говорят…
        Мор в ярости скрипнул зубами, вспомнив, как провела его Снежинка. Но ничего, он еще отомстит этим людишкам, он еще заставит их рвать друг другу глотки и жрать собственное дерьмо!
        Удары молотобойца постепенно набирали силу, с вершины горы скатывались вниз камни. С каждым ударом их становилось все больше и больше, Мор начал опасаться лавины. Наконец молотобоец так вдарил по своей наковальне, что камень не выдержал — скалу пересекла трещина. Мор подбежал к краю образовавшейся расселины и заглянул вниз. В далеко глубине бушевало неистовое пламя — вечный огонь преисподней, живительное тепло Кощного царства.
        — Что ж,  — решил демон,  — раз лучшей дороги к Ящеру не сыскать, будем использовать то, что само идет в руки!
        Он еще раз посмотрел вниз и решительно шагнул с багровую бездну. Жар на мгновение опалил его отвыкшее от пекельного жара тело, но вскоре боль отступила, оставив после себя лишь приятное покалывание. Но это не помогло Мору — летать он так и научился. Поверхность Кощного царства стремительно приближалась. Чудовищный удар выбил из легких демона воздух. Сознание стремительно покинуло его переломанное тело.

* * *

        Тихое тягучее пение выдернуло его из небытия. Было тепло и темно. Боли не было, лишь приятная истома разливалась по телу, он словно парил в небесах.
        — Зачем ты сделала это с ним, мать?  — произнес суровый мужской голос.
        Пение прекратилось.
        — Так было нужно!  — ответил дребезжащий старческий.
        — Кому нужно?  — допытывался мужской голос, показавшийся Мору смутно знакомым.  — Неужели ты думаешь, что этим сможешь изменить неизбежное?
        — Я ничего не думаю,  — прошелестела старуха,  — я делаю что должно! Если есть хоть один ш-шанс,  — старуха зашипела словно раздраженная змея,  — я его ис-с-спользую!
        — Но почему он, мать? Поч-чему?  — в раздраженный голос мужчины тоже начали закрадываться ядовитые змеиные нотки.
        — Он появился вовремя — мое зелье как раз поспело! Да и другой бы не выжил… А это твой… он крепкий!
        — Но ты дала ему такую силу, мать, такую силу!  — укоризненно произнес мужчина.  — Могла бы хоть со мной посоветоваться! У меня были планы на его счет…
        — Твои планы подош-ш-шдут!
        — Но сможет ли он распорядиться этим даром как следует?
        — Это уже твоя задача — рас-с-столковать ему… А сейчас разбей шшшкорлупу — он с-с-с-созрел!
        Весь разговор Мор лежал ни жив, ни мертв. Мужской голос несомненно принадлежал Ящеру — повелителю пекла, всесильному князю Кощного царства. А вот женский… Мор боялся даже предположить, что этот свистящий шепоток принадлежит легендарной Матери Змеихи, но, судя по почтению с которым с ней разговаривал сам Ящер, так оно и было. Это легендарное существо, породившее Ящера, от которой ведут род все гады, по слухам была одной из Первых, сотворенных Родом. Она — плоть от плоти самой Земли, недаром её сыну покоряются земные недра. Никто и никогда не знал, где находится убежище Матери Змеихи, Мор же вообще думал, что она давно уже окаменела в своих подземельях. Ан нет, старушка еще жива и вовсю помыкает неразумным (с её точки зрения) дитятей, который единолично правит подземным царством.
        Что-то громко хрустнуло, и темницу Мора залило кровавый светом. Он почувствовал, что легкость секунду назад наполнявшая его, куда-то исчезла. Если бы он мог в этот момент взглянуть на себя со стороны, он бы ужасно удивился: в остатках гигантского яйца, среди кровавой слизи и осколков толстой скорлупы беспомощно барахталась большая ящерица. Мор с трудом поднял большую голову на длинной тонкой шее, но не смог долго удержать её на весу. Голова шлепнулась обратно в сгустки крови.
        — Хорош!  — презрительно скривился худощавый мужчина средних лет.
        — Думаешь, ты лучше выглядел?  — язвительно фыркнула маленькая старушка, доставая маленького дракончика из скорлупы.
        — Ладно, не будем об этом!  — поспешно согласился Ящер.
        — То-то же!  — довольно отозвалась Мать Змеиха, бросая Мора в большой котел, в котором клокотала густая вонючая жижа.
        Змеиха вновь принялась что-то напевать, помешивая варево большой костяной ложкой. От этого свистящего пения Мора пронзала нестерпимая боль, которая странным образом доставляла ему наслаждение. Огонь под костром то вздымался до высокого потолка пещеры, то опадал. Старуха пела долго, а Ящер все это время стоял тихо неподалеку и наблюдал за действиями матери. Змеиха задействовала настолько сильные чары, о которых Ящер даже и не подозревал. Она тянула силы из самого сердца земли, посредством магического огня. Ящер ощутимо чувствовал присутствие этих, что постепенно концентрировались в котле и впитывались новообращенным Змеем. Наконец старуха закончила петь, и опустила руки. Её дряблая морщинистая кожа стала стремительно разглаживаться, а тело раздуваться. Вдруг кожа лопнула, под ней проступили роговые чешуйки. Тело старухи удлинялось. Свободное пространство пещеры стремительно уменьшалось.
        — Такой ты мне нравишься больше!  — восхищенно произнес Ящер, разглядывая свернувшееся на полу пещеры чудовище.
        Мать Змеиха довольно свистнула и в один глоток осушила содержимое котла. Затем облизала лиловым раздвоенным языком молодого дракончика и подвинула его чудовищной лапой Ящеру.
        Дело с-с-сделано!  — прошипела она, сквозь ряд острых игольчатых зубов, усеивающих жуткую пасть.  — Иди — я х-х-хоссю отдош-ш-ш-нуть!
        Чудовищное тело обернулось вокруг столба огня, бьющего из недр земли. Огромные фасеточные глаза затянулись мутной пеленой.

* * *

        Напротив большого грубо вырубленного прямо в скале камина на вычурном костяном троне восседал щуплый плешивый человек. Пламя, ревевшее в камине, не нуждалось в пище, оно шло из неведомых даже Матери Змеихи потаенных глубин земли, даруя повелителю Кощного царства потоки своей магической силы. В тронной пещере Ящера было нестерпимо жарко, оно и понятно в Пекле не бывает холодно, но повелитель подземелий зябко подергивал узкими плечами — его знобило. Возле камина на голом каменном полу неподвижно лежал Мор. Ящер уже давно вернул ему человеческое тело и теперь ждал, когда его бывший подручный очнется от чародейного сна. Наконец Мор зашевелился и открыл глаза. Взгляды бывшего слуги и хозяина перекрестились — Мор рывком поднялся на ноги и тут же упал на колени.
        — Повелитель!  — Мор склонил голову перед Ящером.
        — Поднимись,  — вяло взмахнув рукой произнес Мор.  — Мы ж с тобой теперь,  — он криво усмехнулся,  — вроде как сродственники.
        Мор непонимающе уставился на повелителя. Ящер выглядел уставшим и жалким, хотя это ощущение могло быть обманчивым — могущественный повелитель Пекла любил невзрачные человеческие личины.
        — Ты теперь из рода Змея,  — бесцветным голосом продолжал Ящер.  — Древнего рода! Ты удостоился большой чести, последний раз этой чести удостаивался,  — Ящер задумался,  — некто Тугарин. Но он не оправдал наших надежд…  — Ящер помедлил.  — Надеюсь, что с тобой такого не случится! Из нашего древнего рода нас осталось немного. Это высокая честь, помни об этом!
        — Чем же я заслужил такое право?  — не поднимаясь с колен, спросил Мор.
        — Это все мать,  — нехотя ответил Ящер,  — она считает, что ты сможешь переломить ход событий, направить его в нужную сторону… Те силы, которые она применила для твоего перерождения… я даже не знал, что такое возможно… Тугарин просто получил поддержку, а ты стал Змеем, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Конечно, чтобы стать истинным Змеем нужно время, которого нет! Но мать постаралась компенсировать недостаток времени силой, которой накачала тебя под завязку! Не подведи, братец!
        — Что, что я должен сделать, чтобы оправдать такое доверие?  — с жаром воскликнул Мор. Он даже и не мечтал о такой удаче — породниться с семейством Змеев! Да он из шкуры вылезет, чтобы угодить Ящеру и Матери Змеихи.
        — Сядь,  — приказал Ящер, взмахнув рукой.
        Подле Мора возникло большое кресло, украшенное переплетающимися гадами. Мор послушно уселся на его краешек.
        — Тебя долго не было,  — издалека начал Ящер,  — за это время мир изменился. Появился новый неведомый бог, который задался целью стереть нас с лица земли. Вместо силы, он проповедует кротость, смирение и рабскую покорность судьбе. Его сын даже умер на кресте…
        — Крест?  — воскликнул Мор, в запальчивости перебив повелителя.  — Видел я жрецов этого бога! В них нет ни капли силы! Я расправился с ними играючи, а их покровитель даже не вступился!
        — Так и есть,  — согласился Ящер,  — он не любит показываться своей пастве. Но вместе с тем он теснит нас. Он отказывает нам в существовании! В его храмах нет места другим богам! Мать считает, что если мы не переломим ситуацию, нам останутся считанные столетия, а может и того меньше!
        — Но почему я?
        — Несмотря на то, что ты служил мне, ты был вхож и в небесные чертоги! Ты повелевал смертными и делал это неплохо! Мне же путь наверх давно заказан,  — Ящер в бессилии скрипнул зубами. Тот памятный случай, когда его запряг в плуг простой смертный, пускай даже и приобретший в последствии божественность, до сих пор не давал Ящеру покоя.
        — Что я должен сделать?
        — Перво-наперво нужно объяснить другим богам, чем опасен для нас этот новый. Многие не понимают серьезности момента! В ирие сейчас верховодит Перун, недалекий в общем-то вояка, но силен, чертовски силен! Ах да,  — вспомнил Ящер,  — тебя же долго не было, он потеснил Велеса. Но старик давно не в обиде на Перуна — ему за глаза хватает своей навьей вотчина, да и на земле его до сих пор почитают! С Велесом можешь не встречаться — он на нашей стороне. Да,  — вдруг опомнился Ящер,  — я слышал ты взял под свое крыло печенегов. Похвально! Я не знаю, куда смотрят их боги — магическое пространство гудит от возмущения. Жертвенная кровь в твою честь льется рекой! Только так я смог почувствовать твою ауру. Нам не помешает поклонение новых народов! И еще, попытайся найти Марену, её помощь нам бы тоже не помешала. Иди, и постарайся выполнить то, что должно!
        — Повелитель, у меня небольшая просьба…
        — Говори,  — милостиво разрешил Ящер.
        — Дозволь сначала мне вернуть свой меч. Это не займет много времени,  — поспешно добавил он.
        — Хорошо, это оружие может пригодиться в решающей битве. Только не медли! От этого зависит наша дальнейшая судьба!

* * *

        Дорога к жилищу Гермионы оказалась долгой и трудной. Хоть девушка и старалась выбрать путь полегче, но парням, выросшим на равнине, приходилось туго. Они старались не обращать внимания на сбитые в кровь локти и колени, сломанные ногти и пришедшую в негодность обувку. Но они улыбались сквозь стиснутые зубы, не желая ударить перед Гермионой лицом в грязь. Девушка же легко взбиралась по скалам, порхала с камня на камень, словно у нее до сих пор были крылья. Наконец на обширном высокогорном плато, что находилось много выше грозовых навьих туч, Гермиона остановилась.
        — Я живу вон там.
        Вдалеке виднелся темный провал пещеры. По мере приближения к ней становилось ясно, что здесь живут отнюдь не карлики. По величине вход в пещеру мог поспорить даже с Золотыми Киевскими вратами.
        — Ого!  — присвистнул Кожемяка, когда они приблизились к пещере.
        — Моя мать — великанша,  — напомнила ему Гермиона,  — да и братья ей под стать!
        — Какие братья?  — удивился Морозко.
        — Нет,  — успокоила его девушка, догадавшись с полуслова,  — Гарм до сих пор на цепи, Ермунганд — в мировом океане. Это старшие. А ест еще и младшие.
        — Как же ты живешь среди них,  — прослезился Кожемяка,  — ведь и раздавить могут по недогляду, или слопать спросонок!
        — Ничего!  — весело подмигнула Никите Гермиона, ей пришелся по душе этот крепкий русоволосый паренек.  — Я привыкшая! Ладно, чего мы стоим? Заходите!
        Вход в пещеру был занавешен огромной шкурой с густым длинным мехом. Морозко провел рукой по жесткому ворсу и присмотрелся к шкуре повнимательнее:
        — Это где ж такие звери водятся? Она ж без единого шва!
        — Это индрик,  — пояснила девушка,  — мать убила его давным-давно. Сейчас они здесь больше не водятся — ушли глубже под землю. Там им никто не трогает.
        — Неужели в Тартар?
        — Нет, мать говорит еще глубже. Она жалеет об этом, говорит, их мясо было вкусным.
        — Эх,  — горестно сглотнул слюну Кожемяка,  — нам бы тоже перекусить не мешало бы!
        — Я сейчас посмотрю,  — засуетилась девушка,  — может быть, еще что-то осталось!
        Она откинула шкуру и вприпрыжку забежала в пещеру. Парни вошли следом.
        — Смотри,  — улыбнулся Морозко,  — как девчонка для тебя старается!
        — Это почему же то для меня?  — спросил, краснея, Никита.
        — А ты разве не замечаешь?  — подначил друга Морозко.  — От меня, брат, не скроешь, я ведь волхв, хоть и не доученный! Я по глазам вижу, да по кончикам ушей! То-то они у тебя краской налились!
        Кожемяка не обращал на колкости Морозки внимания, Гермиона действительно пришлась ему по сердцу, и не замечать этого мог только слепой.
        — А нас твоя мамаша не слопает?  — нервно хихикнул Кожемяка, переводя разговор в другое русло.  — Или братишки?
        — Да вы не бойтесь — матери нет дома!  — успокоила его девушка.  — А когда придет, что-нибудь придумаем! А сейчас давайте есть, я нашла тут немножко мяса. Он ко дну котла прилип — его мать с братьями и не заметили.
        На большой грубой глиняной чаше лежал огромный кусок вареного мяса, таким можно было накормить десяток богатырей.
        — Ничего себе, маленький!  — натужно рассмеялся Никита, представив, сколько же мяса нужно для того, чтобы насытить родню Гермионы.  — Сколь же они зараз съесть могут?
        — Ты, Никита, для них на один зубок!  — ехидно прищурился Морозко.
        — Ну а ты на другой!  — вернул Кожемяка той же монетой.
        — Слушай, Гермона, а она у тебя человечину ест?  — не унимался Кожемяка.
        — Ест,  — со вздохом ответила девушка.  — Но я что-нибудь придумаю. А вы ешьте, ешьте!
        — Да чего-то кусок в горло не лезет!  — честно признался Никита.  — Как подумаю, что твоя мамаша с братьями заявится, так и все опускается!
        — Да, с этим надо что-то делать!  — согласился Морозко.  — Если ничего не придумаем, то нам лучше будет уйти!
        — А я, кажется, придумала! Слушайте, что нужно сделать…

* * *

        Когда парни заглушили приступы голода, они стали с интересом разглядывать окружающую их обстановку.
        — Как же ты, бедная, тут живешь?  — Кожемяка с недоумением развел руками.  — У нас самый распоследний селянин живет богаче!
        Обстановка в пещере Ангброды была убогой: в центре, прямо на каменном полу был сложен огромный очаг, дым от которого закоптил все стены. При малейшем дуновении ветерка откуда-то сверху сыпалась сажа. Из мебели только грубый стол из неошкуренных бревен и стулья. Спала Агброда с сыновьями прямо на полу пещеры, используя вместо подстилки жижкий кустарник, выдранный с корнем.
        — Да и неловко здесь,  — продолжил Никита,  — все такое большое!
        — А меня есть здесь уютное гнездышко!  — похвасталась Гермиона.  — Пойдемте, покажу!
        Она повела парней в дальний угол пещеры. В полутемной глубине скрывалась еще одна маленькая пещерка, занавешенная шкурой.
        — Вот здесь я и живу,  — с гордостью сказала девушка.  — Мать меня здесь не раздавит, да и братья не пролезут.
        — А тут хорошо, даже зеркало есть!  — улыбнулся Кожемяка, оглядывая небольшую природную комнатку. Сквозь неровный пролом в стене в пещерку попадало немного света, так что её обстановку парни смогли разглядеть без труда: аккуратный столик, пара табуреток, даже занавески на кривобоком окошке, вот только вместо кровати большая охапка душистой соломы.
        — Откуда это?  — спросил Никита, указывая на небогатую мебель.
        — Это я сама сделала! А это окно братья пробили по моей просьбе: иногда в пещере так воняет,  — она скривила свой вздернутый носик.  — А так свежий воздух и ветерок. Располагайтесь,  — пригласила она парней, указав на охапку сухой травы, заменяющей кровать,  — вам нужно отдохнуть!
        — Эт точно!  — согласился Кожемяка, падая на душистую подстилку.  — Постой, а ты как же?
        — А я привычная!  — задорно ответила Гермиона.  — Отдыхайте, а то скоро мать с братьями явится!
        Морозко примостился рядом с другом. Парни заснули мгновенно.

* * *

        Проснулся Морозко оттого, что земля ощутимо подрагивала.
        — Землетрясение!  — мелькнула спросонья шальная мысль.
        Он толкнул локтем Кожемяку и вскочил на ноги.
        — А? Что?  — переполошился Никита.
        — Тихо!  — шикнул Морозко, зажимая рот Кожемяки.  — Мать Гермионы вернулаксь!
        Никита мгновенно затих и Морозко отпустил его.
        — Чуть не задушил, паразит!  — обвиняюще прошептал Никита.
        — Т-с-с!  — поднес палец ко рту Морозко.  — Не дай бог, нас услышат раньше времени!
        Он слегка отодвинул закрывающую вход шкуру — пещера Ангброды была как на ладони. Дрожь земли нарастала — к пещере приближался кто-то очень большой.
        — Ого! Топочут громче, чем слоны!  — возбужденно прошептал Кожемяка.
        Увидев непонимающий взгляд друга, он пояснил:
        — Это звери такие, я их в Царьграде видел. Огромные, лысые, вместо ног бревна…
        — Тихо!  — вновь оборвал его Морозко — в пещеру ввалилась великанша.
        Ангброда понял Морозко. То, что вошедший — женщина было видно по отвисшим гигантским грудям с большими темно-коричневыми сосками. На массивных бедрах великанш болталась лишь потрепанная шкура — вот вся нехитрая одежка. На плече Ангброда играючи несла тушу огромного медведя. Сбросив добычу у очага, великанша рухнула на свою подстилку. Земля содрогнулась.
        — Ох, и устала же я сегодня!  — невнятно проревела Ангроба — торчавшие изо рта массивные желтые клыки мешали нормальной членораздельной речи.
        Великанша почесала рукой грубые пятки.
        — Все ноги сбила пока нашла приличную жратву!  — сказала она суетившейся вокруг нее дочери.  — Зверья становится все меньше и меньше! Этого медведя я придавила возле самого Медного Леса!
        — Но он же заповедный!  — испуганно ахнула Гермиона.
        — Я сказала: возле!  — проревела Ангроба.  — Но если так будет продолжаться и дальше…
        Неожиданно великанша принюхалась:
        — Запах какой-то странный! Знакомый, только никак вспомнить не могу!
        — Хм,  — притворно хмыкнула девушка,  — что-то я ничего такого не замечаю.
        — Да откуда тебе знать,  — расхохоталась Ангороба,  — ты ж его никогда не нюхала! Это запах… живой человечины!!! Как давно я не ела сладенького мясца…
        — Мама, откуда здесь живая человечина?
        — И правда, откуда?  — Ангроба почесала немытой пятерней спутанные космы.  — Это, наверное, медвежья кровь напомнила мне…
        Девушка сделала незаметный знак парням — будьте готовы!
        — Пора!  — шепнул Морозко.  — Раз, два, побежали!
        Они стремглав выскочили из маленькой пещерки Гермионы и сломя голову понеслись к развалившейся на полу огромной туше. Никита с ходу заскочил на волосатое колено Агброды, едва не запутался в её набедренной повязке, пробежал по дряблому животу и двумя руками схватился за левую грудь. Морозко не отстал от товарища — оттолкнувшись посохом от земли, он сразу взлетел широкое, словно поляна для двобоя, пузо великанши. Ухватив свободную грудь, Морозко, преодолевая отвращение, присосался к ней. Все оказалось не так уж плохо — молоко великанши было терпким, но вкусным и пьянило не хуже скисшего кобыльего молока.
        — А молочко-то ничего себе!  — словно жеребец заржал захмелевший Никита.
        — Это еще что за мелюзга?  — наконец опомнилась Анброда.
        Нападение друзей было настолько стремительным, что великанша до сих пор лишь беспомощно лупала глазами. Наконец она сжала парней в кулаках и попыталась оторвать их от груди. Морозко отцепился сразу, а подвыпивший Кожемяка прижался к груди всем телом.
        — Еще глоточ-ик!  — сказал он, икая.
        — Вот присосался, кровопивец!  — изумленно сказала Ангброда.
        Она поднесла кулак с Морозкой поближе к глазам.
        — Человек!  — все еще не веря в случившееся, прошептала она.
        Кожа на лбу Ангробы собралась морщинами — великанша мучительно размышляла.
        — Живой! Гермиона!  — рявкнула она.  — Я же говорила: чую человечину!
        Она обнажила в улыбке аршинные клыки.
        — На обед сегодня будет сладенькое!
        Великанша открыла рот, намереваясь откусить Морозке голову.
        — Мама!  — истошно завизжала Гермиона.  — Нет! Нельзя его есть!
        — Чего тебе?  — недовольно хрюкнула Агброда.
        — Они пили твое молоко! Теперь они — твои молочные сыновья! А родственников есть нельзя!
        — Вот незадача,  — огорчилась великанша, плотоядно оглядывая парня,  — а ведь он такой вкусненький. А этого?
        Она указала на Кожемяку, который продолжал накачиваться пьянящим молоком.
        — И этого тоже! Нельзя есть сыновей, даже молочных!
        Ангброда обиженно засопела, словно ребенок у которого отняли любимую игрушку, но осторожно поставила Морозку на пол.
        — Да не расстраивайся ты, мам,  — попыталась утешить её Гермиона,  — добудешь еще себе лакомство!
        — Как же,  — проворчала великанша,  — тут одни только бесплотные души водятся! В кои-то веки живых человечков занесло, и те в родственники набились! Ты бы, сына, отцепился бы!  — Ангброда грубо дернула Кожемяку.
        Никита, осоловев от выпитого молока, на этот раз легко отлепился от груди.
        — Ладно, живите,  — милостиво разрешила великанша,  — только под ногами не путайтесь! И спросонья мне под руку не подворачивайтесь — не посмотрю, что сынки! Проглочу!
        — Спасибо, мама, за з-заботу, з-за ласку!  — заплетающимся языком сказал Никита.  — Пойдем, Морозко, полежим немножко!
        Его ноги подломились, и он ткнулся лицом в дряблый бок Ангробы.

* * *

        — Ну что, отдохнули?  — спросила Гермиона выспавшихся парней.
        — Эх,  — потянулся Кожемяка.  — Спал как бревно!
        — Ну и напился ты вчера, Никита!  — прыснула в кулачок девушка.
        — Ничего не помню,  — пряча глаза, признался Кожемяка.  — Никогда не думал, что великанское молоко так в голову шибает! А чего было-то?
        — Ой, чего было! Чего было!  — сверкнув глазками, лукаво произнесла Гермиона.
        — Чего было?  — нетерпеливо заерзал Никита.  — Неужто чего натворил?
        — Да не то, чтобы натворил,  — усмехнулся Морозко,  — только…
        — Да не томи!
        — Ты весь вечер приставал к Ангброде, называл её то мамой, то любимой тещей…
        — Кем?  — не поверил Кожемяка.  — Тещей?
        — Тещей, тещей!  — заверил его Морозко.  — Сказал, что жить без Гермоны не можешь, что здесь она пропадет. А ты увезешь её в Киев, ну и все такое прочее… Все время лез к Ангброде целоваться, пел, плясал! Насилу тебя уложили!
        От таких откровений Никиту прошиб пот.
        — А чего,  — после некоторого молчания сказал он, не поднимая глаз,  — что у трезвого на уме, у пьяного на языке.
        Он поднял голову и посмотрел в темные завораживающие глаза Гермионы.
        — Люба ты мне!  — чуть дрожащим голосом произнес он.  — Я и вправду на тебе жениться хочу! Ладу беру в свидетели — никогда и никого я не встречал прекраснее!
        Щеки Гермионы заалели.
        — И ты мне люб!  — смущаясь произнесла она.  — Только разные мы! Не быть нам вместе!
        — Я все сделаю для того, чтобы мы стали неразлучны! До самого Ирия дойду!
        — Ты сперва отсюда выберись!  — остудил друга Морозко.
        — Выберемся! И даже Ящер меня теперь не остановит!
        — А при чем здесь Ящер?  — вдруг спросила девушка.
        — Как при чем?  — не понял Кожемяка.  — Он же повелитель навьего царства!
        — Ящер — князь Пекла и повелитель Кощных палат. В Нави правит Велес!
        — Кто?  — в один голос воскликнули парни.
        — Велес,  — повторила Гермиона.  — А вы что не знали?
        — Какой же я дурак!  — хлопнув себя по лбу, воскликнул Морозко.  — Ведь знал же!
        — Нужно его найти,  — решительно сказал Кожемяка,  — он поможет! Не может не помочь. Как его найти?
        — Чертоги Велеса за Медным лесом,  — ответила девушка,  — но нам, великанам туда ходить заказано!
        — Проводишь нас?
        — Провожу,  — согласилась девушка.
        — Вот здорово!  — обрадовался Никита.  — Только ты обо мне не забывай — я тебя отсюда все равно заберу в светлый терем! Не место тебе в этой пещере! Клянусь Велесом!
        Едва друзья появились перед Ангбродой, великанша громко расхохоталась:
        — А-а-а зятек-женишок проснулся! Поцелуй маменьку в щечку! Не забоишься на трезвую-то голову?  — она сверкнула жуткими клыками.
        — А я и не отказываюсь!  — решительно крикнул Кожемяка.  — По нраву мне твоя дочь, Ангброда! Отдай её мне!
        — Не для того я её растила,  — рявкнула в ответ великанша,  — чтобы просто так отдать первому встречному-поперечному! Каков выкуп?
        — Пока никакого! Но я еще вернусь!  — запальчиво ответил Кожемяка.
        — Вот тогда и поговорим,  — проворчала великанша.  — А пока откушайте на дорожку, сынки!

* * *

        До Медного леса друзья добрались на удивление быстро — проголодавшаяся Ангброда, не дождавшаяся к обеду сыновей, донесла парней на своих плечах. Лес действительно казался медным, именно такого оттенка листва преобладала в этом лесу. У границы леса великанша остановилась.
        — Дальше нам нельзя!  — проревела она, осторожно опуская парней на землю.  — Топайте дальше сами! Авось выживите! Даже жалко с вами расставаться — смешные вы, козявки! Бывайте!
        Она неспешно пошла в обратную сторону. Рядом опустилась на землю большая птица, что вновь превратилась в прекрасную девушку.
        — Гермиона!
        — Никита!
        Двое влюбленных стояли друг против друга.
        — Я обязательно вернусь за тобой,  — прошептал Кожемяка.
        — Я знаю,  — ответила девушка.
        Морозко отошел в сторонку, чтобы не мешать им, и принялся внимательно разглядывать Медный лес. В основном здесь росли хвойные деревья: ели, сосны, кедры. Но их колючки были рыжими, словно засохшими.
        — Наверное, в навьем царстве не бывает живой зелени,  — подумалось Морозке.  — Только асфоделы. Остальное такое же неживое, как и все вокруг. Мертвое — мертвым, живое — живым. Так учил Силиверст. Эх, дед-дед, хорошо, что ты в Ирие. Здесь так мрачно!
        Никита наконец распрощался с Гермионой и друзья отправились на поиски потайных чертогов Велеса. Девушка стояла у границы леса и махала им вслед, по её щекам текли горькие слезы расставания. Кожемяка постоянно оглядывался назад, пока любимую не скрыли густые заросли. Никита что-то бубнил себе под нос. Морозко прислушался.
        — Я все равно её отсюда заберу! Вернусь, обязательно вернусь!  — как заведенный твердил Кожемяка.
        — Не горюй, Никита!  — Морозко обнял друга за плечи.  — Вместе мы любую беду осилим! Отсюда выберемся, рог добудем и за Гермионой вернемся! Глядишь, после всего сделанного Белоян нам пособит!
        — Точно!  — повеселел Никита.  — А ты со мной…
        — С тобой, с тобой,  — опередил Морозко,  — мы же друзья!
        — Морозко… ты… ты…  — задохнулся от нахлынувших чувств Кожемяка.
        — Ладно тебе,  — смутился Морозко,  — ты для меня тоже самое сейчас делаешь! Рог-то добывать вместе идем!
        Дурное настроение Кожемяки вмиг улетучилось, он даже начал насвистывать какую-то веселую мелодию. Они незаметно углубились в самую лесную чашу. Деревья раздались вширь, их мощные ветви заслонили черное навье небо. Толстый ковер опавших рыжих иголок глушил шаги. Тишина. Не поют птицы. Здесь все словно вымерло, застыло в тягучем безмолвии. Даже ветра нет.
        — Стой!  — Морозко прислушался.  — Мне кажется, где-то лошадь заржала!
        — Да ну,  — махнул рукой Кожемяка,  — откуда здесь лошади?
        — Ну, медведей откуда-то Ангброда таскала?
        — То медведи, а то — лошади!  — не сдавался Кожемяка.
        Где-то недалеко вновь раздалось конское ржание.
        — Слышал?
        — Слышал, точно ржет,  — согласился Никита.  — Пойдем, поглядим?
        — Пойдем. Только ты не высовывайся,  — предупредил Морозко,  — мало ли чего! Для начала незаметно из кустов поглядим.
        Осторожно ступая, они пошли на звук конского ржания. По мере приближения становилось ясно — через лес ломится большой отряд. Стараясь остаться незамеченными, друзья хорошо осмотрели его из прикрытия. В отряде было человек двадцать — тридцать. Предводитель в потускневшем медном шлеме с большим гребнем ехал впереди отряда на белом коне. За ним следовали воины в коротких юбках и таких же позеленевших от времени шлемах. Мечи воинов также были медными.
        — Фервидий,  — воскликнул вдруг один из бойцов,  — доколе мы будем бродить по этому проклятому варварскому лесу?
        — Такова воля богов!  — не оборачиваясь, ответил предводитель.  — Возможно — вечность!
        — Чем, чем мы прогневили их?  — зароптали воины.
        Но предводитель не ответил.
        — Вперед!  — пришпорил он жеребца.  — Или мы не мужчины?
        — Это же ромеи!  — пораженно прошептал Кожемяка.  — Откуда они здесь?
        — И почему мы понимаем их?  — удивился Морозко.
        — А потому,  — произнес дребезжащий голос за их спиной,  — в этом лесу всякая тварь понимает друг друга!
        Друзья испуганно обернулись. Возле них, нагруженный вязанкой сушняка, стоял, опираясь на кривую суковатую палку, сгорбленный бородатый старик.
        — Исполать тебе, старче!  — не растерялся Морозко.  — Ну и напугал же ты нас!
        — Да я гляжу, на пугливых вы не похожи!  — хитро прищурился старик, тряхнув бородой забитой сосновыми иголками.  — Вот и решил разъяснить вам, что к чему. А что ромеи здесь бродят — не беда, они почитай уж боле тыщи годов здесь круги нарезают. К этому лесу незримой пуповиной приросли — до скончания мира им тут ходить положено.
        — Кем положено?  — спросил Кожемяка.
        — Да я уж и не упомню,  — отмахнулся старик,  — дела давние! А вот вы чего здесь потеряли?
        — Нам к Велесу нужно!  — не таясь, ответил Кожемяка.
        — Прямо к самому Велесу,  — не поверил старик.  — А вы то ему нужны?
        — Да он о нас, в общем-то, и не знает,  — смутился Никита.  — Только нам его помощь очень нужна!
        — А вы думаете, что он вам вот так возьмет и поможет? За просто так?
        — Как это за просто так?  — возмутился Кожемяка.  — Мы с батей ему постоянно требы приносим! И по праздникам и по будням! А недавеча на Подоле ему столб обновили, так что сейчас он побогаче самого Перунова столба на горе!
        — Ну не знаю,  — развел руками старик,  — лучше вы мне, братцы, помогите дровишки до дому донести. А то дорога дальняя — притомился я!
        — А чего это ты, дед, дрова на себе через весь лес таскаешь?  — удивился Никита.  — Возле дома нарубить не мог?
        — Так лес этот заповедный,  — старичок скорчил кислую физиономию,  — запрещает Велес в нем дрова рубить! Вот и приходиться таскать незнамо откуда! А я стар уж для таких подвигов.
        — Поможем, старику, а, Никита?
        Морозко сдернул с немощных плеч вязанку и закинул за спину. Старик вздохнул с облегчением, распрямляя сгорбленную спину.
        — Поможем,  — согласился Кожемяка.  — А ты, дед, знаешь, где чертоги Влесовы?
        — Бывал пару раз, только не каждому они открываются!
        — Проведешь? В долгу не останемся!  — заверил Кожемяка.
        — Проведу,  — хитро ответил старик,  — только вязаночку до дому донесите! А то далеко мне идти! Ох, далеко!
        Парни переглянулись:
        — Взялся за гуж,  — сказал Никита,  — тащи и молчи!
        — Вот и ладненько,  — потер старичок ладошки.  — А нет ли у вас, ребятки, чего-нибудь перекусить? С утра маковой росинки во рту не было!
        — Только мяса немного,  — развел руками Никита,  — и то Ангброда не доела! Если не побрезуешь…
        — Великанша что ли?  — спросил старик.  — А как она самих-то вас не съела? Очень она человеческое мясцо уважает.
        — Да мы у нее теперь в сынах молочных ходим!  — гордо сказал Никита.
        Старик удивленно приподнял одну бровь:
        — Обхитрили старуху?
        — Был дело,  — согласился Кожемяка.
        — Молодцы!  — воскликнул старик, разворачивая тряпицу с завернутым в нее куском медвежатины.
        Старик поднес мясо ко рту, но откусывать не стал — принюхался.
        — Как посмели,  — вдруг громыхнул он,  — охотиться в заповедном лесу?!!!
        Старик поднялся на ноги, немощные плечи развернулись, налились силой. Он даже стал выше ростом. Борода встопорщилась, из нее мигом ссыпались наземь все застрявшие хвоинки. Суковатая кривая палка распрямилась, превратившись в ровный резной посох с навершием в виде змеиной головы. Глаза под кустистыми бровями метали молнии. Лес испуганно гудел.
        — Велес!  — изумленно прошептал Кожемяка, склоняя перед рассерженным богом голову.  — Не губи, отец родной! Всем мы тебе обязаны, но и на великанов не сердись! Сам посуди, чего им здесь жрать-то? Не со зла они, не по глупости, а для пропитания нарушили твою заповедь!
        Велес изумленно посмотрел на Никиту.
        — А тебе чего, что за них заступаешься?
        — Так они меня накормили, спать уложили, как гостя дорогого! Чего ж мне на них зло держать? А на дочери меньшой я жениться хочу!
        — Чего?  — Велес оторопел.  — Ты? На дочери Ангброды? Да все её дети — чудовища, каких свет не видывал?
        — Нет! Она для меня краше солнца ясного!
        Гнев Велеса внезапно прошел, лес вновь наполнился тишиной и покоем.
        — Вижу, что действительно любишь!  — сказал старый бог.  — Даже со мной спорить начал — не убоялся моего гнева! Чувствуется в тебе хорошая кровь!
        — Я — Кожемяка, сын Кожема…
        — То-то я гляжу у тебя сапоги из такой чудной кожи,  — перебил Никиту Велес.  — Ваша семейка когда-то мне большую услугу оказала! Я ничего не забыл!
        — Так и мы с тех пор в богатстве и почете,  — поклонился в пояс Кожемяка,  — спасибо тебе за ласку и заботу!
        Вес довольно усмехнулся в седые усы:
        — Да и вы меня всегда уважить могли: самые богатые требы, и про столб на Подоле правду ты молвил — добрый столб! Другим богам завидно!
        Велес властно взмахнул рукой. Лес расступился и перед друзьями возник чудный терем в три поверха, с резными балконами, витыми ажурными лестницами, петухами на крыше.
        — Вот это красота!  — воскликнули парни.
        — Таких мастеров, как у меня нет ни у кого! Всяк сюда рано или поздно попадет! Смерть она никого стороной не обходит!
        — А как же Ирий?  — спросил Морозко.  — Там, говорят, еще краше?
        — Ирий?  — переспросил Велес.  — Там хрусталь глаза режет! Думаешь, я просто так его Перуну уступил? Я хоть и стар, но сил своих не растерял! В меня всяк смертный верит и требы приносит! Просто устал я там,  — признался он,  — а здесь тишина и спокойствие! Ладно, пока я добрый,  — расщедрился бог,  — просите, чего хотите!
        — Нам бы на Буян остов попасть!  — попросил Морозко.
        — На Буян,  — задумался Велес,  — есть у меня одна тропка…



        Глава 20

        Развалившись на солнышке, младший ратник по прозвищу Колобок блаженствовал. Колобком его прозвали в отряде за маленький рост и склонность к полноте. "Своим видом ты позоришь доблестное звание дружинника!"  — частенько говаривал сотник Кочерга, заставляя Колобка бегать в полном доспехе вокруг заставы. Колобок бегал, но продолжал упрямо оставаться все таким же пухлым и рыхлым, чем вызывал откровенное недоумение Кочерги. Сегодняшний день был для Колобка счастливым: отец-командир нонче подался в Киев, а десятник Сологуб третьего дня проигрался Колобку в кости, поэтому с приказами к нему предпочитал не лезть, а то чего доброго ратник потребует вернуть долг — с монетой у десятника было туго. Да и в разъезд сегодня никто не выехал. Сотник, конечно, если узнает, будет зверски ругаться, но так это если узнает. Но ведь не скажет ему никто, а то выволочку получат все без исключения. Колобок сладко потянулся, положил под голову свернутую рулоном кольчугу, нарытую плащом, и закрыл глаза.
        — Баньку что ли истопить?  — размышлял он.  — Не,  — подумав, решил Колобок — шевелиться не хотелось,  — истоплю вечером. К тому же вечером должен появиться Кочерга с обозом. Провиянт привезет, а может и бочечку пивка прихватить догадается,  — размечтался Колобок.  — А с пивком в баньке париться намного приятсвенней!
        Колобок лежал, наслаждаясь тишиной. Ничто и никто не сможет сдвинуть его сегодня с этого райского места. Он вяло взмахнул рукой, отгоняя надоедливую муху. Какой-то неясный гул не давал Колобку полностью отключиться от окружающей действительности. Колобок приподнялся на локтях, прислушиваясь к гулу. Тот постепенно нарастал, уже и земля ощутимо подрагивала.
        — Словно большой табун лошадей несется!  — мелькнула в голове Колобка шальная мысль.  — Табун лошадей?!
        Колобок подскочил, словно ошпаренный, и опрометью кинулся к деревянной лестнице ведущей на смотровую площадку. Вид, открывшийся сверху, на секунду лишил ратника дара речи — неисчислимая орда степняков галопом приближалась к заставе!
        — Как же это?  — прошептал пораженный ратник.  — Ведь если б кто в разъезд пошел…  — Печенеги!!!  — визгливо заорал он, надрывая глотку.
        Из единственного, кроме баньки, домика на территории заставы, служившим дружинникам казармой, выскочил десятник Сологуб.
        — Чего орешь, словно тебя режут?  — прикрикнул он на Колобка.  — Делать нечего? Так я тебе работенку найду!  — развязно предупредил Сологуб подчиненного.
        — Печенеги!  — сипло повторил Колобок, указывая дрожащей рукой в степь.  — Много! Тьма-тьмущая!
        Десятник сразу подобрался, и куда только исчезла его нарочитая расхлябанность? Не долго думая, он ударил в тревожный колокол. Из казармы во двор выскочило все невеликое население заставы — два десятка дружинников. Хоть заставой и командовал сотник, однако под его рукой ходило всего лишь три десятка дружинников. Как назло десять человек Кочерга забрал в сопровождение продуктового обоза, оставив на заставе два десятка ратников. Сологуб взбежал по лестнице и изумленно присвистнул: не было конца и края многочисленному печенежскому воинству.
        — Зажигайте сигнальный костер!  — распорядился десятник.  — Наша первая задача предупредить! А уж все стальное потом! Давайте шевелитесь, сукины дети!  — гаркнул Сологуб.
        Через мгновение сигнальный костер пылал, столб дыма должны были заметить на соседних заставах и передать дальше по цепочке до самого Киева.
        — Быстрюк, седлай коня!  — крикнул воевода, вычленив из толпы щуплого дружинника.  — Докажи, что не зря тебя так прозвали! Седлай Каурого и Зубастика. Гони, коней не жалей — Владимир должен узнать обо всем, что здесь твориться как можно быстрее! Лис и Корень — помогите ему!
        К счастью для дружинников застава была выстроена грамотно — встроена в древнюю полосу укреплений, прозванную в народе Змиевыми валами. Кощунники баяли, что эти валы пропахал на запряженном в золотое ярмо Ящере сам Сварог, чтобы навсегда оградить неистовую степь от пахарей. Конечно, за долгие годы валы обветшали, и уже не выглядели столь же внушительно, как в древности. Но и они, согласно приказу сотника Кочерги, в районе вверенной ему заставы были поправлены. То есть по обе стороны заставы валы, насколько хватало глаз, были внушительным препятствием, которое печенеги не могли преодолеть с ходу.
        — Эти собаки о нас зубки-то поломают!  — довольно произнес сотник. Коней так просто через валы не провести! А обходить,  — сотник хохотнул,  — далековато будет! А если на заставу Дробыша наткнутся — у него народу поболе нашего будет! Слушай команду — продержаться как можно дольше! Там, глядишь, и Быстрюк до Киева доберется! Князь Владимир подмогу пришлет! А лучше бы пару-тройку богатырей,  — мечтательно произнес Кочерга,  — то-то они бы тут порядок навели! А сейчас на стены, засранцы! Заставу нужно удержать, во что бы это ни стало! И дай вам Род, струхнуть хоть на мгновение! Удавлю вот этими самыми руками!

* * *

        — Итак, подведем итоги,  — сказал воевода Волчий Хвост, выслушав доклады городских старшин,  — с такими запасами продовольствия мы сможем продержаться в осаде хоть целый год! Это радует! Как обстоят дела с водой?
        — Колодезной воды на всех хватит!  — отрапортовал боярин Боброк, после появления Волчьего Хвоста без долгих разговоров передавший воеводе бразды правления.  — Также починены и очищены заброшенные колодцы. Сам проверял!  — похвалился он.
        — Отлично!  — обрадовался воевода.  — Как настроение у городского ополчения?
        — Боевое!  — отозвался Боброк.  — Все вооружены и расставлены по местам! Конечно, это не богатыри и даже не дружинники, но, я думаю, справятся!
        — Младшая дружина поможет, там парни бравые… Горят желанием отомстить… Придется остудить некоторые горячие головы — сейчас главное продержаться!
        — Да,  — согласился Боброк,  — но это будет нелегко, даже со всеми запасами и колодцами!
        Воевода непонимающе посмотрел на боярина.
        — Толпы поселян вливаются в город,  — пояснил тот,  — как увидели сигнальные дымы с застав, так в город и хлынули! Мы можем захлебнуться в собственном дерьме!
        — Да это проблема,  — помрачнел Волчий Хвост.  — Ладно, чего-нибудь придумаем!
        В приоткрытую дверь заглянул стражник:
        — Воевода!
        — Что там еще?
        — Гонец с заставы Кочерги!
        — Давай его сюда!  — распорядился Волчий Хвост.
        В комнату переговоров вбежал запыхавшийся Быстрюк. Он быстро вычленил из присутствующих воеводу, и выпалил скороговоркой:
        — Дружинник Быстрюк, застава сотника Кочерги.
        Воевода махнул рукой:
        — К делу давай!
        — Печенеги!  — выдохнул Быстрюк.
        — Это я уже знаю! Дым видел!  — усмехнулся Волчий Хвост.  — Точно Чупрак сказал, и пяти дней не прошло!
        Быстрюк удивленно приподнял одну бровь — бормочущий сам с собой воевода показался ему странным.
        — Помощь нужна! Наши долго не продержатся — печенегов тьма, сосчитать невозможно!  — после секундного замешательства продолжил дружинник.  — Воевода срочно докладай князю — пусть пару — тройку богатырей пришлет!
        — Ты что, учить меня вздумал!  — грозно шевельнул усами Волчий Хвост.  — Что и кому докладать я и сам прекрасно знаю! Сколько человек на заставе?
        — Двадцать!  — гаркнул Быстрюк, вытягиваясь в струнку.  — Нет, девятнадцать я то уехал…
        — Почему так мало?  — изумился воевода.  — На заставе Кочерги должно быть три десятка дружинников!
        — Сам кочерга второго дня за провизией уехал! До сих пор не воротился! В сопровождение обоза он забрал десять человек!  — отрапортовал Быстрюк.
        — Плохо!  — выругался воевода.  — На богатырей надежды нет… Чувствую скоро печенеги будут у нас под стенами! Вся наша первая линия обороны рухнет…
        — Что мне сообщить на заставе?  — спросил дружинник.
        — Помощи не ждите,  — решительно сказал воевода.  — Стойте, сколько можете, а затем отступайте!
        — Как же это?  — опешил Быстрюк.  — А богатыри? Если троих не можете, дайте хотя бы одного Илью из Карачарова. Вместе мы сдюжим…
        — Не осталось больше в Киеве богатырей… И один Перун знает, когда еще соберется Золота Палата во всей красе! Да,  — Волчий Хвост собрался с силами, негоже падать духом перед подчиненными,  — приказ следующий — выжить! Заставу пусть бросят — она большой погоды сейчас не сделает, а нас каждый человек на счету! Так и передай сотнику Кочерге… или тому, кто его замещает! Отправляйся! Приготовьте ему свежих коней!  — распорядился воевода.  — И да поможет вам Перун!

* * *

        Печенеги волнами накатывались из-за горизонта. Волны ударялись о первую линию укреплений — большой глубокий ров, в дно которого были вбиты заостренные колья, и откатывались назад, растягиваясь вдоль линии обороны. Десятник Сологуб кисло наблюдал за действиями противника с высокой стены. После того, как печенеги начали напротив ворот заставы бросать в ров мешки с землей, десятник понял, что их дела плохи. Все это поняли, но никто не подал вида.
        — Лучники! Товсь!  — выкрикнул Сологуб.  — Постарайтесь, парни, чтобы побольше этих собак осталось лежать под нашими стенами!
        Скрипнули тяжелые пластинчатые луки — десяток печенегов легло у края рва. В ответ печенеги осыпали заставу мириадами стрелами. Но легкие печенежские стрелы не долетали до цели — степные жиденькие луки не шли ни в какое сравнение с мощным оружием дружинников.
        — Молодцы!  — похвалил подчиненных Сологуб.  — Ну-ка еще раз!
        Но лучники не нуждались в понуканиях десятника, они выпускали стрелы одну за другой. Кочевники падали, оставшиеся в живых начали сбрасывать их тела в ров.
        — От ядрена кочерыжка!  — выругался десятник.  — А ведь мы, братцы, им помогает! Так, глядишь, они ров трупами закидают и до нас доберутся! Эх, живем один только раз — поливай их, ребята!
        Лучники разили без промаха, печенеги падали, ров постепенно заполнялся. Наконец степняки сумели перебраться на другую сторону рва. Тоненьким ручейком они перебирались по телам падших и с визгом кидались на стены заставы. Десятник поплевал на руки и достал из ременной петли внушительный топор.
        — Эх, разомнемся, хлопцы!  — крикнул Сологуб, истово махая тяжелым орудием.  — Лучники продолжайте! Остальные на стену! Чтобы ни одна собака не пролезла!
        Печенеги раскручивали арканы, стараясь зацепиться на стенах. Стоявшие на земле печенеги прикрывали стрелами ползущих на стены — теперь их слабенькие луки прекрасно справлялись с расстоянием. Дружинником приходилось туго — стрелы печенегов нет-нет да цепляли кого-нибудь из защитников заставы. Зазевавшийся Колобок получил стрелу в глаз, а кинувшийся ему на выручку Рябой был вмиг утыкан стрелами словно еж. Скинув очередного противника, Сологуб огляделся: полегли уже шестеро, а остальные продолжают с остервенением защищаться. Бой плавно перетек за стены крепости. Лучники давно перестали стрелять и взялись за мечи и топоры. Печенегов на стенах становиться все больше и больше. Один за другим падают защитники. Последним, что увидел десятник, перед тем как мир для него перевернулся и померк, была ликующая рожей печенега, держащего на вытянутой руке отрубленную голову дружинника Картана. Через мгновение отрубленной головой Сологуба потрясал другой удачливый сын степей.

* * *

        — Мой Хан, твои воины преодолели презренные заставы землепашцев!  — доложил Толману советник.
        Хан радостно приподнялся с мягких подушек, на которых возлежал после плотной трапезы.
        — Как все прошло?  — поинтересовался он.
        Карачун замялся, хан резким жестом приказал ему говорить.
        — Слишком большие потери, для такой маленькой заставы,  — потупившись, сказал правду Карачун.
        — Сколько? Десять против одного это нормально,  — лениво процедил Толман, вновь опускаясь на подушки.
        — Больше! Много больше!  — скорбно произнес верный слуга.  — В захваченной заставе мы насчитали не больше двух десятков… Тогда как у нас полегло боле полутысячи батыров!
        Выслушав доклад Карачуна, каган в ярости скрипнул зубами.
        — Как только мы возьмем Киев, я прикажу сравнять с землей все их жалкие заставы, селища и города! Только тогда Степь вздохнет спокойно!
        — Да будет так!  — согласился Карачун.  — Мой Хан,  — советник вновь обратился к повелителю,  — из Византии прибыли посланники архимандрита Василия! Это он согласился помочь нам, когда отказал базилевс,  — напомнил он кагану.
        — Что им нужно?
        — Они привезли с собой людей, которые помогут нам быстрее захватить Киев!
        — Колдуны?  — деловито поинтересовался Толман.
        — Среди них есть колдуны, повелитель,  — ответил Карачун,  — но анхимандрит делает ставку на мастеров…  — советник замялся подбирая слова.  — Они привезли с собой такие штуки разрушающие стены…
        — Я слышал о них!  — Хан возбужденно вскочил на ноги.  — С их помощью нам будет легче сокрушить руссов! Прикажи охране седлать коней — я должен быть под стенами Киева вместе с моими батырами!

* * *

        С утра все население города было на стенах, глазело на заполонивших все подступы к городу печенегов. Воевода сначала ругался, призывая людей к благоразумию, но это было бесполезно. Да и степняки вели себя на удивление мирно — лишь небольшое количество отчаянных сорвиголов с визгами и улюлюканьем носились на разгоряченных лошадях в пределах досягаемости. В конце-концов Волчий Хвост махнул на все рукой и приказал Боброку раздать оружие всем, кто сможет его держать. В воздухе приятно пахло кипящей смолой, что булькала в больших закопченных чанах, стоящих на костре возле городской стены. Волчий Хвост довольно встопорщил усы, сверкнув не по возрасту крепкими зубами: печенегам приготовлен радушный прием, чего-чего, а подарков в виде чанов с кипящей смолой на всех хватит! По всему Киеву в кузнях не переставали ковать оружие даже ночью. Оружейники доставляли ополчению подводы полные стрел — помимо огненного душа ворога встретит еще и стена железного дождя. Хотя воевода и понимал, что взять приступом такой укрепленный город, как Киев совсем непросто, но на душе у него скребли кошки — тактика печенегов ему
была известна. Тактика была простой — взять измором. Степняки могли блокировать город неделями и месяцами, пока изголодавшиеся жители сами не открывали ворота. Примерно так они рассчитывали захватить Киев еще при Ольге, когда Святослав с дружиной был далеко. И вышло бы у них все, если бы не хитрый лис Претич, сумевший обмануть печенегов. А сейчас Волчьему Хвосту не на кого надеяться и ждать помощи — рассудительный Владимир, Хитрый Претич, все они там, в Золотой Палате. Спят вечным сном.
        — Может Илья успеет вернуться,  — с надеждой подумал воевода,  — гонца за ним отправили. Да и за другими, кого князь успел на кордоны дальние послать… Хоть бы успел! Хоть бы… Долго не продержаться,  — понимал воевода,  — пусть воды и питья вдосталь! Это так — отсрочка! Может Новгородцы успеют? Посаднику весточку отослал… Эх,  — вздохнул он,  — может быть… если бы… Пока помощь не пришла, будем рассчитывать на свои силы.
        — Воевода! Воевода!
        Волчий хвост обернулся, через двор к нему бежал дружинник.
        — Чего орешь?  — отрывисто спросил воевода.
        — Печенеги там…
        — Печенеги везде,  — философски заметил Волчий Хвост,  — и незачем так орать!
        — Так они князя хотят видеть! Посланца послали! Под стенами глотку рвет!
        — Посланца, говоришь? Князя хотят?  — переспросил воевода.  — Ну, пойдем, глянем на ихнего засранца!
        Картина открывшая с высоты городской стены вогнала воеводу в уныние — прорваться сквозь такой заслон попросту невозможно. Только богатыри могли бы…
        — Эх,  — махнул рукой Волчий Хвост,  — где наша не пропадала! Эй,  — заорал он всаднику, чей конь рыхлил копытами землю возле ворот,  — чего тебе, собака, надо?
        — Кыняза зови!  — гортанно ответил степняк.
        — Так может я — князь!
        — Нет,  — возразил печенег,  — кыняз другой, молодой! А ты — старик! Кыняза зови!
        — Князя тебе?  — деланно удивился воевода.  — А ты хто таков будешь, чтобы князь к тебя разговором почтил?
        — Я — посол кагана Толмана! Его волю кынязу передам!
        — Шел бы ты отсюда,  — благодушно улыбнулся Волчий Хвост,  — ты рылом не вышел с князьями разговоры разговаривать! Отдыхает великий князь, не велел по пустякам от такого важного дела отрывать! Так что пшел отседова!
        Толман наблюдал за перепалкой воеводы и посла с довольной улыбкой. Князь на стене так и не появился, значит, Горчак справился с заданием. Князь и богатыри мертвы, а те, кто остался жив — далеко. Осталось дождаться, когда подтянуться ромейские умельцы со своими разрушительными машинами, и Киев рухнет к его ногам, а вместе с ним и вся Русь!

* * *

        Белоян неспешно прохаживался по Золотой Палате. Он каждый день приходил сюда, проверяя состояние спящих богатырей и князя. Белоян остановился напротив тучного Фарлафа, весельчака и балагура, теперь же неподвижно лежащего на полу. Привычным движением волхв оттянул веко богатыря, бросил взгляд на мутное глазное яблоко — никаких изменений. Медвежьи ноздри Белояна раздраженно раздулись, волхв несдержанно рыкнул:
        — Ох, силен был пришлый шаман! Силен и хитер!
        До сих пор Белоян не мог простить себе, что не почуял чужую волшбу — приготовился печенег отменно. Он не открылся даже тогда, когда его соплеменников убивал смоловар, что лежит сейчас тут же, у входа в Золотую палату. Шаман сдержался — не пустил в ход волшбу, хотя мог бы скрутить смоловара каким-нибудь простеньким заклинанием. Но тогда он неминуемо засветился бы, проявил свою сущность и он, Белоян, был бы тогда настороже. Но… Волхв горестно обвел взглядом спящих, чьи лица уже потихоньку начало припорашивать пылью. Чего он только не перепробовал, чтобы разбудить их, не дожидаясь гонцов с артефактами. Ничего у него не вышло, лишь силы по мелочам растратил. Остается только надеяться и ждать… Ждать и надеяться. Белоян тяжело опустился в княжеское кресло, вздохнул по-медвежьи гулко. У ног волхва мирно посапывал князь Владимир, положив голову на грудь верного Претича. Помимо воли Белоян довольно оскалися:
        — От ведь, и здесь успел князю угодить!
        Волхв наклонился к Владимиру, взял его за запястье, нащупал слабую ниточку пульса. Сердце князя билось ровно, но редко.
        — Все,  — решил Белоян,  — хватит баловаться, безуспешно подбирать новые заклинания! Пора на стены, на помощь Волчаре! Против печенежских шаманов не устоит ни Медведко, ни Стойград с Велетичем! Будем держаться, пока не вернуться…
        Внезапно волхв замер, боясь спугнуть смутно различимую волшбу. Волшбу мощную, но как показалось Белояну, дремлющую. Волхв сосредоточился, стараясь уловить потоки силы. К собственному удивлению ему это легко удалось. Если бы не волшба убитого шамана, Белоян бы уже давно почувствовал бы магические эманации. Источник силы мирно стоял за княжеским креслом, им оказалась древняя каменная чаша. Волхв запоздало вспомнил, что Владимир говорил о привезенной из похода Добрыней волшебной штуковине, и просил Белояна посмотреть. Но затем свадьба князя, смерть Дуная и Настасьи выбили волхва из колеи. Он и думать забыл о просьбе князя. А эта штуковина не простая. Волхв осторожно прикоснулся к чаше — пальцы покалывало. Ощущения не из приятных, но, в общем, ничего страшного. Белоян скинул с плеч волчовку и аккуратно завернул в нее чашу.
        — Разберусь дома,  — решил он,  — без лишней суеты.

* * *

        Вечером Волчий Хвост лично проверял все посты. Печенеги расположились под городом станом, и нападать не собирались.
        — Выжидают, гады, как обычно!  — решил воевода, но посты все равно проверил.
        С чистой совестью воевода отправился к Белояну. Волхв был дома. Мельком взглянув на вошедшего воеводу, Белоян буркнул приветствие и вновь вперился в грубую каменную чашу, стоящую перед ним на столе. Волчий Хвост по-хозяйски плюхнулся на скамью и ехидно спросил волхва:
        — Ты чего, Белоян, на эту посудину вылупился? Думаешь, оттого, что ты на нее смотришь там пива прибавиться или меду хмельного? Если так — вместе выпьем!
        Волхв отмахнулся от воеводы, словно от назойливой мухи:
        — Уймись, Волчара! Может быть, в этой чаше наше спасение!
        — Ага, нажремся хмельного и на всех положим, и на печенегов, и на…
        — Цыть!  — волхв обнажил клыки.  — Я понимаю — мандраж перед битвой, но всему же есть предел!
        Волчий Хвост неожиданно сник.
        — Ты прав, зубастый, мандраж еще тот! Ить никто не поможет, ни делом, ни советом… Знаешь, чего я больше всего сейчас желаю — отсрочки! Может Новгородцы подойдут, может Круторог прорвется! Месячишко другой продержаться…
        — Эко раскатал губу,  — остудил воеводу волхв,  — смотри не запутайся!
        — И то правда,  — вздохнул Волчий Хвост.  — Так чего с этой чашей? Как она нам помочь сможет?
        — Не знаю пока,  — признался волхв.  — Но сила в ней великая! Жаль никто рассказать мне не может, откуда она взялась… Добрыня в Царьгороде, а Дунай и вовсе…
        — Так это та штуковина, что Добрыня привез?  — оживился Волчий Хвост.  — Он мне про нее рассказывал. Правда я всего понять так и не успел, не в духе бал,  — пояснил воевода,  — в голове обрывки одни…
        — Не в духе он был,  — язвительно заметил волхв,  — небось медовухи перебрал?
        — Было дело,  — замялся старый воин.
        — Ну,  — повелительно рявкнул Белоян,  — давай, выкладывай свои обрывки!
        — Ну,  — потупился Волчий Хвост,  — что-то он плел о граде Сетоносном, о князе Таргане пропавшем черти знает когда, о…
        — Вот оно что!  — пораженно выдохнул Белоян, не дослушав воеводу.  — Теперь все встало на свои места! Вот, значит, какая чаша Прометея!
        — Какого — такого Прометея? Добрыня о нем ничего не говорил!
        — Когда-то давным-давно велет Прометей украл у богов огонь творения и отдал его людям… Теперь в каждом очаге горит дар Прометея. Конечно, свою былую силу он потерял, теперь он просто огонь. Но представь, что было бы с нами, если бы люди не имели огня? То-то, даже простой огонь — бесценен, а уж божественный… Боги страшно рассердились — велета приковали цепями к скале, и каждый день к нему прилетал орел и клевал его печень… Так продолжалось много-много лет, пока не нашелся богатырь, освободивший Дарителя вопреки воле богов. А в этой чаше и хранился тот, первый огонь творения. Чаша впитала часть его силы. Разобраться бы, как ей воспользоваться,  — задумчиво произнес Белоян, нашептывая заклинание Просветления.
        — Так быстрей разбирайся!  — закричал воевода, хватая чашу потными отволненгия руками.  — Киев в опасности! Все отдам, чтобы…
        Договорить он не успел, чаша задрожала в его руках и полыхнула неземным светом, ослепив находящихся в комнате людей. От неожиданности Волчий Хвост выронил чашу. Она, ударившись об пол, откатилась к самым дверям. Когда зрение восстановилось, Белоян охнул от удивления, а Волчий Хвост потянулся к мечу — возле перевернутой чаши в безмолвном карауле стояло трое неизвестных.
        — Мать перемать!  — выругался воевода.  — Это еще кто?
        Белоян лишь неопределенно пожал массивными плечами.
        — Мы — хранители чаши!  — бесстрастно ответил воеводе витязь в полном доспехе, что стоял чуть впереди. Оставшиеся хранители были не воинами, а волхвами — об этом свидетельствовали резные посохи и традиционные белые одежды.  — Ты молил о помощи, и желание твое было велико!  — пафосно продолжил витязь.  — Мы приняли решение — мы поможем тебе, твое дело правое! Киев,  — его глаза, источающие чародейный свет на миг затуманились,  — должен жить! Мы задолжали этому городу…
        — Так ты пропавший князь Тарган!  — понял Белоян, собрав воедино все недостающие детали головоломки.  — А твои спутники — волхвы: Словомудр и Стоймир!
        — Да,  — бесстрастно отозвался витязь,  — когда-то мы носили эти имена, но сейчас это уже не важно!
        — Как вы сможете нам помочь?  — нетерпеливо спросил воевода.  — На что нам можно рассчитывать?
        — Мы придем тогда, когда станет ясно, что без нашей помощи город падет!
        — Но…  — попытался возразить Волчий Хвост.
        — Не раньше и не позже!  — отрубил хранитель.
        Чаша еще раз полыхнула, и незваные гости исчезли в ослепительном пламени.
        — Обнадежили, нечего сказать!  — буркнул воевода, однако глаза его светились весельем.
        — Они помогут,  — не сомневаясь, сказал Белоян,  — если после стольких лет проведенных в таком состоянии не забыли Родину!

* * *

        Осадные машины ромеев прибыли к полудню. К следующему вечеру они были собраны и готовы к действию.
        — У-у-у,  — удивленно присвистнул Волчий Хвост, разглядывая замысловатые конструкции стенобитных орудий,  — а вот этого я от них не ожидал! Теперь понятно, откуда ветер дует! Сами они до такого не додумаются!
        — Из Царьграда ветерок!  — согласился с воеводой Белоян.  — А ну-кась, посмотрим, как эти деревяшки горят,  — задумчиво сказал волхв, складывая пальцы в знак Огня,  — заодно и защиту шаманскую на крепость попробуем!
        Белоян прикрыл глаза и зашептал заклинания. Затем сложил руки лодочкой и дунул в них. Из под сведенных ладоней Белояна начали выползать наружу маленькие огненные ящерки. Они, оставляя тоненькие выжженные дорожки, быстро спустились по отвесной деревянной стене вниз и исчезли в траве. Проводив задумчивым взглядом последнюю, семенящую ножками огненную ящерицу, воевода вопросительно посмотрел на волхва.
        — Туда смотри,  — сказал Белоян, указывая рукой на стан врага.  — Сейчас начнется!
        Сначала ничего интересного не происходило, а затем… Ближайшая к городу осадная башня накренилась, словно кто-то подрубил у нее одну опору. Светлое дерево потемнело на глазах и рассыпалось мириадами ярких огоньков. Следом за первой башней покосилась вторая, третья… В стане печенегов начался переполох. В безоблачном вечернем небе вдруг, откуда ни возьмись, появилась большая грозовая туча, готовая разразиться проливным дождем.
        — Ага! Вот вы как!  — пролаял Белоян, неуловимым движением выуживая из-под полы простую деревянную свирель, какую в состоянии вырезать любой деревенский пастух. Волхв поднес дудочку ко рту, легонько подул в нее, перебирая толстыми пальцами маленькие дырочки. Налетевший ветерок начал оттягивать тучу в сторону Подола. Дождь, что так усиленно пытались аколдовать печенежские шаманы, проливался рядом с горевшими конструкциями ромеев. Вражеские колдуны предприняли попытку вернуть тучу на место, но вместо этого разорвали её на кучу мелких тучек, которые проливались, где угодно, но только не там, где нужно. Из восьми собранных ромеями осадных башен, уцелело только три, да и те были изрядно подпорчены огненными ящерками Белояна.
        Воевода радостно кинулся на шею волхву:
        — Ну, медвежья харя, ну молодца… Как потрепали уродов твои бестии!
        — Просто не ожидали они нападения,  — польщено проворчал Белоян,  — подготовиться не успели! Есть среди них сильные маги либо шаманы — тучку-то они вона как быстро сообразили! Теперь начеку будут!
        — Ничего,  — сияя, возразил Волчий Хвост,  — главное — победа сегодня за нами! Теперь поостерегутся нахрапом лезть!
        — Ох,  — вдохнул волхв,  — уж не знаю, не знаю…
        — Не дрейфь, прорвемся!  — утешил Белояна воевода.  — У нас еще и чашка волшебная на худой конец припасена!
        До самой темноты ликовали киевляне, наблюдая с высоких стен за бесплодными попытками врага восстановить разрушенные огнем башни. Волчий Хвост решил закрепить вечерний успех, устроив ночную вылазку в стан печенегов.
        — Итак, сынки,  — говаривал он, прохаживаясь перед строем младшей дружины,  — разбить мы их конечно не разобьем — уж больно силы не равны, но покусаем знатно! Еще хорошо бы оставшиеся штурмовые башни порубить… Так, что не оплошайте, хлопцы! Себя берегите — у нас сейчас каждый боец на счету! Ну, что ребятки — на Перуна надейтесь, но и сами не плошайте! Боброк, ставь свое ополчение на ворота! Дождитесь всех, удерживайте ворота до последнего! Ну, хлопцы — за мной!
        А ты это куда собрался?  — переполошился боярин, хватая воеводу за рукав.  — И не вздумай! Совсем умом тронулся? Тебе еще город оборонять! Не делай глупостей, Волчий Хвост!
        — Ты, Боброк, доблесть с глупостью не путай!  — оскорбился воевода.  — Как я ребят одних в бой отпущу, на растерзание супостатам? Они ж еще юнцы безусые, пропадут без меня! А я уж постараюсь, шею свою под саблю кривую печенежскую подставлять не собираюсь!
        Боброк отступил, понимая, что спорить с воеводой бесполезно. Городские ополченцы откинули с ворот мощный запорный брус, и дружина Волчьего хвоста канула в ночной темноте.

* * *

        — Как мы этих засранцев, а Белоян?  — баюкая раненую руки, хвалился воевода.  — Башни осадные под корень извели, печенегов порубили в капусту без счету! Жаль только наших два десятка положили… Ну, ничего город отстоим справим по всем павшим тризну знатную!
        — Прав был Боброк,  — беззлобно ворчал волхв,  — глупость это — самому в схватку идти!
        — Глупость не глупость,  — возразил воевода,  — но мальчишки бы одни не справились! Положили бы их печенеги! Это ж не старшая дружина, а младшая… желторотые, не обстрелянные, сырые! Но ведь хорошо все закончилось, зубастый! Теперь они точно несколько дней не сунуться — пока свои башни поганые не отстроят! А что отстроят — это к бабке не ходи! А нам отсрочечка небольшая — дух перевести, покумекать…
        — Так-то оно так,  — согласился Белоян,  — время сейчас работает на нас! Продержаться бы подольше…
        — Продержимся!  — уверенно ответил воевода.  — Только на это и надежда!
        Как и предполагал Волчий хвост осадные башни ромеи отстроили из подручных материалов только к исходу десятого дня. За это время и Белоян, и шаманы печенегов несколько раз пробовали силы. Дело ограничилось мелкими разрушениями с обеих сторон, никто не смог превозмочь силы соперника. Элемент неожиданности как в первый раз с огненными саламандрами был потерян, обе стороны все время были начеку. Утром одиннадцатого дня стан печенегов всколыхнулся, словно разбуженный муравейник.
        — Началось!  — выдохнул Волчий Хвост, наблюдавший со стены эту картину.  — К оружию!  — мощно проревел он.
        — К оружию! К оружию!  — пронесся по городу словно эхо, подхваченный разными голосами приказ воеводы.
        Наверх в срочном порядке поднимались чаны с кипящей смолой, что не остывали вот уже вторую седмицу. Лучники натягивали тетивы, простые горожане пополняли запас булыжников, коих на стенах и так запасли уже изрядное количество.
        Боевые башни выдвинулись вперед и медленно поползли в сторону Киева. За ними лавиной тронулись степняки.
        — Не торопиться!  — приказал Волчий Хвост, притормозив самых нетерпеливых.  — Подпустить на расстояние выстрела! Боеприпас попусту не тратить!
        — Мать честная!  — охнул стоящий рядом с воеводой боярин Боброк.  — Как же их много!
        — Словно саранчи,  — согласился с ним Белоян,  — а вреда поболе будет!
        — Не паниковать!  — прикрикнул на главу городского ополчения воевода.  — Каждый наш стоит их десяти! От, смотри, чего гады делают…
        Печенеги приближались под прикрытием толстых деревянных щитов прибитых к осадным машинам.
        — Цельтись, ребятки точнее,  — попросил лучников Волчий Хвост,  — чтобы не одна стрела даром не пропала.
        Лучники приняли слова воеводы как команду к действию, и в воздух взвилась окованная металлом смерть. Первые ряды печенегов полегли под градом стрел защитников. Степняки не заставили себя ждать, приблизившись на расстояние выстрела, они ответили плотным потоком стрел. Воздух засвистел, на стене города раздались первые крики боли.
        — Не высовываться!  — надрывался Волчий Хвост.  — Стрелять только из-под прикрытия!
        Дружинники, привыкшие к приказам, подчинились, чего нельзя было сказать о городском ополчении. В бешеной горячке боя многие из них забывали о защите и сраженными падали на землю. Печенеги перли, втаптывая падших в грязь копытами коней. Одна из осадных башен с глухим стуком, наконец, ударилась о стену. К ней тут же подскочили дружинники и с остервенением принялись рубить в щепки её верхушку.
        — Не надо!  — махнул им рукой воевода.  — Это не поможет! А вот как лезть начнут — тут уж постарайтесь! Готовьте смолу и камни!
        Первая волна печенегов достигла города и расплескалась вдоль стены. В воздух взвились волосяные арканы и веревки с железными крючьями на конце. Печенеги во что бы то ни стало, стремились добраться до защитников города.
        — Не зевай! Руби веревки!  — командовал Волчий Хвост.  — Мыть вашу!  — вдруг выругался он, бросив беглый взгляд на стан врага.  — Это еще откуда взялось?
        Из-за густых кустов, скрываемое до поры, выползло еще одно чудо ромейских мастеров. В отличие от высоких осадных башен эта конструкция была длинной, но приземистой. На массивной раме, поставленной на четыре деревянных колеса, покоилась большая ложка. Двое взмокших от натуги печенега крутили тугой ворот, а еще четверо пытались взгромоздить в ложку тяжелый валун.
        — Катапульта!  — гневно закричал Волчий Хвост.  — Боброк, готов пожарную команду! Сейчас они пристреляются и начнут город греческим огнем поливать!
        Боброк бабочкой спорхнул со стены и побежал собирать народ. Вернуся он быстро.
        У жидовских ворот тоже катапульта и Ляшских,  — задыхаясь, сообщил он воеводе,  — еще три башни и два тарана.
        — У-у-у, собаки!  — заревел воевода, подзывая к себе десятника Соловья, исполняющего у Волчьего Хвоста обязанности посыльного.  — К Ляшским воротам дуй,  — распорядился воевода,  — затем к Жидовским! Пускай готовятся — пожар тушить! Только водой его не взять — песок нужен! Так и передай!
        Отдавая приказы, воевода понимал, что если печенеги применят греческий огонь, то потушить его будет почти невозможно. Воевода проводил взглядом убегающего Соловья и вновь окунулся в битву. Печенеги настырно лезли на стену. Пока дружина совместно с городским ополчением успешно отбивали атаки врага на своем участке. В ход уже давно пошли и смола и камни. Гора стрел, приготовленная оружейниками, стремительно таяла. Благо босоногие мальчишки, которых мамки так и не смогли удержать дома, собирали печенежские стрелы, коими враг усиленно обстреливал защитников. Так что со стрелами проблем не было, чего не скажешь о смоле и камнях.
        Печенеги под руководством ромеев наконец-то сумели зарядить катапульту. И в сторону города понесся большой валун. Камень не долетел до городской стены пару-тройку саженей и придавил десяток печенегов, размазав их в кашу по земле.
        — Недолет!  — радостно заревели на стенах.
        Не обращая внимания на потери среди своих, печенеги зарядили катапульту повторно. Второй выстрел был удачнее первого — каменная глыба с маху впечаталась в стену. Во Все стороны брызнули деревянные щепки, стена возмущенно вздрогнула, но выдержала. Третий валун легко перемахнул стену и врезался в конюшню во дворе купца Ракалея. Бедное строение не перенесло такого удара — раскатилось по бревнышку. Степняки выстрелили камнями еще пару раз, и принялись укладывать в катапульту большой закрытый горшок. Поджигают. Миг и снаряд, оставляя за собой дымный шлейф, несется в сторону города. Горшок с греческим огнем попал все в ту же многострадальную конюшню купца Ракалея. Горшок разбился, его содержимое выплеснулось на сухие бревна. Горючая смесь жутко полыхнула, охватывая близлежащие строения. Пожар перекинулся на двухповерховый терем. Во дворе засуетилась многочисленная челядь в бесплодных попытках погасить греческий огонь. Его не брали ни вода, ни песок. Вскоре за теремом занялись огнем и амбары. Челядь бросилась выносить пожитки из терема. Мужики из пожарной команды, наспех собранной Боброком, бросили
костровище, и лишь следили, чтобы пожар не распространялся на другие дворы.
        — Воевода!!!  — услышал Волчий Хвост заполошный крик Соловья.  — Ляшские ворота пали!!! Печенеги в городе!!!
        — Боброк! Командуй здесь!  — распорядился воевода.  — А я с парнями к Ляшским, может, удастся поганых обратно выдавить!

* * *

        Раздробленные тараном в щепу толстые дубовые ворота валялись на земле. Дружинников сдерживающих напор врага, было мало. И с каждым мгновением их становилось все меньше и меньше. Печенеги брали не силой, не удалью, а числом. И оттого на душе киевских витязей было гадко. Поэтому и бились они зло и яро, не жалея себя, стараясь принести врагу перед собственной смертью как можно больший урон. Они гибли, забирая с собой десятки жизней противников, но их не становилось меньше. И помощи тоже не было. Они не отступили ни на шаг. Они все остались у ворот, похороненные под грудами мертвых тел врагов и друзей. И когда пал последний защитник, орда печенегов ни сдерживаемая больше никем и ничем хлынула в город.
        Мысль о том, что Киев вот-вот падет, пришла в голову Волчьего Хвоста, когда он повстречался с первой группой печенегов, орудующих в Горшечной слободе. Парни быстро порубили поганых в капусту, но время было все равно было потеряно. По мере приближения к Ляшским воротам количество врагов увеличивалось. Немногочисленная дружина воеводы вязла в них словно в болоте.  — До ворот им не суждено дойти,  — понял в этот момент воевода.  — Скоро вся эта бешенная орда окажется в городе… Сначала пограбят вволю, а затем не оставят камня на камне!
        Краем глаза Волчий Хвост видел огненные сполохи — вовсю пылает урочище Кожема.
        — Может оно и к лучшему, если город сгорит,  — подумал воевода,  — тогда ничего не останется проклятому супостату!
        Воевода не переставал отмахиваться от наседавших печенегов, надеясь только на чудо. И чудо случилось, хоть и заставило себя подождать. Неизвестно откуда на помощь воеводе пришел отряд незнакомых витязей — не безусых юнцов, а прожженных войной ветеранов. Они словно нож в масле прошли сквозь большое скопище печенегов, не потеряв при этом ни единого бойца. Кривые сабли степняков отскакивали от их доспехов, не причиняя вреда богатырям. В мгновение они заткнули своими телами брешь в ляшских воротах. Получив секундную передышку, Волчий Хвост с изумлением рассматривал своих нежданных спасителей.
        — Ребят, вы откуда?  — слетело с языка воеводу.
        — Оттуда!  — раздался за спиной Волчьего Хвоста безжизненный голос.
        Воевода обернулся, словно ужаленный, и увидел говорившего.
        — Мы пришли на помощь!  — бесстрастно, как и при первой встрече произнес хранитель чаши — князь Тарган.
        — Слава богам!  — воскликнул Волчий Хвост.  — Вы успели вовремя!



        Глава 21

        Тропинка, по которой Велес милостиво согласился проводить друзей, оборвалась в высоком гроте, заполненном морской водой.
        — А дальше куда?  — забеспокоились парни.
        — Дальше?  — переспросил Велес, пряча в густых усах озорную улыбку.  — Дальше, ребятки, морем! Выход под водой!
        — Нырять что-ли?  — поинтересовался Кожемяка, трогая ладошкой воду.  — Холодная!
        — А ты чего хотел?  — нахмурился Велес.  — Ты ж не в Херсонес просился, а на Буян-остров! Море Варяжское теплым не бывает!
        — Да я не жалуюсь!  — перепугался Никита, решив, что нечаянно обидел спасителя-покровителя.  — Мы тебе по гроб жизни обязаны… Даже не знаю, чем и отплатить за твою доброту!
        — Время придет — отплатишь!  — загадочно ответил Велес.  — А сейчас пора мне…
        Велес неожиданно исчез, словно его никогда и не было.
        — Как же это,  — Кожемяка в недоумении развел руками,  — даже поблагодарить, как следует, не успели.
        — В Киев вернемся — отблагодарим!  — успокоил друга Морозко.  — Знатные требы приготовим!
        — И то верно!  — успокоился Никита.  — Ну, что ныряем?
        — Ныряем,  — согласился Морозко,  — остудимся после пекельного жара!
        Первым нырнул Кожемяка, подняв тучу брызг. Следом за ним, держа посох одной рукой, Морозко. Промокшая одежда тянула на дно — благо, что здесь было неглубоко. Под водой парень огляделся, и сразу увидел рассеянный свет, проникающий в грот сквозь небольшое отверстие в каменной стене. Преодолевая сопротивление воды, Морозко приблизился к нему и, проплыв под природной аркой, выбрался наружу. С трудом вынырнув на поверхность (мокрая волчовка сковывала движение и тянула вниз), парень поплыл к берегу. Рядом вынырнул Кожемяка, и, отдуваясь (меч, висевший у него за плечами, тоже не мало весил), погреб рядом. Вскоре они уже лежали на теплых прибрежных камнях.
        — Ты знаешь, Никита,  — признался Морозко,  — мне до сих пор не вериться, что нам удалось с того света живыми вернуться!
        — Мне тоже,  — согласился Кожемяка.  — Рассказать кому — не поверят! Ладно, чего это мы тут лежим — нам еще рог добывать!
        Они встали и медленно пошли вдоль побережья. Обогнув выдающийся в море мыс, друзья попали на переполненную пристань. С ближайшей ладьи по сходням неспешно спускался пожилой воин.
        — Ругер!  — в один голос воскликнули парни.  — Ты откуда?
        — Морозко! Никита!  — обрадовался немчин.  — Я то все думал, как я вас здесь найду, а вы сами старика нашли! Меня Кожем прислал,  — Ругер подозрительно огляделся и продолжил шепотом,  — давайте, парни, местечко поукромнее найдем, чтобы без чужих ушей…

* * *

        Сто лет — возраст почтенный, а Стояр разменял уже свою стодвенадцатую осень, и шестьдесят из них — в качестве верховного жреца Свентовида. Нести эту и без того непосильную ношу с каждым годом становилось труднее и труднее. Слабые ноги с трудом удерживали его немощное тело, а усиливающиеся с годами боли в пояснице так и норовили сломать старого волхва пополам. Всегда выручавший резной посох сегодня ничем не мог помочь Стояру — у него должны быть свободные руки. Зажав в трясущихся ладонях веник и совок, верховный жрец несколько раз глубоко вздохнул и, задержав дыхание, вошел в храм. В канун праздника урожая Стояр собственноручно подметал земное жилище бога. Ничто в этот день не должно осквернить храм, даже его дыхание. Каждый раз, когда Стояру нужно было перевести дух, он выходил на улицу. Уборка грозила затянуться надолго, ибо верховный не мог долго обходиться без воздуха.
        — Я стар, ужасно стар,  — подумал с сожалением волхв, покидая храм в очередной раз.  — Велимудр прав — я уже с трудом могу обходиться без чужой помощи. Пора назначить приемника!
        Жрец тяжело опустился на маленькую лавку, предусмотрительно поставленную младшими жрецами у входа в храм. Но сегодня он должен выполнить эту работу до конца. Сам. Без чьей-либо помощи. Так было заведено испокон веков. А после праздника он обязательно назовет приемника… Хотя это будет не так просто сделать. Если б он мог, то назвал бы его еще с десяток лет назад. Но Стояр не видел достойного кандидата принять посох верховного жреца, а вместе с ним тяжкий груз забот… Не видит его и сейчас! Велимудр умен, но жаден и властолюбив. Он будет ревностно преумножать и без того немалые богатства храма, но ни один смертный, умирая от голода на его пороге, не получит и горстки зерна. Светояр великодушен, но ленив. Воломир простоват — его обведет вокруг пальца даже ребенок. Остальные братья слишком молоды для столь тяжелой ноши. Конечно, он слишком раздувает пороки высших жрецов, они не столь уж и велики, но… Но лучше б их было поменьше. Если на этот счет не будет никаких божественных знаков, после праздника он назовет приемника. И будь, что будет. Еще одной уборки храма жрец не переживет!
        Стояр с трудом поднялся с лавки, и, стараясь не обращать внимания на режущую боль в суставах, вновь вошел в храм.

* * *

        Мор невидимой тенью следовал за путниками. Никто из друзей и не догадывался, что за ними уже давно следят.
        — Хотя вон тот белобрысый что-то чувствует,  — раздраженно отметил демон.  — Уж больно часто крутит башкой по сторонам. Из всей компании — он самый опасный. Остальные так — мелочь. Смертные. Их можно в расчет не брать! Да и этот,  — Мор презрительно скривился,  — даже не бог. Полукровка.
        Но к этому заморышу явственно тянуться с полуночи незримые силовые нити. А уж обладательницу этой силы, Марену, старый демон знал прекрасно. Да и как не знать, коли приходилась она ему родной сестрой. Со скверным характером сестренки Мор был знаком не понаслышке и ссориться с ней не собирался. Наоборот, с нетерпением ждал её прихода, не сомневаясь, что в её лице увидит сильного союзника. Даже в те далекие времена его поражала мощь марены. Не каждый бог найдет в себе силы повелевать необузданными стихийными духами, коих держала в ежовых рукавицах Зима. С её помощью Мор надеялся вернуть утраченное могущество, и вновь утвердиться на божественном пьедестале. Почему Марена оказывает поддержку этому несчастному полубожку, щедро одаряя того своей силой? Мор явственно чувствовал в парне толику родственной крови. Не значит ли это, что мальчишка выполняет какое-то задание Зимы? Если это так, то не стоит ему мешать. Из обрывков разговоров, подслушанных во время морского путешествия, Мору удалось выяснить, что привело путников на Рюген. Им нужен был Рог Свентовида. И, как он понял, они не остановятся ни перед
чем, что бы его добыть. Зачем Марене понадобился этот артефакт? Он знал, что просто так Зима не будет помогать даже родному сыну. О чудесных свойствах Рога Изобилия — остатках волшебной мельницы Сампо, ходило много легенд, подчас противоречивых. Но благосостояние, приносимое рогом своему владельцу, было поистине безграничным. Поэтому Свентовид за столь недолгий срок сумел набрать вес, и подвинуть кой-кого в небесных чертогах. Племя Свентовида процветает, волхвы приносят обильные жертвы, сила вливается в него полноводной струей. Чего хочет Марена, Мор мог только догадываться. С пропажей артефакта изменится баланс сил. Кто-то из богов будет низвергнут, кто-то возвысится. А в мутной воде можно поймать большую рыбу.
        — Если Рог так нужен Марене, то я сам добуду его,  — решил Мор.  — А там посмотрим: преподнести ли его сестренке в качестве подарка, либо оставить себе. Овчинка выделки стоит. Ну и меч. Жаль, я не могу собственноручно удавить наглого вора!  — Мор хищно оскалился.  — Эти законы, придуманные выжившим из ума Родом, раздражают. Но старик силен, против его порядков не попрешь! Придется искать того, кто выполнит всю грязную работу. И надо найти как можно быстрее!

* * *

        Нильс отер тыльной стороной ладони пивную пену с вислых усов.
        — Корчмарь! Пива!  — громко крикнул он, стараясь перекрыть гул переполненной корчмы.
        Но корчмарь не спешил являться на зов Нильса, он знал — калита Синезубого пуста. А от привычки наливать в долг держатель питейного заведения давно избавился. Он знал Синезубого варяга лет десять, но это не меняло его отношения к пирату: нет денег — нет выпивки! Нильс отирался в Арконе уже третью седмицу, дожидаясь окончания праздника урожая и осенней ярмарки. Именно после окончания ярмарки он рассчитывал поживиться: купчишек на ярмарке в этом году тьма, многие из них уедут отсюда с туго набитой мошной. Но кому-то придется поделиться! Однако, праздник еще даже не начинался, а Нильс уже успел промотать все денежки, что еще оставались от последнего похода. Старый морской волк прочно сидел на мели. Это знали все постояльцы корчмы Горбатого Хряка, а хуже всего — об этом знал сам хозяин и отказывался наливать Нильсу в долг. Благо, что Синезубый уплатил за ночлег вперед, иначе ему пришлось бы все это время ночевать под открытым небом на палубе драккара.
        — Хозяин! Пива!  — вновь проревел Нильс, хотя прекрасно понимал, что от Хряка ему не перепадет сегодня ни капли.
        Варяг в ярости хватил кулаком по липкой, залитой пивом столешнице: ему не хватало самой малости — одной — двух кружек хмельного напитка, чтобы вернуть хорошее настроение. Он поднял пустую кружку, перевернул ее, слизнул кончиком языка последние капли пива, стекающие по стенке. Этого явно было мало. Нильс тяжело вздохнул и опустил кружку на стол. И тут к своему удивлению увидел на столешнице крутобокую амфору с вином. Оторвавшись от созерцания драгоценного напитка, Нильс принялся искать хозяина зелья. Он оказался рядом, за тем же столом, где восседал в одиночестве Нильс. Лица незнакомца рассмотреть было невозможно — оно скрывалось под капюшоном грубой черной сутаны.
        — Один из поборников новой веры,  — решил варяг.  — Будет приобщать!
        Незнакомец усмехнулся, ловко соскоблил с амфоры сургучную пробку и плеснул вина в пустую кружку Нильса. Запах дорогого зелья приятно защекотал ноздри пирата. Нильс непроизвольно сглотнул, продолжая наблюдать за действиями незнакомца. Тот, наполнив кружку варяга до верху, приглашающе качнул головой — пей. Нильс схватил кружку и в два глотка высосал её содержимое. В голове приятно зашумело — настроение стремительно улучшалось.
        — Ну, что? Теперь лучше?  — добродушно поинтересовался благодетель.
        — Еще!  — хрипло попросил Нильс вместо ответа, протягивая незнакомцу пустую кружку.
        Тот вновь усмехнулся, но вина плеснул не скупясь. Нильс вновь жадно поглотил хмельное. Едва пустая кружка вернулась на стол, незнакомец без вопросов наполнил ее доверху. Последнюю кружку Нильс пил не спеша, наслаждаясь изысканным букетом вина. Незнакомец терпеливо ждал.
        — Итак,  — сказал варяг, когда вино закончилось,  — чем обязан?
        Незнакомец навалился локтями на грязный стол. Из-под капюшона свернули налитые кровью глаза. Нильсу от этого взгляда почему-то вдруг стало не по себе. Но он быстро взял себя в руки, к тому же количество поглощенного вина прибавляло сил.
        — А с чего ты взял,  — тихо сказал незнакомец,  — что мне от тебя что-нибудь нужно?
        — Хех, чудак человек,  — рассмеяся Нильс,  — а иначе, зачем ты меня угощал? Да еще таким вином! Давай говори, чего там у тебя!
        Незнакомец почесал квадратный подбородок, затем сказал:
        — Мне нужна одна вещь…
        — Э нет, дружище!  — оборвал его на полуслове Нильс.  — Я воровать не умею! Не того ты угощал!
        — Ты меня не понял,  — спокойно продолжил незнакомец,  — не надо воровать! Нужно просто отобрать!
        — Другой разговор,  — подобрался Нильс,  — что и у кого?
        — Меч. Его у меня украли двое парней. Хочу вернуть.
        Незнакомец положил на стол перед варягом солидных размеров кожаный мешочек, набитый, судя по звуку, чистым золотом.
        — Это задаток. Получишь вдвое, если вернешь оружие!
        Нильс взял мешочек в руки, прикидывая сумму задатка. Он облизнул пересохшие губы: суммы, выложенной перед ним незнакомцем, хватило бы не то что на отличный меч, её хватило бы на новый драккар! А ведь он обещает еще вдвое больше после исполнения. В этом году можно никого не грабить, а спокойно отправляться домой!
        — Как я их узнаю?  — поспешно спросил Нильс, прикинув выгоду от сделки, предлагаемой незнакомцем.
        Незнакомец молча наполнил кружку варяга, обмакнул указательный палец в вине и провел им по кромке сосуда.
        — Смотри!  — прокаркал жрец.
        — Колдун!  — понял Нильс, но отнесся к этому спокойно.  — За такие деньги он мог бы быть хоть страшной Хель — все едино!
        На темной поверхности вдруг проступила ясная картинка: двое парней, за спиной одного из них болтается длинный меч в потертой кожаной перевязи. Меченосец показался варягу смутно знакомым. Однако, где он мог встречать его, Нильс вспомнить не мог — изображение в кружке было расплывчатым.
        — Этого с мечом можешь убить! Второго, розовощекого — не трогай!  — уточнил условия сделки колдун.
        Нильс на это лишь пожал плечами: хозяин- барин. За такую сумму варяг мог, не моргнув глазом, ухлопать обоих, не испытывая угрызений совести.
        — По рукам!  — согласно кивнул пират.
        — Они остановились у старого Варга,  — продолжал колдун,  — знаешь, где это?
        — А то!  — ответил Нильс, он знал наперечет все постоялые дворы Арконы.
        — Как только принесешь меч — сразу же получишь остаток!
        — Где я найду тебя?  — спросил Нильс.
        — Я сам найду тебя,  — сказал незнакомец, поднимаясь из-за стола.  — И вот еще что,  — словно опомнился незнакомец,  — меч я хочу получить до начала праздника! Поторопись!
        С этими словами он покинул корчму. Некоторое время Нильс тупо смотрел в кружку, затем вытащил из-за голенища нож и брезгливо размешал им вино.
        — Чего добру-то пропадать,  — пробормотал он, убедившись, что картинка исчезла.
        Затем он лениво процедил остатки вина сквозь зубы, раздумывая над тем, кого взять на подхват. Нильс понимал, что в одиночку он не управиться: парни были крепкие.
        — Возьму Бешенного, Авара и Косого,  — решил Нильс, развязывая мешочек незнакомца,  — ну и Ротгара для подстраховки! Вчетвером управимся — этим проходимцам глотки резать не в первой!
        Нащупав в мешочке монетку поменьше, Нильс вытащил её на свет. Поднес к глазам — на вид чистое золото. Нильс не поленился — попробовал монетку на зуб. Золото — проклятый колдун не обманул. Монетка была старая, надпись на неизвестном языке почти стерлась. Откуда она взялась у незнакомца, Нильса не волновало. Главное — старый пират снова поймал попутный ветер!
        — Хозяин!  — громогласно заревел варяг и подкинул монетку в воздух.  — Вина! Лучшего!
        Едва монетка призывно звякнула, подскакивая на залитом пивом столе, Горбатый Хряк уже стоял рядом, радушно улыбаясь.
        — И побыстрее!  — крикнул он прямо в ухо Хряку, подкрепив свои слова ударом кулака по столу.
        — Сделаем в лучшем виде!  — ответил хозяин корчмы, сметая цветным рушником монетку со стола.
        — Так-то оно лучше!  — осклабился варяг, с удовольствием наблюдая за ужимками Хряка, пробующего золото на зуб.
        Убедившись, что золото настоящее, Хряк исчез. Через мгновение к столику Нильса подбежал мальчишка, сын хозяина, вытер стол грязным рукавом и расстелил перед варягом расшитую петухами скатерть.
        — Хвала Одину!
        Нильс отсалютовал небу вновь наполненной кружкой.
        — Мне нравиться такая жизнь!

* * *

        Утром наскоро поправив здоровье после затянувшегося ночного загула, Нильс отправился на пристань. "Ярость Йормунгарда" лениво покачивалась у причала. Команда драккара от безделья играла в кости. Увидев ярла, они оторвались от своего занятия и вопросительно уставились на командира: сидеть без гроша за душой не нравилось никому. Нильс вкратце обрисовал суть предстоящего дела.
        — Со мной пойдут Косой, Авар, Бешеный и Ротгар,  — объявил, наконец, Нильс.  — Остальным готовить судно к отходу,  — приказал он,  — возможно, нам придется спешно отсюда убраться!
        Оставив команду выполнять распоряжение, все пятеро отправились в корчму старого Варга. Здесь они заняли угловой столик и принялись наблюдать за посетителями, рассудив, что если парни остановились здесь, то и обедать будут тут же. Наконец, ближе к вечеру, Ротгар толкнул сидевшего спиной к дверям Нильса:
        — Глянь, вон те двое похожи… только с ними еще какой-то старик.
        Ярл слегка развернулся и мельком посмотрел на пришедших.
        — Это они,  — прошептал он подельникам.  — Глаз с них не спускать!
        Подождав, пока друзья отобедают и покинут корчму, Нильс кивком указал Ротгару на дверь:
        — Следуй за ними, а мы за тобой! Как только подвернется случай — будем брать меч!
        Ротгар первым вышел на улицу, за ним потянулись остальные. Они не выпускали спину подельника из поля зрения ни на мгновение.

* * *

        Парни шли, обсуждая, каким образом можно добыть рог изобилия. Первым неладное почувствовал старый Ругер.
        — Ребятки,  — тихо позвал он друзей,  — не нравиться мне шаромыга этот! Он за нами от самого постоялого двора топает! Как бы чего плохого не удумал!
        Никита словно невзначай обернулся и посмотрел на Ротгара.
        — Точно,  — согласился Кожемяка,  — с такой рожей только людей резать! И где-то я его видел…
        — Смотри-ка,  — произнес Морозко, оглядываясь,  — к нему еще трое присоединилось! И все с оружием!
        — Да это же Нильс!!!  — вдруг крикнул Кожемяка, узнав ярла.  — Ну, сука, тебе конец!
        Меч сам прыгнул в руку. Бешено вращая оружием, Никита понесся на обидчика. Недолго думая, старый вояка Ругер тоже обнажил меч, а Морозко поудобнее перехватил посох. Вместе они кинулись вслед за Кожемякой. Варяги на мгновение опешили, но, быстро опомнились и выстроились в некое подобие боевого порядка: впереди Нильс, по краям Бешеный и Авар. Несколько в стороне — Косой. Никита несся как разъяренный бык на красную тряпку. Походя, он сбил с ног Ротгара, но даже не заметил этого. Он видел лишь Нильса, только его одного. Приготовившись к схватке, Синезубый мучительно вспоминал, где он мог встречать этого крепкого светловолосого парня. Мысль о том, что это некогда проданный им в Царьграде невольник не могла даже придти в его голову — проданных Саломею, варяг считал мертвыми. Но вспомнить он так и не успел — Никита был уже рядом. Кожемяка взмахнул мечом Мора и нанес сильный удар. Варяг попытался парировать удар своим оружием, но Никита перерубил меч Нильса, словно гнилую деревяшку и развалил тело варяга на две равные половины. Следом за Нильсом к престолу Одина отправились Бешеный и Авар: меч Мора жил
своей жизнью, поражая врагов без участия Кожемяки. Парню оставалось лишь покрепче сжать рукоять, чтобы чудесное оружие не смогло выскользнуть из его ладони. Косому повезло больше — он споткнулся о тела поверженных товарищей, и страшное оружие просвистело над его головой. Косой быстро сообразил, что с таким противником связываться не след. Он резво подскочил и дал стрекача. Следом за ним побежал и Ротгар.
        — Как это?  — спросил подбежавших товарищей Никита, разводя окровавленными руками.  — Я…
        — Так, ребятки,  — взял инициативу в свои руки Ругер,  — уходить отсюда надо! Не дай бог, стража нагрянет! Не открутимся тогда!
        Он забрал из рук Кожемяки меч, вытер его об одежду варяга и закинул Никите за спину.
        — Давайте, давайте,  — поторопил он парней,  — время у нас мало!

* * *

        Мор в раздражении крутил в руках рог изобилия.
        — Великий Ящер,  — чертыхнулся он,  — вторая неудача за день!
        Сначала Нильс… Кто же знал, что у паренька какие-то счеты со старым пиратом! Мор даже не предполагал, что они знакомы. Теперь вот рог! Мор в сердцах бросил костяную безделушку на каменный пол храма прямо под ноги закрытому пурпурным занавесом идолу. Подделка! Он-то думал, что ему несказанно повезло, когда удалось беспрепятственно проникнуть в храм Свентовида. К тому же до праздника в храм имел доступ только верховный жрец, а он уже свою работу выполнил, и незваных свидетелей можно не было не опасаться. Но в руке идола оказался не настоящий рог изобилия, а его искусная подделка. Хитрые жрецы предъявят настоящий рог народу Арконы только в день праздника. До этого момента искать его бесполезно! Значит, придется добывать его во время таинства при скоплении народа. Жаль, что его тоже нельзя отобрать силой! Мор немного постоял, затем поднял с пола брошенный им рог.

* * *

        Велимудр стоял на каменном парапете и с тоской смотрел вдаль. Волны лениво разбивались о каменные глыбы, обдавая волхва мелкими солеными брызгами. Легкий бриз играл длинной бородой второго жреца Свентовида. Велимудр, внешне казавшийся абсолютно спокойным, кипел внутри: завтра долгожданный праздник урожая, а Стояр так и не назвал преемника. Велимудр видел, насколько тяжела для Верховного его ноша. Но упрямый старик до сих пор не решался сбросить груз ответственности со своих сутулых плеч. Ему давно уже пора на покой — он был верховным шесть десятков весен. Но проклятый старик не хочет уступать место молодым! Велимудр горько усмехнулся: не так уж он и молод — ему самому скоро стукнет шестьдесят пять. Еще десяток другой, и Стояру придется искать нового помощника. Видимо, Свентовид особо благоволит старику, раз тот умудрился прожить столько лет. Но неужели ему, Велимудру, так и не придется взять в руку резной посох Верховного? А ведь он ждал этого момента больше двадцати лет.
        — Нет!  — воскликнул Велимудр в полной уверенности, что никто не услышит его слов.  — Это не справедливо!
        — Конечно, не справедливо!  — раздался рядом чей-то надтреснутый голос.
        Волхв обернулся: рядом с ним стоял высокий незнакомец, облаченный в черную власяную рясу. Лицо незнакомца терялось в складках глубокого капюшона. Велимудр смог уловить силу, струившуюся от странного собеседника. Жрец сразу понял — перед ним не простой смертный, а возможно даже бог.
        — Нет,  — опередил Мор уже почти слетевшее с губ волхва имя,  — я не твой бог! Не надо называть его имя,  — добавил он шепотом.  — Я знаю твои беды лучше, чем он… и могу помочь.
        — Кто ты?  — решился спросить Велимудр.
        — А тебе не все — ли едино?  — вопросом на вопрос ответил незнакомец.  — Я знаю, Верховный волхв слишком долго задержался на этом свете, его давно уже ждут в ирие! Не пора ли тебе взять в руки посох власти?
        — Каким образом?
        Жрец в возбуждении шагнул к незнакомцу, споткнулся и чуть не упал с высокого парапета на острые камни, о которые разбивались морские волны. Незнакомец удержал Велимудра на месте.
        — Он может просто споткнуться, вот как ты сейчас!
        — Я боюсь!  — честно ответил жрец.  — Гнев Св…
        — Не надо имен!  — Мор вновь не дал произнести ему имя покровителя.  — Поверь, все равно, кто будет приносить ему требы! Лишь бы они были обильны!
        — Что ты хочешь взамен?  — просипел Велимудр: его голос неожиданно сел.
        — Малость — рог изобилия!
        Лицо жреца залила мертвенная бледность.
        — Никто ничего не заметит,  — заверил его Мор.  — Я наделю подделку, что торчит в руке идола, кое-какими свойствами рога. Тебе нужно будет незаметно передать настоящий рог мне во время праздника, а потом вы спрячете подделку в тайник. Ты потеряешь сущую безделицу, а взамен приобретешь власть! Большую власть!

* * *

        Наконец друзья добрались до своей комнаты на постоялом дворе хромого Варга. Ругер устало опустился на лавку: он задыхался, сердце стучало о ребра, словно пыталось вырваться на волю из тесной телесной оболочки. Ругер давно уже не бегал так быстро, чтобы поспеть за парнями, ему пришлось потрудиться! А годы уже не те, ох не те…
        Рядом, развалившись на полатях, переводили дух парни.
        — Я отомстил!  — тяжело дыша, сказал Кожемяка.  — Как и завещает покон — глаз за глаз! Твердило порадуется в ирие!
        — Ловко ты их!  — похвалил друга Морозко.  — Я и не знал, что ты так мечом умеешь!
        — Я тоже не знал,  — смутившись, ответил Никита,  — это все он!
        Парень взял в руки меч и нежно провел рукой по забрызганным кровью ножнам.
        — Настоящий кладенец! Он сам мою руку направлял!
        — Поаккуратнее нужно с таким оружием,  — посоветовал парню отдышавшийся Ругер.  — Слышал я от знающих людей, что иногда такие мечи сильнее хозяина оказаться могут. Глядь, уже и не меч продолжение бойца, а боец — довесок к мечу!
        — Точно!  — подтвердил Морозко.  — Мне дед о таких рассказывал!
        — Ладно,  — вздохнул Кожемяка, убирая с колен меч,  — буду осторожен!
        — Так, ребятки, завтра праздник урожая,  — сказал Ругер,  — как рог добывать думаете?
        — Может, выкрасть его по-тихому?  — предложил Никита.
        — Не получиться,  — возразил Морозко,  — мне Лоухи сказала, что рог в руку идола вкладывают только на праздник. Все остальное время там находиться обманка для отвода глаз! После праздника жрецы его вновь спрячут, да так, что и не найти! Во время обряда добывать нужно!
        — Да как же мы его при такой толпе добудем?  — изумился Кожемяка.
        До поздней ночи друзья строили планы, но ничего путного придумать не смогли. Наконец Ругер предложил:
        — Давайте-ка спать! Как у вас говорят: утро вечера мудренее…

* * *

        Стояр бережно разгладил складки красного одеяния верховного жреца. Сегодня он облачился в него последний раз: Стояр уже решил, что после праздника передаст резной посох Велимудру, хотя этот выбор был жрецу не по душе. Однако лучшей кандидатуры не было, а нести бремя власти Стояр был уже не в состоянии. Приготовления к празднику шли полным ходом: на широком храмовом дворе забивали жертвенных животных, хлебопеки уже соорудили в храме огромный медовый пирог. Этот пирог пекли из собранного по горстке со всех жителей Арконы, паломников, купцов и просто гостей городища, зерна. Стояр с одобрением пробежался глазами по сотворенному хлебопеками чуду: в этом году пирог получился выше, чем в прошлом. Боги явили знак — следующий год для руян будет обильным и урожайным. Верховный еще раз окинул взглядом все приготовления. Осталось всего лишь снять пурпурный занавес, закрывающий идол Свентовида, да заполнить медовым напитком рог изобилия. Но сначала рог нужно достать из тайника, ведомого лишь ему. Последний раз он достанет его, а укрывать придется Велимудру. Наконец все приготовления были закончены и младшие
жрецы открыли нараспашку дубовые створки храмовых врат. Народ, толпившийся за воротами в тягостном ожидании, хлынул в образовавшийся проход полноводной рекой. Никита, Морозко и Ругер старательно работали локтями, чтобы пробиться в первый ряд. Наконец храм заполнился, и таинство началось. Из-за огромного, в полтора человеческих роста пирога, донесся немощный голос верховного жреца. Толпа замерла, притихла, чтобы каждый мог слышать обрядовые слова.
        — Славный народ Арконы! Досточтимые гости нашего города!  — торжественно вещал жрец.
        Морозко не проявлял интереса к проповеди, пропускал слова жреца мимо ушей. Его внимание притягивал предмет, ради которого он прошел пол мира. Парень чувствовал струящуюся от рога силу. Толкнув локтем Кожемяку, Морозко прошептал ему на ухо:
        — Рог настоящий!
        А сам начал продвигаться поближе к идолу Свентовида. Обряд тем временем продолжался.
        — Может ли кто-нибудь сказать с уверенностью, что он видит меня?  — вопросил жрец из-за пирога.
        — Да!  — громогласно взревела толпа.
        — Вознесем хвалу Свентовиду,  — произнес ритуальную фразу жрец, появляясь из-за пирога,  — и попросим его, чтобы в следующем году урожай был обильнее, а скот…
        Морозке, наконец, удалось пробиться к подножию идола. Деревянный истукан упирался головой в потолок храма. На бедре четырехликого бога висел длинный меч, в одной руке — изукрашенная самоцветами уздечка, в другой — рог изобилия. Морозко подошел настолько близко, что мог бы коснуться идола рукой. Но делать этого он не стал, иначе возбужденная толпа вмиг растерзает его на куски. Поэтому ему оставалось пока стоять, и следил за обрядом. Жрецу поднесли пиршественную чару на золотом подносе, заполненную молодым вином. Стояр зажал её остатками зубов, без помощи рук лихо опорожнил и, резко мотнув головой, перебросил за спину. Младшие жрецы за спиной волхва поймали чашу, наполнили вновь и передали Велимудру. Тот повторил действия верховного, за ним последовали Светояр и Воломир. Затем пиршественный кубок пустили по кругу среди собравшейся толпы. Наконец жрец обратил внимание на рог изобилия. Морозко напрягся. Стояр взял кубок из руки кумира, заглянул в него словно видел содержимое впервые.
        — Люди Арконы!  — вновь обратился он к толпе.  — За прошедший год мед не исчез! Рог все так же полон, как и прежде!
        Он продемонстрировал собравшимся полноту сосуда.
        — Во славу Свентовида!
        Стояр отпил из рога несколько глотков и передал его Воломиру. Велимудр, стоял, почему-то последним. Морозко неотрывно смотрел за перемещения чудесного сосуда. Неожиданно второй жрец покачнулся и оперся свободной рукой о стоящего рядом паломника в черной рясе. Рог на мгновение скрылся из глаз, но тут же появился вновь. Велимудр вернул рог Стояру. Верховный жрец вылил остатки меда к ногам идола. Морозко нервничал: что-то было не так. Рог — вот он. Морозко чувствовал струящуюся от него силу. Однако…
        — Ящер!  — выругался парень, вспоминая наставления старой Лоухи.  — Как же он мог забыть?
        Чтобы сломать чудесную мельницу Сампо, колдунье пришлось постараться. Рог до сих пор нес след этого вмешательства, не видимый для постороннего, но отчетливый для владеющих силой. Морозко сосредоточился: так и есть, Рог, вновь водружаемый в руку Свентовида — подделка! Парень во все глаза смотрел по сторонам: сквозь толпу к выходу двигался лишь один человек — паломник в черной рясе. Морозко дернулся вдогонку, но быстро увяз в толпе.
        — Никита!  — крикнул он другу, указывая на убегающего незнакомца.
        — А ну, разойдись!
        Кожемяка раздвинул толпу могучими руками, стараясь пробиться к выходу. Но они явно не успевали — незнакомец уже почти выбрался из храма. Остановившись, Морозко громко закричал, привлекая внимание людей:
        — Держите вора! Он украл рог Свентовида!
        Стояр дернулся как от удара. Толпа забурлила, в черную рясу Мора вцепились множество рук. Веховный жрец опешил, он только что вложил артефакт в руку бога. Неожиданно деревянные пальцы идола разжались — рог выпал из его руки. Нога идола со скрипом согнулась и раздавила подделку.
        — Это правда!  — резко выкрикнул Стояр, срываясь на визг.  — Держите вора!
        Мор дернулся, пытаясь вырваться, но озверевшая толпа не на жизнь, а на смерть. На похитителя посыпались тумаки и затрещины. Мор взревел и повернулся вокруг своей оси. Затрещала ткань, но освободиться Мору не удалось. Собрав всю силу, накопленную с момента пробуждения в единый кулак, демон начал стремительно меняться. Черная ряса стала расползаться лоскутами с распухшего вдруг тела. Голова покрылась роговыми наростами, челюсти удлинились, и из них, словно грибы после дождя, полезли острые зубы. Кожа на спине лопнула, выпуская покрытые слизью, черные перепончатые крылья, шея вытянулась и покрылась чешуей. Монстр ревел и увеличивался в размерах. Его голова уже доставала до высокого потолка храма. Чудовище взмахнуло хвостом и сбило с ног несколько человек, освобождая себе путь к отступлению. В храме началась паника. Люди бросились врассыпную, спасая свои жизни.
        — Это же дракон!  — изумленно воскликнул Ругер.  — Эх, копье бы мне!
        Он огляделся и, не придумав ничего лучшего, сорвал длинный меч с пояса идола, положил его на сгиб руки на манер копья и кинулся в бой. Дождавшись удобного момента, Ругер вогнал меч в желтый выпуклый глаз монстра. Чудовище заревело от боли и замотало шипастой головой в разные стороны. Но убийца драконов крепко держал меч, вынуждая монстра терять силы. Обезумев от боли, Мор подпрыгнул, пробил головой крытую гонтой крышу и оказался на улице. Там он развернул крылья и взмыл в поднебесье. Ругер нечеловеческими усилиями держался за рукоять меча, все еще торчащего из глаза дракона, но силы его были на исходе.
        — Держись!  — крикнул висящий на кончике хвоста Кожемяка, стараясь перекричать свист ветра.  — Сейчас помогу!
        Он цепляясь за костистый гребень чудовища, стал перебираться поближе к голове монстра. Усевшись между двумя костяными наростами в основании шеи, Кожемяка протянул руку Ругеру.
        — Хватайся!  — крикнул он старику.
        Ругер попытался протянуть руку Никите, но в этот момент вторая рука соскользнула с окровавленной рукояти, и он рухнул вниз. На глазах Морозки выступили слезы: он сам едва держался на лапе дракона и ничем не мог помочь другу. Никита сдернул с плеч перевязь, выхватил из ножен меч и с остервенением принялся рубить шею дракона — дотянуться до второго глаза он не мог. Но меч отскакивал от чешуйчатой брони монстра — оружие не желало причинять вред бывшему хозяину. Чудовище резко тряхнуло головой и застрявший в глазнице меч выпал. Боль, терзавшая дракона, ослабла и он обратил все свое внимание на непрошенных попутчиков. Монстр дернул лапой, на которой повис Морозко и заложил крутой вираж. Парень чудом не сорвался вниз, случайно зацепившись за коготь поясом. Но второго такого виража он бы не пережил.
        — Смотри, Опока, смотри,  — вдруг услышал Морозко чей-то насмешливый голос,  — скоморохи на ярмарке и то так не выделываются!
        Он скосил глаза: рядом с драконом парила хрустальная повозка, запряженная тройкой белоснежных лошадей. В ней сидели два старика в ветхих зипунах. Один из них снял с головы облезлый заячий треух и весело помахал им пареньку. Позади дедов в повозке сидел Ругер и тоже махал руками.
        — Че сморишь? Сигай!  — крикнул старик.  — И другу своему передай: пусть заканчивает дурью маяться!
        Морозко отцепился и нырнул в сани.
        — Никита! Прыгай сюда!
        Кожемяка удивился, но виду не подал. Оттолкнувшись от спины дракона, он тоже прыгнул в повозку.
        — Н-н-о! Родныя!  — причмокнул Ломонос, пуская коней в галоп.
        Повозка накренилась, оставляя чудовище далеко позади. Ломонос обернулся.
        — Ты поглянь, Опока, настырная какая животина?  — обратился он к приятелю.  — В догонялки хочет поиграть!
        — Эх, давай, залетныя!  — заорал Ломонос, нахлестывая коней.
        Повозка летела словно ветер, но дракон настигал. Неожиданно он раскрыл пасть, и оттуда вырвалась обжигающая струя пламени.
        — Ну, так мы не договаривались!  — обиженно засопел Ломонос.  — Чего сидишь?  — обратился он к Морозке.  — Давай выручай! А то спалит, паразит, мне все сани! А Марена с меня за них спросит!
        — Как помогать?  — растерялся паренек.
        — А ты посох возьми,  — подсказал Ломонос,  — вон в санях лежит! Подарочек тебе от бабки!
        Морозко взял в руки ледяной посох: разбираться, как он действует, не было времени — дракон вновь выплюнул сгусток пламени. Морозко просто представил себе, как на пути огненного клубка встает большой ледяной щит. И он появился: сверкающий в лучах солнца, толстый кусок льда. Пламя и лед столкнулись. Щит начал таять, истончаться, затем вдруг раскололся, но пламя к тому времени успело погаснуть.
        — Молодец, паря!  — похвалил Ломонос.  — А теперь жахни его, чтоб неповадно было!
        Морозко так и не понял, что произошло. Из большого кристалла, венчающего посох, вдруг вырвался тонкий сиреневый луч и впился в дракона. Дракон стал махать крыльями все реже и реже, покрываясь корочкой льда. Наконец, неподвижно замер в воздухе, окончательно превратившись в ледяную глыбу. Мгновение он висел, затем начал стремительно пикировать вниз. Ломонос толкнул острым локтем Опоку в бок:
        — Ты смотри, как пошел! А ну посмотрим, разобьется, али нет?
        Старик направил коней вслед за исчезающим драконом. Они нагнали его возле самой земли. Ломонос резко остановил повозку. Ледяная глыба с маху врезалась в землю, рассыпаясь мириадами острых осколков.
        — Морозко, смотри! Вон он, рог!

* * *

        С высоты птичьего полета окруженный печенегами Киев был словно на ладони. Произошедшие с городом перемены неприятно поразили Кожемяку. Заметив сожженное урочище, он долго ругался, призывая на головы степняков все мыслимые и немыслимые кары.
        — Где садиться будем?  — оборвав непрекращающийся поток проклятий, спросил у Кожемяки Ломонос.
        — Давай прямо на княжий двор!  — распорядился Никита.  — Перво-наперво передадим рог Белояну, а там и отдохнем! Правда, Морозко?
        Морозко согласно кивнул.
        — Держитесь крепче!  — предупредил Ломонос, натягивая вожжи.
        Повозка накренилась, заложила крутой вираж, и начала стремительно терять высоту.
        Когда на широкий княжий двор начало опускаться большое морозное облако (Опока подстраховался, спрятав сани от любопытных глаз), челядь, опасаясь вероломного печенежского колдовства, побежала за волхвом. Белоян примчался незамедлительно. На его глазах облако исчезло, превратившись тройку белоснежных лошадей запряженных в хрустальные сани.
        — Чего вылупился?  — крикнул возница.  — Принимай гостей!
        Парни резво выпрыгнули из саней, за ним неспешно вылез Ругер.
        — Ладно, хлопцы, еще свидимся!  — подмигнул парням Опока.  — Скоро придет наше время, ох и повеселимся!  — хихикнул он.  — Ну, чего расселся?  — Опока толкнул соседа в бок острым локтем.  — Поехали!
        — Н-но, родныя!  — крикнул Ломонос, подстегивая коней.
        Сани взвились в воздух, вновь окутались туманом и исчезли из глаз. Морозко подошел к волхву, достал из мешка рог и протянул Белояну. Волхв недоверчиво взял из рук парня рог.
        — Спасибо, ребята!  — устало сказал он.  — Будем надеяться, что остальные сумеют справиться не хуже вас!



        Эпилог

        Только к зимнему солнцевороту Белояну удалось собрать все ингридиенты для зелья. Разбуженные богатыри разогнали орду Толмана, пленив дерзкого кагана. Цареградские маги затаились. Киев отстроился краше прежнего. Жизнь на Руси пошла своим чередом. После того, как верховный волхв вернул Морозке рог изобилия, паренек не переставал думать, как же ему использовать волшебную вещицу? Но так ничего и не придумал. Разделить волшебное благосостояние на всех сразу не получалось. Больше месяца он ходил понурым и раздраженным. Кожемяка и Ругер старались отвлечь его от грустных размышлений, но Морозко не обращал внимания на потуги товарищей его развеселить. Лишь однажды, услышав детский плач, Морозко оторвался от своих тяжких мыслей: возле городской стены стоял худенький мальчуган, в старой, поношенной волчовке и размазывал слезы по грязному лицу.
        — Ты чего, малец? Обидел кто?  — поинтересовался парень, вытирая мальчишке слезы.
        — Отобрали хлеба краюшку!  — вздрагивая, заревел мальчуган.  — Мне мамка её на обед дала!
        — Не реви! Ты чего сейчас больше всего хочешь?
        — Пряник!  — выпалил мальчуган и шмыгнул носом.  — И петушка на палочке!
        Морозко скинул с плеч котомку, в которой лежал рог, покопался в ней — для волшебного рога это желание было пустяком.
        — Держи!  — улыбнувшись, сказал Морозко и протянул мальцу душистый медовый пряник и сверкающего в лучах солнца, сахарного петушка.
        Тут же забыв про слезы, малец схватил подарки и прижал их к тщедушной груди. Его лицо сияло ярче, чем небесный лик Ярилы.

* * *

        Пролетели годы, пробежали столетия… Забылись, стерлись из недолгой людской памяти имена Марены-Зимы, Перуна — громовержца, Влеса — скотьего бога. Но всегда в канун зимних праздников прилетает из далеких полуночных стран хрустальная повозка. Величавого старика, что правит белоснежными лошадьми, с нетерпением ждут в каждом доме, ибо какой Новый Год без деда Мороза? И он приходит. И как много лет назад подарки сыплются из его мешка как из рога изобилия, принося людям частичку тепла, которая согревает их в самый лютый мороз.
        КОНЕЦ


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к