Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / Бушков Александр: " Рельсы Под Луной " - читать онлайн

   Сохранить как или
 ШРИФТ 
Рельсы под луной Александр Александрович Бушков


        Мы думаем, что о Великой Отечественной войне мы знаем все. Или почти все. Знаем о чудовищных потерях, о непереносимой боли, о страданиях, страхах и лишениях. Об этом ведь столько уже написано! Но кто поверит, что у войны есть скрытая, тайная, мистическая сторона, о которой фронтовики либо вообще не рассказывают, либо - с большой неохотой. Будто опасаются, что их могут принять за сумасшедших или за отъявленных лгунов. Так что же там, в сгустке человеческих страстей, окутанных смертью, происходило? Было ли это плодом истерзанного войной замутненного сознания или же это - то самое, что мы с благоговейным ужасом и шепотом называем коротким словом «жуть»?

        Александр Бушков
        Рельсы под луной

        Зверь в доме

        Вы, Сан Саныч, по молодости лет тех времен не помните, а я их застал студентом. Поздний ребенок, знаете, но это к делу отношения не имеет. В общем, в «оттепель», в конце пятидесятых, как-то вдруг, внезапно стало можно писать обо всем, что раньше в диалектический материализм никак не вписывалось. Припечатывалось «мистикой» и прочими малоприятными ярлыками. Именно тогда стали всерьез посылать экспедиции на поиски снежного человека, появилась масса статей и книг о телепатии, о «летающих тарелочках», об Атлантиде и прочем… Ну, вы сами знаете.
        Так вот. Было это где-то в конце пятьдесят девятого. Мы как раз получили новую квартиру на Васильевском, гораздо лучше старой, да и Васькин остров - это вам не Охта. Было застолье, конечно, довольно скромное. Отец всегда пил мало, скорее пригубливал, но в тот раз изрядно расслабился. Получилось так, что сидели мы с ним вдвоем, и разговор, не помню уж, каким образом, перескочил на те самые, как бы выразиться, чудеса и явления. Я ими интересовался со всем пылом, газетные вырезки собирал в папки, бегал на лекции и диспуты, мать иногда ворчала, что выходит во вред учебе… Отец с некоторых пор тоже как бы заинтересовался. Иногда брал читать папку-другую, читал старательно (он все делал старательно), но никогда со мной прочитанного не обсуждал, вообще не давал понять, как он ко всему этому относится. А вот теперь, подвыпивши, взял и рассказал. Передаю, как помню.
        …Летом двадцать второго засиделся я в Забайкалье, как старый дед за печкой. И пулю вынули, и все зажило, но эскулапы назад в строй категорически не пускали. Что-то им не нравилось в левом легком - то ли хрипы не те, то ли затемнения, то ли что-то еще. Солидные были врачи, военные хирурги с большим стажем, один даже участвовал в русско-турецкой войне. Так что военком к ним относился с большим уважением. И никаких моих заверений, что я себя чувствую полностью здоровым, слушать не желал. А самовольно сбежать в свою часть… Это не восемнадцатый год, не девятнадцатый, когда, случалось, из госпиталей сбегали и с не зажившими до конца ранами, и это преспокойно сходило с рук. В двадцать втором дисциплина в армии уже была потверже. И по военной, и по партийной линии попало бы нешуточно…
        Сказали они мне так: два месяца, не меньше, жить на положении выздоравливающего. Климат здешний полезен для легких, окрепнете окончательно - и пожалуйте на службу. А военком (мужик был суровый и бесхитростный) пригрозил, если что, пришить дезертирство с «госпитального фронта».
        Неделю я тихо бесился. Даже под большим секретом раздобыл бутыль самогона и употребил до дна, но не помогло - не особенный я любитель спиртного, голова наутро раскалывалась, выворачивало наизнанку, так что никакой пользы.
        И вот тут-то, когда я уже отболел, находят меня начальник уездной ЧК с довольно ответственным партийным товарищем. И с ходу, без всяких китайских церемоний, предлагают эти два месяца поработать в ЧК. Очень уж подходящая кандидатура: по происхождению из учителей, то есть можно сказать, трудовой интеллигенции, почти окончил университет, кроме последнего курса, член партии с шестнадцатого года, в Красной Армии с восемнадцатого, кавалерийский командир, характеристики отличные… Начальник ЧК сказал честно: с кадрами у него обстоит ахово, да и кадры эти, как говорится, «гимназиев не кончали», кто-то еще справляется благодаря природной сметке, а есть такие, что… С врачами, меня заверили, есть договоренность. ЧК - это как-никак не армия, требования к здоровью не такие суровые. Одним словом, врачи согласны.
        (Уже потом, когда с начальником мы чуточку познакомились, он, подмигивая, рассказал, что заверил эскулапов: «Да он у нас бумажки писать будет с утра до ночи, зашиваюсь без грамотного делопроизводства. Мужик был простой, из бывших железнодорожных слесарей, но весьма неглупый и хитрый, как сто чертей.)
        Согласился я сразу. Одного опасался - как бы меня через два месяца не оставили там насовсем, мало ли что им в голову взбредет при острой нехватке квалифицированных кадров. Но оба меня заверили честным партийным словом, что такого не будет.
        И события, можно сказать, понеслись. Конечно, за бумажки меня никто усаживать и не собирался. Получил коня, наган и браунинг, на несколько дней поступил «в науку» к опытному человеку - и с ходу мне определили самостоятельный фронт работ. Не такой уж обширный, сложный и пугающий. Старший группы по ликвидации банды Семена Бармина.
        С одной стороны, поручение выглядело легким - в тех местах в двадцать втором банд гуляло немало, иные по сотне-две сабель. А у Бармина, по агентурным данным, никогда не было больше трех-четырех человек. А вот с другой…
        Очень своеобразной фигурой был этот Бармин. Лет под пятьдесят, местный, бывший кулак высокого полета, тайгу и уезд знал как свои пять пальцев. Что интересно, никогда не пробовал прикрыться хотя бы намеком на «идейность». Практически все атаманы (даже те, кто был не более чем чистейшей воды бандитом) себя выставляли борцами за идею: так, конечно, гораздо приличнее выглядит… Бармин этого никогда и не пытался делать. Если уж называть вещи своими именами, к Советской власти он относился как-то равнодушно, что ли. Нет, конечно, ненавидел за то, что всего лишился, но никогда не вел систематического террора против ее представителей - не то что, скажем, есаул Скойбеда или Короватов. Бармин попросту грабил, все, что удастся, и всех, кого удастся: приисковые конторы, всевозможные кассы, нэпманов, пункты заготпушнины… Брал исключительно золото и пушнину, болтали, где-то в тайге у него был надежный тайник. Вообще, по тем же скудным агентурным данным, он собирался до холодов со всем «нажитым» уйти в Китай, благо было не так уж и далеко. Собственно говоря, как мне потом доверительно шепнули, абсолютно никакой
политической подоплеки в действиях Бармина не усматривалось, еще в самом начале, два года назад, его бы следовало пустить по линии уголовного розыска, чтобы хоть немного разгрузить ЧК. Но нашелся один ретивый товарищ, захотел отличиться на «деле Бармина», настоял, что оно все же политическое, возглавил охоту - и получил пулю в спину где-то в тайге уже через пару месяцев. А дело осталось…
        Но это все была присказка… Самое главное, Бармин был фантастически, невероятно, нечеловечески как-то даже везуч. Все ему удавалось, ни разу не схватил хламье вместо своей излюбленной добычи, всегда скрывался с добычей, уходил из всех засад - а их за два годa на него немало устраивали. Один раз за эти два года удалось взять одного из его подручных - собственно, не взять, а застрелить. Ловушки на него вроде бы устраивали надежнейшие - а он всякий раз то уходил, то не появлялся вовсе. Из-за малой численности банды агентуру туда внедрить было невозможно. Один раз, с год до меня, пробовали ему подставить надежнейшего и опытного товарища под видом матерого уголовника. Товарищ исчез бесследно, ни слуху, ни духу - а ведь больше года проработал в колчаковской контрразведке неразоблаченным, Боевое Красное имел…
        Городишко был маленький, немногим краше деревни. И нравы деревенские: на одном конце чихнут, на другом тут же пожелают: «Будьте здоровы!» И очень скоро меня не один и не два человека посвятили в кое-какие местные реалии…
        Оказывается, по всему уезду считали, что Бармин то ли связан с нечистой силой, то ли сам колдун и чуть ли не сам сатана. Именно этим его фантастическая везучесть в народе и объяснялась. И все бы ничего, но я однажды обнаружил, что эту точку зрения совершенно серьезно разделяет половина моей группы, аж три человека. Вот именно, верят всерьез.
        Взбеленился я тогда страшно. И по причине молодости, и оттого, что был воинствующим материалистом: интеллигент в третьем поколении, студент-технолог, большевик… Не верил ни во что сверхъестественное, от колдунов до спиритизма. Ничего этого на свете быть не должно, и уж особенно смешно такое слушать в наш век развития науки и технического прогресса. Сгоряча попытался было провести среди своих мистиков разъяснительную работу, ссылался на научные данные, естествознание… А они смущенно отворачивались и бурчали: «Валерьяныч, ты человек городской, у вас там, за Хребтом, очень может быть, все и по-другому. А здесь глухомань, здесь всякое бывало и наверняка еще будет…» Требовал у них конкретные примеры - пожимали плечами, глаза отводили: «Так это ж все знают…»
        И до того меня разозлило, что кинулся к Луганцеву, начальнику ЧК, заявить, что с такой публикой работать решительно отказываюсь. Луганцев послушал, покряхтел, сказал: «Валерьяныч, так мне ж других взять негде. Ребята-то хорошие, хваткие ребята, у каждого немало заслуг, да и идейно преданны. Иди уж, уживайся с ними как-то, дело надо сделать, а не споры разводить». Ну, и поплелся я… уживаться. Если отбросить дурацкую мистику, ребята и правда были неплохие, хваткие, с заслугами…
        Разъяснительную работу я больше не пытался вести, предвидя, что окажется бесполезно. И месяц с лишним мы всемером гонялись за Барминым. Хотя слово «гонялись» следует, безусловно, заключить в кавычки. Однажды он ограбил двух «детальных» золотоискателей, которые шли сдавать намытое золото в контору. В другой раз перехватил не так уж далеко от города нэпмана, ехавшего за каким-то товаром, золотые червонцы отобрал, бумажки оставил, дал на прощанье по шее и исчез. Оба раза мы прилежно выезжали на место, беседовали с потерпевшими, писали бумаги и возвращались в ЧК, потому что ничего другого придумать были решительно не в состоянии. Да еще раза три выезжали по дальним деревушкам, где вроде бы видели Бармина. Безрезультатно.
        А потом уже нам фантастически повезло. К нам пришел сторож кооперации, большой, между прочим, хитрован, и сказал, что один его знакомый мужичок из не такой уж далекой деревни хочет… сдать Бармина. Только опасается, чтобы не увидели его входящим в здание ЧК, мало ли что потом подумают… А потому сидит на складе у приятеля-сторожа.
        Разумеется, мы туда рванули быстрее лани. Мужичок там и точно наличествовал и Бармина он собирался сдать со всем усердием. Мотив был стар как мир: шерше ля фам… Жила там одна красавица-молодушка, вдова-сопатка, и наш информатор (всего-то лет тридцати) пылал к ней нешуточными чувствами. Регулярно их высказывал и регулярно же был отвергаем. После чего принялся рассуждать логически, хотя слова такого, «логика», вообще не знал. Проще всего было объяснить такое поведение красотки наличием соперника. Одной с хозяйством нелегко, а претендент на руку и сердце был хозяином справным, да еще неплохо подрабатывал охотой. В деревенской жизни романтики мало, зато прозы жизни более чем достаточно. И Ромео из медвежьего угла подумал: а нет ли у него более удачливого соперника? И какое-то время тише воды ниже травы проводил, выражаясь чекистским языком, оперативно-следственные мероприятия.
        Деревня небольшая, дворов в сорок, так что задача встала не столь уж трудная. Кандидата в удачливые соперники попросту не находилось. Будь он, наш доморощенный сыщик быстро узнал бы - в деревне такого не скроешь. Зато он попутно узнал нечто не менее любопытное: к Катьке кто-то ночами похаживает.
        Ничего не было известно точно. Всего-навсего ходил смутный слушок, неизвестно кем пущенный. Наш герой, используя нешуточный охотничий опыт, установил за Катькиным домом самое натуральное наружное наблюдение. И на пятую ночь все-таки увидел, как из тайги (Катькин дом стоял от нее всего-то метрах в двухстах) вышел человек, вошел в дом, где и задержался всю ночь, покинув жилище лишь на рассвете.
        И человек этот был Бармин, которого наш визитер прекрасно знал в лицо!
        Осторожничал, конечно, туда и обратно шел сторожко, с маузером наголо - но был он, клялся и божился парень, один, никто с ним не приходил, не дожидался на опушке. Уж он-то, охотник не из последних, ошибиться никак не мог.
        Как и все хорошие охотники, он был наделен нешуточным терпением. И потратил еще две недели, чтобы узнать все, что только удастся. Еще четырежды наблюдал Бармина, объявлявшегося из тайги всегда с одного и того же места. Всякий раз в среду и в пятницу, в среду и в пятницу. И решив, что больше ничего интересного не узнает (да и ни к чему, главное-то известно), без особых колебаний подался в город, в ЧК, справедливо рассудив, что уж там-то с его соперником разберутся охотно…
        Время на дворе чуть перевалило за полдень пятницы!
        Я не колебался ни секунды. Не было нужды особенно осторожничать - зайди речь о каком-нибудь другом атамане, серьезнее, можно опасаться, что этого «ревнивца» подослали, чтобы заманить нас в засаду и перещелкать, как цыплят. Но Бармин, я уже говорил, подобными штучками совершенно не баловал. Уж всемером-то мы его, баловня Фортуны…
        Докладывать по начальству возможности не имелось: начальник мотался с отрядом ЧОНа где-то далеко от города, шел по следам Струкова. Да и вообще, в здании оставалась только охрана и делопроизводитель: время для нас стояло жаркое, все в разъездах. А право на самостоятельные решения у меня было…
        Не особенно напрягая фантазию, мы замаскировались то ли под охотников, то ли под небольшую банду: надели обыкновенные картузы, у кого была кожанка - оставил в здании, оружие из кобур разложили по карманам, на плечо - винтовки. Вот такие вот семеро приехали к Грише-охотнику в гости, то ли поохотиться вместе, то ли, могут подумать, Гриша, оказывается, привечает какую-то бандочку. Даже если местное население склонялось ко второму варианту, наши планы это ничем не могло нарушить: деревня глухая, небольшая, осведомителей ЧК или угро тут нет, совершенно точно известно, милиционера тоже, а председатель сельсовета поступил, как все остальные: притворился, будто нас и не видит. Народец за последние пять лет пережил столько, что сидел тише воды ниже травы. Из сорока домов, кстати, чуть ли не половина спалена, а из народонаселения примерно треть кто на том свете, кто подался искать долю получше…
        С темнотой, за часок до срока, потихонечку вышли. Ни одна собака на нас не брехала - попросту их не было, всех собак по какой-то своей придури перестрелял пару месяцев назад атаман Булыга, непонятно зачем нагрянувший в это захолустье.
        Оказалось, наблюдательный пункт Гриша устроил отличный: на чердаке соседнего с Катькиным дома, стоявшего брошенным, - хозяин не выдержал сложности жизни, еще весной посадил семью на телегу и уехал в город, к какой-то родне. Прекрасно видна была тайга, пустое пространство меж опушкой и Катькиным жилищем, подворье…
        Сидели мы там час с небольшим, а показалось - вечность. Но маялись не зря - появился в конце концов! Совершенно неожиданно возник на опушке, будто из-под земли выскочил, постоял чуть и пошел к дому: уверенной такой походкой, прямо-таки хозяйской, хотя видно - стерегся, маузер держал наготове, а свободную руку в кармане галифе. Была у него привычка таскать с собой пару гранат Миллза - это наподобие «лимонок».
        Катька его во дворе не встречала - обходились, надо полагать, без лишней романтики. Он попросту вошел в дом, как к себе. Загорелась керосиновая лампа в горнице - отличная, пятилинейная. В ту пору и в тех местах керосин был страшным дефицитом, жили при лучине, но тут, и гадать нечего, Бармин расстарался. Неосторожно, кстати, поступил: за этот керосиновый свет Гриша в первую очередь и зацепился…
        Никто, понятное дело, не мог знать, как там у них налажено - то ли посидят сначала за стаканчиком самогонки и душевной беседой, то ли сразу в постель. А впрочем, уже минут через пять лампу прикрутили до самого малого огонька - значит, пренебрегли душевными беседами…
        Вот тут его и следовало брать - пока он не на шутку занят. Одного из ребят, что лучше всех стрелял из винтовки, я отправил в тайгу, чтобы сидел там в засаде на случай появления новых лиц. Троих рассредоточил вокруг дома. А сам с двумя направился в дом - по стеночке, осторожненько, пригибаясь ниже окон. Полнолуние стояло, хоть иголки собирай…
        Входная дверь открылась совершенно бесшумно - ну конечно, Катька петли хорошо смазывала… Гриша у нее бывал и подробно нам описал расположение комнат. Крались мы в сенях, как привидения или индейские охотники Фенимора Купера - шажочками, на цыпочках, присматриваясь в полумраке, чтобы не налететь на что-нибудь, не уронить, не опрокинуть… Настроение описать невозможно: каждая жилочка, каждый нерв позванивали, как гитарные струны. Мало ли как могло обернуться. Вылети из двери граната, нас троих на тесном пространстве осколками посекло бы в капусту.
        Но потом, когда подкрались к двери в горницу и услышали звуки, стало ясно, что никто на нас засаду не устроил. Они там… занимались вовсю. Бармин еще был наверняка по этой части крепок - Катька так стонала и охала, что, честно говоря, по молодости лет завидки брали…
        И мы вломились: здравствуйте вам. Молча, без всяких дурацких криков: «Руки вверх! Чека!» И так все всем было ясно. С ходу осветили их фонариками: хорошие были фонарики, электрические, японские, в свое время достались со складов, когда гнали белых…
        Все было расписано заранее. Бармин, как любой на его месте, отстал от событий на несколько секунд, а когда он сорвался с Катьки, Коля Олесин рванул уже маузер из-под подушки и подхватил обе гранаты - они были предусмотрительно, хозяйственно так на полу у изголовья положены. Лиханов кошкой к лампе - и выкрутил фитиль на полную. После чего мы все трое немного отступили, взяв кровать в полукольцо. Окон имелось целых два, и оба приоткрыты, но мы за ними не следили: снаружи четверо, дело знают, вздумай он кинуться к окну, успели бы по ногам шарахнуть… да и не кинется он в тайгу совершенно голым, не дурак…
        Катька - а красавица и в самом деле оказалась писаная - так и не завизжала, как следовало бы ожидать. Отпрянула к стенке, уставилась на нас. Бармин, возлежа голый, как Адам, тоже смотрит во все глаза - тяжелый взгляд, волчий, так бы и сожрал, злоба, понятно, так и брызжет.
        Я его разглядывал с большим любопытством: вот ты каков, сокол ясный… Крепкий мужик, ни сединки в волосах, ни лишнего жира, физиономия человека твердого, усы с бородой аккуратно и коротко подстрижены, скорее на офицерский, чем на деревенский манер. Личность, будь уверен. У такого любая благим матом застонет…
        Вот теперь я и сказал ради окончательной ясности:
        - Чека, гражданин Бармин. Вы арестованы.
        Он не шелохнулся, лежал и жег нас взглядом - опираясь на локоть, можно даже сказать, в непринужденной позе римского патриция: хладнокровен был, сволочь… И вот таким он мне впечатался в память на всю оставшуюся жизнь…
        Потом спросил спокойно:
        - А мандат какой-нибудь покажете? С подписью, печатью и разными такими штуками? Вдруг вы воры-разбойнички и пришли по мой клад?
        Лиханов ему ответил:
        - Не дури уж, Семен, смешно… Будто ты меня в лицо не знаешь распрекрасно…
        Бармин - выдержка! - сказал не то что спокойно, а даже с ухмылочкой:
        - Кто тебя знает, Феденька… Вдруг ты, как говорят ваши комиссары, морально разложился и переродился? Связался с татями? Золотишко и не таких ломало…
        Федя пустил его по матери - а он лежал и ухмылялся. Пора было кончать этот балаган, и я распорядился:
        - Вставайте, гражданин Бармин, и одевайтесь. И не вздумайте что-нибудь выкинуть. Доставить вас живым или мертвым - особой разницы нет. И нет у меня приказа брать вас непременно живым…
        Вся его одежда располагалась тут же, на стуле, - конечно, Олесин успел ее уже перетряхнуть, не обнаружив более никакого оружия.
        Бармин медленно так встал, выпрямился во весь рост. Сказал с издевочкой:
        - Совести у вас нет, мужики, - с красивой бабы сдергивать. Уж подождали бы…
        - Так оно надежнее, - это Лиханов. - Больно уж ты, Семен, везучий…
        Бармин отозвался спокойно:
        - Так это ж сапоги пропьешь запросто, а везучесть - вот те хрен…
        Я прикрикнул командирским голосом:
        - Хватит лясы точить! Одевайтесь, Бармин!
        Он посмотрел на меня, ухмыльнулся и сказал:
        - Сию минуточку…
        И, как стоял, упал у кровати на четвереньки. Потом уже, раздумывая, и не раз, мне казалось, что все уложилось в какие-то секунды. Быть может. Скорее всего. Но точно время не оценить, потому что мы форменным образом остолбенели. Вокруг Бармина словно бы задрожал раскаленный воздух (словно над костром), как-то он расплылся, замерцал, что ли, что-то темное вокруг него сгустилось - и не было там уже человека, а стояла здоровенная зверюга, не понять, волк или собака, с теленка прямо-таки, шерсть словно бы бурая, уши торчком, глаза горят. А уж клычищи…
        Зверюга стояла и скалилась на нас. А мы остолбенели. Форменным образом. Как статуи. По полу стукнуло - у Лиханова пальцы разжались, наган вывалился. У меня в голове не было никаких мыслей, абсолютно, стоял, не в силах пошевельнуться, видел краем глаза, что лицо у Катьки очень уж спокойное, торжествующее даже…
        Сколько продолжалась эта немая сцена и всеобщее остолбенение - не знаю. Вряд ли долго. А потом эта тварь, зверюга лохматая, скребнув когтями по полу, метнулась к окну с невероятной быстротой, вынесла башкой закрытую половинку окна - только ее и видели… Снаружи - тишина, ни крика, ни выстрела…
        Тут с нас словно бы и спало наваждение. Колени у меня, честно говорю, дрожали, во всем теле была противная слабость, но истуканом я быть перестал. Собрал все силы и прикрикнул:
        - Лиханов, мать твою, оружие подбери!
        Он подобрал, медленно-медленно присевши на корточки, в лице ни кровинки не было, как у Коли, как, подозреваю, и у меня. А Катька, краса-стерва, лежала, даже не прикрывшись, смеялась:
        - Ну что, съели, чекисты лихие?
        Вот так… Опомнившись, я оставил ребят сторожить Катьку, а сам кинулся из дома. Все трое были во дворе, и Кашин плелся из тайги - ноги заплетаются, винтовку держит за середину как палку. Добрел до нас и сказал, уставясь в землю:
        - Говорили мы тебе, Валерьяныч… А ты нам про науку…
        Как потом оказалось, трое из четверых видели, как зверюга вымахнула из окна, вмиг достигла первых деревьев и словно растворилась в тайге. Никто не стрелял, впав в непонятное оцепенение, и я не мог их упрекать, поскольку сам пережил то же состояние… И все это нам не приснилось, а было наяву.
        Еще как наяву: когда рассвело, мы нашли в горнице следы от когтей, нашли на улице цепочку здоровенных следов, так и не понять, то ли собачьих, то ли волчьих, а с осколков стекла я собственными руками собрал целый комок длинной бурой шерсти. Все было вполне материально, так что никак нельзя считать происшедшее каким-нибудь массовым гипнозом. Бармин и в самом деле обернулся непонятной зверюгой и в таком виде ушел…
        … К вечеру, сидя перед Луганцевым, мысль была одна: не поверит, ни за что не поверит. Мало ли, что у меня шесть свидетелей (даже семь, включая Гришу, зверюгу с чердака видевшего), мало ли что шерстинки лежат на столе, аккуратно расправленные. Я бы на его месте не поверил, хоть режь…
        А он долго пыхал трубочкой - и в конце концов, глядя мимо меня, сказал словно бы устало:
        - Теперь понял, Валерьяныч, что в жизни бывает? Кстати, ты почему Катьку не арестовал как бандитскую пособницу, что обязан был сделать?
        - Не знаю, товарищ Луганцев, - сказал я честно. - Почему-то… Вот почему-то совершенно не возникло такой мысли. Не возникло абсолютно…
        - Ну да, - сказал начальник, подумав и подымив. - Я так полагаю, он и тут что-то такое придумал. Уж не знаю что. Но что-то было, раз ни у кого из семерых и мысли не возникло Катьку арестовать… Я бы тебе много порассказал, Валерьяныч, я местный, только в нашем положении, да с партийными билетами в карманах, вести такие беседы ну никак негоже… Ни к чему. - И словно проснулся, стал деловым, собранным: - Ну, что теперь? Можем мы наверх отписать правдочку?
        - Да ни в коем случае, - сказал я, не раздумывая.
        - Вот именно, - кивнул Луганцев. - Не всякую правдочку нужно тащить на люди… Напишешь просто: ввиду оплошности засады бандит Бармин, отстреливаясь, сумел уйти в тайгу. Бывает. Ребята будут молчать, как немые. Взыскание я вам всем, конечно, вкачу, как в таком деле без взыскания? Но ты особенно не переживай. Просто никак нельзя без взыскания при таком упущении, начальство не поймет… Да и чекист ты без году неделя, сплоховал по неопытности, случается… Скажем, по трое суток ареста - отбывать необязательно ввиду сложности обстановки, когда каждый человек на счету и не должен на гауптвахте отсиживаться…
        - Может, все же Катьку…
        Он отфыркнулся, помолчал:
        - Знаешь, Валерьяныч, что я думаю? Что Катьки уже в деревне днем с огнем не найдешь. Такое у меня отчего-то впечатление. Да и на кой она нам черт, если подумать… Иди, Валерьяныч, пиши быстренько правильную бумагу, как по оплошности упустил Бармина. А то нам через час в Привалово скакать, там Скойбеда похозяйничал…
        На этом все и кончилось. Правильную бумагу я написал, и она ушла в губчека, где не вызвала ни особого интереса, ни особого гнева: и потому, что такое не раз случалось, и потому, что Бармин был фигурой мелкой, не то что те атаманы с сотней-другой сабель. Трое суток ареста нам Луганцев влепил своим приказом - и мы их, как он и обещал, не отсиживали. Катька, как начальник и предвидел, из деревни исчезла в тот же день. Да и Бармин с того дня словно сгинул - за два месяца, что я там прослужил, о нем больше не было ни слуху ни духу. Никто со мной эту историю больше не обсуждал, и я ни с кем не стремился ее обсуждать - забыли, как будто и не было. Но, по моему личному убеждению, он, скорее всего, все же забрал свое золото, Катьку и ушел в Китай, может быть, со своими немногочисленными подручными - о них с тех пор тоже ни слуху ни духу.
        Что еще? Луганцев не обманул: через два с лишним месяца, когда эскулапы меня все же соизволили признать годным к строевой без ограничений, в ЧК никто силком задерживать не стал, отпустили с неплохой характеристикой. И поехал я в Хабаровск, в свой конный полк. В тех местах никогда больше не был, даже близко. И никогда больше за всю жизнь ничего такого со мной не происходило, чему я только рад. И даже ни разу не снилось в кошмарах.
        Однако в память впечаталось намертво, стоит перед глазами до сих пор: голая Катька на кровати, красавица, улыбается будто бы свысока, а у кровати - зверюга… И все это абсолютно не укладывается в материалистический взгляд на мир, но произошло на самом деле… Поверишь ты или нет…
        Вот знаете, Сан Саныч, я почему-то отцу верю…



        Фасоль в чашке

        (Некоторые пояснения. Рассказчик - хакас, человек совершенно городской, с высшим образованием, чуточку обрусевший, в аале, как называются хакасские деревни, у родственников бывал редко, разве что по большим праздникам. Диссидентами ни он, ни я не были, откуда в нашей тогдашней глуши диссиденты в начале восьмидесятых - но кое-какие «неправильные» разговоры украдкой велись. В тот раз он как раз вернулся из аала, с чьего-то дня рождения. Нами было выпито…)
        Саша, вечерком дед рассказал… Первый раз от него такое слышу.
        Когда по нашим местам лютовал[1 - Ну да, втихомолку уже в те времена и русские, и хакасы об этом поговаривали - с употреблением именно такого слова…] Гайдар, дед был пацаном, но помнит все хорошо, он и сейчас в полном порядке. Однажды человек десять, одни мужчины, собрались в доме у деда Боргоякова - Боргояков и по годам был дед, и деду приходился родным дедом. Пацана вроде бы хотели сначала выставить, но потом как-то не выгнали, и он сидел в уголке, слушал.
        Дед Боргояков… нет, не шаман. Шаман - это серьезно. Они и тогда были, конечно, но старались спрятаться подальше - их частенько расстреливали. В целях борьбы с религиозными пережитками. А дед Боргояков… просто он помаленьку знал то и это: кровь остановить, погадать, подсказать, где искать отбившийся скот… Вот такие мелочи. У нас в языке для таких людей нет особого слова, но люди эти есть даже сейчас… Не колдуны… а просто вот такие…
        Оказалось, люди пришли к деду гадать на Гайдара: что с ним будет, долго ли еще станет носиться по нашим местам, ну, в таком вот духе…
        Дед еще с вчера замочил фасоль в чашке - положил горсточку, залил водой, поставил в уголок. А теперь достал. Одни фасолины разбухли, легли на дно, другие, сухие, так и остались плавать. Пацан все хорошо из угла видел. Боргояков долго гонял пальцем по воде те фасолины, что плавали, - так долго, что даже смотреть стало неинтересно. Но люди сидели, молчали, старались даже не шевелиться. Потом дед аккуратненько собрал плавающие в горсть, положил на стол, выгреб те, что лежали на дне, долго их мял меж ладонями, потом выбросил в поганое ведро. А остальные опять пустил плавать, но уже не просто гонял их пальцем, а долго на них дул, по-всякому, как-то так на разный манер. Эти он не выбрасывал в ведро, ушел из дома и вернулся с пустой чашкой - где-то во дворе выплеснул. Поставил чашку кверху донышком, помолчал. Потом заговорил, тихонько, буднично так…
        - Здесь ему быть недолго. Скоро его не просто отправят в другое место, а совсем снимут солдатскую одежду. Потому что он больной, очень больной, так что не смогут дальше терпеть даже его начальники. Жить ему еще долго, но мирным человеком. Своих внуков он никогда не увидит. Какое-то другое место, очень далеко отсюда, и ему неожиданная смерть, и очень долго до мертвого никому не будет дела…
        Больше дед Боргояков, говорит дед, ничего не сказал. Слушай, если подумать, так оно все и получилось?
        Я спросил: «А шаманы никогда не пробовали на него что-нибудь такое… бросить? Они ж могут.
        Никогда в жизни не слышал. Слышал я другое… Помнишь, у нас снимали «Конец императора тайги»?
        (Ну еще бы не помнить! Дерьмо было редкостное, не имевшее ничего общего ни с реальными историческими событиями, ни с реальными историческими персонажами. Этакие потуги изобразить охоту Гайдара за отрядом Соловьева в виде вестерна. Сокол наш Аркадий Петрович там даже перешибает пулей из нагана аркан, который краснокожие… то бишь бандиты, пытаются на скаку на него накинуть. А уж до чего красиво, нынче бы сказали, гламурно, вешают верную агентессу Гайдара, разоблаченную ненароком… В общем, дрянь редкостная.)
        Многие тогда еще помнили, как было дело по-настоящему. И вот, ты знаешь, ходят слухи… Ничего особенно конкретного, просто слухи… Вроде бы кто-то из стариков рассердился, что они так все перевирают, и кинул что-то на Андрея Ростоцкого, который играл Гайдара. Даже не знаю что, но слухи ходят…
        (На том мы разговор о Гайдаре и кончили, увлекшись чем-то другим. Но вот ведь какая штука: не помню, как там было сформулировано, но Андрей Ростоцкий, опытный альпинист, сорвался со скалы как-то так нелепо и глупо, как опытный альпинист вообще не должен. А лично я в силу кое-какого жизненного опыта к шаманам отношусь очень серьезно…)



        Превосходительство

        Всю бучу поднял Ванька Шушарин, оттого и не сразу приняли всерьез. Потому как - Ванька… Знаете, были такие солдатики: вроде и воюет нормально, как все, и нареканий к нему нет, и характер не пакостный, и пара медалек висит, вполне заслуженных, - но вот хоть ты разбейся, нет к нему от окружающих серьезного отношения. И не придурковат, и ничем не припачкан, а вот поди ж ты, не вполне всерьез его принимают. И уж кого вышучивать, так это его, а то и оборвать, если в серьезный разговор полезет. Без всякой злобы, просто положение в жизни у человека такое: кто Степан Степаныч, кто Иван Иваныч, а этакий - вечный Ванька. И росточком такой сплошь и рядом не вышел, и рожа больно уж простоватая, и что вот характерно, свое положение в этой жизни он частенько понимает правильно, не злится и смирился… Такие не только на войне были, их и на гражданке хватает, может, встречали? Ну вот…
        Но давайте-ка мы по порядку. Это, значит, Восточная Пруссия. Короткая передышка выпала - то ли мы силы копим, то ли маршалы что-то такое высокомудрое обдумывают, что не полагается знать не только нашему брату, а и всяким там комдивам с командармами - это если с самых верхов глядя…
        Расквартировали наш батальон в большущем имении. Я такие раньше видел только на картинках: домище - настоящий дворец, парк такой, что заблудиться можно, лесище на неизвестно сколько гектаров. Но ухоженный. Тут тебе и дорожки аккуратненькие, и всякие беседочки, и озерцо явно искусственное, и статуи стоят там и сям. Цветники-парники там, самые настоящие кареты в сарае. И во дворце - куча всяких картин, ваз и безделушек. Говоря по правде, наши ребята там и сям над всей этой дворянской роскошью поозорничали, ну, не так уж чтобы в мелкие клочки и щепочки, однако малость озорничали…
        А началось все с того, что Ленька Одессит - шебутной был малый и весельчак - Ваньку нашего Шушарина взялся разыгрывать качественно. Сказал, будто ненароком слышал офицерский разговор: мол, майор Лактионов говорил комбату, что нашел в столе немецкие бумаги и вычитал, что в парке, где-то у фонтана, клад зарыт - от старых хозяев, причем не сейчас, когда хозяева от нас бежали, а лет сто назад… ну как бы про запас. Наследникам. И Лактионов с комбатом, мол, посовещавшись, пришли к выводу, что искать клад при их загруженности служебными делами нет никакой возможности, да и для чего им, честно-то говоря, клад? Тут живым бы к жене-детям вернуться, это получше любого клада…
        И будто бы офицеры тогда эти бумаги спалили к чертовой матери - пусть и дальше лежит. Место они помнят, так что после войны доложат кому следует, чтобы занялись…
        Ванька взвился. Не то чтобы он жаждал золотишка с брильянтами, просто само слово «клад» его завораживало. Он, простая душа, в школе любил читать книжки про пиратов, про клады… Заусило его всерьез. Ему бы подумать, умной голове: с чего бы это хозяева такие бумаги в незапертом столе держали и не прихватили с собой, когда бежали? Ну, то ж Ванька… А вообще, Леха все обставил очень толково: весь батальон знал, что Лактионов немецким владеет не хуже русского. Но не пойдет же ефрейтор Шушарин расспрашивать про клад комбата или начштаба Лактионова? Он же всеобщее посмешище, но не псих…
        Фонтан этот - красив был, зараза, хоть и не работал - располагался примерно в полукилометре от дома, посреди аккуратной такой круглой полянки. Вот Ванька и повадился украдкой, когда все уснут, с саперной лопаткой сквозить в парк, к фонтану. Выходом за пределы расположения это не считалось, границами расположения значились границы парка. А солдатик, ночью идущий в парк, ни в чем таком не подозревался: говоря по правде, парк этот сразу приспособили вместо сортира: ну, целый же батальон, а в доме только три ватерклозета, и те не работают по причине нарушения водопровода. Там и офицерский уголок был. На войне, знаете ли, бесхитростно…
        Вот Ваньку и стал каждую ноченьку понос прошибать… Припрется к рассвету, весь в земле (хоть и чистился перед тем, как вернуться, но видно ж было, все не счистишь). Плюхается спать, явно злющий: не дается ему клад, хоть ты тресни…
        Один раз мы с Лехой не утерпели - люди вроде солидные, повоевавшие, а туда же, как мальчишки… Ночью тихонечко пошли за Ванькой - от дерева к дереву, перебежечкой, без шума… Вышли к фонтану. Он там, клоун наш, ям накопал штук десять. Представления не имею, по какой он такой собственной системе решал, где копать, но что-то же, видно, такое придумал…
        Ну, что? Постояли за деревом близехонько, посмотрели, как он, скинувши гимнастерку, трудится, словно экскаваторщик-стахановец… РАННЯЯ ВЕСНА, ночи прохладные, а от него чуть не пар валит, пот в три ручья - ночи стояли лунные, хорошо видно. Цирк бесплатный, одним словом. Ухохотаться можно, как наш кладоискатель уродуется. Конечно, очень уж надолго мы там не задержались, скоро наскучило, отошли тихонечко и двинули спать, похохатывая меж собой.
        Продолжалось это его дурацкое кладоискательство каждую ночь, как по часам, так примерно с неделю. А потом… Началось.
        И смешно, и обидно… Мне как раз замечательный сон снился. Будто пришел я с войны, кончилась она наконец, и почему-то жарким летом, в какое и началась. Иду я, стоит моя Верочка в летнем платьице - аж зубы свело. Хватаю я ее в охапку, и начинаем мы друг другу радоваться, да так жизненно все, как наяву, и начинаем мы с ней уже проказничать, как на немецких открытках, вот надо же…
        И тут-то будит меня Ванька Шушарин, чтоб ему… Когда окончательно проснулся и понял, что к чему, чуть не залепил ему сгоряча в ухо: вокруг тишина, никакой тревоги… Тут и Ленька Одессит проснулся, и Петрович. А надо сказать, что мы, когда стало известно, что батальон тут и расположится, проявили солдатскую смекалку: быстренько заняли втроем небольшую такую ванную, вовсе не роскошную, как другие, - начштаба, я краем уха слышал, говорил, что это наверняка для прислуги. Конечно, никаких там удобств, шинель подстелил, ею же и прикрылся, но лучше уж спать в комнатушке втроем, закрывши дверь, чем в каком-нибудь здешнем зале, где храпит чуть ли не рота. Кто храпит, кто орет во сне, то и дело через тебя ходят… На войне, конечно, сон каменный, и все равно, так оно было гораздо удобнее…
        Дверь Ванька оставил открытой, видно в примыкающей комнате, что там темнотища, только лунный свет в окошко. Злость меня взяла нешуточная, и послал я Ваньку так раскудряво… А с него как с гуся вода. Аж приплясывает:
        - Сержант! - Я тогда был сержантом, командиром отделения. - Надо немца брать!
        Ленька тем временем вздул коптилочку. Смотрю, Ваньку прямо-таки колошматит в азарте, на месте стоять не может, будто чечетку бьет.
        - Какой, мать твою, - говорю я, - немец? Откуда здесь немец?
        И действительно, откуда? Вокруг парка наших до едрени матери - там и танкисты расположились, и артполк. Откуда тут немец? В подвале, что ли, прятался? Подвалы здесь громадные, мы их толком изучить и не успели, к чему? Да и комбат настрого запретил туда шляться, потому как там обнаружился винный погреб. И у входа в подвал именно по этой причине был постоянный пост…
        Ванька говорит:
        - А не знаю откуда, только он там ходит! И не простой немец - генерал! Вот точно говорю - генерал! Весь из себя… как павлин, столько на нем всякого… Сержант, брать надо, он там спокойненько так гуляет, дурной совсем! Генерал же! Я б перекрестился, да я ж комсомолец, в бога не верю… Чем хочешь тебе клянусь! Генерал ходит! По аллеечке от фонтана неподалеку! Шпацерует[2 - «Шпацер» - прогулка.], как будто нас тут и нету!
        Больше всего мне хотелось если не в ухо заехать, так хоть отматерить знатно и завалиться досыпать. Вот только сон про Верочку уж точно не досмотришь с того места, где разбудили…
        И тут смотрю я, физиономия у Леньки стала что-то уж очень серьезная. Он говорит этак раздумчиво:
        - Сержант, а Виттендорф помнишь?
        Где ж тут забыть, месяц всего прошел… Городок этот наш комбат, вечная ему память, брал грамотно: устроили такой артобстрел, что небу стало жарко, «Катюши» с артиллерией взаимодействовали, и уж потом пошли мы, пехота. Потери вышли очень небольшие. Короче говоря, от такой канонады немецкий полковник в городке взял да и свихнулся напрочь - это бывало, и у нас тоже, чего там… Часов через несколько после того, как мы город заняли окончательно и подавили всякое сопротивление, вылез на улицу - в полной парадной форме, при орденах, в глазу монокль, в руке тросточка с серебряными украшениями. Уж неизвестно, что он там себе вообразил и кем себя возомнил, но расхаживал он с самым непринужденным видом меж наших солдат, мимо танков, что-то нашим командовал, будто своим, тросточкой указывал туда-сюда - ребята говорили, чистый Наполеон. Будь он грязный и рваный, его, свободно могло быть, пристрелили бы для простоты, чтобы не возиться, но оттого, что оказался он такой расфуфыренный, как-то даже и не подумали хлопнуть… Смотрели и ржали, а он, как ни в чем не бывало, расхаживает, указания отдает… В конце концов
двое солдат из второго батальона - скучно им, видно, было, заняться нечем - взяли его за шкирку и отвели в штаб. Он, забавно, не сопротивлялся вовсе, все приказы отдавал, да тросточкой виртуозил.
        И ведь за него братья-славяне, оба, получили «За боевые заслуги»! Полковник, хоть и рехнувшийся, оказался какой-то там важной птицей, не интендант. Я так полагаю, наши хотели попытаться его в разум вернуть - раз важная птица, знает много…
        А тут - генерал? И вот чувствую я, странное дело, что Ванькин азарт нам помаленьку передается… Ну мало ли? Да на войне такое бывало…
        В конце концов не выдержал, командую тихонько:
        - Взять автоматы - и за мной!
        Вышли мы вчетвером из дворца тихонечко, двинули скорым шагом. И чем дальше мы шли, тем сомнительнее мне становилось. Ну, предположим, какой-нибудь генерал во время нашего наступления свихнулся, как тот полковник. Только где же он неделю прятался так, что никому не попался на глаза? Из подвала бы не вышел мимо часовых, в доме народу битком. Парк вообще-то громадный, и никто его не прочесывал, к чему, может, он неделю просидел в здешней глухомани, в беседке какой-нибудь? Псих, вполне мог… И все-таки крайне сомнительно.
        - Ну, Ванька… - говорю я откровенно. - Если набрехал или тебе что померещилось, уж не взыщи, дам в ухо от всей души. И жалуйся потом хоть комиссару, хоть комбату, все равно за тебя, клоуна, под трибунал не отдадут и в штрафную не пошлют… Поорут малость, и обойдется. Ну, может, еще на партсобрании с песочком продерут. Не убийственно. Так что, Ванька…
        И тут я затыкаюсь совершенно самостоятельно.
        Есть! Идет!
        По неширокой аллейке идет, что выходит к фонтану (а вокруг фонтана Ванькины ямы, ха!) Точно, шпацерует, а по-нашему, прогуливается. Аккурат в нашу сторону, метров сто до него, даже отсюда при луне и ясном небе видно, что он в мундире, только вот странноватый какой-то…
        Передернули мы затворы на всякий случай и пошли ему навстречу быстрым шагом. Он давно уже нас должен заметить, но как шагал, так и шагает… И вот уже можно его рассмотреть очень даже хорошо, вот он весь как на ладони…
        Старикан, высокий такой, осанистый, усищи - вот честное слово, товарищ Буденный обзавидовался бы. Седые, на растопыр… И мундир на нем, и через правое плечо лента, на ляжке скрепленная каким-то здоровенным орденом, и вообще орденов у него на шее и на груди - не сосчитать. Пожалуй что, и правда генерал, судя по возрасту, осанке и орденам.
        Вот только смотрю я, смотрю - а генерал какой-то определенно неправильный…
        Кое-какое представление о том, как выглядят немецкие генералы, мы имели. И в трофейных журнальчиках снимки видели, и одного пленного, издали, правда.
        Так вот, этот - не такой!
        На голове у него вместо фуражки странноватая такая каска, с длинными козырьками спереди и сзади, а наверху - штуковина вроде пики. И мундир какой-то незнакомый. И на плечах вместо погон - эполеты, густые, здоровенные.
        Я как-никак не деревня, я мальчик городской, с восьмилеткой, и книжки почитывал, и дореволюционные журнальчики у деда листал, одним словом, в том-сем чуть разбираюсь. И прекрасно я помню, что эполеты в армии, в любой, не носят вот уж черт-те сколько лет - ну, может, где на парадах, я ж не профессор, всего знать не могу. Но точно знаю: сейчас у немцев эполеты не носят. Этакие вот фасонные, как при Наполеоне, что ли. Или уж до революции…
        И вот уже меж нами метров пятнадцать, и ясно, что он нас видит - уставился из-под густющих бровей, как двумя шильями сверлит… Я стою даже и в некоторой растерянности: командовать ему «хенде хох», что ли? Так старый ведь пердун, а нас четверо с автоматами, и не видно у него на поясе кобуры, только сабля висит…
        И тут Ленька Одессит мне тихонечко говорит странным таким, не своим голосом, я бы даже выразился, испуганным крайне:
        - Сергеич, присмотрись… Сквозь него дерево видно…
        Ептыть, и ептыть, и еще как ептыть! Точно! Нельзя сказать, что старикан совсем уж прозрачный, но все же некоторая прозрачность присутствует, и прямо сквозь него дерево смутно видно… И соображаю я теперь, что шагает он в сапогах по каменной крошке, ноги ставит твердо, будто сваи забивает - но ни малейшего звука при этом не возникает. Не человек это, а одно видение…
        И вот почему-то мне нисколечко не страшно, ничего такого, да и мыслей никаких, собственно, и вовсе нету. Но остолбенение напало полное и совершенное, и вроде бы я даже чувствую, как рот у меня разинулся. Ну наяву ж все происходит, не снится! И вот оно, шагах в нескольких, натуральное немецкое старорежимное привидение - теперь уже мне понятно, что генерал старорежимный, уж и не знаю, как это научно назвать…
        И вот тут мы, все четверо, как-то так, не сговариваясь, подались в стороночку, даже с дорожки сошли, путь ему освобождая…
        И что же происходит? А он, непонятность сучья, останавливается напротив нас и зыркает. Ох, как он зыркал! Вот ясно: у этакого генерала все, кто на звездочку ниже, по струнке ходили… И словно бы холодочком от него потягивает…
        Мы стоим. Он стоит, зыркает. И тут вижу я краем глаза, как Ленька Одессит, с обалделым видом, встает по стойке «смирно» и честь ему отдает по всем правилам. И вдруг я то же самое делаю, не знаю, почему, и Ванька с Петровичем тянутся, как миленькие. Сколько я потом это ни вспоминал, одно объяснение: ну вот такой у него был вид, не хочешь, а вытянешься, настоящий генерал, у него не забалуешь…
        Стою я так это с рукой у козырька, а голова работает, мысли прыгают: что за хреновина? Стоят братья славяне, четверо повоевавших, отдают честь старорежимному немецкому генералу, который даже не человек, а привидение… Ну вот же ж хрень! А стоим ведь, тянемся…
        Старикан вроде самую малость отмяк. Уже не так сурово таращится. Взял да и козырнул нам - не спеша, важно, по-генеральски. Потом кивнул, этак будто бы благосклонно. И пошел в ту сторону, куда и шел. Дошел до конца аллейки, повернулся не спеша - и назад, опять мимо нас. Мы уже не козыряем, но стоим все еще близко к стойке «смирно». Опять он кивнул и двинулся не спеша дальше.
        Ленька Одессит шепчет:
        - Славяне, отступать пора… Кто его знает, чего он там…
        Ну, мы и отступили - так, что ветер в ушах свистел. Нас бы на какую спартакиаду - все вчетвером на ступенечку для первого места втиснулись бы, точно. Добежали до дома, плюхнулись на скамейку - была там фасонная, неподалеку от входа - и чувствую я, что мокрый как мышь, даже жопа, извините, вспотела. Начал цигарку сворачивать - пальцы трясутся, еле управился.
        - Не привиделось, - говорю я, не узнавая собственного голоса. - Не могло четверым сразу привидеться одно и то же, не бывает… Что делать будем?
        - Комбату доложим, - говорит Ленька язвительно. - А то и комиссару - так, мол, и так, гуляет в парке…
        - Ага, - говорю я. - И в особый отдел еще. Чтобы решили, будто мы вчетвером собрались от передка отвертеться, психов из себя симулируем…
        - Да я шучу…
        - Да я понимаю, - говорю я. - Делать ничего не будем, кроме как помалкивать. Так оно будет жить проще и спокойнее.
        Ванька, комсомолец наш, прямо взвился:
        - Неправильно это! Такого не бывает!
        - Бывает, - спокойно так, веско говорит наш Петрович. - Ты сам видел, что бывает. Я вот не видел, но людям, которым я вполне верю, случалось. А теперь вот и сам…
        Петрович у нас был самый старший, лет сорока пяти. С Урала откуда-то. Мне он тогда по моей молодости казался натуральным стариком, ну, да зеленые сопляки из пополнения меня тоже иногда «дяденькой» звали, а мне всего-то двадцать восемь доходило. Ну, усы гвардейские, орден, две медали…
        Ванька вдруг вскрикнул:
        - Да откуда ж он взялся? Я неделю копал - и ничего…
        И язычок прикусил.
        - Ох ты, чадушко… - говорит Петрович все так же рассудительно. - Да кто ж не знает, что ты копал? Разыграли тебя, дурня, по полной, а ты и поверил… - помолчал и продолжает задумчиво: - А ведь вполне может оказаться, что это ты его ивы копал с ямами со своими. Слыхивал я про такое.
        Я, между прочим, тоже малость и слыхивал, и читывал…
        - Погоди, - говорю, - Петрович. Ну ладно, будь там могила… Но ведь нет никакой могилы, дураку ясно. С чего бы старорежимные немцы в старые времена своего, генерала немаленького, закопали, как собаку, около фонтана в парке? Ты их семейный склеп видел? Сооруженьице…
        Петрович говорит:
        - Могилы там, конечно, нет никакой. Но все равно, мог Ванька своими ямами что-то такое стронуть. Это бывает. Такое вот. Стронешь что-то - и вот вам. Я, конечно, не говорю, что правду угадал правильно, так ведь правды мы и не узнаем никогда, пожалуй что…
        - Это точно, - говорю я. - Только лично я отныне срать буду устраиваться насколько можно ближе к дому. Хватит с меня одного раза… Хоть и было, а не должно такого быть…
        - Копать будешь, Ванечка? - ласково так интересуется Ленька.
        - Да поди ты! - Ваньку аж затрясло. - Я теперь буду, как сержант, честное комсомольское…
        И пошли мы спать - а что еще делать? До третьих петухов сидеть и обсуждать явление? Да пропади оно пропадом! Нам от него ни горячо, ни холодно, нам бы довоевать, чтобы не убило и не покалечило… А рассказывать… Смыслу-то? Я бы вот первый не поверил, выложи мне кто такое, точно.
        Так что взяли мы языки на замок. И больше, понятное дело, ночью туда не ходили. Очень может оказаться, он там и дальше расхаживал. Очень может быть, видел его еще кто-то, кроме нас, - но наверняка молчал в тряпочку, как мы, по тем же самым рассуждениям и причинам. Слухов никаких не ходило.
        Знаете, мы с Ленькой не удержались, сходили назавтра на третий этаж, где у хозяев висели фамильные портреты, штук сорок. В любом приличном имении так полагалось, я еще пацаном читал. Хотели поискать - а вдруг он там есть?
        Вполне вероятно, что и был. Только к тому времени братья-славяне над портретами поозорничали по полной. Какие вовсе выдрали, от каких одни лохмушки, да и на тех, что остались меньше других порезанными и подырявленными, опознать было никого нельзя. Кое-как мы рассмотрели, что там было аж четверо в похожих касках и с эполетами, но лиц уже не разобрать…
        Ну вот, а через два дня батальон подняли по тревоге, подкатили «студеры», и кончилось наше мирное житье…
        И вот что еще. Может, тут и нет связи, а может, кто его знает… Понятия не имею…
        Война, чтоб ей ни дна, ни покрышки, продолжалась еще чуть не четыре месяца. И к девятому мая батальон наш - да и полк - проредило, как траву косой. Да и весь полк, в общем. Личный состав сменился, я как-то слышал от штабных, процентов на восемьдесят. Комполка убило на Одере, попал под бомбежку. Комбат лег на Зееловских. Начштаба майора Лактионова тогда же увезли в тыл с тяжелым осколочным. Начальник особого отдела, комроты, комвзвода - все были уже новые (комвзвода причем третий). Как с солдатами обстояло, я уже говорил.
        Им от нашего отделения остались только мы четверо - я, Ленька Одессит, Петрович и Ванька Шушарин. И были мы, вот как бы выразиться, будто завороженные: ни царапинки! А ведь мы не в тылу отсиживались, мы все это время безотлучно находились в боевых порядках, участвовали во всех атаках. Ну конечно, таких везучих, если вспомнить штабиста и посчитать, был каждый пятый, и все равно, как-то так оно получалось везуче. Несколько раз личный состав отделения менялся, а мы четверо - будто заколдованные. Капитан Бирюков из полковой разведки (тоже из старых) однажды встретил нас, будучи выпивши, так и сказал:
        - Хлопцы, заговоренные вы, что ли?
        Мы, конечно, с самым дурацким видом пожали плечиками - а что тут еще скажешь? Ленька Одессит говорит спокойненько:
        - Так ведь и у вас, товарищ капитан, за полгода ни царапинки? Прямо как одна бабка ворожит…
        Бирюков фыркнул, хмыкнул, покрутил головой и пошел себе дальше… И я давненько уж думаю: а может, это наше везение и неспроста? Не само по себе? Может, оттого, что мы того генерала приветствовали честь по чести, не стреляли в него, вообще не дурили, он нам этого самого везения, как солдат солдатам, и подбросил? Не гитлеровец, как-никак, со старых времен, бравый, точно, вояка…
        Может быть или не может? А черт его знает. До того я полагал, что не может быть так, чтобы генеральские привидения шлялись по аллеям преспокойно, да еще обменивались с живыми отданием воинской чести. А оказалось, может. Вот и пойми тут, чему положено быть, а чему нет. Да, а после войны я не утерпел, посидел в библиотеке, покопался. Все сходится. Такие вот мундиры, эполеты и каски немцы носили, я себе выписал и запомнил, во второй половине девятнадцатого века. А уже в Первую мировую каски были чуточку другие, тоже с пиками, с козырьками, но весьма отличавшиеся по виду. И стало мне на душе совсем легко: козырял я все же не поганому гитлеровскому генералу, а другому, со старых времен, когда немцы с нами не воевали. А это совсем другой коленкор, если рассудить…



        Пан капитан

        Я тут недавно слышал уже современную песню. «Батальонная разведка, ты без дел бываешь редко…» Сочиняли, скорее всего, молодые, невоевавшие, но песня хорошая. Дух передает. Мы, правда, были не батальонная разведка, а - полковая, но сути дела это не меняет. Разведка без дел бывала редко…
        Значит, Польша. Немцы вовсе не драпали, драп - это весьма беспорядочный, мягко выразимся, отход. А сейчас они отступали в полном порядке, организованно, но так быстро, что сумели от наших передовых частей оторваться на изрядное расстояние.
        Наш авангард встал, а где были немцы - неизвестно. Воздушная разведка ничем на сей раз помочь не могла, получилось, как в другой песне: «Мы к земле прикованы туманом». Несколько дней стояла низкая облачность, наша авиация действовать не могла - но, что приятно, и немецкая не могла нам пакостить. По-шахматному - пат.
        И чутье подсказывало, что нас-то, скорее всего, и пустят в дело. А впрочем, никакое это не чутье, а военный опыт. Не первый год воевали. Это же азбука: что делать, если противник оторвался от наступающих на неизвестное расстояние, и неизвестно, где он вообще? Разведку посылать, конечно.
        А потому я ничуть не удивился, когда меня вызвал майор Гореликов и сказал:
        - Лейтенант, возьмешь пару-тройку своих орлов. Задача будет следующая…
        Задача оказалась чуточку не той, как я, такой стратег, поначалу решил. Предстояло не просто выяснить, где находится противник, а выйти к конкретной точке…
        Километрах в десяти отсюда был мост. Судя по фотоснимкам авиаразведки - вполне себе капитальный, способный выдержать и танки, и прочую бронетехнику, а это для нас оказалось чертовски важно: мост этот - единственный такой на протяжении доброй сотни километров. Вот только последние снимки были сделаны месяца три назад, когда мост был еще в немецком тылу, а как с ним обстояло сейчас - никто знать не знал. Немцы, понимая его важность для нас, могли и подорвать. Но, с другой стороны, отступали так быстро и приказ на отход получили, как стало известно, внезапно… Могли и не успеть. В этом случае карта для нас ложилась козырная: не тратить черт-те сколько времени на устройство переправ, а воспользоваться готовеньким.
        Я отобрал троих, и мы пустились в путь. Причем в совершенно шикарных условиях: не ножками топали, а мчали на специально выделенном «Виллисе» с отличным, как нас заверили, водителем. Сложившаяся обстановка позволяла. По нашим меркам, это была прямо-таки царская роскошь: разведка, знаете ли, большей частью своими ножками, а то и на пузе…
        Впятером в «Виллисе» тесновато, да вдобавк мы на всякий случай прихватили «МГ» с полудюжиной малых магазинов для ручняка. Очень нужная в хозяйстве вещь. Когда идешь за «языком», такую штуку с собой не потащишь, а вот для той задачи, что перед нами была поставлена, хороший пулемет был в самый раз. Мало ли что… Не немцев следовало опасаться, а поляков… С польской «партизанкой» черт обе ноги сломал бы: аковцы были заранее против нас, но одни устраивали нападения и диверсии, а другие держали нейтралитет. Были еще те, что за нас, были этакие, что непонятно кто, были украинские националисты, опять-таки всяких разновидностей, бродили белорусские «дубровники», та еще сволочь… В общем, компот с сухофруктами, солидолом и гайками. Особист ситуацию характеризовал очень матерно, и я с ним вполне соглашался. Правда, он заверял, что по эту сторону реки на полсотни в округе нет никаких банд или отрядов - немцев тут скопилось много, и ушли они слишком быстро, так что никто другой не успел бы заполнить пустоту, которой природа не терпит. Хотя сам особист соглашался, это - в теории. А на практике бывает по-всякому,
какая-нибудь прыткая компания могла и подсуетиться. Ну, да мы не дети малые, ага…
        Значит, километров десять до моста, за мостом километрах в трех польский городок с непроизносимым названием. А это уже совсем хорошо. Населенный пункт - как известно, источник информации, не всегда ценной и важной, но всегда - какой-никакой. С польским, правда, у всех у нас обстояло сквернейше, зато с немецким гораздо лучше, а мы уже убедились, что среди поляков немало знающих немецкий.
        И помчал наш героический «Виллис» в полную неизвестность. Впрочем, нельзя сказать, чтобы так уж особенно помчал - двигались мы не по широкой немощеной дороге, а по обочине, по дикой траве, а значит, без особой спешки, посматривая, как бы не ухнуть в яму. Соваться в таких условиях на дорогу, особенно немощеную - нема дурных. Это серьезный мост серьезно минировать придется долго, а вот поставить мину на дороге для опытного сапера - пара пустяков. На этих десяти километрах по врожденной своей пакостности гансы могли зарыть этого добра несчитано. А нам хватило бы и одной…
        Ну, и рация у нас была. Окажись мост цел, по нему тут же рванул бы батальон самоходок, а следом - пара батальонов пехоты на «студерах» и артиллеристы. Словом, силы, достаточные для того, чтобы в случае чего укрепиться и дать время переправиться достаточному количеству войск. Сапера нам предлагали, но мы отказались - с сапером мы эти десять километров продвигались бы часов несколько, а оно нам надо? Оно никому не надо. Так что - по обочине, глядя в оба, полагаясь на Фортуну…
        Пейзаж был ничем не примечательный: дорога, негустой лес с обеих сторон… Скука. Даже не скука, а некая унылость окружающего: небо густо-серое, так что солнышко даже тусклым огоньком не проглядывает, время к вечеру, сумерки начинают сгущаться помаленьку, в лесу, хоть он и негустой, уже ничего рассмотреть нельзя. И таращились мы по сторонам в оба, все, кроме водителя: такая вот погодка - самое распрекрасное время для того, чтобы, укрывшись за деревьями, подстеречь одинокий «Виллис», который в окружающей мертвой тишине за версту слышно…
        Честно говоря, тоску навевала эта сумеречная серятина - ну, да нам некогда мерихлюндиям предаваться, мы на боевом задании, и сумраком со сгущавшимся в лесу белесым туманом нас не особенно и смутишь. Главное, следить, чтобы из этого тумана не объявилось нечто непотребное по наши души - все равно, с коронованным ореликом на шапке, или с трезубом…
        В полном соответствии с картой дорога круто заворачивала вправо - а потому водитель сбросил скорость изрядно - за крутым поворотом, случается, тебя и ждут с самыми нехорошими намерениями…
        И тут - нате вам! Опа!
        Нет, там не оказалось никакого такого комитета по торжественной встрече с парой пулеметов на изготовку. Примерно в полукилометре впереди стоял целехонький мост, текла река, унылая, серая, в цвет окружающему…
        А метрах в пятидесяти от нас, на той же обочине, что и мы, стоял обмундированный человек. И, завидев нас, ровным шагом пошел навстречу.
        Я сказал своим тихонечко:
        - Орлы, ждем сюрпризов…
        Ну, орлов не было нужды учить: Паша Гонтарь повернул пулемет налево, Олег автомат изготовил для стрельбы направо, а Малыш без всяких дипломатических церемоний взял идущего на прицел, весьма демонстративно. Мало ли что. Может, он здесь выставлен зубы заговаривать, пока по лесу к нам крадутся…
        Машина встала. Мишень получилась роскошная - ну да что ж тут поделаешь… Неизвестный сей прекрасно видел, что взят на прицел, но шагал, как ни в чем не бывало. Хорошо шагал. Выправка чувствовалась. Польский офицер в полной довоенной форме - шинель без морщинки, портупея сидит идеально, как и фуражка, знаки различия начищены, одной рукой придерживает саблю, другой отмахивает - фасон есть, ничего не скажешь, лицо спокойное, словно это и не в него целят из пистолета-пулемета Судаева. Черт его знает, кто он там по званию, я в их довоенных званиях не разбирался совершенно, но вряд ли генерал или даже полковник - молод…
        Ну, мы тоже при нужде фасонные мальчики, не простяга-пехотушка, хоть она и царица полей… Я спрыгнул наземь, одернул гимнастерку, поправил фуражку. Конечно, по многим статьям я ему проигрывал: я, конечно, был не в мятом и рваном, разведка как попало не ходит, но все равно, я-то был в повседневном, с полевыми погонами, а у этого фертика вид скорее парадный. Ну да переживем. Немцев, как-никак, гонит не он, а мы, от этого и будем плясать…
        Остановился он шагах в трех от меня, приставил ногу и по своему манеру этак четко кинул два пальца к козырьку:
        - Капитан Мартин…
        Это-то я без труда понял - а вот фамилию его не смог бы повторить и под угрозой военного трибунала. И не запомнил даже.
        Сочетания букв такие, что язык своротишь…
        Ладно. Если с нами по-хорошему, то и мы не кусаемся… Козырнул я как мог четче:
        - Лейтенант Иванов! - Не стал я ему говорить настоящую фамилию, к чему? И продолжаю уже по-немецки: - Пан капитан, я не понимаю по-польски. Может, вы говорите по-немецки?
        А про себя думаю: это что же, аковцы городок заняли? Прежде за ними таких подвигов не числилоcь, но мало ли как в жизни оборачивается? Осложнениями попахивает… Капитан преспокойнейше отвечает:
        - Говорю. Смею думать, неплохо.
        Отмечаю, что произношеньице-то у него лучше моего: очень может быть, изучал серьезно, с преподавателями, а не так, как я, грешный, на войне школьные знания с грехом пополам собирал, с пленными говорил, словари долбил… Пока я замешкался, он продолжает:
        - Я так понимаю, пан лейтенант, вы направлены в разведку?
        - Совершенно верно, пан капитан, - отвечаю я, словно заправский дипломат. - Мне нужно было выяснить, цел ли мост… теперь вижу, что цел. Еще мне приказано установить, где немцы.
        - Немцы уже очень далеко отсюда, - отвечает капитан. - Не могу сообщить вам точного расстояния, поскольку его не знаю, но они, без сомнений, довольно далеко. Ваши войска, конечно, пойдут по мосту?
        - Конечно, - отвечаю я. Не выдавая тем самым никаких военных тайн - любой же догадается, что при наличии исправного моста войска по нему и пойдут, а не вплавь кинутся…
        - Вам не следует спешить, - говорит он, словно приказывает. - Пошлите сначала на мост саперов. Немцы его заминировали хитро, очень хитро… - посмотрел на меня, вздернул подбородок и сказал со всем гонором: - Слово офицера.
        - Я и не сомневаюсь в честном слове офицера, - говорю я. - Не скажете ли, пан капитан, какая власть в городе?
        - Никакой, - отвечает он спокойно.
        Эге, думаю, это уже лучше… И спрашиваю:
        - А не знаете ли вы, ставили они мины на дороге?
        - Ни единой, - говорит капитан. - Очень уж спешили… - И лицо у него делается крайне презрительным.
        У меня язык чешется порасспросить его на другие темы: что он тут делает в одиночестве при полном параде? И кого, собственно, представляет? Не может же он в совершеннейшем одиночестве слоняться по округе?
        Но это уже совершенно ненужное в данный момент любопытство.
        Главное я узнал. Вряд ли он врет, что мост заминирован, - а зачем ему, собственно, врать? Чего он этим враньем добьется? Ну, задержит продвижение войск на несколько часов, пока саперы поработают - и чего этим добьется?
        Смотрю я вокруг: сумерки сгущаются, скоро совсем стемнеет, туман уже из леса выполз, над речкой стелется, начинает мост заволакивать, к нам подползает… Неуютно. Нам еще назад возвращаться. И доложить по рации сначала, как обстоят дела. Так что я ему откозырял, как на смотру:
        - Благодарю вас, пан капитан.
        - Не стоит благодарности, пан лейтенант, - отвечает он невозмутимо. - Я сделал все, что в моих силах. Честь имею!
        Снова кидает два пальца к козырьку, поворачивается и уходит - уже в туман, заволокший обочины, так что вскоре пропадает с глаз, на какое-то время остается темный силуэт, а потом и он пропадает. Остаемся мы одни, в полной тишине, в сумерках и подползающем тумане.
        Олег быстренько радировал, что надлежит. Я ненадолго призадумался, как ехать назад. Если снова по обочине - будем тащиться в тумане, расшибемся в два счета, сами, может, ничего и не поломаем, но машину угробим точно, и придется нам тащиться десять километров пешком уже в полной темноте, да еще и в тумане. А ведь можем и поломаться… Капитан давал честное офицерское, что мин на дороге нет. И хотя разведчик обязан не верить с ходу и кому попало… Что-то в нем было честное. Что-то располагало. Я и приказал водителю:
        - Жми, старшина, по дороге. На полной жми. Противотанковая под нами все равно не сработает, легонькие мы для нее, а если противопехотка… Авось да небось!
        Он и врубил полный газ. Летим мы, темнеет, туман с двух сторон наползает… Хорошо еще, километров через пять кончился лес, а с ним и туман - так, клочья по полям колыхались.
        Прибыли-доложились. Поскольку я, как ни ломал голову, не придумал, как мне характеризовать капитана, доложил просто: «Сведения получены от местного жителя-поляка». Никакой неправды тут не было: явный поляк и, уж безусловно, местный. А деталей с меня тогда никто и не требовал. Потом, правда, когда выдалось время, написал, как было: подошедший человек в довоенной форме польского офицера… возраст примерно… внешность примерно… фамилию воспроизвести просто не в состоянии… Особисты очень заинтересовались, это ж как раз по их линии.
        Но это уже в городке. Не будем забегать вперед батьки в пекло…
        Ночью, естественно, на мост никто не полез - не горело и не было приказа свыше. Саперы пошли на мост, когда хорошо рассвело. Ну, и очень быстро разобрались, что к чему. Хитрушку немцы удумали неплохую, саперный капитан говорил, что раньше с таким не встречался. Взрывчатки была вбухана масса, заминированы быки, настил снизу. Но хитрушка - в системе подрыва. Немцы положили и хорошо замаскировали контактные взрыватели, поперек проезжей части, и, что самое главное, в паре метров от противоположного берега. А мост был длиной метров семьдесят. Причем на пешеходных тротуарах, приподнятых над проезжей частью примерно на метр, ни единого взрывателя не было. Пешая разведка, конечно, пошла бы по этим тротуарам, вернулась целой-невредимой и доложила, что все в порядке…
        Немецкий минер с фантазией был, сволочь… Представьте: втягивается на мост колонна, не важно, танков, самоходок или машин. На семидесяти метрах техники уместится немало. И, почти достигнув того берега, передняя машина попадает на взрыватели, и мост взлетает на воздух вместе со всеми, кто на нем есть. Двух зайцев одним махом, называется… Мы на этом направлении никогда прежде не пускали против них разведку на колесах, ни машины, ни броневички. Всегда пешую. Вот они и привыкли к такому шаблону… А чтобы кто-то из городских раньше времени не двинул на мост с какой-нибудь телегой и не испортил им замысел, они на протяжении метров трехсот на том берегу засеяли буквально дорогу шпринг-минами - и «проговорились» местным, что по обе стороны реки дорога на километр заминирована. Те и не совались. То есть получается, отход они объявили внезапно, но планировали его заранее - и спецгруппа не спеша, обстоятельно работала над мостом. Если бы не капитан… Mы никак не могли налететь на взрыватели, у нас не было приказа осматриваться на том берегу, от нас требовалось лишь оценить состояние моста и возвращаться. Мы бы
вернулись, доложили, что мост цел, - и, сто процентов, согласно плану пошли бы самоходки, невзирая на ночную пору…
        Первый раз за всю войну я столкнулся с подобным отрывом противника - и вот как обернулось. Пошел слушок, что всю нашу группу представили к «Боевым заслугам» - кстати, дали потом. Но не будем отвлекаться…
        Когда саперы перерезали все провода и гарантировали, что сюрпризов не будет, поутру началась обычная работа. На дворе стоял сорок четвертый, так что с техникой обстояло неплохо. Саперы пустили по дороге танк с тралом, шпринги стали выпрыгивать тучей, они ж предназначены исключительно против живой силы, у них усики срабатывают от малейшего касания… Стальных шариков каждая «лягушка» выплевывала, как обычно, пару пригоршней, но танку на такие подлянки как-то глубоко наплевать… И рванула через наш сбереженный мосток вся дивизия, разворачиваясь по всем правилам.
        Чуточку забегая вперед - немцев обнаружили километрах в пятнадцати на юго-востоке, они там ставили оборону, окапывались, как бешеные кроты. Наши тоже остановились и стали окапываться - одним словом, наметилась привычная линия фронта.
        А мы сидели в городке. Городок заняли очень быстро, без единого, конечно, выстрела. Немцы там порушить ничего не успели. Старинный такой городок, центр из старинных зданий - залюбуешься. Поляки, как мы уже привыкли, нас встретили с этакой мрачноватой настороженностью: кулаков не показывали, но и не улыбались, похаживали, не проявляя никакого любопытства. Правда, уж это как закон, объявилась куча торговцев чем попало, стали виться вокруг наших, уж эти-то улыбались на сорок два зуба, и каждый второй чуть ли не коммунист и подпольщик, а каждый первый русских обожает до дрожи в коленках, почище, чем родную маму. Ну, профессия такая, что скажешь…
        И чуть ли не первым в городок примчался Лева Вигель из СМЕРШа со своими ребятками - вот эти польский как раз знали неплохо.
        В первую очередь нашел меня, расспросил насчет капитана. Я его знал давненько, потому что так сложилось, что именно я обеспечивал взаимодействие полковой разведки со СМЕРШем. Толковый был парень. Лишних вопросов я ему не задавал, сам прекрасно соображал, что они начнут искать капитана. В самом деле, такой персонаж - интерес именно что СМЕРШа, а не особистов. Мало ли какие они могли крутить комбинации. Может, проверить на связь с аковцами или «стронництвом збройным» (еще почище сволочила), может, присмотреть для поляков. В Люблине к тому времени сидело наше польское правительство, и всевозможные кадры для них сплошь и рядом подыскивали наши. Ну, спрашивать не положено, перебьемся… Я сразу подумал, что капитана они найдут быстро, не похоже, что он особенно скрывается, если сразу после ухода немцев принялся расхаживать при всем параде. Чувствовался в нем гонор. Городок небольшой, тысяч на пять жителей, не так уж трудно тут отыскать капитана Мартина для тех, кто искать умеет…
        Выпала короткая передышка - ну, мы, каюсь, втихомолочку раздобыли и, не увлекаясь, употребили некоторые вкусные напитки. Уж разведка-то умеет такое делать втихомолочку, начальство все понимает, что уж там…
        Прошло два дня. И нагрянул ко мне Лева Вигель, весь какой-то из себя чуточку странноватый, словно малость чем-то ошарашенный.
        - Нашли? - спрашиваю.
        Лева как-то странно глаза отводит:
        - Да в общем как бы… Поехали.
        Сел он за руль своего «Виллиса», и погнали мы со скоростью, для военных машин в городе недозволенной. Ну, да у него особый пропуск на лобовом, и каждый регулировщик знает, что СМЕРШ подчиняется лично и непосредственно товарищу Сталину… Умел Лева водить и любил погонять - и потом, в Германии, в очередной неразберихе, влетел сгоряча в расположение эсэсовцев, да так, что развернуться и уйти уже не успел…
        Несся он, несся - и проехали мы весь городок, оставили его позади. Я, конечно, помалкивал, ему виднее. Подъехали к кладбищу. В другое время я бы тут побродил обстоятельно, было на что посмотреть: там мраморный ангел, там мраморная женщина скорбит, в общем, красивого было много.
        Но Лева с ходу двинул мимо всей этой красоты в дальний угол. Там картина была совершенно другая: десяток рядов могил попроще, скромные плиты, одинаковые, фотографии на эмали, и все, как я сразу заметил, в форме - воинское захоронение, ага…
        В конце концов Лева останавливается у одной. Говорит:
        - Присмотрись…
        Я присмотрелся. И такая каша у меня в голове замутилась…
        Он. Пан капитан Мартин, фамилия непроизносимая. Что-то там еще написано то ли по-польски, то ли по-латыни, но уж этого я не понимаю совершенно. А прочитать написанное латинским шрифтом «капитан Мартин» - большого ума не надо.
        И даты, даты… Числа неинтересны, на них, в общем, наплевать. Родился он в апреле девятьсот десятого, а умер - то есть наверняка погиб - в первых числах сентября девятьсот тридцать девятого. Такие дела. Он, никаких сомнений, вылитый, знаки различия те же, взгляд гонористый, родинка на левой щеке. И не холодно, а словно бы чуточку подмораживает, и в голове как-то противно мутится… Ведь было!
        - Он? - спрашивает Лева.
        Я говорю:
        - Он. Он самый, Лева, как две капли…
        Лева читает вслух:
        - Капитан Мартин (фамилию он выговорил без запинки, но я ее не повторю, честно), «Польша - своему защитнику», а вот это сокращение означает «покойся с миром», уже по-латыни, принято это у католиков… - И, уставясь куда-то в сторону, словно бы вслух размышляя, рассуждая сам с собой, говорит: - Вот интересно, могут в одном городишке оказаться два капитана, полных однофамильца, друг на друга похожие, как близнецы? А?
        - Как-то оно, Лева, сомнительно… - отвечаю я честно.
        - Ага, - говорит он. - Тем более что ни один тут, кого расспрашивали, слыхом не слыхивал о живом капитане Мартине. Могут и скрывать, конечно, по недоброжелательству, однако ж… Дела…
        И вот тут, не знаю, что накатило, не думая, встаю я в струночку и отдаю честь Мартиновой могиле. Лева покосился на меня, взял да и тоже козырнул в положении «навытяжку». И сказал:
        - Поехали…
        Возвращались мы молча. Добрались до его кабинетика, Лева вынимает бутылку. Хороший коньяк, французский, «дважды трофейный» явно с тех же складов, что дивизия взяла месяц назад. Мы тоже там малость разжились, только свою добычу мы давненько оприходовали, а Лева был запасливый, как хомяк, да и пил в десять раз реже нашего, как-то душа у него не лежала…
        Жахнули мы по трети стакана, карамельки, которые Лева на стол высыпал за неимением другой закуски, я и брать не стал. Что-то ни в одном глазу, голова ясная, но в ней полнейший сумбур…
        - Лева, - говорю я, - товарищ капитан… Но ведь он был. И предупреждал. Иначе откуда б мы…
        - Это, товарищ гвардии лейтенант, - говорит Лева. - Но если посмотрим на факты… Читал я твое донесение, второе, подробное, насчет капитана. Ты ведь его утром написал, когда на мосту еще саперы шуровали, и все мы были на том берегу?
        - Ну да, - отвечаю я. - Майор Галимзянов сказал: эта саперная канитель надолго, так что, чтобы не болтаться без дела, закончи с бумажками, напиши второе, развернутое…
        - Подтверждается со слов Галимзянова, - говорит Лева, и лицо у него застывшее какое-то. - Отсюда вытекает, что в городке ты быть никак не мог, могилу никак не мог видеть, и рассказать тебе про нее было попросту некому… Вот это уже факты, гармонирующие со словесами… Суровые такие факты, против которых не попрешь…
        - Лева… - говорю я.
        - Цыц, - говорит он не сердито, а словно бы уныло. - Помолчи пока. Узнаешь?
        Достает из стола два листочка. Конечно, узнаю. То самое мое второе донесение, подробное. Лева его рвет в клочки, клочки складывает в пепельницу и поджигает.
        - Первое я оставил, - поясняет он. - Насчет «местного жителя-поляка». Пусть себе лежит. Все равно, считай, дело прошлое, никому эта история с мостом уже неинтересна, забудут скоро. А второе я изъял по всем правилам, по акту, передал-принял… А что делать, если мне оно было необходимо для последующей оперативной работы? И ни одна живая душа из наших не знала, что оно у меня. Искать капитана - это было не распоряжение начальства, а моя собственная инициатива, не оформленная бумагами. Проскочит. Никто не станет бюрократию разводить и выяснять, куда девалась бумажка, которую я у Галимзянова по акту забрал. Если дергаться из-за каждой бумажки, жизни не хватит, воевать будет некогда… Не было капитана, понимаешь? Местный житель - поляк, оставшийся неизвестным, был. А капитана никакого не было. Твои орелики про него уже наверняка и думать забыли…
        - Наверняка, - говорю я. - На кой он им? Но, Лева…
        Лева говорит негромко, без выражения:
        - Товарищ гвардии лейтенант, мы с вами советские офицеры и коммунисты. И не должно в нашей жизни быть никакой мистики, верно ведь?
        - Верно, - говорю я.
        И нисколечко не кривлю душой. Ну на кой черт мне мистика? Совершенно ни к чему, пошла она…
        - Вот и молодец, - говорит Лева. - Будем материалистами, как нам и положено.
        Налил по второй, призадумался, повертел стакан, сказал, не глядя на меня:
        - Надо полагать, парень немцев крепенько не любил…
        - Надо полагать, - киваю я.
        - Давай за помин его души - и забыли о нем напрочь… - На том и кончилось. Могила, я думаю, и сейчас на своем месте, у поляков с этим строго. И ничего подобного со мной больше в жизни не случалось. Один сплошной материализм.



        Ночные гости

        Стояли мы в деревне возле самой Белоруссии. Деревушка небольшая, но и нас - всего-то пулеметный взвод, так что разместились очень даже вольготно, не так, как частенько бывало: набьемся, как кильки в банку, на одном боку всю ночь и проспишь…
        Справный солдат всегда должен проявлять смекалку и обустроиться как можно удобнее, святое дело. Мы со Степой Щербининым, моим вторым номером, стояли в хате у одинокой бабки, старая такая бабка, но шустрая. Мы ей моментально дровишек накололи (там у нее куча чурбаков лежала не первый год, не сгнили, но малость подпрели), заборчик поправили, банку керосину принесли, так что она радостно запалила лампу, которую, сказала, с тех пор не зажигала, как немцы в июле сорок первого заявились. Бабка нам картошечки сварила, приволокла от кого-то самогонки бутылек, не меньше чем на литр, мы тушенку взрезали, немецкой трофейной колбасы покрошили… Очень культурненько выходило.
        Комвзвода, человек старательный, поздним вечером обошел все хаты, проверить, как там обстоит с досугом личного состава. А что досуг? Досуг как досуг: сидим мы со Степой и с бабкой, ждем, пока картошка остынет, тушенку на хлеб кладем, попиваем чаек из собственных запасов, бабкой сваренный… По-церковному выражаясь, благолепие. А по-военному - строгое соблюдение устава. И бутылки никакой не видно, словно ее вовсе нету, и мы трезвехоньки.
        Комвзвода наверняка что-то такое подозревал - не желторотый лейтенант ускоренного выпуска, довоенный кадровый. Не зря ж он на ярко горящую керосиновую лампу покосился, ход мыслей тут нехитрый, что два на два помножить… Но нас он знал давненько, соображал, что все будет путем. Так что не стал бы второй раз приходить, чтобы, значит, уличить. Кивнул, ушел…
        Вот тут мы ее, родимую, на стол и выставили, достали походные немецкие стопочки - удобная штука, железные, вкладываются одна в другую, футлярчик из эрзац-кожи, и, главное, рассчитаны на хороший солдатский глоток, не много и не мало, в самый раз. Немцы насчет таких штук были аккуратисты: и ложки-вилки складные на одной плашке, наподобие перочинного ножика, и кубики лимонадные, да много чего…
        Налили себе по полной, бабке помене. Выпили с удовольствием. Самогонка бывает и получше, да что ж тут привередничать… По одной-единственной выпили, подчеркну. Всего ничего.
        Ну, закусили и, как люди степенные, начали было с бабкой про жизнь беседовать: как тут было при немцах, и вообще… Хата, надо уточнить, была крайняя, за ней только поле и лесок совсем уж подале.
        И тут слышим мы: на улице конский топот. Громкий такой, отчетливый, не один конь, несколько, и никаких колес не слышно совершенно - значит, верховые. Откуда взялись? Кавалерии у нас и близко не было, может, подходит какая часть? Кто б нас предупреждал загодя?
        Вот, думаю, нагрянули нахлебнички. Передовой разъезд, конечно. И поскольку едут они со стороны полей, то в хату, конечно же, зайдут. И не налить неловко, братья-славяне как-никак, и выйдет каждому по воробьиной порции, их там человек шесть. Ну да если с ними офицер, он им пить не даст - а вот нас, пожалуй что, взгреет, хоть и не нашей части, а все равно офицер…
        Ну мы ж не первогодки! Хлоп - и во мгновенье ока не стало на столе ни бутылки, ни стопок. Вот картошечкой, если что, со всем радушием поделимся, и колбасы навалом…
        И точно, остановились они возле крыльца, возле заборчика. Вроде бы не спешиваются, и явственно слышно, как затворы залязгали. Это понятно: конная разведка, про нас не знают, идут походным маршем откуда-то издалека, а наш «Максим» стоит во дворике, у крылечка, на самом виду… Это понятно.
        И рявкнули снаружи, неприятным таким басом:
        - Хозяин! Живо выходи! Гранату бросим!
        Ох ты ж твою мать, думаю, ну до чего бравы ребятушки! С ходу и гранату. А если мы немцы или полицаи? Если мы сами из окошка гранату шарахнем? Тщательней бы надо, увидел пулемет - окружил сначала хату, а уж потом начал гранатой пугать… Heобстрелянные, что ли? Оттого по-дурному ретивые?
        Бабка встала - и на лице у нее, вот что самое интересное, изобразилась именно что нешуточная скука. Я спросил тихонько:
        - Выйдешь, бабуль?
        - Да выйду… - сказала она, рукой махнула опять-таки этак, словно ей ужасно скучно. - Не отстанут иначе. Вы, сыночки, спокойно сидите, ничего не будет вредного…
        Вышла она. Тот же басище рявкает:
        - Кто в деревне, старая? Красные есть?
        Мы со Степой так на табуретках и присели: это еще что за сюрприз? Вроде бы никакие полицаи не должны в лесу прятаться, иначе нас бы в курс ввели…
        Слышу, бабка отвечает - и опять-таки вроде бы со скукой, словно ей на этом свете уже ничего не страшно (а наверно, так оно и есть):
        - Да нет никого, ваше благородие…
        Ну, тут уж у меня уши опустились: какие, к дьяволу, благородия тут могут быть?
        - А «Максим» откуда? Святым духом принесло?
        - Солдаты проходили, бросили… Сломатый…
        - Что-то он у тебя стоит аккуратно для брошеного сломатого, карга старая! Кто в хате?
        - Да двое проезжающих…
        Деловитое такое рявканье:
        - Терещенко, Шарый! Хату обойдите, чтоб в окно не сиганули! Тарасов, держи коней! Остальные - за мной!
        Думаю я лихорадочно: понятия не имею, кто там, но влипли мы, похоже, что-то это никак не смахивает на нашу конную разведку. Степин карабин в сенях - а в сенях уж сапоги грохочут. Сигать в окошко - там эти самые Терещенко с Шарым нас и встретят в два ствола. Наши, конечно, на выстрелы вскинутся, да и часовой на том конце ходит - только нас, гадать нечего, постреляют, как курей… В «сидоре» две гранаты, так их же ж в хате кидать - себе дороже…
        - Степа, - говорю. - По обстановке…
        Тут и дверь распахнулась. Первым вваливается рослый, усатый, в галифе, в ремнях, на гимнастерке золотые погоны, фуражка набекрень, чуб выпущен и шашка на боку, а в руке - маузер. За ним еще двое, с карабинами…
        И тут я в секунды наметанным солдатским глазом оцениваю, что с ним не то: просветы у него на погонах есть, а вот звездочки ни единой. И кокарда на фуражке непонятная, овальная такая, в несколько цветов. И эти двое с карабинами - натуральная казачня: лампасы под цвет околыша, а на околышах те же кокарды… Точно, полицаи, нам уже приходилось сталкиваться: форма, правда, была не такая, но чудная, наподобие белогвардейской как бы… А наши пилотки на столе лежат, красными звездочками аккурат в их сторону, так что при ясной лампе не рассмотреть невозможно…
        Я сидел, к столу придвинувшись вплотную. Наган, который мне полагался как первому номеру, уже достал и держал на коленях. Ему оттуда точно не видно…
        Усатый аж расплылся, будто ему пятки чешут, даже маузер опустил:
        - Ну вот, стерва старая! Краснюки! Целых два! Будет кому ремешочки из спины нарезать…
        Ох, изнобко у меня было на душе… А что делать? Бахну я в него - с такого расстояния не промахнусь, не в грудь, так - в пузо. И останется нас двое на двое, тут уж, пока те двое с улицы добегут, может выйти и так, и сяк. Значит, бью я в него, вскакиваю, кидаюсь в сторону, пытаясь достать тех двоих… Степа сиднем сидеть не будет, кинется, хоть у нас один наган получится против двух карабинов, но это еще бабушка надвое сказала - в комнатушке с карабином несподручно, они нас на прицеле и не держат… А там наши вскинутся… Короче, положение наше невеселое, но отнюдь не безнадежное, тут еще посмотреть, кто кого…
        Все это у меня в голове пронеслось в секунду. Усатый стоит, держа маузер дулом в пол, скалится:
        - Самогоночку пьем? Колбаску кушаем? Ну, что застыли, как говно на морозе? Смертушка ваша пришла, краснопузые, я вам напоследок хлебнуть не дам, не надейтесь…
        Ах ты ж, думаю, гнида усатая… Ты ж явно из тех, кто не просто убьет, а поиздевается предварительно вволю… Ну уж тебя-то, полицай, я по-всякому достану…
        Он немножко посерьезнел:
        - Рожа неумытая, сколько вас в деревне?
        Ох, пора… Собрался я с духом, тело напряг, прикинул кое-что - и отвечаю самым простецким тоном:
        - А вот он лучше расскажет, тот, в углу.
        И киваю в дальний угол. И ведь сработало: все трое туда машинально покосились. Взмываю я из-за стола, бью ему в грудь: р-раз! Два!
        И тут… И тут по комнате как вихрем метнуло, пламя в лампе колыхнулось, едва не погасло, вот как-то этак воздух меж ими и нами поплыл, будто раскаленный…
        И их не стало. Ни одного. Вот только что стояли - и нет никого. Только пороховой гарью несет после моих выстрелов. И на улице полная тишина.
        Я надо всем этим даже подумать не успел. У меня в голове другое встало: сейчас наши, услышав выстрелы, подхватятся, кинутся сюда, командир прибежит. И застанет он нас с явственным запашком, и две пули в стене - видно отсюда, на потемневшем бревне два свежих попадания белеют. И огребем мы за пьяную стрельбу по самое не балуй…
        И кинулся я наружу, мимо бабки, едва ее, болезную, с ног не сшиб. Одно у меня было спасение: стоять на улице с наганом, когда наши набегут. Мол, вышел по нужде, вижу в поле двоих с винтовками, окликнул их, а они драпать к лесу, ну, я пару раз вслед… Кто сказал, что тут совсем не может быть немцев-окруженцев или беглых полицаев? Даже если унюхают запашок, все равно будет совсем другой расклад, чем если бы нас застукали в хате… Ну, принял грамулю. Ну, показалось что-то в поле. Ну, пальнул. Иные так палят и по-трезвому. Выпить-то успел всего ничего, обойдется крепким матом…
        Только стою я, стою - а в деревне никаких признаков тревоги. Начинаю понемногу соображать, что ее и не будет. Наган, он не так чтобы уж оглушительно бабахает, стрелял я в хате, не на улице, часовой, надо думать, далеко, а наши спят мертвым сном, а если не спят, а сообразили наподобие нас, внимания не обратят…
        Да, а на улице-то никаких коней. Тишина стоит…
        И вот когда мне стало окончательно ясно, что нам свезло и тревоги не будет, тут до меня и дошло. Вспомнил, как эти непонятные только что стояли и вдруг исчезли, будто лампочку выключили. И возникла противная такая дрожь в коленках, и в животе мерзко захолодело, и на улице стало как-то страшновато торчать одному в темноте и тишине…
        Сунул я наган в кобуру и пошел в хату. Степа как сидел, так и сидит, глаза по чайнику.
        - Пахомыч, - говорит он, а язык заплетается. - Это что же? Это как же?
        - Молчи, - говорю. - Разлей лучше. Да на стол не лей, полные ж уже ведь!
        Беру рюмаху немецкую - и хлобысть! Как вода пошла. Но нервишки вроде подуспокоились. Сел я за стол, достал трофейный портсигар с трофейными же сигаретками, закурил, затянулся…
        Бабка сидит тут же, и вид у нее самый равнодушный.
        - Бабка, - говорю я. - Это что же за чудеса? Так не бывает.
        - Да чего только не бывает, - ответила она преспокойно. - Бывает, сыночек, сам видел… Наезжают иногда… Не лежится, видать… Уж пару раз в год да наведаются…
        - Это кто? - спросил я.
        - А есаул Караев с казачками, из мамонтовцев. За полем, возле лесочка, их и закопали в девятнадцатом году - где положили. Они уходили, а их пулеметом с тачанки. А через годик стали… похаживать. Раза по два в год обязательно нагрянут, и почему-то только в мою крайнюю хату, дальше не идут. Подавай им, кто в деревне, подавай им красных… Пугались мы поначалу, и я, и дед, покойничек, а потом стало ясно, что вреда от них никакого. Поорут у крыльца, в избу ввалятся… И если грохнуть чем посильнее, как мы уж потом сообразили, сковородой там о сковороду, или табуреткой в стену - пропадут вмиг. Вот как ты сейчас из пистолета стрельнул. Теперь до-олго не появятся… Ты выпей, сынок, закуси, глупости это все, ничуть не вредные…
        Выпили мы со Степой еще, закусили - смотрю, и как-то оно совсем от души отлегло. Хотя мурашки по спине еще ползают. Тут встревает Степа:
        - Бабуль, а вы б в город? Ученым?
        Бабка на него посмотрела как на несмышленыша:
        - Да мы тут привыкли как-то и без города, и без ученых обходиться… Все равно ни медали не дадут, ни даже керосина…
        Степа горячится:
        - Нужно же было сообщить…
        Молодой был, с десятилеткой, не то, что я. После войны хотел на кого-то там учиться в институте. Только его под Варшавой… Наповал стукнуло.
        - Степа, - сказал я. - Солдат ты стал хороший, я тобою, как вторым номером, доволен полностью. И парень ты очень даже неглупый, такие слова знаешь, что я и не выговорю… Слышал когда-нибудь, чтобы ученые твои такое изучали? Это ж натуральные привидения!
        - Они, сыночек, - поддакнула бабка. - Прывиды, как белорусы наши говорят. А в прывидов давненько уж верить не положено, как и во всякую другую чертовщину. Ты старшого слушай, он пожил, понимает, что к чему…
        - Точно, Степа, - сказал я. - Не положено нынче верить в чертовщину. Даже я, с моими тремя классами и четвертым коридором, краем уха слышал, что ученые в чертовщину не верят… Давай-ка лучше по стопке, когда еще придется… И бабуле самую чуточку, а, бабуль?
        Разлили, выпили. Смотрю, Степа понурился, весь задор потерял. Бормочет:
        - Действительно… Мистика, поповщина, обскурантизм…
        - Видала, бабка, какой у меня напарник? - говорю. - Какие слова знает. Я и с трех раз не выговорю… Только горяч по молодости лет - ну да это проходит…
        Степу малость развезло:
        - После войны обязательно сюда вернусь! С фотоаппаратом… Примете, бабушка?
        - Да со всей душой, голубь, - говорит бабка кротко, как дитенку. - Кто ж тебя не примет, освободителя? Ты, главное, воюй поосторожней, чтоб вернуться…
        - Вот это другое дело, Степа, - сказал я. - После войны возвращайся хоть с фотоаппаратом, хоть с этим, как его… с микроскопом. А пока что давай помалкивать намертво. Никто нам с тобой не поверит, а командир решит, что мы до зеленых чертей, то бишь покойных казачков, назюзюкались… Бабуля все равно открестится, правда, бабуль?
        - Уж точно, - кивнула бабка. - Знать ничего не знаю, видеть не видела. Они для меня безобидные, как дождик, за столько лет привыкла… Пусть себе ездят, не каждую ночь же…
        - Вернусь обязательно! - заверил Степа, на табуреточке пошатываясь.
        - Вернешься, сокол, - кивает бабка.
        - Вернешься, - говорю и я. - А пока что давай допьем, да на боковую. Поднимать нас будут рано, нам нужно будет преотлично выглядеть, как и не пили. Не первый раз, понимать должен…
        Степа еще немного пошебутился - ну вот вернется он непременно со всякими научными штучками! Однако солдат все же получился к этому времени справный: не буяня, допил остаточки, и завалились мы спать без задних ног.
        Так мы никому и не рассказали. Степа под Варшавой лежит. А меня вот, честно, пару раз после войны подмывало: взять да и съездить к бабке, авось, не померла. Теперь, когда знаешь, что они неопасные, даже интересно было бы такое кино еще разок посмотреть.
        Только где же? Вернулся я к себе на Алтай, и забот было невпроворот: я ж не Степа покойный, мне хозяйство поднимать нужно было - жена без мужика ох, хлебнула, детишки батьку подзабывать стали, дичились поначалу, да и в колхозе хлопот невпроворот. Может, они и сейчас ездят? К тому, кто на бабкином месте поселился? А кто ж их знает. Упрямые, морды белогвардейские. Только и сейчас то же самое отношение к поповщине… и - как это там Степа тогда? - обскурантизму.
        Так что - ну их подальше. Ну, было. И хрен с ним со всем…



        Извинения

        Девушке на войне тяжело. Потяжелее, чем мужчинам. Есть масса чисто бытовых проблем, и еще одна, может, даже и главная… Девушку постоянно хотят. И сплошь и рядом приставания идут в такой форме, что… Ну, в общем, мало приятного. Это не гражданка, милиционера не позовешь. Да и начальству не будешь всякий раз бегать жаловаться. Приходится учиться управляться самой. А уж особенно тяжело приходилось, когда на девушку, как говорится, западает командир, да если еще достаточно вышестоящий… Сейчас я ни на кого не держу ни капельки зла, ни обиды. Понимаю, что они тогда чувствовали. Никто на передовой не знает, будет ли он жив завтра. Так что, грубо говоря, хоть подержаться… Можно понять, но это сейчас, а тогда я злилась невероятно.
        Не нужно врать, что там все были недотроги. Сплошь и рядом - ох как наоборот. И я не только про ППЖ. Случаи бывали самые разные. На Первом Белорусском у нас в госпитале была такая Ирочка-москвичка. Она жила с разведгруппой. Вот именно что со всеми восемью: ну, я так полагаю, по очереди, конечно… Красивая была девочка, яркая, но по характеру - с большой буквы «Б». Мы с подругой, обе правильные, с комсомольским задором, попытались было всерьез ее стыдить - а она даже не рассердилась. Прищурилась, как кошка, и говорит:
        - Ой, девки, какие вы дурехи еще… А убьют меня завтра? И буду лежать с …, заросшей паутиной? Хоть жизни порадуюсь…
        И кстати, ее потом и правда убило под Сандомиром, при налете. Теперь я ее понимаю. Нет, вернись все снова, я бы себя вела точно так же, но лезть к ней с нравоучениями и в голову бы не пришло…
        Мне в некоторых отношениях везло. И не случалось, чтобы меня всерьез атаковали командиры, и от основной солдатской массы я была в отдалении - военфельдшер в полевом госпитале. В сто раз меньше случаев вплотную сталкиваться с жаждущими. Но все равно, оборачивалось по-всякому, я же не сидела в госпитале безвылазно, как собачка в конуре.
        А случалось, доставали и в госпитале. Я была не красавица, но смею думать, очень даже ничего себе. А впрочем, тот, кто ходит под смертью, так и говорит: с лица не воду пить, есть эта штука при ней, и ладно…
        Это еще был не Первый Белорусский, а Второй. И больше всего мне досаждал Славка Ратаев. Москвич, с незаконченным высшим, чисто русский, но любил строить из себя цыгана. Не то чтобы совершенно всерьез, но любил цыгана разыгрывать: ромалэ, чавалла… Вид у него был, действительно, вполне цыганистый: такой жгучий брюнет, чуть курчавый, чуб роскошный. Пару песен знал на настоящем цыганском, любил на гитаре побренчать… Люди новые иногда покупались.
        Он имел возможность меня доставать больше всех, потому что служил в разведвзводе. Разведчики - ну прямо-таки аристократия, они не прикованы так к расположению, как обычные солдаты, и мало ли по каким делам он возле нас ходит, мало ли по какой надобности оказался там, где мы с девчонками жили. Ну вот захотелось ему меня - спасу нет! Тут даже не на принцип пошло, просто он был из тех, что если уж загорится, то так просто не погаснет. Сначала ухаживания были вполне культурными, чуть ли даже не романтическими. Потом, когда я его отшила окончательно и он это понял, становился все грубее и развязнее. Есть такое выражение «заусило». Так его заусило…
        Дошло уже черт знает до чего. Однажды, когда я выходила, подстерег в сенях, прижал к стенке и стал лапать прямо-таки даже с ожесточением, юбку задрал… Я отбивалась, в конце концов удалось забежать назад в коридор, и я, себя от злости не помня, схватилась за кобуру. Мне подарили маленький маузер, давно уже.
        Вряд ли бы я выстрелила - но пистолет выхватила. И что же? Чертов Цыган улыбается во весь рот, расстегнул гимнастерку, распахнул:
        - Стреляйте, суровая красавица! Всю жизнь мечтал если и умереть от пули, то только от вашей!
        Ну что ты будешь делать? Я пистолет убрала и высказала ему, как следует - к тому времени ох как научилась… Он застегнул гимнастерку, кубанку поправил, пошел из дома. Остановился у двери, обернулся. Смотрит очень серьезно и говорит очень серьезно:
        - Галка, терпение лопнуло. Изнасилую при первом удобном случае. И жалуйся потом, мне плевать…
        Я отрезала:
        - Застрелю потом.
        - Духу не хватит, Галочка, - отвечает он все так же серьезно. - Вот ей-богу, не хватит. Готовься. Я не грубо, я осторожненько, но завалить завалю, ты еще у меня постонешь…
        И ушел. Сказать по правде, я перепугалась. Успела его к тому времени узнать. Он действительно не шутил, собирался всерьез… Возможности могли подвернуться. Отбиться я от него не отбилась бы. А потом могло оказаться так, что ему ничего бы и не было. Во-первых, это еще доказать надо, во-вторых, начальство его ценило: разведчик был опытный, везучий, наград куча… А таких, как я, на пятачок пучок. Так что могли спустить на тормозах, всякое бывало.
        Мелькнула даже такая трусливая мыслишка: а может, плюнуть и дать ему по-хорошему? Но вот уж я тогда была такая упряменькая, что твердо решила никого к себе не подпускать, коли уж настоящей любви ни к кому не чувствую. Решила: ладно, буду осторожнее, авось обойдется…
        Назавтра он ушел с группой за линию фронта, и у меня, как всегда в таких случаях, наступила приятнейшая передышка. Запорхала, как птичка.
        А через пару дней, вечером… Часов в одиннадцать… В госпитале было затишье, и на ночное дежурство меня не ставили, выходить нужно было только утром. Я перед сном пошла в ванную - ну, женские дела… Мы стояли в одном маленьком городке, расквартировали нас в каком-то бывшем общежитии, а взяли наши городок так быстро, что немцы не успели ничего испортить, водопровод работал, ванная там была.
        Одиннадцать ночи, все спят, тишина полнейшая, лампочка одна, тусклая, как лучиночка… Выхожу я в коридор…
        И нос к носу сталкиваюсь с Цыганом. Ну, не так чтобы нос к носу - стоит он метрах в двух, но все равно не убежишь, мимо него не проскочишь… У меня и руки опустились. Вот она, подвернулась возможность. Я только в юбке и нательной рубахе, без пистолета - с чего бы в ванную с ним идти? Налетела девочка. Рот он мне, конечно, зажмет так, что и не пискнешь, он же «языков» брать прекрасно обучен… И такая безнадежность меня охватила - словами не передать. В голове одна дурацкая мысль вертится: пол в ванной кафельный, холоднющий…
        Я стою как вкопанная, и он не шевелится. Смотрит… Странно как-то смотрит - не ухмыляется с торжеством, как от него следовало бы ожидать в такой ситуации, серьезный такой, тихий, будто даже печальный. Совершенно на себя не похож. Всегда бы он такой был…
        - Галочка, - говорит он, не шевелясь. - Прости меня, дурака, ладно? За все, что было. Очень уж ты мне в голову ударила… И ничего я с собой не мог поделать… Мужчина не головой думает… Простишь?
        Негромко так говорит, рассудительно и очень-очень серьезно. На издевку никак не похоже. И спиртным от него что-то не пахнет. И ничего я еще толком не понимаю, чувствую одно: кажется, насиловать меня сегодня не будут… Не похоже.
        - Галочка, простишь? - спрашивает он.
        - Да прощаю, прощаю, - говорю я, немного осмелев. - Уже простила. Только больше не надо, ладно?
        Он улыбнулся - бледно так, словно бы даже жалко. Тут эта тусклая лампочка у меня над головой на миг словно полыхнула, я дернулась, посмотрела туда - но она уже опять еле теплится.
        А Цыгана нету. Коридор пустой, до входной двери - метров десять, никто не успел бы выскочить одним прыжком, вмиг, да и дверь стукнула бы… Стою я, глаза таращу, зажмурилась, проморгалась - нет Цыгана. Но ведь был, не могло мне померещиться? А может, и померещилось? От бессонницы, от усталости, от страха перед Цыганом? И знаете, как-то так случилось, что не стала я ни над чем думать и голову ломать - ушла к себе, плюхнулась на койку и заснула так, что утром еле добудились. В госпиталь к обеду пришел капитан Чураев, командир разведчиков. Левый рукав гимнастерки словно ножом распорот до самого плеча, рука повыше локтя кое-как перемотана.
        - Вот, - говорит и морщится. - Царапнуло малость, ерунда…
        Я была свободна, им и занялась. В самом деле, почти что царапнуло - пуля вырвала мясо сантиметра на два. Но бинт наложен варварски неумело, песком припачкан, рана распухла, с одного края уже гной появился, рука в земле…
        Я спросила:
        - Товарищ капитан, это когда же вас ранило? Несколько часов должно было пройти…
        - Да еще потемну, - ответил он, морщась от всего, что я с раной делала. - Пулеметчик наобум пальнул короткой, а я, дурень, в окоп ссыпаться не успел…
        - И кто же это вас перевязывал? Руки поотрывать.
        - Да там один… - морщится он. - Неумеха. Давай, давай, работай, мне побыстрее назад нужно…
        - А что же вы сразу не пришли?
        - Ждал, - сказал он неохотно, морщась уже словно бы не от боли. - Группа Валицкого, если по расчетам, должна была вернуться до рассвета. Так и не вышли.
        И тут меня - как током: группа Валицкого? Цыган с ней и ушел. Я и ляпнула, не думая:
        - А как же тогда Цыган?
        - Что Цыган? - говорит капитан, не глядя на меня. - Цыган должен быть со всеми. Но никто пока не вышел. Давай потуже, чтоб хорошо держалась…
        Они так никогда и не вышли. Вся группа осталась за линией фронта, неизвестно где. И Славка Цыган, естественно, тоже…
        И я так до сих пор и не могу сказать точно, померещился он мне тогда, или нет…



        Рельсы под луной

        Что это был за спецпоезд, мне неизвестно до сих пор. На то он и спецпоезд. Но рассмотреть его я успел хорошо, когда мы шагали мимо, и даже посчитать вагоны - я ж разведчик, мне положено иметь зоркий глаз и особую смекалку…
        Одиннадцать вагонов, все товарные. Хвостовой, в отличие от прочих, не закрыт, и видно, что там, внутри, не груз, а немалое число автоматчиков. Состав короткий, а прицеплены к нему сразу два локомотива - второй то ли запасной (ого, как продумано!), то ли там что-то тяжелое. А на переднем, над решеткой, два станкача - крепенько…
        Ребят рассредоточили на станции, а мы с Керимовым, Савченко и разводящим двинулись на мотодрезине. Савченко разводящий поставил возле самого семафора, метров через триста - Керимова, еще метров через триста - меня, так что оказался я, можно сказать, на переднем крае, дальше - никого, только лес начинается примерно в полукилометре, и рельсы туда уходят.
        Дрезина ушла на станцию, и начал я нехитрую караульную службу. Пост мой считался аккурат возле километрового знака, но ходить мне разрешалось - двадцать шагов в одну сторону, двадцать - в другую. Так что я первым делом протоптал тропиночки в обе стороны и похаживал себе не спеша - коли разрешено, так оно веселее.
        Вокруг - красотища. Залюбуешься. Лес, как я отмечал, где-то в полукилометре, а остальное пространство меж ним и станцией - снежная равнина от горизонта до горизонта. Снег нетронутый, искрится - небо чистейшее, звезд неисчислимо, полная луна чуть не в зените. Морозец плевый - примерно минус пять, что для сибиряка чуть ли не курорт. Деревья в снегу, он тоже искрится, тишина полная. Сюда бы Танюшку Зацепину, и прогуляться по лесу…
        А потом ей губки погреть, и самому - руки под шубейкой…
        Часовому многое запрещено. Одного ему не может запретить ни Первый Маршал, ни даже сам… Думать. Невозможно запретить человеку думать, хоть ты лоб себе разбей. Так что прохаживаюсь я, «ППШ» с рожком согласно приказу висит на шее, и думаю я от скуки, и приходит мне в голову, что есть тут свои странности.
        Ведь самое главное - на инструктаже капитан ни словечком не обмолвился о возможности появления противника. Ни о каких возможных диверсантах и речи не заходило. С одной стороны - километров восемьсот от фронта, так что немецких парашютистов ждать не стоит. С другой - диверсант может быть и замаскированным под простого советского честного человека и при удаче проехать со своей миной хоть до Владивостока. Но ни о чем подобном - ни словечком! Указания нехитрые: нести караульную службу там, где поставили, пока не сменят. Быть бдительным. При появлении человека либо транспортного средства - дать знать огнем в воздух.
        Все! Не первый год служим, Москву видели, да и сибирячки мы городские, не деревенские. Если отдают столь мяконький приказ, значит, никто не ждет появления никакой вражины - иначе инструктаж был бы совсем другим, как не раз уже случалось раньше…
        В появлении человека я с первых минут крепко засомневался. Деревни далеко, снег по колено, заблудившегося пьяного сюда не занесет, а умный диверсант (у них глупых не бывает) ни за что не двинет равниной, где снег по колено и видно его за километр. Если и была вдоль «железки» автомобильная дорога, то сейчас, зимой, ею не пользуются, нетронутый снег вплотную к путям. Так что транспортное средство может объявиться одно-единственное: поезд с той стороны, от леса. Только взяться ему неоткуда: дорога одноколейная, и для такого серьезного спецпоезда ее уже наверняка очистили черт знает на какое расстояние, за чем, несомненно, бдительно наблюдают те, кому надлежит. Пустить в этом случае навстречу литерному другой - проще уж сразу петельку себе смастерить, если застрелиться не из чего. Приставочка «спец» всегда означает самые суровые меры…
        И зачем же тогда для несения такой вот фитюлечной караульной службы сдернули разведроту войск НКВД? Прекрасно справились бы железнодорожные войска или уж конвойные. Нас-то, волкодавчиков, к чему бросать на такой пустяк?
        Ну, я ж не первогодок какой… Догадочка быстро забрезжила, и вот хоть ставьте меня под трибунал, но она, по-моему, и есть верная. Кто-то с кучей звезд на петлицах взял да и написал (или устно распорядился): «Обеспечить особую секретность». Вот и обеспечили, вот и встали здесь мы, бравые. Было пару раз похожее…
        Опа! Тут у меня отлетели все посторонние мысли, подобрался я, автомат поправил, смотрю во все глаза…
        И ведь точно, елки-моталки! Дорога по лесу идет прямая как стрела, это метров через сто до меня она круто загибает направо, к станции. А в лесу на значительном протяжении просматривается отлично. И видно уже, что по лесу прет что-то темное, дым над ним стелется - поезд! Правда, почему-то без прожектора, что только усугубляет. Эх, думаю, под трибунал не один человечек пойдет, а длинная вереница. «Спец» - тут уж не шутят… Да впрочем, наш наркомат отроду не шутействовал…
        Снял я автомат с предохранителя, жду. Точно, поезд - но вот чем он ближе, тем больше что-то не похоже это на обычный паровоз, а что такое - не рассмотреть. Сейчас, сейчас…
        Мать моя женщина, отец мой мужчина! Бронепоезд! А то мы не видывали! То-то и не светит прожектор, нет его там.
        Пустая платформа, за ней броневагон, и впереди у него, над торцом, две пулеметные башни.
        Ситуация, думаю… Как же он со спецпоездом разъедется? Тот уже на станции, лоб в лоб упрутся, маневровые пути далеко за станцией… Может, он как раз для охраны и сопровождения? Но что же это он, впереди спецпоезда задом поедет? Чушь какая…
        Стою. Бронепоезд катит. Выйдя из леса, сбросил скорость и пополз чуть ли не со скоростью идущего быстрым шагом человека.
        Дым стелется, временами пар фыркает на обе стороны. Ну, чихать мне, что ты не обычный состав, а целый бронепоезд. В любом случае есть ты транспортное средство, а насчет них приказ ясный…
        Берусь за автомат. И не стреляю. Занозой у меня в башке сидит: ну вот что-то тут не то и не так, а что - никак не соображу…
        Он уже метрах в пятидесяти… И вот тут до меня доходит, что неправильно. Движется он совершенно бесшумно, словно не многотонная железная махина в мою сторону прет, а дымок от костра летит. Ни стука колес, не шипения пара, ни постукивания буферов - ни малейшего звука. Так не бывает. Чтобы совершенно бесшумно…
        А может, я в секунду взял да и оглох напрочь? Иного объяснения нет - он уже метрах в двадцати, а звука от него не больше, чем от дрыхнущей черепахи…
        Прокашлялся я - слышу свой кашель! - и как рявкну:
        - Эгей!
        Все в порядке со слухом. Но от него - ни звука… И срабатывает у меня какой-то инстинкт, как у собачки или другой неразумной твари. Автомата я не касаюсь. Стою, отступивши в снег от рельсов. А он, зараза, бесшумно и беззвучно проплывает мимо: платформа, пулеметный вагон, за ним паровоз (бак, кабина, тендер - все зашито в броню), броневагон с пушкой, еще один, снова пулеметный, только у этого четыре башенки по углам полуцилиндрами выступают… И все. Кургузенький такой бронепоезд, я пару раз видывал посолиднее…
        А главное! На броне, которой бак обшит, красной краской (в лунном свете хорошо видно, что красной, да и рукой до него подать) широкой линией изображена красная звезда, с расходящимися вверх лучами. Это бы еще ничего. Но над ней и под ней двумя полудугами крупная надпись: «ВОЖДЬ КРАСНОЙ АРМИИ ТОВАРИЩ ТРОЦКИЙ». «Вождь Красной Армии» - вверху, «Товарищ Троцкий» - внизу.
        Да четко так… И хоть бы малейший звук, с-сука! В бойницах свет внутри видно. Тишина. Какая тишина, волосы дыбом…
        Он уже прошел. Стою, смотрю вслед, и голова у меня пустая напрочь. Одна только мысль колотится…
        Вот он от меня удалился к станции, в сторону Керимова, метров на сто, на двести, дальше, дальше… Дорога делает, как уже отмечалось, длинный изгиб, так что вижу я его весь.
        И тут отдаленное: «Тарах-тах-тах!» Короткая очередь, за ней длинная, на полрожка. Керимов в воздух бьет, я отсюда вижу. Поступает в полном соответствии с приказом.
        Вот тут с бронепоездом начинает что-то происходить. Начинает он исчезать, да интересно так: будто есть над рельсами высокие невидимые ворота, и он, в них втягиваясь, постепенно исчезает. Будто длинный гвоздь в стену входит самостоятельно: все короче он, короче… Тендер пропал… пушечный вагон… хвостовой пулеметный… И вот уже рельсы совершенно пустые на всем протяжении до скудно освещенной станции… Тишина. Волосы дыбом.
        Потом вижу фару, слышу звук - летит от станции мотодрезина. Не задерживаясь возле Савченко (его я тоже отсюда вижу крохотной фигуркой), тормозит возле Керимова, спрыгивает кто-то, заговорили… Молодчага Керимов, сын братского узбекского народа, выполнил приказ в точности. Не то что я. Вот так вот. А я впервые в жизни, пусть и частично, но не выполнил приказ: старший сержант, комсорг взвода, три года в войсках, восемь месяцев боевых действий, Красная Звезда, «За отвагу», две красные[3 - Красная нашивка означала легкое ранение, желтая - тяжелое.] нашивки… Скажи кто раньше, что так будет, я бы в ухо дал.
        А теперь вот стою, и ни стыда у меня, ни раскаяния. Та самая единственная мысль колотится в голове: хороший солдат с чертовщиной связываться не должен. Не бывает в нашей жизни ничего сверхъестественного. И даже если оно вдруг случилось - не было его. Не было! Не полагается ему быть!
        Дрезина уже прет ко мне. Тормозит так, что искры из-под колес. Спрыгивает комроты, капитан Фокин. С ходу спрашивает:
        - Не стрелял?
        - Никак нет, - говорю я самым что ни на есть простецким голосом. - А зачем? Приказ был четкий: исключительно при появлении человека или транспортного средства… Так ведь ни того и ни этого… Я ж, тарищ капитан, не салага какая…
        - А поезд видел? - выпаливает он сгоряча.
        Вот тут я в голос удивления подпустил:
        - Какой поезд, тарищ капитан?
        Он все так же, сгоряча:
        - Керимов докладывал: мимо тебя прошел бронепоезд, почти достиг его поста - и тут как в воздухе растаял…
        - Тарищ капитан! - говорю я вроде бы совсем уж ошарашенно. - Да что за херня? Ну как это - был бронепоезд и в воздухе растаял? Не бывает таких чудес. Будь тут бронепоезд, куда б он делся?
        Капитан малость охолонул - ну ясно, у него нервы на пределе из-за спецпоезда. Говорит словно бы чуть сконфуженно:
        - Действительно… Черт знает что. Некуда ему деться, тут кошку за километр видно… А Керимов уперся: был поезд, растаял в воздухе… - и матом запустил.
        - Померещилось, - говорю, - что-то Керимову. Бывает. Помните ж, его под Моcквой взрывной волной о дерево шмякнуло? Может, тогда головой и приложило, а теперь - последствия. Мало ли случаев? Жалко. Боец отличный, товарищ хороший, комсомолец активный… Но ведь с каждым может случиться…
        Я его не топлю, я его, как могу, выгораживаю: ну кто ж станет взыскивать с человека, которого разрывом об дерево приложило? И треснулся он башкой, а теперь вот начались виденьица. Бывало такое…
        Капитан оклемался окончательно.
        - Ладно, - говорит. - Продолжай нести службу. Ну, Керимов… Жалко.
        Запрыгивает на дрезину, и уносится она в лес. Судя по тому, сколько ее не было, катались они за пару километров. Для пущей надежности, надо полагать. Капитан - служака старый, мужик основательный…
        Назад они пронеслись мимо меня, не останавливаясь. Возле Керимова тормознули. Смотрю я, залезает он на дрезину, а вместо него заступает кто-то из наших, что с капитаном были. Вот так, ага… А как же еще?
        Рванула дрезина к станции. Смотрю я ей вослед и думаю: хороший ты солдат, Керимов, в войсках не первый год, и боевого опыта у тебя те же восемь месяцев, и две медали, и не ранен ни разу - везучий, только разрывом тогда об дерево шмякнуло, но несильно. А все ж дурак ты дураком, Керимов, тебе б сначала подумать, а потом палить… Комсомолец ты активный наш…
        Примерно через полчаса пошла та самая дрезина - в носу станкач на треноге, наших уже не видно, торчат какие-то в темных полушубках, с автоматами. А метрах в двухстах за ней пошел спецпоезд: расчеты у станкачей, на каждой площадке по часовому, дверь хвостового все так же распахнута, пулемет в проеме - полная боевая готовность, ага…
        Еще через полчасика пришел разводящий и снял меня с поста - а возвращаясь на станцию, и двух других. Всю роту сняли с постов. Разместили на станции, чаек обеспечили - красота… Керимов в сторонке примостился, весь из себя пришибленный. И жалко мне его, и сказать ему ничего не могу. И по-прежнему считаю, что сам поступил совершенно правильно. Чего не бывает, того и быть не должно. Дома я от стариков всякого наслушался - ну, они ж старорежимные, деды наши, формировались их личности в обстановке царской реакции, поповщины и прочего дурмана…
        Едва вернулись в расположение, нашу троечку, Керимова и меня с Савченко, дернули к особисту - беседовать и писать бумаги. Ну, кто б сомневался… Однако я упорно стоял на занятой позиции: не видел я никакого такого бронепоезда, который бы таял потом в воздухе. Вообще ничего не видел за время несения караульной службы. Ага, заикнись… И особенно насчет того имечка, что на борту большими буквами изображено… Хорош боец войск НКВД и комсомолец, которому такое имечко мерещится… Крупно повезло Керимову, что он этой надписи не видел - а то бы ведь и про нее рассказал…
        Особист меня мотал недолго - а за что меня мотать, собственно-то говоря? Службу нес исправно, остался в рамках диалектического материализма, мистику не разводил. Как объясняю поступок рядового Керимова? А что тут долго думать? Последствия фронтовой контузии, удара головой о дерево, я не врач, но что тут думать, когда все ясно? Хороший солдат и парень отличный, жалко, ну, да ведь любого могло приложить, двоих тем снарядом насмерть, а мне осколком мелким, поганым, по плечу чиркнуло. Бывает…
        Нас с Савченко особист отпустил восвояси, а вот Керимова оставил. Не было у меня на его счет особого беспокойства: какие бы страшилки ни ходили, особист - все ж не зверь, а человек. Да и не разглядел Керимов, на свое счастье, проклятого всем советским народом имечка. Кстати, если прикинуть… Вождем Красной Армии этот… который, окончательно и бесповоротно перестал быть в двадцать пятом году. Значит, и настоящий бронепоезд никак не мог раскатывать позже этого годочка. А как так вышло, что… А вот вы лучше скажите, как в конфеты-подушечки повидло попадает. Не было никакого бронепоезда. Точка без запятой.
        Вот только Савченко пару дней как-то странно на меня поглядывал и вроде бы пару раз хотел подойти, да не подошел, не заговорил. А ведь он со своего поста распрекрасно должен был видеть, как бронепоезд катит, как он уходит непонятно в какую дыру. Но не подошел. Чуть ли не год мы с ним еще служили в разведроте, пока меня не шибануло так, что навалялся по госпиталям долгонько и нашивку получил уже желтую. И за все это время он - ни словечком. Толковый солдат был Савченко! Не то что Керимов…
        Вернулся в часть Керимов через четыре дня - смурной, чуток осунувшийся, медикаментами разит на пять шагов вокруг. Никто не спрашивал, у каких врачей он кантовался, но и так всякому ясно. И справочка у него: «Годен к нестроевой». Значит, я так прикидываю, медики наши, те, что спецы по вывихнутым мозгам, больным его не признали - но и такой случай без последствий оставить все же не могли. И приземлился он в каптерке, выдавать сапоги да мыло. И вроде бы не изменился, разве что чуток замкнутее стал да молчаливее. И на меня одно время поглядывал непонятно - а впрочем, мне, как и прочим, в каптерке бывать приходилось редко. И никогда он со мной об этом заговаривать не пытался - видно, хоть и поздно, да включилась соображалка.
        Я перед ним и сегодня никакой вины не чувствую - взрослый же человек, комсомолец, должен был понимать, что может быть, а чего быть никак не может. Наоборот, очень может быть, я ему жизнь спас. К концу войны нашу дивизию, переименованную в гвардейскую стрелковую и переданную в армию, немец подсократил так, что - мама, не горюй. На первой встрече однополчан едва-едва рота старичков набралась. А Керимов так и просидел в своей каптерке целехонький - ну, естественно, наград уже не получал, кроме как «За Победу над Германией», как все. Но ведь жив остался, незадачливый сын братского народа, к родным вернулся целехонек, воин-победитель.
        И нормально он со мной на той встрече держался, безо всяких таких взглядов, даже обнялись. А как же Савченко? Савченко на Украине остался.
        И вот честно признаться, но снится мне, хоть и редко, эта хреновина, «Вождь Красной Армии товарищ Троцкий». Большей частью, как в жизни, бесшумно проплывает мимо - один раз почему-то летом. Один раз я будто бы лупил по нему из автомата - но ему, как и в жизни, ничего не сделалось. А однажды - броневая дверца распахнута, стоит в ней этот… бывший вождь… Бородку свою козлиную выставил, пенсне на носу, глаза, как угольки, горят, ухмыляется, сволочь, так, словно он у меня Танюшку Зацепину отбил, а не я вовсе на ней женился…
        Ладно. Я до сих пор считаю, что поступил совершенно правильно. Точка без всякой запятой…



        Венские вальсы

        Я - москвич поколениях в шести. Вырос в интеллигентной семье: отец был археологом, мать - историком. Друзья в доме собирались соответствующие, так что я с детства наслушался интересных профессиональных разговоров. И на войну ушел с третьего курса исторического факультета. Поясняю, чтобы сразу понятно было, почему я так быстро разобрался в некоторых деталях.
        Как потом прекрасно спел Высоцкий, «мне не пришлось загнуться, и я довоевал». Войну закончил капитаном в Вене. Должен вам сказать, австрийцы оказались людьми хитрющими и с определенного момента линию поведения выбрали интересную… Они еще в восемнадцатом году, после распада империи, пытались объединиться с Германией - но победители не дали. В тридцать восьмом встретили немецкие танки цветами и истинным ликованием. Братские народы, понимаете ли…
        Но вот потом, когда им поплохело… Когда мы начали нажимать всерьез, покинули пределы Советского Союза, столкнулись с тем, что австрийские пленные в массовом порядке выбирали уже другую линию поведения. Подчеркивали, что они не немцы, а австрийцы, совершенно другой народ, что немцы их самым злодейским образом захватили, принудили служить себе, погнали на войну. Одним словом, люди подневольные, прямо-таки антифашисты, и к ним следует относиться по-другому, мягче, чем к проклятым немецким гитлеровцам. Правда, раньше, когда вермахт пер на восток, они никакого антифашизма не проявляли.
        Верилось им плохо - но со временем с самого верха поступили негласные указания австрийцам верить. Верить, что все так и обстоит: жертвы гитлеровской агрессии, приневоленные служить. Позже стало понятно, для чего все это было затеяно: каким бы ни был Сталин, но он никогда ничего не делал просто так. Нейтральная Австрия, не вступавшая в какие бы то ни было военные или политические союзы… Ну, вы должны знать. Если в Германии в первое время, положа руку на сердце, кое на какие шалости братьев-славян смотрели сквозь пальцы, то перед вступлением в Австрию меры были приняты драконовские. Войскам объявили самым недвусмысленным образом: Германия - это одно, Австрия - совсем другое. Австрийцы - другой народ, хоть и говорят по-немецки, Третий рейх их захватил силой, принудил. Поэтому, если кто вздумает обидеть мирное население - немедленный трибунал, если не расстрел на месте.
        Вот только был интересный нюанс. Медали за Варшаву, Прагу и Белград - за освобождение, а вот за Вену - за взятие… Мягкий такой, ненавязчивый нюансик… В рамках большой политики: дескать, господа австрияки, мы вам верим не по доброте души, а из высших политических соображений. Я так полагаю. Ну, перейдем к событиям. Случилось это в августе сорок пятого. Мы с водителем припозднились не по собственной вине, а по другим обстоятельствам, и в свою часть, в свой городок, возвращались глубокой ночью - двое, на «доджике-три-четверти». Быстрая проходимая машинка наподобие «Виллиса», только немного побольше. Опасности не было: если и в Германии хваленый «Вервольф» оказался сущим пшиком, и настоящего партизанского движения не развернулось (хотя у нас поначалу его опасались совершенно серьезно), то в Австрии и вовсе стояла тишина. Покой и безветрие, тишина и симметрия, как пел Высоцкий. Что бы там ни было, австрийцы вели себя очень примерно, этого у них не отнять. Ну, а немецких окруженцев к тому времени либо истребили, либо переловили. Так что мы были уверены в своей полной безопасности.
        Дорога была великолепная: пресловутый немецкий автобан. Местность не горная, но неровная, приподнятая: холмы, возвышенности, все это густо поросло лесом, дорога петляет порой. Не так уж и далеко начинаются предгорья Гарца, места не самые обитаемые, по австрийским меркам настоящая глушь, а вот по нашим - места с такими автострадами глушью быть никак не могут…
        Полнолуние, без фар светло, от деревьев ложатся длинные тени, наша тень длиннющая, слева летит… Красиво.
        И вот тут-то, за одним из поворотов, видим мы с Панкстьяновым, что не так уж далеко впереди, справа, из леса, из длинных теней, выскочили четверо всадников и на полном галопе мчат с явным расчетом с нами пересечься…
        Не было не то что страха, но даже тревоги. Уже можно было рассмотреть, что наличия огнестрельного оружия у них не наблюдается, все четверо - вот чудо! - машут саблями. Даже если это не братья-славяне развлекаются, а обнаружился некий враг, то супостат получается несерьезный. У меня за спиной лежал автомат водителя, «ППШ» с магазином-диском. Семьдесят один патрон. Хватит с лихвой на всю эту дурную кавалерию, и еще останется. А в машине еще пара запасных дисков, пара гранат, у меня пистолет… Словом, по сравнению с этой конницей мы смотрелись бронепоездом. Кстати, лошадь, хотя и здоровенное животное, очень плохо держит пулю, от пары не самых тяжких попаданий заваливается с ног. Я знал, насмотрелся…
        Так что автомат я взял на колени, Панкстьянов лишь самую малость притормозил, и мы ехали в том же направлении. Останавливаться было небезопасно: если уж началась такая карусель, мало ли кто и мало ли с чем может прятаться в лесу…
        - Что за мать твою, товарищ капитан? - Панкстьянов удивляется в голос. - Басмачи, что ли?
        - Откуда здесь басмачи? - сказал я не менее удивленно.
        - Глядите…
        Присмотрелся я: действительно, какая-то несообразность. На головах у них и в самом деле натуральные папахи, причем размерами гораздо больше, чем носила и наша кавалерия в двадцатом веке, и служившая немцам казачня. Здоровенные папахи, наподобие туркменских тельпеков. Одно слово, киношные басмачи. Я басмачей, конечно, видел только в кино. Причем не из фильма «Джульбарс», где они в чалмах и халатах, а из «Тринадцати». Видели? Ну вот, такие именно папахи. Одежда, правда, какая-то кургузенькая, наподобие курток по пояс - но в «Тринадцати» главный басмач щеголял как раз в папахе и английском френче…
        - Газку! - командую я.
        Панкстьянов притоптал газ, и мы на приличной скорости ушли от возможной точки пересечения, обогнали. Ничего толком я не успел рассмотреть и потому скомандовал:
        - Давай-ка помедленней. Так, чтобы были рядом, но догнать не могли. Что-то тут…
        Панкстьянову, похоже, самому стало любопытно. Водитель был классный - и моментально взял такую скорость, чтобы они от нас были метрах в десяти, но достать своими железками не могли. А огнестрельного у них так и не заметно.
        Смотрю я на них, вот они, в десяти метрах, при лунном свете, каждая мелочь видна - и начинаю помаленьку отвешивать челюсть. Никакие это не басмачи, это гусары. Доломаны со шнурами, ментики за плечом, на шароварах видна вышивка шнуром. А эти их «папахи» - просто-напросто большие меховые шапки. Гусары, русские и иностранные, только в начале девятнадцатого века стали носить кивера, до этого - либо меховые «папахи», либо шапки в виде чуть суженного кверху цилиндра, без козырька. Ошибиться я не могу никак, уверенно их, как принято говорить у историков и археологов, атрибутирую: гусары второй половины восемнадцатого века, классические, можно сказать, патентованные. Судя по здоровенным металлическим бляхам на шапках, представляющим собой череп с костями - гусары, я рискнул бы предположить, прусские.
        Что за черт? Какой-нибудь маскарад, где все перепились? И на дорогу выскочили пугать случайных прохожих? Австрийцы сейчас не в том положении, чтобы устраивать такие маскарады, а в наших частях дисциплина поставлена…
        Несутся они следом, погоняя коней, стараясь не отставать, догнать все же. Физиономии усатые, что-то чересчур уж злющие для маскарада, широкими саблями крутят, вроде бы орут что-то, но ни словечка не долетает, хотя расстояние пустяковое, а мотор у «Доджа» шумит не настолько уж громко, чтобы заглушить крики.
        Тут Панкстьянов сам чуть ли не орет:
        - Тарищ капитан! А копыт-то не слышно!
        Он деревенский, вот первым и отметил… Я лошадей в большом количестве увидел только на войне, а до войны, в Москве, - ну разве что конный милиционер попадется или запряженная лошадью повозка…
        Посмотрел я не на злых усачей, а на лошадиные ноги. И правда, несутся кони совершенно бесшумно, хотя, пусть и по поросшей травой земле, копыта должны стучать громко. Из-под копыт - ни ошметка земли, ни травинки - хотя должны лететь. Совершенно беззвучно они несутся, словно смотрим немое кино.
        - Тормози! - вдруг совершенно неожиданно для себя командую я.
        Автомат, конечно, держу на изготовку, мало ли что… Панкстьянов затормозил. Несутся они на нас, корча рожи и махая саблями - и вдруг, не доскакавши до машины каких-то пары шагов, передний исчезает, а за ним и остальные… Полная тишина, ни единого живого существа вокруг, окружающие ландшафты в лунном свете, сижу я с разинутым ртом, нацеля автомат в пустое пространство, Панкстьянов тихонечко так, удивленно матерится. Неуютно как-то стало. Зябковато… Я пионер, комсомолец, коммунист военного времени, к тому же родителями воспитан в атеистическом духе, мне никак не полагается видеть привидения, в которые я не верю, - а ведь увидел, и не я один…
        - Все видел? - спрашиваю я Панкстьянова.
        - Ну так, - отвечает он. - Как вас сейчас. Случается от водки или помрачения ума, но когда одинаково видится двоим сразу, то уж тут ни водка, ни свихнутые мозги ни при чем. У нас рассказывали ерунду такую, но я не верил. А оно вот оно, наяву…
        Он деревенский, с шестью классами, но знаю я его уже года полтора. Есть в нем та самая крестьянская смекалка - и неглуп парень, неглуп… И не верит ни в бога, ни в черта, я - материалист согласно воспитанию, а он - доморощенный, но никакой разницы, пожалуй что, нет…
        - Значит, получается, бывает? - спрашивает он обалдело.
        - Получается, что так, Паша, - говорю я. - Бывает…
        Вообще-то я прекрасно осведомлен насчет явления под названием «массовая галлюцинация», но одно дело - знать об этом понятии чисто теоретически, и совсем другое - столкнуться наяву. Как-то плохо верится, что нас обоих посетило видение. Были они, такие вот…
        - Что видел? - спрашиваю я.
        Он мне излагает подробно то же самое: и про «куртки со шнуровкой», и про «эсэсовские черепа на папахах» - ну конечно, не то у него образование, и вряд ли он видел картинки с прусскими гусарами, носившими на шапках «адамову голову». Но излагает то же самое, что видел я… Стоит призадуматься.
        - Рассказывать будем? - спрашиваю я.
        Паша решительно отвечает:
        - Вы как хотите, товарищ капитан, а я буду молчать, как рыбка карась. На смех поднимут или дурачком посчитают. Я уж лучше помолчу, есть у меня некоторый авторитет, и не хочется мне его ронять…
        - Я, Паша, пожалуй, поступлю точно так же, - говорю я, не особенно и раздумывая. - И у меня есть некоторый авторитет. Не хочется как-то, чтобы вышучивали или за спиной пальцем у виска крутили… Поехали? Что нам тут дальше торчать?
        Тронулись. И добрались до городка уже без всяких приключений. Я помалкивал, как та рыбка, на которую ссылался Пашка, - и он, надо полагать, тоже. Вот только через несколько дней, когда мы снова ехали вдвоем, опять из нашего городка в тот же самый, только уже светлым днем. Пашка говорит, не глядя на меня, словно бы незаинтересованно:
        - Никишин из второго автобата тут болтает… Будто видел ночной порой тех же самых. И вообще, ползут разговорчики…
        Я, хотя и без особой охоты, поинтересовался подробностями. Вроде бы несколько раз наши водители видели на том участке всадников «в куртках со шнурами и эсэсовскими знаками на папахах» - и всякий раз машина шла одиночная, не в колонне. Но болтает об этом один Никишин, остальные, на кого он ссылается, плюются, матерятся и ничего не подтверждают. Вот только один раз Панкстьянов сам при таком разговоре присутствовал - и заверяет, что у него осталось впечатление, будто Федя Ладейщиков как-то чересчур уж пылко и ненатурально возмущается, а в глазах что-то совсем другое…
        - Ну, а общее настроение как? - спрашиваю я.
        - Ну, а что общее настроение? - пожимает плечами Пашка. - Братья-славяне регочут и не верят. Никишин в автобате особой репутацией не пользуется, и на войне был два года, и медали имеет, а все равно, отношение к нему не то чтобы серьезное. Сами знаете, бывают такие люди - маленькая собачка до старости щенок… Правильную линию поведения мы с вами выбрали? А, товарищ капитан?
        - Правильную, - говорю я. - Как рыбка карась…
        - Точно. А то вон Никишина замполит уже шпыняет - за распространение дурной… как это, ага, мистики. Несовместимой с обликом идеологически подкованного советского бойца…
        Орел у меня Пашка, право, орел. Что-что, а уж слово «идеологический» без запинки выговаривает, комсомолец бравый… Даром что деревня с шестью классами.
        Как я потом от него слышал, еще через недельку всякие разговоры о конных призраках прекратились совершенно - то ли перестали появляться, то ли замполит успешно противостоял распространению мистики, как ему и положено.
        Забыли. Проехали. Все кончилось. И больше никогда со мной ничего сверхъестественного не случалось, и остаюсь я твердокаменным материалистом… ну, вот так карта легла, однажды напоролся на исключение из правил… Хотя, вполне возможно, никакие это не привидения, а некий неизвестный пока науке природный феномен, природное телевидение, что-то я похожее в фантастике читал, но не помню уже у кого…
        Но вот вспоминается мне еще один рассказик, из Брэдбери, не помню названия, про рыцарей и поезд… «Даракон»? Может быть, не помню названия, только суть.
        Ну, тогда вы понимаете… Мне иногда в голову лезет сущая ерунда: что, если это… будем употреблять термин «природное телевидение», работает на две стороны? Если уж расслабиться и допустить полет фантазии, оставаясь в материалистических рамках. Что, если где-то там, где-то тогда, в восемнадцатом столетии, живые настоящие гусары встретили странную «самобеглую повозку» с людьми, которая двигалась совершенно бесшумно, а потом растаяла в воздухе? И это ни в каких документах не отразилось. Инквизиции тогда, конечно, уже никто не боялся, ее в Австрийской империи уже и не было, но мало ли по каким мотивам гусары могли промолчать. По тем самым, что и мы с Пашкой - опасались за свой авторитет, боялись насмешек, не хотели, чтобы их приняли за пьянчуг или сумасшедших. Человеческая психология кое в чем изменяется и с ходом столетий…
        Но вот ведь как может обернуться… С тем, чего вроде бы не должно быть, мне пришлось столкнуться еще раз, хорошо еще, не в качестве зрителя - как слушателю. Меня тогда перевели из части в Вену, в нашу военную комендатуру, где я и увяз до демобилизации, до весны сорок девятого. Но это еще ничего, был риск застрять в армии насовсем - а мне чертовски хотелось назад в университет, военная карьера меня нисколечко не прельщала, был и остался чистейшей воды гуманитарием.
        Было так. Австрию, как и Германию, оккупировали войска четырех держав антигитлеровской коалиции, комендатуры взаимодействовали самым активным образом, мне не раз приходилось встречаться с союзниками, в том числе и в неформальной обстановке, за бутылочкой. В отношениях меж нами резкое похолодание наступило в сорок девятом, уже после того, как я демобилизовался, после знаменитой речи Черчилля в Фултоне. А до того какое-то время с союзными офицерами можно было встречаться и за бутылочкой. Особо это не поощрялось, но и прямого запрета не было. Те, кому по должности положено, косо смотрели, конечно. Но многих это не останавливало: впервые в жизни узрели настоящих американцев, англичан, французов, чертовски интересно, какие они в жизни. Мне однажды довелось даже выпить пивка с капитаном-сенегальцем из французской зоны. Я по-французски знал три с половиной слова, а он не говорил ни по-немецки, ни тем более по-русски, но как-то мы хорошо посидели вечерок на пальцах, кивках и улыбках…
        Однако сенегалец здесь ни при чем. Историю эту мне рассказал английский майор. Мы с ним часто встречались по службе - и несколько раз неформально, в одном уютном ресторанчике. Интересный был майор. Настоящий английский аристократ - длинная, ничуть не простонародная фамилия, запросто мог мимоходом бросить фразочку вроде «… когда мои предки участвовали в крестовых походах…» Англичан, в том числе и аристократов, я раньше видел только на картинках и в кинохронике. Естественно, впечатления сложились по книгам. Я полагал, что английский аристократ непременно должен быть этаким долговязым, сухопарым, с замкнутым, высокомерным видом, цедить слова по пять в минуту…
        Оказалось, ничего подобного. Воспитание в нем чувствовалось, нужно было видеть, как он держался за столом на торжественном обеде в честь дня рождения Сталина, где присутствовали офицеры всех четырех армий. Как он управлялся с многочисленными вилочками-ножиками, с какой великолепной непринужденностью… Порода чувствовалась.
        Но вот внешностью он ничуть не походил на тех, кого я себе нафантазировал по книгам. Невысокий такой, широкоплечий крепыш, живой, подвижный, разговорчивый, походивший скорее на одесского морячка - лицо вовсе не простецкое, но ни малейшей чопорности, никакого высокомерия. По-немецки говорил отлично, лучше меня, и даже знал немного по-русски. Кое-кто у нас предполагал, что он разведчик. Вполне может оказаться, почему бы и нет? В любом случае, ко мне он никогда не делал никаких подходцев, не пытался ничего выведать. Кто его знает. Во всех четырех союзных комендатурах разведчиков было - пруд пруди, такое уж место - Вена… Но ко мне он никогда ни с чем таким не подкатывался.
        И вот однажды - а выпили мы крепко - разговор как-то сам собой съехал на сверхъестественное. Помню, майор необидно подшучивал над нами - мол, вы, коммунисты, вместе с «эксплуататорами» извели и всех привидений, так что у вас они более не водятся. Что-то в этом роде.
        Не рассказывать же ему про тех гусар? Я ответил что-то вроде: никто у нас не мог изводить привидения специально, поскольку мы в них не верим. А как можно изводить то, во что не веришь, чего не бывает? Нет их у нас, и все тут…
        Он словно бы посерьезнел и говорит: понимаете ли, капитан, привидений я и сам не видел никогда в жизни. Отчего-то так, к сожалению, сложилось, что наше семейство, в отличие от других, оказалось обделено фамильными призраками. Вот у других…
        И, загибая пальцы, рассказал, как обстоит у некоторых других - у кого-то прадедушка регулярно разгуливает по дому, у кого-то беду или смерть члена семьи всегда предвещает неведомо откуда взявшаяся на воротах белая сова… Довольно интересно было слушать. Потом он посерьезнел еще больше и говорит: сам я никогда не видел привидений, хотя в их существование верю ввиду многочисленных свидетельств достойных доверия людей. Но вот однажды был случай…
        И рассказал. Передаю, как помню.
        Он до конца войны был летчиком-истребителем. И в сорок втором году их часть перебросили прикрывать с воздуха атлантические конвои. Разместили где-то на самом севере Шотландии, совсем недалеко от моря. Он даже названия приводил, но они тогда же начисто выветрились у меня из головы: в английском я не силен до сих пор, в географии британской тоже, тем более названия шотландские, замысловатые, относятся к какому-то захолустью… Ни одного не помню.
        Аэродром там построили еще до войны, добротно - с бетонированными дорожками, ангарами, уютными домами для личного состава. Но вот места были, судя по его описанию, глушь не только по английским меркам, но, пожалуй что, и по нашим. Ближайшая деревенька с убогой пивной - километрах в пятидесяти. Ближайший город - и вовсе за тридевять земель. Ни ресторанов, ни кинотеатров, не говоря уж о театрах, ни девушек. Развлечений - никаких. Они иногда компаниями ездили в эту убогую пивную исключительно для того, чтобы оказаться среди людей в штатском, вне аэродромной казенщины. Хоть какое-то напоминание о том, что за пределами аэродрома существует большой мир.
        В окрестностях было разбросано с дюжину ферм, живших в основном за счет овцеводства - земля там каменистая, совершенно не подходящая для посадки чего бы то ни было, разве что ячмень сеяли кое-где, на клочках, исключительно для пива. Никаких таких дружеских связей с обитателями ферм люди с аэродрома не поддерживали. Это не Советский Союз - наши ребятки давно бы установили связь с хуторянами, меняли бы на самогоночку то и это, выпивали бы вместе, и все такое прочее. А может, и нет. Будь дело где-нибудь в Прибалтике. Рассказывали мне кое-что переведенные оттуда ребята: хуторяне сами по себе, наши сами по себе, какие тут дружеские связи…
        Вот и они по своему положению чем-то напоминали наших в Прибалтике. Они там все поголовно были англичане, а местные не просто шотландцы - шотландцы из глухомани. Та еще публика, морщился майор. Говоря по-нашему, бирюки бирюками, идут, как мимо пустого места, разве что чуть кивнут и буркнут что-то. По-английски если и разговаривает один из дюжины, то понять его едва удается. На всю округу - одна-единственная красивая девушка, но по-английски не говорит вообще, надменная, как сто чертей. Да и друг с другом эти бирюки держались точно так же отчужденно. Ничего похожего на Англию или хотя бы на равнинную Шотландию, говорил майор. Тяжелый народец…
        И был у него бортмеханик… нет, бортмеханики на больших самолетах, на бомберах, а этот служил в наземном составе, был закреплен за истребителем майора… тогда еще лейтенанта. Я до сих пор плохо разбираюсь в авиации, кажется, у нас это называлось «авиатехник»… ну, не важно. Техник, в отличие от майора, из самого что ни на есть простонародья, с какой-то короткой простой фамилией - то ли Смит, то ли Джонс, то ли Браун. Пусть будет Смит, для простоты и легкости изложения. Однако горожанин, и не просто горожанин, а лондонец. Читали про «кокни»? Вот это он и был, натуральнейший кокни. Разбитной малый, по описанию майора, балагур, шустрила, не прочь хлебнуть спиртного подальше от начальства, но никогда на нарушениях не попадается - одним словом, очень он напоминал иных наших расторопных и оборотистых солдатиков, вылитый Паша Панкстьянов, только английский…
        Немаловажное уточнение, приведенное майором. Этот Смит до войны работал где-то на ипподроме конюхом и лошадей любил страстно. У майора осталось впечатление, что Смит даже больше тосковал из-за отсутствия лошадей, чем девушек, - хотя и насчет девушек был не промах.
        И вот этот разбитной Смит, единственный из аэродромной обслуги, не говоря уж об офицерах, начал форменным образом болтаться по округе - со скуки. Законным образом отпрашивался, у англичан можно, там своя система, я не стал вникать.
        И подробно пересказывал свои приключения майору - а тот слушал, опять-таки от скуки. Правда, особых приключений не случалось. Первым делом Смит попробовал познакомиться с той девчонкой - но она что-то непонятное сказала на местном наречии и прошла мимо, задрав носик, обдавая ледяным презрением. Пытался поболтать с фермерами - снова ничего не вышло. У них вечно неотложные дела, да и нормального английского они не понимают.
        Совсем было собирался он забросить свои хождения - но однажды приходит сияющий как новенький гривенник или, учитывая место действия, шиллинг. Оказывается, километрах в десяти - то есть в милях - есть озерцо, небольшое, неглубокое, неподалеку ферма, и у озерца пасется конь. Вороной жеребец, красавец, уж Смит-то разбирается… Подойти к нему Смит не успел - уже падали сумерки, нужно было возвращаться к определенному часу.
        И он себе вбил в голову, что, кровь из носу, непременно покатается на этом жеребце. Конь верховой, уж он-то разбирается, значит, у хозяина есть и седло. Нужно только его уломать…
        В следующую увольнительную прихватил сигарет, шоколада, еще всякой всячины из своего пайка и отправился налаживать отношения с фермером. У них в войну тоже было голодновато, сидели на карточках (которые после войны отменили даже позже нас), а уж в глуши, гадать нечего, еще хуже. Так что Смит рассчитывал договориться, взять в аренду этого коня на пару часов, заседлать и покататься по окрестностям.
        Вернулся не то чтобы злой, но чуточку озадаченный. Коня он на сей раз не видел, а хозяин, при виде сигарет чуточку подобревший, закурил и вспомнил английский, хоть и говорил скверно. И начал он, по словам механика, пороть сущую околесицу: мол, коня у него нет, а то, что Смит там видел, вовсе и не конь, а келпи, злой водяной дух, и держаться от него следует подальше, а то унесет. Никто не знает, куда келпи уносит людей, но никто из тех, кто сдуру рискнул на него сесть, не возвращался. Так что иди-ка ты подобру-поздорову, англичанин, пока не случилось ничего худого, а за сигарету спасибо, оставишь пачку - пивка налью…
        Обмен этот Смит совершил, пиво выпил, попытался еще раз втолковать хозяину, что лошадей он знает с тех пор, как себя помнит, обращаться с ними умеет, за пару часов ни за что не испортит, поездит без всякого галопа. Хозяин ему снова про келпи и про то, что от озера, начиная с вечера, следует держаться подальше.
        Так и не договорились. Смит сказал майору: по его глубокому убеждению, чертов старикашка попросту жмется. Потому и рассказывает сказочки. В призраков он, Смит, еще верит, его бабушка сама видела одного, а старушка врать не будет - но вот во всяких злых духов не верит совершенно. Кокни верит только в тот дух, что идет из откупоренной бутылки джина…
        Назавтра, ближе к вечеру, майор натыкается на Смита, явно намеренного покинуть расположение - законным образом, все чисто.
        Оказывается, этот разбитной лондонец решил потихонечку взять коня самовольно и все же немного покататься. Ферма далековато, хозяин не углядит, у его домишки на озеро выходит боковая стена без единого окошка…
        Смитти, говорит майор, а ведь это будет покушение на частную собственность…
        Никакого покушения, говорит Смит. Что-то я не помню у нас в Англии таких законов, которые бы запрещали человеку часок покататься на чужом коне, свободно пасущемся на никому не принадлежащей земле, а потом привести его обратно. Это же не кража, а взятие во временное пользование. Ну конечно, уведи я коня откуда-нибудь из конюшни, да вот хотя бы с нашего ипподрома, это, очень возможно, и признали бы кражей. Но тут-то захолустье, и пасется конь на земле, которая старикашке вовсе не принадлежит, я специально, этак мимоходом, выведал. И вообще, я этого коня нашел черт-те где, вдалеке от жилых мест, вот и хотел порасспрашивать, чей, чтобы вернуть. А что сидел на нем верхом - ну к чему бить ноги, когда можно ехать верхом? Коробку с пайковыми вкусностями я ему потом оставлю на крыльце, хочет, пусть берет, а не захочет, пусть выкидывает. Ближайший полисмен - в пятидесяти милях, а до ближайшего судьи и вовсе часа четыре ехать…
        Майор не стал его задерживать: в конце концов, безобидная блажь, парень не собирается красть коня, всего-то поездить часок. Не столь уж страшное прегрешение…
        Смотри, говорит, Смитти, чтобы чего не вышло… Обойдется, сэр, говорит Смит. Кокни - он и пишется «кокни». Все будет в лучшем виде.
        И ушел.
        На утренней поверке его не оказалось. Для любой воинской части, независимо от ее государственной принадлежности, это, безусловно, ЧП. Командир у них, судя по описанию майора, был мужик правильный. Не стал поднимать шума и с ходу издавать приказ о дезертирстве, а попросту отправил по окрестностям несколько машин. Скорее всего, загулял где-то на ферме, а значит, разыскать и привезти. А уж там, топорщит усы полковник, этот субъект у меня насидится на гауптвахте и увольнительных не получит до конца войны, затянись она хоть на сто лет…
        Лейтенант добровольцем на поиски не вызывался - его попросту назначили. Командир, поводя усами, сказал что-то вроде: это ваш механик, сэр, следовательно, вам как-то и не годится оставаться в стороне…
        Они уехали. В каждой машине - офицер и пара солдат. Майор, ни словечком не обмолвившийся о разговоре со Смитом - негоже как-то джентльмену потворствовать рядовым в таких вещах - ругая себя на чем свет стоит, велел водителю ехать к озеру. Уж он-то знал, откуда начинать…
        Добрались. Никакого коня на берегу. Неприветливое какое-то место, неуютное. Даже днем, при ярком солнце. Камень вокруг с редкими пучками травы, вода темная, почти черная, равнина диковатая какая-то, голая, только фермерский дом вдалеке торчит… Неуютно здесь, и все тут…
        Они начинают осматривать берег - и очень быстро находят пилотку с кокардой королевских ВВС, где внутри чернильным карандашом коряво выведено: «Дж. Смит, 2-я эскадрилья». Находят коробку - закрыта, ничего не тронуто. Только вскрытая пачка галет валяется отдельно. У майора мелькает в голове: что бы делал опытный лошадник? Да попытался бы коня галетой приманить…
        Смита они не находят ни живого, ни мертвого. Едут на ферму.
        Находят хозяина в огородике. Хозяин им бубнит ту же околесицу, что майор уже слышал от Смита - нет у него никакого коня, возле озера вечерами ходит келпи, уносящий неосторожного человека неизвестно куда…
        В одном он не врет: никакой конюшни, никакого коня… Майор (тогда еще лейтенант), для очистки совести безрезультатно посетив еще две фермы, возвращается на аэродром и докладывает все, что слышал, показывает все, что нашел. Выслушав, не раздумывая особенно, полковник сердито фыркает:
        - Верите в злых водяных духов, лейтенант?
        - Не особенно, сэр, - говорит майор.
        - Все то, что вы привезли, как-то доказывает существование злых водяных духов?
        - Никоим образом, сэр, - отвечает майор.
        И видит, что в глазах у сурового начальства стоит… что-то такое непонятное. До сих пор, говорит майор, не могу понять этот взгляд. Не злость, нет. Просто странный взгляд, полковнику вовсе не свойственный. Словно бы он и хотел что-то сказать, но молчит почему-то. Старый служака, тридцать лет в армии, Индия, Цейлон, Африка. Ходят темные слухи: то ли в Африке, то ли в Индии полковник, будучи юным субалтерн-офицером, столкнулся с самой натуральной чертовщиной, но подробностей никто не знает, а расспрашивать самого полковника - храбрецов нет…
        - Вот видите, - говорит наконец полковник. - Британский офицер должен верить в злого противника, а не в злых духов. Особенно у себя дома, в доброй старой Англии. Я надеюсь, докладную записку вы напишете правильно, без всяких упоминаний о том, что бормочут выжившие из ума крестьяне…
        - Так точно, сэр, - сказал майор.
        Он пошел к себе и написал все правильно.
        Остальные тоже вернулись без Смита. Назавтра появилось два приказа. В первом сообщалось о дезертирстве рядового Смита, вторым полковник категорически запретил увольнительные всем, кто собирается «побродить по окрестностям». Отныне всякое хождение по окрестностям настрого запрещается. В увольнение - только группой, только в ближайшую деревню, на машине, понятно…
        Тем и кончилось. Майор там застрял чуть ли не на два года, вплоть до высадки союзников в Нормандии, когда их полк перебросили туда. Ну, разумеется, с отпусками для поездок домой - это все же Англия… Смита, насколько ему известно, не нашли до сих пор. Полиция была у его родных в Лондоне, но родня твердила, что Смит никогда у них не появлялся. Так и числится в списках неразысканных дезертиров.
        Прошло около месяца, и однажды мы при очередной проводке конвоя крепенько схлестнулись с господами из Люфтваффе - джерри[4 - Принятое у англоамериканцев прозвище немцев, наподобие нашего «фрица» или «ганса».], как обычно, прилетели из Северной Норвегии, было их немало, нас тоже, так что заварушка поучилась серьезная. Очень скверно, знаете ли, драться над морем: если тебя собьют и спасение не придет в самое короткое время, человек быстро умирает от переохлаждения… Мне повезло и на этот раз, я везучий, черт побери, иначе не сидел бы здесь с вами. Когда пришло время возвращаться, самолет был целехонек, не задет, а сам я отправил одного «мессера» поплавать…
        Как часто случается, звено рассыпалось, и возвращались поодиночке. Настроение у меня было примечательное: причудливая смесь усталости, воодушевления и тихой радости. С вами такое бывало, капитан? Ну вот, вы понимаете…
        И вот, по какому-то непонятному побуждению, я изменил обычный курс и отклонился на несколько миль южнее - к тому озеру. С точки зрения юридического крючкотворства был совершенно чист - не было приказа с запретом пролетать над теми местами. Мог у меня забарахлить компас? Мог я, как бывало сплошь и рядом, после горячки боя не соблюдать строго курс для возвращения? Благо горючего оставалось мало, но на крюк в несколько миль хватило бы.
        Сумерки еще не наступили, но солнце уже село. Я шел на малой высоте, ярдов в сотню. Озеро казалось совершенно черным пятном, словно туда вылили не одну цистерну чернил. И там бродил конь, темной, скорее всего, вороной масти.
        Я развернулся и прошел практически на бреющем, на высоте этажей трех, не больше. Да, конь. И знаете, капитан, эта скотина вела себя так, словно меня не было вообще. Обычно животные, когда над ними проносится ревущий самолет, пугаются, кидаются куда глаза глядят. Один наш парень получил серьезное взыскание за то, что из озорства прошел на бреющем над овцами - уж не знаю, сколько времени их потом собирал хозяин, но потрудиться и ему, и собаке пришлось. Пришел на аэродром, добрался до полковника и вполне внятно пожаловался, тут уж никаких их обычных: «Нипмаю енглиски». Молодой был парнишка…
        Ну вот. Этот конь, однако, и ухом не повел, даже головы не поднял. У меня было жгучее желание выполнить классический заход на наземную цель и дать из всего бортового - патронов еще немного осталось. Я, конечно, этого не сделал: у фермера, что обосновался неподалеку от озера, такого коня не было, но мы же не проверяли всех остальных, с какой такой стати? Если он принадлежал кому-то другому и забрел издалека, окажись это настоящий конь, мне пришлось бы несладко. Офицер и джентльмен ни с того ни с сего расстрелял с воздуха фермерского коня… Боюсь, моей скромной персоной занялись бы военные психиатры…
        И я ушел на аэродром. Вот, собственно, и все. Мое личное мнение… У меня его до сих пор нет, капитан. Я не знаю, что думать. С одной стороны, в существовании призраков и других сверхъестественных вещей я не сомневаюсь нисколько. Хотя самому сталкиваться не приходилось. Но вот чертов келпи… Да, шотландцы о нем рассказывают не одну сотню лет. Но у меня как-то не умещается в сознании, что в середине двадцатого столетия цивилизованного англичанина мог утащить неизвестно куда злой водяной дух. Это, по-моему, чересчур…
        Всему на свете можно подыскать объяснение. Конь, скажем, был глух, как пень, почему бы и нет? Смитти мог мне наврать насчет девчонки: вовсе она не обдавала его презрением, меж ними, словно в дешевом романе, возникла страстная любовь с первого взгляда, и она его приютила у себя на ферме, смогла уговорить родителей. Никто ведь не обыскивал ни одной фермы в поисках беглеца - это Британия, а не Третий рейх, дом англичанина - его крепость, даже в военное время без достаточных оснований такое немыслимо.
        Чем не гипотеза? Конечно, по моим собственным впечатлениям, Смитти был не из тех, кто способен дезертировать. Да и зачем? Согласитесь, капитан, дезертируют чаще всего те, кто панически боится «горького дыма передовой», как писал сэр Редьярд Киплинг. Но мы-то пребывали в глубоком тылу. Даже если бы на континенте открылись боевые действия, как оно и произошло в сорок четвертом, Смитти и там пребывал бы в тылу. Авиамеханик может пройти всю войну, так и не увидев противника - ну, разве что пленных. Единственная опасность - бомбежка, но это вроде лотереи или карточной игры. Зачем? Он находился в полной безопасности, кроме гражданского занятия у него после окончания соответствующей школы был и диплом авиатехника, с которым и после войны можно неплохо устроиться. В том случае, если прежняя любовь к лошадям даст сбой.
        Но все это - не более чем рассуждения. Умствования? Сам я своими глазами не видел ничего необычного. Разве что коня. Maло ли что могут наболтать невежественные, суеверные хайлендеры[5 - Так называют шотландских горцев, но иногда это звучит применительно ко всем шотландцам вообще.], живущие в своем захолустье едва ли не в средневековых условиях? Да у них электрического освещения и водопровода в жизни не бывало, они с трудом могли поставить подпись, никогда не ездили на автомобиле… Даже в цивилизованной Британии хватает таких уголков, где жизнь течет на уровне прошлых столетий. Черт меня побери, у них радиоприемников не было, они не выписывали газет, один из них приходил к нашему капралу, чтобы тот ему прочел письмо от сына, потому что сам по-английски не мог прочесть ни словечка! Такие будут всерьез верить и в келпи, и в любую чертовщину! Средневековье!
        Но мне показалось, будто майор все это изрекает с таким видом, словно хочет убедить не меня, а себя самого. Что он до сих пор себя кое в чем не убедил.
        Вот и вся его история. Он помрачнел и стал откровенно надираться, совершенно как брат-славянин. Прежде я за ним такого не замечал, на выпивку был крепок, но в тот раз его чуточку развезло. Так, что я пошел провожать, очень уж пошатывало майора. Прошли квартала три, он молчал, только иногда саркастически фыркал:
        - Келпи! Черт побери, келпи! Средневековье…
        Потом остановилась английская машина с какими-то его знакомыми, окликнули, и я с облегчением сдал майора с рук на руки. Мы встречались еще несколько раз, но выпивал он, как до того случая, в меру, и разговора о шотландской глуши больше не заводил. Что касается моего личного мнения… У меня его нет до сих пор. Могу повторить вслед за майором: я не знаю… Даже учитывая происшедшее со мной самим - не знаю…
        Примечание автора: большинство из этих рассказов (как и многие другие, не всегда имеющие отношение к призракам) объединяет одна подробность: полнолуние. Много диковинного происходит при полной луне. Мне попросту лень искать соответствия в народном фольклоре и мифологии - но смутно помню, что эта деталь присутствует там и сям. Давно доказано, что фазы Луны как-то влияют и на человека, и на растения. Однако, по-моему, никто до сих пор не доискался до строго научного объяснения, каким образом. Точно так же Луна может влиять на кое-что другое. Может быть, и не зря в фильмах ужасов оборотень начинает превращаться в зверя именно что при полной Луне. Вот и следующая история с той же деталью…



        А я не догорел…

        Была такая песенка, продукт народного творчества:
        Особист Панкратов люто озверел —
        мне же быть сгоревшему, а я не догорел.
        Не волнуйся, милый, ему я говорю,
        в завтрашней атаке до пуговиц сгорю…

        Сами понимаете, пелось это меж своими и не так уж часто - к иному народному творчеству отношение бывает недружелюбное…
        Гореть мне случалось, и штука это крайне поганая. Хотя, безусловно, лучше прямого попадания, при котором гибнет весь экипаж, моментально. Всегда есть шанс выкарабкаться. Я, как видите, живой, разве что на спине до сих пор остались следы, но раздеваться уж не стоит, ага? А в тот раз мы и не горели…
        У тех, кто войны не видел, наверно, самое распространенное заблуждение - будто всегда есть этакая сплошная линия фонта, и мы с противником четко по свою сторону каждый. Частенько я сталкивался с такими убеждениями.
        Сплошь и рядом - ничего подобного. Когда идет бой местного значения… ну, тогда очень часто так и обстоит: вот тут мы, вот тут - он. А вот если развернется крупное сражение… Тут уж все по-другому. На значительном пространстве перемешаемся так, что непонятно, где кто. И можем напороться друг на друга в самых неожиданных местах. Не зря давным-давно слова придуманы разные: есть бой, а есть битва или сражение. Разные вещи.
        Там, под Балатоном, развернулось именно что сражение. Сплошь и рядом с этим самым перемешиванием. Никакая разведка не может дать точных данных о противнике, потому что противник иногда и сам не знает, куда его занесет через пару часов - как и мы порой.
        Мы в тот раз шли не в бой. Обычная перегонка техники - разве что не из тыла к передовой, а там, где на большом пространстве все перемешалось. Ситуация обыкновенная: в одном месте - новенькие, новоприбывшие танки без экипажей, в другом - экипажи без танков. Так что нам предстояло перегнать девять «тридцатьчетверок», полную танковую роту, примерно на двадцать километров.
        Я до сих пор не пойму, почему было сделано именно так. По моему разумению, гораздо проще было посадить этих «безлошадных» на один-единственный «студер», они бы все поместились, и привезти их в наше расположение, чтобы они забрали танки и с полными экипажами ушли сами. А не отправлять нас, восемнадцать человек, неполными экипажами, по двое на машину. Ну, на войне случается выполнять кучу приказов, которые так никогда в жизни и не поймешь. Начальство не делится своими соображениями, а приказывает, на то оно и начальство, у него совсем другая астрономия на погонах - либо побольше звезд, либо они покрупнее твоих. А уж когда у тебя звезд нет вовсе, одни лычки… «Слушаюсь!» И - налево кругом.
        Противника, что немцев, что мадьяр, в тех местах вроде бы не наблюдалось. Именно что вроде бы, как частенько случается. В полдень летчики там ничего не узрели, а через часок вынесло откуда-то супостата…
        Но полпути мы проделали без происшествий, не наткнулись ни на врага, ни на своих. Шли колонной, девять танков, как я уже говорил, по двое на машину. Мы с Хусаиновым выполняли свои обычные обязанности: я - механик-водитель, он - башнер. В общем, полпути катим без всяких неприятных - и приятных тоже - встреч. Полный боекомплект, командиром роты - наш же комроты, человек повоевавший, так что в случае чего мы никак не беззащитные ягнятки, чтобы обидеть танковую роту, пусть с неполными экипажами, нужно иметь под рукой что-то серьезное. Или устроить толковую засаду - но кто ж о нас знал заранее? Лишь бы не напороться дуриком на крупные силы противника - а если нет, авось, и сойдет…
        Окрестности не особо приятные: возвышенности, леса. Идем мы по бездорожью. С одной стороны, в таком вот лесочке противник может сосредоточить хоть полк, и ты об этом узнаешь в самый последний момент… если успеешь. С другой… Вот как раз на бездорожье-то, на пересеченке, не будут устраивать засад. Направление главного удара в другом месте, далековато отсюда, а здесь - отдаленный фланг. Или не фланг вовсе, а так, непонятно что. Кусочек немаленького района, на котором все перемешалось.
        Комроты - мужик повоевавший. Он не торчал все время в люке, будто чей-нибудь бюст из парка культуры и отдыха. Лес близенько. Автомат может прицельно и не достать, а вот из пулемета или просто из винтовочки - как нехрен делать. Время от времени высунется, посмотрит туда-сюда, глянет в хвост колонны, убедится, что все в порядке, - и назад. Правильное поведение. На моих глазах однажды срезали одного ухаря, который, хоть и не новичок на войне, а торчал в люке в совершенно неподходящем месте. Винтовочная пуля в голову, так в люк и сполз…
        То же самое запросто может произойти и с механиком-водителем, так что я люк держал открытым, но голову высовывал лишь изредка. Вообще-то зацепить меня было труднее, чем высунувшегося из башни: сбоку - потруднее, а если впереди объявится супостат, у меня будет время лючок захлопнуть - я иду замыкающим, впереди восемь машин, уж передние-то вовремя спохватятся…
        Вечереет, и это нам только на руку. В темноте даже противник не станет палить почем зря - нужно же сначала как следует присмотреться, а вдруг это свои? Да вдобавок… У немцев, между нами говоря, было на вооружении некоторое количество наших трофейных танков, в основном с сорок первого, а у нас кое-где хватало трофейных бронетранспортеров. У нас вдобавок и американские танки, и английские, мадьяры воюют на своих образцах… Одним словом, по ночному времени сразу и не определишь, кто перед тобой, что опять-таки дает изрядный шанс.
        Видно мне не так уж много - обзор из танка сквернейший, будто надели вам на голову ведро с небольшой прорезью. Что происходит по бокам, а уж тем более сзади, я не вижу вовсе. У Хусаинова в башне с обзором получше, но тоже, знаете ли, не фонтан. Такая уж штука - танк…
        И тут, совершенно неожиданно, как гром с ясного неба, по нам двинуло. В левый борт, хорошо так… Машину колыхнуло… ну, словами этого не описать, как ни бейся. За спиной у меня, в корме, захрустело что-то так громко и мерзко, будто в мясорубке величиной с дом пытались порубить гвозди размером с оглоблю. И тут же двигатель замолк начисто. А пушечного выстрела я так и не слышал за ревом движка. И просто замечательно, что я в тот момент держал голову внутри, а то бы могло, когда танк встряхнуло, обернуться скверно, приложился бы я башкой о кромку люка, да качественно… А так - обошлось.
        Танк встал намертво, двигатель молчит. Вот уж кому некогда долго раздумывать, так это танкисту, обстановку оценивать и решение принимать нужно в секунды, а то сгоришь, как солома на ветру. Давить надо всякое ошеломление, иначе - смертью храбрых. И хорошо еще, если сразу, а то помереть не помрешь, но обгоришь так, что лучше бы помер…
        В башке у меня позванивает, но я это стараюсь превозмочь. Не горим, нет, не горим, никак не похоже. Солярой несет крепко, но соляра - не бензин, которому достаточно искры. Соляру зажечь потруднее.
        Не горим! В башке у меня уже щелкает арифмометр - ну не хочу я смертью храбрых, я дожить хочу и вернуться. Окликаю:
        - Хусаинов, ты как?
        Он кряхтит:
        - Да целый…
        И вижу я превосходно, что колонна уходит вперед на прежней скорости. Комроты в люке нет, из танка, как я уже говорил, невозможно разглядеть, что у тебя за спиной, а пушечного выстрела они явно не расслышали, как и мы, - непрямой наводкой, с расстояния, да и двигатели грохочут…
        Главное - не горим! И больше по нам не бьют, уж в этакой-то наступившей мертвой тишине услышишь и пистолетный выстрел. Ну, у нас кое-какие задумки на этот счет давно припасены…
        - Хусаинов! - командую я, как старший по званию. - Жги!
        Он кошкою через нижний люк - и почти сразу же потянуло горелой вонью. Это он под днищем плеснул в ведро с промасленной ветошью чуток бензинчику (у него специальная фляжка припасена) - и попер черный дымище, в промежутки меж катками, из-под задницы, из-под носа…
        Иногда помогало, знаете ли. Не все такой штукой озабочивались, а вот наш экипаж блюл привычку. Конечно, держать фляжку с бензинчиком на поясе опасно. С другой стороны, иногда, если супостат на значительном расстоянии и бинокля у него нет, он, пялясь невооруженным глазом, может подумать: горят руссиши вовсю, добивать нет смысла…
        Главное - не горим! Люк я захлопнул, дымок внутрь все же просачивается вместе с запахом гари, но жить можно…
        Забегая вперед, скажу: как потом выяснилось, двинули по нам болванкой. Не снарядом. Двигатель накрылся моментально, но пожара не случилось: соляра, не бензин… Но если смотреть издали и без бинокля - то горим мы, и экипаж определенно побит - верхний люк никто не распахивает, никто из-под танка не ползет… Радуйтесь, фрицы, или кто вы там…
        Ветошь в конце концов прогорела, дым, докладывает Хусаинов из башни, почти рассеялся. Прошло минут десять, но никто по нам больше не лупит, и не слышно, чтобы вокруг танка шерудились. Ушли они, что ли? А может…
        Наших уже не видно. Не заметили. Отряд не заметил потери бойца… Бывает. Рация? Ну конечно, есть рация, но машина-то новехонькая, и рация тоже, ее еще налаживать надо, настраивать, а ничего такого ввиду срочности поездки предпринято не было. Даже если Хусаинов, стрелок-радист, по-стахановски постарается - у наших все рации отключены. Так что мы наподобие этого… Робинзона. Потеряшки, ага.
        Сколько можно так торчать? Взяли мы свои пистолеты-пулеметы Судаева, приклады не откидывая пока, вылезли через нижний люк машине под брюхо, лежим и слушаем тишину. А тишина-а… Гробовая. Никаких признаков присутствия противника поблизости.
        Начинаю я прикидывать, задействовав весь свой военный опыт. Никакая это, конечно, не засада - иначе палили бы и по остальным, иначе уже давным-давно какая-нибудь гнида подошла бы полюбопытствовать, как у нас обстоят дела - а то что-то мы дымить перестали… Лес, откуда прилетела болванка, по моим прикидкам, непроходим для артиллерийских тягачей, вообще для машин - значит, это не воинская часть на марше. Как ни прикидывай, выходит одно: немцев ли, мадьяр ли там немного, и они, пожалуй что, прячутся. Вокруг нас не видно ни единого следочка, нетронутая трава. Значит, вероятнее всего, пришли они в лес и пушку прикатили откуда-то с другой стороны. Вполне может оказаться, у них эта болванка осталась одна-единственная. А тут - мы. Вот командир орудия, или кто у них там, и скомандовал напоследок, из чистой вредности: Ганс, а шарахни-ка! Ганс и шарахнул со всей дури. На секундочку раньше - и прилетело бы аккурат в меня. Размазало бы.
        Вполне вероятное предположение. Похожее на войне бывало. Выпустили они свою последнюю чушку и ушли налегке искать своих. Опять-таки забегая вперед… нет, не будем забегать, по порядку будем…
        Колонна ушла. В очередной раз высунувшись из башни, комроты, конечно, обнаружит, что уменьшилась она ровно на одну единицу - но голову на отсечение, не станет ни останавливаться, ни посылать назад ставшую замыкающей машину. У него приказ - перегнать танки к месту назначения со всей возможной быстротой. Это как поезд, который опоздавших не ждет. Поскольку они там явно не слышали пушечного выстрела, то будут думать, что мы поломались. Новехонькая техника ломается чаще, чем старая, обкатанная. Значит, именно мне положено поломку ликвидировать. Поскольку бросать боевую машину, которую механик-водитель в состоянии починить на месте, - это, знаете ли… Это трибунал. Ну, а если все же окажется, что я не в силах ничего сделать, то брать нам оружие и своим ходом выходить к пункту назначения. Потом, правда, километр нервов потеряешь, доказывая, что сделать ты ничего не мог - но ведь случаются поломки, которые и с золотыми руками на месте не починишь. Ну а уж в нашем случае… Ни малейшей моей вины. Вот она, аккуратная дыра от болванки, двигатель накрылся, надо его снимать, а я ж не старик Хоттабыч из детской
книжки, мне такое не по плечу… Чист я как божья роса.
        Это я, расхрабрившись, вылез оглядочкой, осмотрел дырищу в борту, прикинул то и это… И никто по мне не бьет, никто из леса ко мне не прется с нехорошими намерениями. Точно, ушли. Но нагадили напоследок, суки… Машину жалко, новехонькая… Попадись мне этот пушкарь…
        - Что будем делать, товарищ старший сержант? - спрашивает Хусаинов.
        - Жопу заголять и бегать… - говорю я ему. - А что тут можно сделать, Хусаиныч? Повечеряем, чем бог послал - и двинем пешим порядком без знамени и песен. Знамени у нас все равно нету, а песни орать не стоит, чтобы не демаскироваться. Весна на дворе, не вымерзнем. Чтобы два таких орла десяток верст не отшагали? Плюнуть и растереть…
        Хусаиныч мой, смотрю, духом не пал вовсе - а с чего тут падать? И похуже бывало, да еще как. Каша, конечно - где-то наши, где-то немцы с мадьярами, где-то, кстати, еще и болгары, которые с прошлой осени наши союзники и, изволите видеть, соратники… Вечереет вовсю, полная луна выкатывается. Карты у нас нет, но приблизительное направление известно. Кромочкой леса, кромочкой.
        Чтобы в случае чего туда нырнуть и переждать что плохое. Хусаинов - человек городской, казанский, но я-то сибиряк, для меня здешняя чащоба - плюнуть и растереть, тайгой хаживали…
        Что у нас? А у каждого «ППС» с запасными рожками, пистолеты, гранат три штуки. Нас еще достать надо…
        Залезли мы в танк (уже совсем стемнело), сели повечерять. Сухпая нам никто в дорогу не выдавал, ну, мы ж люди запасливые, не новобранцы сопливые. У нас и хлеб немецкий в целлофане (лежит черт-те сколько и не черствеет, тварь такая!), и колбаска отечественная, по кольцу на брата, и приличный кусок сыра у мадьяра в деревне на банку солярки выменяли, и даже карамельки «Дунькина радость». И спиртику малеха во фляжке: пьяным не напьешься, а по паре глотков, чтобы шагалось шибче, найдется. Ну чем не курорт? При полном отсутствии противника.
        Зажгли фонарик - все равно батарейка садится, скоро менять. Башенный люк открыли, свой я тоже распахнул, одним ухом слушаем чутко, что делается вокруг - только там тишина. Достаем запасы…
        И тут - началось. Совершенно неожиданно, без всякого вступления в виде звуков…
        Где-то в районе левой гусеницы, спереди, вдруг шумнуло. Ничуть не похоже на человека. То ли рыкнуло, то ли этак уркнуло, то ли заворчало, да мощно так, почище любой собачки - а вот медведю, пожалуй, в самый раз будет. И ворчание долгое, и как бы шипение, но не по-змеиному, иначе как-то…
        Так неожиданно это случилось, такие нелюдские были звуки, что не знаю, как там Хусаинов, но меня в холодный пот бросило. Пожалуй что, Хусаиныча тоже - смотрю, оцепенел, глаза по полтиннику…
        Снова рявкнуло, уже поближе к лобовой части. Я отчаянно машу Хусаинову, он понял, выключил фонарик, сидим в совершеннейшей темноте и ждем, когда глаза к ней привыкнут - потому что снаружи не темнота, благодаря полной луне.
        «Медведь, что ли?» - промелькивает у меня в голове. Говорили мне, что медведи в Венгрии есть, хоть и не в таких количествах, как у нас, в самых чащобах. А что? События вокруг грохочут такие, что вполне могло здешнего косолапого из берлоги поднять - я так прикидываю, хоть и не знаю точно, что здешние медведи тоже на зиму в берлогу пристраиваются лапу сосать. Зиму венгерскую мы застали - она со снегами, с морозцем, так что пропитаться топтыгину, так прикидывая, и нечем, просто обязан на зиму заваливаться в берлогу. Не важно, то ли его подняли военным шумом, то ли, что гораздо вероятнее, ему пришло время вылезать (вообще-то снег сошел, пора). В любом случае он сейчас худющий, злющий, голоднющий, и плевать ему, кого употребить на ужин - ему сейчас сойдут и заяц, и бойцы доблестной рабоче-крестьянской Красной армии. Попади ему в лапы, сожрет и наградами не подавится, уж я-то знаю. Хуже весеннего медведя бывает только шатун.
        А кстати, знаете, как по-венгерски медведь? Я потому знал. «Медве». Забавно: они не славяне, язык совершенно другой, а вот поди же ты, медведь у них называется почти так же, только две последних буковки обрезаны…
        И тут же вспоминаю, что мы в танке. И абсолютно успокаиваюсь. Не стоит и стрелять, чтобы не приперся на выстрелы кто-нибудь поопаснее медведя. Танк даже медведю не по зубам, а в люки, что нижний, что башенный, он хрен протиснется, не говоря уж о моем. Так что мы с Хусаинычем в полной безопасности. Попробует броню на зубок-коготок и уберется, я так думаю. А если окажется настырным - ну, придется его из автомата, и уносить отсюда ноги в заданном направлении… Не торчать же из-за него всю ночь в танке?
        Подался я чуток к своему люку, тихонько говорю Хусаинову:
        - Башенный захлопни…
        Нижний и так закрыт. Слышу, он полез в башню.
        Глаза уже к темноте привыкли, вижу впереди равнину, лес, все лунным светом залито…
        И тут он из-за гусеницы выпрыгивает бесшумно, становится перед танком… на задние лапы взмыл, зараза такая. Ну, думаю, стой себе на задних, хоть чечетку отбивай, не доберешься…
        Почти вплотную я придвинулся лицом к люку, вижу его теперь целиком. И начинает до меня помаленечку доходить, что оно, хотя и мохнатое, ничуть не похоже на взмывшего на дыбки медведя.
        Ничего похожего. Скорее уж на здоровенную обезьянищу… а то и на человека, высоченного, заросшего шерстью с головы до пят. Вот именно, скорее на человека: обезьян я видел и в зоопарке, и на картинках, у них лапы другие, подлиннее. А у этого пропорции скорее человеческие. Голова - сплошной комок шерсти, только глаза желтым отсвечивают, большущие, вроде бы больше, чем у человека. А пониже пасть раззявлена, и зубы у него там смутно в лунном свете белеются никак не человеческие, скорее уж волчьи или медвежьи…
        Страха не было ни капли: я о таких слышал с детства и бояться их не привык. Потом расскажу поподробнее. Я только подумал: эге, дядька, так вы и здесь, оказывается, водитесь, у мадьяр…
        И тут он бросился. Не прыгнул и не кинулся, а как бы вмиг перетек на несколько метров. Заслонил лючок, стало темно, что-то меня подтолкнуло, чутье на опасность, которое на войне появляется само собой… Я отшатнулся подальше с водительского места, а он, судя по звукам, вбил лапу в лючок, попытался меня достать. Ну, что уж теперь… Включаю фонарик - в темноте не сориентироваться, а он, очень может оказаться, ночью видит, как днем.
        Скребанул-таки меня когтями по сапогу, успел - но я вовремя шарахнулся. Слабенький свет, батарейка немецкая дохнет, но можно разглядеть, что вбил он мохнатую лапищу по плечо, шарит ею, пытается уцапать, сиденьице мое ухватил за спинку и оторвал ее, будто картонную. Шерсть темная, густая, завитками, как на каракуле, по пальцам идет, такая, до когтей, внутренняя сторона ладони волосатая, когти не слабее медвежьих, черные, крючком, если уж уцапают…
        Но достать не может, мы к задней стенке боевого отделения шарахнулись и сидим там, обливаясь потом. Дети, бегущие от грозы, - есть такая картина… Он взревывает, шипит, фыркает, шарит - но не дотягивается, сволочь… И, похоже, быстро понял, что не дотягивается…
        Р-раз - и пропал из виду, слышно, как запрыгнул на броню, - когтями громко царапнуло, будто напильником. Метнулся я, захлопнул лючок. А он, паскуда, уже на башне и отваливает люк так сноровисто, словно в танкистах служил. Лапа просунулась, пошарила, убралась, и вижу я в люке, не так уж высоко над головой, его рожу - глаза, как плошки, сверкают желтым, ревет, помурлыкивает, как кот, только раз в двадцать посильнее, и мне в этом мурлыканье послышалось довольство: мол, никуда не денетесь…
        Вижу я, что не время бояться демаскировки. В люк он, пожалуй что, протиснется. И пойдет в тесном пространстве рукопашная, где у нас ни малейших шансов не будет, Лезу в карман комбинезона (в кобурах пистолеты у нас мало кто носил, больше в карманах, с кобурой на поясе труднее через люк нырять). Снимаю курок с предохранительного взвода и стреляю ему прямо в харю. Стреляная гильза выскочила, по полу забрякала, а пороховой гарью тухло завоняло. Выстрел как выстрел, едва ли не в упор. «ТТ» - машинка солидная, и удар пули у нее - будь здоров.
        А ему, такое впечатление, хоть бы хны. Словно у меня был холостой патрон - но я ж сам заряжал, у меня адъютантов нет. Нормальный был патрон, с пулей…
        Гляжу краем глаза - Хусаинов раскачивается как заводной, громко бормочет что-то на непонятном языке, надо полагать, на родном татарском. Год с лишним его знаю, а раньше за ним подобного не замечалось: не молился, религиозных тем не затрагивал, свининку наворачивал с полным нашим удовольствием. А тут вдруг приперло…
        Точно, он начинает протискиваться в люк - башкой вперед, словно ныряет, лапы вперед выставил. Совершенно не похоже, чтобы тэтэшная пуля ему хоть чуточку повредила. Хусаинов качается и бормочет. Я пистолет быстренько в карман, подхватываю автомат и луплю по нему очередь не менее чем в полрожка, опять-таки едва не в упор, по лапам, по харе… Гильзы стучат, гарью пороховой воняет вовсе уж нестерпимо… А он, гадина, протискивается.
        А дальше, словно и в автомате у меня холостые, чего в жизни быть не может.
        Тут на меня напало этакое оцепенение: ну ничего нельзя сделать, кранты нам, бравым… Сейчас прыгнет…
        Хусаинов уже в полный голос что-то непонятное проорал и замолк. И тут с этой тварью что-то происходит: словно бы она свернулась в огненный клубок, взлетел клубок над башней, мне в распахнутый люк видно - и искрами рассыпался.
        Настала полная тишина. Уж и не знаю, сколько мы так сидели, но определенно долгонько. Наконец я, еле языком ворочая, спросил:
        - Хусаиныч, это - что?
        Он ответил через силу - тоже рот будто кашей набили:
        - Это такая молитва… а может, заклятье. От джиннов. Дедушка научил. Он много чего знал, мулла его не любил, а вот люди приходили за разным… Ты смотри, и на здешних тоже сработало… Не должен он вернуться, раз сработало, дедушка говорил…
        - Погоди, - сказал я, - Хусаиныч… Джинны, они вроде бы в запечатанных кувшинах обитать должны…
        Я же говорю, читал про Хоттабыча. Я тогда много читал, я за библиотекаршей ухаживал, а какой самый простой и надежный способ подзадержаться в библиотеке и бывать там почаще? Книжки брать. Активный читатель, ага. Ну, и волей-неволей приходилось что читать, что бегло проглядывать - она ж спросит, понравилось или нет, если нет, почему, о книгах разговор заведет.
        Приходилось соответствовать…
        Хусаинов отвечает:
        - Джинн не обязательно сидит в кувшине. Джинн - это злой дух, а они бывают всякие…
        Мокрый я под комбинезоном, как мышь в ведре. Вынул фляжечку, поболтал, прикинул, честно оприходовал половину, протянул Хусаинову:
        - Выпьем, Хусаиныч, за твоего дедушку, царство ему небесное или как там у вас…
        - Да он еще живой, - говорит Хусаинов.
        - Ну, - отвечаю, - тогда долгой ему жизни, и здоровья, и всяких благ, правильный он у тебя старик, ей-богу… Нам бы тут и аллес капут… Не вернется, говоришь? А стаями они не ходят?
        - Вроде бы нет, - говорит Хусаинов. - Они поодиночке больше. Не любят они друг друга, плохие они…
        - Законченные гитлерюги, - киваю я. - Это понятно…
        Вот так сидим мы с ним, спокойно разговариваем о всякой чертовщине, в которую я раньше верить не верил… А, с другой стороны, что делать? События имели место. Не биться же головой об стену и не причитать? Тут нужно срочно прикинуть, как жить дальше.
        - Хусаиныч, - сказал я. - А этот твой дедушкин наговор… Он одноразовый, как резиновое изделие второй номер, или его можно применять сколько захочешь?
        - Дедушка говорил, сколько захочешь…
        - Совсем хорошо, - сказал я. - Пошли-ка отсюда на хер, хоть и потемну… Не хочется мне тут до утра сидеть…
        Собрали мы наши скудные пожитки, взяли оружие, вылезли через нижний люк и двинули пешедралом. Тишина, лунным светом все залито, луна уже опускается, и тени от деревьев легли длиннющие, черные…
        Иду я и про себя рассуждаю о всяких вещах, про которые раньше как-то не думал, пока не знал про дедушку Хусаиныча. Думаю я: а может, дедушка его не только наговорам научил, но еще и наложил на него что-то такое? У нас в Сибири, в старые времена, знающие люди много чего умели… С тех пор, как появился у нас Хусаинов вместо убитого Маляренко, стало нашему экипажу везти так, что кто-то «заговоренными» окрестил. Вот уже год с лишним в экипаже потерь нет. А у других сплошь и рядом, иногда - весь экипаж сразу. Ну да, горели мы дважды - но всякий раз так удачно складывалось, что вываливались необожженные и оставались целехонькими. До того было совсем иначе - в первый раз из четырех выбрались мы только двое, во второй - мне спину прижгло…
        Спрашивать я его ни про что не стал, ни тогда, ни потом. Неудобно как-то. Лучше уж верить потихонечку, что так оно и есть, - жить легче, надежду придает…
        Добрались мы до расположения без всяких приключений и нехороших встреч. Еще затемно. Часовой нас, неожиданных гостей, враз положил мордой в землю - ну, на него обижаться не стоит, он - лицо неприкосновенное, обязан. В прошлом году наши, белым днем, клали на землю генерал-майора еще с тремя. Водитель, адъютант и охранник. Они заплутали, машина поломалась так, что не починишь, и двинули они пешком искать своих. Генерал ничуточки не обиделся - судя по наградам и ухваткам, боевой был генерал, не тыловая хомячина.
        Да, а еще до того, по дороге, мы с Хусаинычем быстренько договорились об этой твари и прочем молчать намертво. Ну к чему нам болтать? Высмеют или подумают черт-те что…
        Особисты, не то что в той песенке, лютовать не стали нисколько: вот он, танк, наглядным доказательством, дыра в борту, двигатель порушен, и на месте мне его починить невозможно…
        И закончили мы войну тем же «заговоренным» экипажем - что меня окончательно убедило в некоторых догадках…
        Да, а сапог мне эта сволочь попортила качественно: почти от верха до каблука словно четырьмя ножами резануло, насквозь, только кожу не задело. Ну, проявил солдатскую смекалку, подкатил к старшине кое с чем трофейным, новые получил.
        Теперь, когда всему конец, и войне тоже, можно объяснить, почему я поначалу его нисколечко не испугался.
        В тех местах, откуда я родом, о мохнатых лесных людях говорили, так можно выразиться, испокон веков. И не просто говорили: можно понять так, что они там действительно обитали неизвестно с какого времени. Это не бабки сплетничали - вполне серьезно говорила куча серьезных мужиков: охотники-промысловики, тайгу исходили вдоль-поперек. Да и те, кто не охотничал, с ними в тайге сталкивались частенько. Слишком многое рассказывали, слишком часто: да, живут, да, есть, там-то видели и там-то, тогда-то и тогда-то…
        Причем - никакой чертовщины. О них всегда говорили… как бы это выразиться… буднично. Никто их не считал нечистой силой в отличие от леших и банников, отношение к ним устоялось как к самому обычному зверью, наподобие медведя или ежика. У нас в деревне ничего такого не было, а вот в соседней, севернее расположенной, рассказывали, что когда-то, в лютые морозы, они приходили к деревне и в банях сидели, и мальчишки их бегали палками дразнить.
        Звали их у нас «соседями». И никто никогда не говорил, что они сделали кому-то что-то плохое. Сами они на людей никогда не выходили, увидеть их можно было чисто случайно, первым, когда они человека не замечали. А как только замечали, то как-то так проворно и непонятно, в мгновенье ока исчезали с глаз. Вот только что вроде бы стоял - и нету.
        Сам я их не видел ни разу. То есть… вроде бы и есть у меня детское воспоминание, что будто бы и видел что-то такое на опушке, когда мне было лет пять, но, с другой стороны, мне могло потом уже втемяшиться в голову, будто видел. Родители не помнят, чтобы в детстве я им что-то такое рассказывал. Так что, не исключаю, попросту втемяшилось…
        К тому времени, как я подрос, их уже, говорили взрослые, в наших местах почти что и не попадалось. Встречали их все реже, реже, реже… а там они и вовсе пропали. Почему, объяснение было. Потому что не стало в наших местах прежней глухомани. Начались разные великие стройки, лесозаготовки на больших территориях, прокладывали узкоколейки, шоссе. И лагеря появились… Одним словом, там, где была глухомань, объявилась куча народу и техники, началась непрестанная суета, тайгу сводили… Поговаривали, что «соседи», скорее всего, ушли от этого многолюдства и грохота подальше на севера. На северах и до сих пор на сотни километров тянется невероятная глухомань, совершенно необитаемые места. Ну конечно, там им гораздо спокойнее…
        Вот потому я поначалу нисколько и не испугался этакого ночного гостя. В жизни не слышал, чтобы «соседи» навредили человеку. Только он оказался совсем другой породы: джинн, мать его об колодец… Уж не знаю, как там обстоит с джиннами, больше в жизни ни с какой чертовщиной не сталкивался, и слава богу.
        Никаких сомнений: если бы не дедушка Хусаиныча и его наговор, порвала бы нас эта тварь, как Тузик тряпку. Я ведь в него бил из автомата метров с полутора, в упор, а ему это было, что слону дробина. Пули не рикошетили, но вреда ему не наносили.
        Хорошо еще, по ночам, паскуда, никогда не снился…



        Возвращаясь…

        Объяснений этому у меня и сегодня нет ни малейших. Быть может, они когда-нибудь и станут известны, но сколько времени пройдет, гадать не берусь. Может, и не доживу…
        Главная причина, по которой именно я оказался на той поляне, - мое везение. Нет, не в ироническом смысле. Я всегда был везучим, это столько раз подтверждалось, что рассказывать можно долго. Кто-то из летчиков-испытателей писал, что считает везение чисто физической категорией, наподобие заикания, цвета волос или способностей к чему бы то ни было. Если у человека нет задатков музыканта, его можно учить хоть двадцать лет, но ничего не получится. Так и с везением: либо оно есть, либо его нет. Он приводит массу интересных примеров. И я с ним полностью согласен. Полагаю, так и обстоит.
        Одну разведгруппу мы на этом задании уже потеряли: как камень в воду - ушли и не вернулись, и никто никогда так и не узнал, что с ними случилось. Такое бывало. И потому, едва я вернулся, заштопавши свое легкое осколочное, начальство меня моментально пристроило к делу. Ранение было - царапина, нисколечко не мешало. Вот и сказал майор: давай, везучий, авось вытянешь…
        Командование очень заинтересовала новоприбывшая немецкая танковая дивизия. Прибытие танковой дивизии в непосредственную близость от боевых порядков - это всегда верный признак готовящегося наступления. Чья бы дивизия ни была. Для обороны такие соединения решительно непригодны - только для наступления. Так что крайне желательно было узнать, намерена ли она оставаться на месте или собирается передислоцироваться куда-то еще. А самый верный способ - взять «языка»…
        И снова моя везучесть подтвердилась на практике. Мало того, что мы прошли в немецкие тылы необнаруженными - мы на второй день встретили на малоезжей, проселочной дороге «кюбельваген», немецкий вездеходик с эмблемой той самой искомой дивизии. Катил себе в полном одиночестве, что со стороны немцев было крайне неосмотрительно.
        Там сидели водитель и обер-лейтенант, что было вовсе уж распрекрасно: офицер нам как нельзя более кстати. Если он окажется тыловой крысой, каким-нибудь интендантом, то порой так, самое смешное, даже лучше. Сплошь и рядом оказывалось, что сытые тыловички, что наши, что немецкие, даже лучше осведомлены о будущих перемещениях и планах, чем строевики…
        Этот подарок судьбы мы приняли аккуратно, без лишнего шума и пальбы, мы умели. Ребята у меня дело знали, да и сам я - не первый год… При наличии офицера водитель нам оказался без всякой надобности, и его моментально отправили в Валгаллу - или во что он там верил. Обера выдернули, как морковку из грядки, руки связали, в рот культурно запихнули водительскую пилотку, чтобы не вздумал, скажем, распевать арии из «Тангейзера» или другой оперы. Как-то я равнодушен к опере. Отогнали «кюбель» на обочину, к ближним деревьям, и не пожалели нашу единственную противотанковую гранату, рванули под капотом. Осталось полное впечатление, что эти незадачливые ездуны зачем-то свернули на обочину и там напоролись на мину. А сами рванули лесом, со всех ног, форсированным марш-броском. Обер тоже несся, как бегун на спартакиаде, - были у нас доходчивые аргументы, любой проникнется…
        Никаких иллюзий я не строил: немцы бывают дураками только в кино. Машиной обязательно займутся их спецы, которые быстро определят, что никакой мины не было, а была граната. Когда станет известно, что обер-лейтенант пропал, быстренько сложат два и два. В наступлении, в отступлении, в неразберихе могло и проскочить - но здесь линия фронта устоявшаяся, затишье, пусть не глубокий, но тыл. Обязательно прикатят ихние особисты.
        Вот только несколько часов мы при таком раскладе, безусловно, выигрывали. К тому времени, когда они поймут, что мы есть и нас надо ловить, мы уже будем далековато и ловить нас будет в сто раз труднее, чем если бы по горячим следам. К тому же у нас было хорошее местечко для выхода, на стыке двух немецких частей, километрах в десяти от того места, где мы к немцам входили. Только несведущие люди полагают, что линия фронта - это такая сплошная линия окопов и укреплений. Ничего подобного. Бывают такие местечки, где можно просквозить, так и не напоровшись на противника.
        Леса там густые, не сибирская тайга, но глухомань изрядная. Никакая техника не пройдет, только конный или пеший человек. Собственные следы мы обработали на совесть, трижды на первых километрах. Вот и чесали, как спринтеры - мы пятеро и обер, белокурая бестия. Делали короткие передышки, в основном ради обера - о нем, тевтонской харе, приходилось заботиться больше, чем о себе. Сломай он или вывихни ногу, потащили бы на себе со всем усердием, драгоценного нашего…
        Вот так, в хорошем темпе, где бегом, где размашистой рысью, мы отмахали километров пятнадцать, ни разу не напоровшись на немцев - примерно половину расстояния, отделявшего нас от точки выхода. Я уже успел все прикинуть. Получалось неплохо: если двигаться тем же аллюром, мы до темноты или уж к первым сумеркам выйдем к точке, а ночью и перейдем. Однако нужно устроить не передышку, а короткий привал: кратенько, чтобы не зацепили пеленгаторщики, доложить начальству, перекусить, попить водички, сокровищу нашему дать пожрать-выпить, чтобы приободрился. Знакомый расклад. Без короткого привала нельзя, люди все же не механизмы.
        Какой бы передовой идеологией ни были вооружены. А с тевтона и вовсе уж взятки гладки: его идеология насквозь неправильная и человеконенавистническая. Марш-бросок он перенес похуже нас - откуда у него навык, привык на гусеницах, на колесах…
        Карта у меня была отличная, «двухверстка», выпуска весны сорок первого года. За прошедшие три с лишним года места эти особенно измениться не могли: лесозаготовок тут не велось, строительства не было никакого, как и прокладки дорог. Если за это время и вырастут новые деревца, то будут этакими прутиками. Так вот, на карте значилось впереди несколько полянок. И я решил для себя: как только достигнем первой же, остановимся на привал. Не на поляне, конечно - кто бы так подставлялся? Поляна мне служила исключительно ориентиром, намеченным конечным пунктом марш-броска.
        Садчиков, как самый двужильный, двигался впереди, оторвавшись от группы метров на пятнадцать - олицетворяя своей видавшей виды персоной боевое охранение и передовой дозор одновременно. Иногда я его терял из виду в чаще. Но тут увидел впереди его спину - он не бежал и не шел, он стоял, сторожко пригнувшись, держа автомат на изготовку, и это было неспроста. Я махнул своим, чтобы остановились, а сам тихонечко добрался до Садчикова. Он покосился на меня и сказал негромко:
        - Вот она, поляна, старлей. Только там тело. И еще какая-то херня… Вон, правее…
        Первым делом я повернулся к своим. Здесь и говорить ничего не требовалось. Условленных знаков у нас имелось немало, и все их знали назубок. Подал знак - и Бережной с Галимовым бегом обошли поляну с двух сторон, чтобы изучить обстановку справа-слева, да и впереди. Сам я вынул бинокль - расстояние небольшое, но оптика есть оптика, особенно «Карл Цейсс»…
        Тело у меня особого интереса не вызвало - для военных будней зрелище, прямо скажем, привычное. Женщина в странноватой одежде, сразу видно, что мертвая - глаза широко открыты, неподвижные, дыхания не фиксируется, неподвижность полная, по лицу ползают какие-то жучки… Гораздо интереснее показалось то, что наблюдалось метрах в трех правее, - если смотреть с моей позиции, для трупа, соответственно, левее. Примерно на высоте двух метров часть леса выжгло, но как-то странно: на пространстве, ограниченном правильной полусферой примерно метров десяти радиусом. Внутри этой полусферы сожгло все: стволы, сучья, ветки. Границы полусферы выделены четко: стволы, сучья и ветки, те, что ее очерчивали, черные, подвергшиеся воздействию высокой температуры, но гарью не пахнет, и пожара нет. Совершенно непонятно, что могло оставить такой след. Никак не похоже на дело рук человеческих либо на след падавшего самолета. Нам однажды, совсем недавно, пришлось искать в лесу, в нашем тылу, сбитый немецкий самолет - очень он начальство интересовал по некоторым причинам. Он прорубил, падая, длинный след, по которому,
собственно, место падения и нашли, но там была совсем другая картина: верхушки сбриты по наклонной линии, и никаких следов огня.
        Нужно было, конечно, осмотреть все детально. Вернулись Бережной с Галимовым, доложили, что в окрестностях ни единого живого существа: ни человека, ни представителей лесной фауны. Я сказал, что можно сесть и отдохнуть, а сам пошел на поляну. Вблизи окончательно убедился, что это именно правильная полусфера. Занялся телом - без малейших эмоций. Осматривать и обыскивать мертвых мне приходилось уже не раз. Ну, а разведчик должен уметь делать наблюдения и проводить осмотр быстро. Ничего нового, в общем. Иногда то, что осталось от человека, выглядит так, что целехонькое, неповрежденное тело - прямо-таки благодать божья… Результаты моего осмотра, которые я сейчас подробно опишу, были сделаны за каких-то две-три минуты. Чтобы рассказать, понадобится гораздо больше времени.
        Итак. Еще не закоченела, но уже застыла. Смерть, я бы сказал, произошла в течение ближайшего часа. Точнее я не мог определить, не будучи врачом, к тому же посмертное окоченение, меня учили, частенько происходит для каждого индивидуально. Причина смерти совершенно непонятна: ни ранений, ни видимых травм, кости конечностей не повреждены. Белая женщина, европейка, хотя национальность, конечно, определить невозможно. Красивая, молодая, не старше тридцати, волосы светлые, примерно до плеч, никакой прически, просто аккуратно подстрижены, с челкой. Глаза серые. Очень красивая девушка… была. Никаких украшений, мочки ушей не проколоты, косметики незаметно (или, как мне теперь думается, косметика была совершеннее, что ли, тогдашней). Губы, безусловно, накрашены - странный, светло-сиреневый цвет, но помада опять-таки совершеннее тогдашней. Я без всякой брезгливости послюнил палец, потер губы - остался след. Да, помада.
        Одежда больше всего похожа на тогдашние спортивные костюмы: светло-серый свитерок под горло, с высоким воротником, того же цвета шаровары - но не такие мешковатые, как в наше время, хотя и не облегающие. Нечто среднее. Короткие, до середины икры, сапожки на низком каблуке. И одежда, и обувь на ощупь странноватые, не похожие на обычную материю, на трикотаж, тем более на вязаные. Теперь я не сомневаюсь, что это была какая-то синтетика, но тогда мы этого слова и в фантастике не читали. Слева, над грудью, три красных диска один другого меньше, величиной с монетки. Непонятно - и до сих пор непонятно - эмблема это или попросту марка производителя.
        Рядом с ней - ни единого предмета, сделанного человеческими руками. И при ней - абсолютно ничего. Один-единственный карман, на левой штанине, повыше бедра - прямоугольной формы, без клапана и пуговицы, но он пуст. Свитер надет на голое тело, лифчика нет. Кожа незагорелая. Трусы узенькие, розовые, кружевные. Тогда мне они показались этакими проститутскими - но теперь я бы так не выразился.
        Вот и все наблюдения, какие можно было сделать. Мне положено быть человеком скрупулезным. Предстояло докладывать обо всем встретившемся на пути, что выходило за рамки флоры и фауны. А потому я решил поступить так, как мы иногда поступали с немцами. Там мы срезали погон, шеврон, эмблему - и здесь оставалось разве что взять образец ткани. Я достал финку, примерился отхватить кусочек свитера внизу, размером с носовой платок. И финка у меня по этому тоненькому свитерку соскользнула, будто я сдуру хотел резануть по танковой броне - чуть левую руку не распорол. Попробовал уже осмотрительнее и аккуратнее проткнуть или отрезать кусочек - от свитера, от шаровар, от голенища сапожка. Но - непробиваемо… У меня осталось впечатление, что этот мирный костюмчик самого безобидного вида выдержит и пулю, и осколок. Нам бы такие. Можно было, конечно, стянуть весь свитер целиком, наверняка получилось бы, но как-то… не хотелось. Не стал. Вот не стал, и все.
        Исследовать больше нечего. Стою я над ней, офицер фронтовой разведки, интеллигентный ленинградский мальчик, большой любитель фантастики в довоенные годы (мама считала такое чтение бесцельной тратой времени, но вслух это высказывала редко), и в голове у меня совершеннейший сумбур. Никаких объяснений всему наблюдаемому у меня нет, ни малейших, ни тени.
        И торчать мне тут нечего: мы не на прогулке, у нас обер, за нами, аллах тевтонов ведает, могли уже наладить погоню или начать обзванивать свой передок на предмет повышенной бдительности или облавы. Короткий привал, конечно, необходим, но вот здесь располагаться мне что-то не хотелось. Вернулся к своим. Мои ребята на выжженную проплешину и на тело таращатся без особого интереса, и я их вполне понимаю: всем не до того. Обер, правда, пялится так, что челюсть отвисла, - ну да меня его эмоции и впечатления не волнуют нисколечко.
        Помню, мне тогда пришла в голову дурная мысль: а если это какая-то болезнь, эпидемия, зараза? И я, осматривая тело, уже нахватался бактерий с вирусами? Вспомнил странную одежду, посмотрел на выжженный кусок леса - нет, тут что-то другое, непонятно что, но другое…
        Короче говоря, я отдал приказ двигаться дальше. Привал мы устроили в лесу, отойдя метров на триста, так что поляны уже не видели. Четверть часа - и пошли дальше. Никто мне вопросов не задавал и увиденное не обсуждал, только один Бережной на привале спросил без особого интереса:
        - Что там, старлей?
        - Женщина, мертвая, - ответил я. - Непонятная какая-то… Ничего при ней.
        Он кивнул и больше не расспрашивал - кому хочется этим заморачиваться сейчас, когда в первую очередь гадаешь, удастся ли выйти тихо и удастся ли выйти вообще…
        Вышли мы тихо, без перестрелки и встреч с немцами. Никаких следов повышенной бдительности - видимо, немцы, как я и рассчитывал, просекли, что к чему, слишком поздно. Доставили обера в целости и сохранности, печального, конечно, но кто бы на его месте плясал гопака и травил анекдоты… Я же везучий…
        Так вот, дальнейшее… Прежде чем начать отписываться, я среди прочего подробнейшим образом изложил своему непосредственному начальнику обо всем, что видел на поляне. Он спросил:
        - Объяснения или версии имеются?
        - Ни малейших, - ответил я. - Откуда бы им взяться при таких обстоятельствах?
        - Действительно, - говорит он. И, не раздумывая долго, заключает: - Я так думаю, старший лейтенант, это ты в донесение не включай. Никаким боком не лезет. И нас, если подумать, не касается совершенно.
        Я думаю точно так же. Понимаете ли, все это было настолько странным, непонятным и необъяснимым, что категорически не сочеталось с нашими тогдашними фронтовыми делами и заботами, со всей нашей тогдашней жизнью. Не вписывалось никак.
        Нет, ну разумеется, меня чуточку подзуживало… Я же говорю: интеллигентный ленинградский мальчик. Тайны, загадки, феномены и прочие странные явления должны обязательно получать объяснения - как учит нас и фантастика, и время, сороковые годы двадцатого века…
        Только сделать я не могу ничего. Ничегошеньки. Даже если бы я каким-то чудом уговорил майора послать отдельное донесение с просьбой сообщить о происшедшем в академию наук, то донесение это наверняка отправили бы в корзину: мертвая женщина, пусть и в странной одежде, лес странно обожжен… Положа руку на сердце, тогда, на месте высокого начальства, я бы так, скорее всего, и поступил. Да еще рявкнул бы по телефону: «Степаныч, у тебя там все на голову здоровые? И запоем не пьют?» Что-нибудь вроде. В то время именно такого и следовало бы ожидать: никому нет дела до таких странностей, война идет… Конечно, по уставу я, как и всякий военнослужащий, мог отправить рапорт на имя вышестоящего начальства, вплоть до наркома обороны. Но результат был бы именно таким, о котором я только что говорил. Вне всякого сомнения.
        А отправить частное письмо в Академию наук я никак не мог. «Мы, проходя по лесу в немецком тылу…» Это кто же такие «мы»? Туристы? Не смешно даже. А за строчку «мы, группа фронтовой разведки», зацепился бы первый же военный цензор - впрочем, и за слова «проходя по лесу в немецком тылу». И загремел бы я под трибунал, как пить дать.
        И наконец, я совершенно не уверен - до сих пор, - что ученые, попади к ним каким-то чудом моя информация, отнеслись бы к ней со всей серьезностью. Во-первых, идет война, не до того, да и плохо я представлял - и представляю, - каких именно ученых это могло бы заинтересовать тогда? Астрономов? Биологов? Лесоведов? Физиков? Даже не соображу. Во-вторых, ученые всегда любили и любят говорить, что они - самый недоверчивый народ на земле. А тут, изволите ли видеть, какой-то старлей… И случай странный, не имеющий прикладного значения…
        Одним словом, особых душевных терзаний я не испытывал. Прикинул все возможности и понял, что нет никаких. Успокоился, занялся обычными делами и вспоминал нечасто. Благо прохлаждаться мне не приходилось. Ну, было…
        Сомневаюсь, что немцы ее обнаружили, вряд ли они прошли по нашему маршруту, и невелик шанс, что в том месте устроили бы прочесывание. Кроме того, есть сильные подозрения, что они, даже и обнаружив все, поступили бы точно так же, как мы. У офицера, руководящего облавой или ее кусочком, есть свои, насущные задачи: поймать разведчиков, а не отвлекаться на нечто, не имеющее никакого отношения к текущим делам, категорически не вписывающееся в обычную жизнь, на тот момент непригодное ни на что полезное. Какой-нибудь их обер-лейтенант, посоветовавшись с их майором, пришел бы к выводу, что в донесении об этом упоминать не стоит. Наверняка. Та же самая логика, те же текущие хлопоты, та же война…
        Местные жители? Места были весьма малообитаемыми. Да и они, наткнувшись, не стали бы заморачиваться: им в первую очередь следовало думать о том, как выжить под немцем. И партизаны, окажись они на той поляне, не стали бы возиться.
        В общем, если тело не исчезло столь же необъяснимо, как и появилось, подверглось бы естественному ходу событий: либо им занялись бы заинтересованные лесные обитатели, вплоть до насекомых, либо остался бы скелет в странной, непробиваемой одежде. До сих пор по глухим местам валяется столько неразысканных костей…
        Уже после войны меня порой подмывало поехать и поискать ту поляну (демобилизовали меня в сорок шестом, повезло). Но так уж сложилось, что жизнь вошла в колею: институт, заботы о приработке, будущая жена, мама болела… Как-то так… не сложилось. И понемногу всякое желание пропало.
        Нынешние объяснения? Да бога ради, версий сколько угодно! Полной горстью зачерпнутых из фантастики. Во-первых, параллельные пространства. Почему во-первых? Да просто о них писали еще в двадцатые, один рассказ так и назывался: «Параллельные миры». Зенькович, по-моему. «Всемирный следопыт», двадцать пятый год, у меня была подшивка.
        Ну, и далее… Как говорится, полный джентльменский набор. Другие измерения. Инопланетяне. Экспериментаторы из будущего. Вот, пожалуй, и все, не такая уж и полная горсть. Только ни одна из этих гипотез моими тогдашними наблюдениями не может быть ни подтверждена, ни опровергнута. Следовательно, объяснения как не было, так и нет…



        Прекрасная незнакомка

        Я тогда направлялся в штаб батальона. Пешком, естественно: лейтенанту, командиру взвода машины не полагается. А с попутками не везло - дорога была окольная, не особенно и оживленное движение. Обогнали меня два танка, санитарная машина, полковник на «Виллисе» - но никто из них на роль попутки не годился. А впрочем, путь был недальний, всего-то три с лишним километра. Погода стояла не морозная, градусов пять ниже нуля, не больше. Молодой, здоровый, бодрым шагом… По обе стороны - глубокие снега, березовые рощицы, но большак хорошо укатали танки, так что идти легко.
        Солнышко светило, в полях нетронутый снег искрился, так что шагалось довольно весело, особенно если учесть, что в штабе мне предстояло получить «Боевые заслуги», вторую награду в моей жизни, вторую медаль. Это потом ордена прибавились, и звездочка Героя поманила, но в руки не далась…
        Лес стал гуще, подступил к дороге вплотную, дорога сворачивала. За поворотом я и увидел, что навстречу чешет всадник. Ну и пусть себе чешет, у него свои дела. Опасаться не стоило: немцы откатились быстро, без «мешков» и «котлов», так что их окруженцы шляться тут никак не могли. В случае чего - всадник один-одинешенек, далеко видно, что дорога пустая, a у меня, кроме пистолета, и автомат при себе.
        Так что я шел, не останавливаясь, а вот он словно бы сбавил аллюр и пошел не галопом, а рысью. Ну, это его дела, как там ему удобнее, может, хочет что-то спросить - мы все тут считаные дни и ориентируемся плохо… По себе знаю: пошлют разыскивать какое-нибудь «хозяйство Петрова», и блуждаешь иногда, особенно когда указателей развесить не успели.
        Еще издали мне в нем почудилось что-то такое… нет, не угрожающее, а как бы неправильное. Какой-то у него не такой вид, ничуть не похож на кавалериста, вообще на солдата, одет странно, на коне сидит странно…
        А потом она оказалась совсем близко - ага, не всадник, а всадница. С рыси перешла на шаг, так, шагом, ко мне и подъехала, натянула поводья, остановилась.
        И как же много я успел рассмотреть за считаные секунды… Так и стоит перед глазами.
        Понятно, почему издали показалось, что сидит она как-то странно - боком, ноги на левую сторону. Платье на ней синее, с белым кружевным воротничком и такими же манжетами, с пышной юбкой до пят - только носки туфелек и видно (а может, это сапожки). На голове шляпка наподобие цилиндра, только пониже, похожа на конус со срезанной верхушкой, черная, и на ней пышная такая, полупрозрачная вуаль из чего-то очень тонкого, наподобие кисеи. Очень легко одета для такой погоды, в одном платьице, да на коне, когда морозный ветер навстречу… Задубеешь. Но ей словно бы и ничего - щеки раскраснелись, сидит прямо, не похоже, что ей холодно.
        Я стою. Она тоже. Стоим и смотрим друг на друга. Конь у нее великолепный: серый жеребец, грива пострижена коротко, наподобие щетки, ухоженный, косится на меня, грызет удила, ногой пару раз ударил. Сразу видно, что норовистый, но она его осаживает умело, поводья держит крепко, хотя ручки уж никак не мужские: ладони узкие, изящные, в кольцах, разноцветные камешки поблескивают. Не похоже, чтобы ей этими ручками приходилось делать тяжелую физическую работу. У меня в голове мелькнуло отчего-то: «Пианистка». Одна моя знакомая девочка, в десятом классе, занималась музыкой, играла на пианино, и у нее были такие же руки… хотя нет, все же не такие… изящные.
        Смотрю я на нее… Красавица. Писаная. Совсем молоденькая, едва-едва должна была школу закончить. Но красотка… Глаза большущие, синие, светлые волосы уложены в какую-то странную прическу, никогда таких не видел. Губки розовые, в ушах сережки с прозрачными камушками. Личико… Очаровательное. И ужасно надменное, словно она жуткая гордячка и задирает нос перед любым парнем - почище, чем зенитка поднимает ствол. До войны мне такие попадались не так уж редко: знаете, идет какая-нибудь первая красавица класса, а то и школы, носик задрала - ноль внимания, фунт презрения - никого вокруг не видит, особенно тех, кто на нее глаза пялит, тут не то что познакомиться, близко подойти не решишься. Она была именно такая: красавица, очень много о себе понимающая. Видали…
        Что-то во всем этом неправильное, но я в тот момент ни о чем и не думал, таращился на этакое чудо и попытался догадаться, откуда она взялась, такая. Никакого города поблизости нет, разве что пара деревенек - а уж на кого она меньше всего похожа, так это на деревенскую. Болтали, что у комдива есть… походно-полевая подруга, красивая и вроде бы синеглазая. Может, это она и выделывается? Но будь я на месте генерала, я бы ни за что подругу, да еще такую, не пустил бы носиться на коне по проселкам в одном платьице. Серьезно простудиться девушке - минутное дело. Ни за что не пустил бы, какая бы капризная гордячка ни была, заставил бы одеться по-зимнему, чтобы сидела на коне нормально - а то из такой позиции и кувыркнуься можно. Как она ухитряется боком сидеть? Я бы навернулся. Правда, и джигит из меня никудышный. А она сидит ловко…
        Вот так мы какое-то время и смотрели друг на друга. Молча. Я, откровенно говоря, и не представлял, что тут можно сказать, и она рта не открывала. Потом словно бы хмыкнула, сделала высокомерную гримаску - в точности та самая первая красавица школы, - хлопнула коня поводьями по шее, он взял с места чуть ли не галопом.
        Смотрю я ей вслед, и снова вспоминаю о чем-то неправильном. В голове мысль: кино, что ли, здесь снимают? Из старорежимной жизни? Но кто бы им позволил в прифронтовой полосе? Смысл какой? Да и откуда тут кинематографисты, в глуши? Все наши киностудии в Ташкент эвакуированы…
        И вот тут, когда она еще не успела скрыться за поворотом, до меня наконец дошло!
        Только теперь сообразил, что все происходило абсолютно бесшумно. По такой дороге конские копыта, в общем, особенно грохотать и не должны - но ведь не слышно было ни малейшего звука: и когда она ко мне приближалась, и когда конь копытом оземь бил, снег взрывал…
        Взрывал? На дороге ни единого следочка от копыт, а это уж ни в какие ворота не лезет. И главное, тени от нее нет. Солнце уже низковато, от деревьев тени протянулись в мою сторону, от меня тень падает, от нее должна точно так же падать влево - но тени нет!
        И вот так, совершенно беззвучно, не отбрасывая тени, она скрывается за поворотом, и я ее уже не вижу. Стою, смотрю вслед, таращусь, как идиот, кажется, рот разинул… Но ведь была! Не могло мне привидеться!
        Тут из-за поворота, с той стороны, куда она уехала, выехал «доджик» с двумя артиллеристами. Я как-то сразу собрался весь, вспомнил о насущных заботах, махнул им. Остановились. Им в ту же сторону, даже дальше, так что повезло. Полпути не на своих двоих.
        Но удивление во мне сидело крепко. Едва тронулись, я спросил:
        - Славяне, вам навстречу никто на коне не попадался?
        - Да нет, - говорит тот, что сидел рядом с водителем. - Не было ни конных, ни пеших. А что?
        - Да так, - говорю я, опомнившись. - Ротный наш должен был этой же дорогой возвращаться, но что-то я его так и не встретил…
        - Ни одной живой души, точно, - говорит он. - Как проехали чье-то хозяйство - палатки там разбиты и самоходка стоит - так никого и не видели, ни встречных, ни попутных.
        Ага, соображаю я, палатки и самоходка - это как раз наше хозяйство и есть. И деваться с дороги этой синеглазой ну совершенно некуда: по обочинам снег такой, что коню по брюхо, если не глубже, в березняке синее платье и серого коня издали было бы видно. Значит, свернула она за поворот, а там… А там ее не стало, надо полагать. Тени нет. И все происходило совершенно бесшумно. Сижу я и думаю: ну как такое может быть?
        Когда я вернулся в часть, ни о чем, понятно, рассказывать не стал. Пошли бы, как водится, солдатские шуточки: приперло нашего лейтенанта, девки мерещатся… И так далее.
        Объяснить это я не могу до сих пор. Привидение? Так привидениям вроде бы положено ночью являться, или там… в старинных замках. А вот чтобы средь бела дня, в прифронтовой полосе, на обычном большаке, укатанном танками… Что-то я про такое даже и не слышал, а уж от стариков чего только не наслушаешься…
        Привидений я в жизни не видел, но в том-то и дело, что она ничуть не похожа на привидение, как их описывают. И деревья сквозь нее не просвечивали, и вся она была такая… живая, самая натуральная, вот только не отбрасывала тени, и все было абсолютно бесшумно. И она ведь меня тоже видела, разглядывала, разве что носик задирала надменнее некуда.
        И перед глазами стоит до сих пор. Была - и точка. Жаль, не умею рисовать, я бы ее изобразил, каждую черточку помню…



        Двое раненых

        Стукнуло меня неожиданно. Чаще всего именно так и бывает. Пехота пошла хорошо, не залегая и не медля, немцы на этом участке не успели окопаться и помаленьку отходили, отстреливаясь, пулемет мой подавили, второго не было. Их артиллерия била откуда-то слева, но редко, с длинными промежутками, похоже, одно-единственное орудие, и не на дистанции прямой видимости, откуда-то с закрытой позиции, без корректировщика. Один разрыв пришелся в порядках атакующих, потери, конечно, были, но остальные пока что взметались в стороне. Наобум они палили, в белый свет как в копеечку. Я примерно прикидывал, откуда они могли гвоздить, и как раз выдвинул приданную минометную батарею с приказом лупить по тому квадрату. Могли не накрыть, а могли и накрыть, тут уж как повезет.
        И вот тут он положил справа, аккурат на покатый склон холмика. Взметнулся разрыв, грохнуло, меня словно стегнуло горстью мелких камешков по правому боку и по руке, сшибло наземь. Полетел кубарем. В первый момент, как часто бывает, я ничего и не понял, показалось, что попросту шибануло взрывной волной. Голова ясная, сознания не потерял, в глазах не плывет - ерунда, решил я сгоряча, сейчас встану… Прекрасно слышу, как совсем рядом ординарец орет что есть мочи:
        - Санитары! Носилки! Капитана ранило!
        Я сначала даже разозлился. «Ну что ты орешь, дурья башка? - думаю. - Что панику поднял? Сейчас встану…» Приподнялся, правой рукой оперся о землю - и она тут же подломилась, все тело словно кипятком обдало, болью рвануло по всему боку, по руке. Смотрю, гимнастерка справа и рукав изодраны, будто их собаки рвали, и кровь везде. Тут я сообразил, что все-таки достало. Замутило меня моментально и не на шутку. Был у меня один недостаток, не приличествующий офицеру, но что поделать… Не мог и не могу видеть своей крови. Чужая, в любых количествах, у меня не вызывает ни малейших эмоций, но если потечет своя, если ранка побольше и кровь обильнее, чем после пореза при бритье, - пиши пропало, начинает мутить, как при морской болезни, голова кружится, едва ли не сознание теряешь. Стыдно, и ничего тут не поделаешь… Вот и сейчас, чувствую, накатывает то же самое.
        На мое везение, санитары оказались поблизости, со свободными носилками - я же говорю, атака шла без особенных потерь, работы у них было мало. Сдирают с меня гимнастерку, нательное, принимаются наспех бинтовать руку, вокруг туловища. Я отвернулся - в глазах туман, мерзкая слабость во всем теле. Но все же держусь изо всех сил, сознание не теряю, пытаюсь сообразить, насколько сильно он мне приложил. Это у меня было не первое ранение, опыт имелся.
        Очень быстро мне стало казаться, что я легко отделался - нет болезненных ощущений внутри. Больно, руку жжет, ребра жжет, весь правый бок, но вот в глубине организма никаких болей. Дышится без труда, нет знакомого уже чувства глубокого проникновения железа. Мать твою, думаю, еще побарахтаемся, кажется, легко. И ординарец, пока меня усаживали и забинтовывали, кричит:
        - Товарищ капитан, легко! Растакой буду, легко! Мелочью посекло!
        Ну, думаю, еще поживем… Но мутит качественно, в силу того самого стыдноватого недостатка. Спиртику бы глотнуть, да где ж его тут взять… Тем временем меня, как бревно, положили на носилки, и стали санитары по ложбинке поспешать в тыл. Им, понятно, не до того, чтобы чинно шагать в ногу, носилки колышутся, потряхивает меня крепко, цепляюсь я за них здоровой рукой - и с радостью чувствую, что внутри эти толчки и болтанья никак не отдаются, только под повязками жжет так, словно меня правым боком придвинули к огню. А значит, все-таки легкое, надо полагать, так и есть, как кричал ординарец, - мелкими осколками сыпануло. Это хорошо, даже и плевать, что жжет, поболит и перестанет…
        Пошевелил забинтованной рукой - больно, однако в локте сгибается, ни сустав не задет, ни кости. Вот только мутит все сильнее, плывет все…
        И вот тут я окончательно куда-то провалился, словно носилки и земля куда-то пропали, и полетел я вниз, как лежал. Определенно потерял сознание, не знаю, надолго ли. А когда очнулся, вроде бы вокруг то же самое: носилки колыхаются, вдали словно бы пушки погромыхивают, солнце в зените… Вот только рядом кто-то кричит:
        - Ваше благородие! Ваше благородие! Близко уже!
        Голова, как и прежде, ясная. Что за черт? Нашли время шутить! Какое я им благородие? А вот ни в боку, ни в руке больше нет ни малейшей боли, никакого жжения - зато нога повыше колена этак тупо ноет… А мне все кричат:
        - Ваше благородие, опамятуйтесь! Близко уже!
        Чуть приподнял голову, огляделся - и чуть не заорал, не от боли, ее как раз почти не чувствуется, от удивления. Перед глазами больше не плывет и не двоится, вижу все отчетливейшим образом, и в первую очередь того, что бежит рядом с носилками и кричит, именуя вашим благородием…
        Усатый, видно, что в годах, черноволосый, как сейчас помню. Форма на нем странная, какой в РККА не бывало: короткая курточка до талии, два ряда большущих пуговиц с самого низа и до красных погон с какими-то цифрами, на голове - самая натуральная бескозырка, только без ленточек, на красной тулье вместо краснофлотской звездочки цифра и буквы, тулья темная, с белым кантом. Совершенно не краснофлотская бескозырка… Смотрит это чудо морское на меня, улыбается и радостно орет:
        - Братцы, их благородие в себя пришли!
        Глянул я влево - и чуть не заорал. Совсем недалеко, навстречу нам, поспешают несколькими шеренгами до роты столь же диковинно одетые: курточки короткие, бескозырки, за спиной ранцы на широченных перекрещенных белых ремнях, винтовки длиннющие, незнакомой системы, непривычного вида штыки… И офицер сбоку шагает размашисто, саблю придерживает, подгоняет-поторапливает. На нем фуражка без кокарды и китель чуть ли не до колен - два ряда пуговиц до пояса, глухой стоячий воротник, странные широкие петлицы, и на плечах - эполеты! И пушка тут же стоит, старинного вида: колеса высокие, деревянные со спицами, лафет, стоят возле нее столь же странно наряженные…
        И все это - наяву! Никак не похоже на сон или бред. Очень уж все вокруг достоверно и ярко, столько деталей и подробностей, как во сне никогда не бывает. Все я чувствую: как трясет носилки, как ноет правая нога, словно бы омертвевшая, неподвижная, прекрасно вижу этого, рядом с носилками, волоски из ноздрей торчат, лицо рябое, в усах кое-где седина пробивается…
        Смотрю на себя - та же диковина. Мне полагается сейчас быть голому по пояс, перебинтованному, в галифе и сапогах, но ничего этого нет. Штаны у меня спущены до колен, и правая нога толсто перевязана - и штаны мои ничуть на галифе не похожи, этакие длиннющие шаровары с лампасом, надетые на сапоги навыпуск. И китель на мне, в точности как у того офицера, - длинный, с двумя рядами ярких пуговиц, со стоячим воротником - я ощущаю, как он мне шею подпирает. И на плече у меня эполет, только без бахромы, а к поясу прицеплена сабля, лежит вдоль тела, и я левой рукой придерживаю эфес, прекрасно чувствую, какой он массивный, твердый и прохладный…
        Все вокруг такое реальное, настоящее, что я задохнулся от удивления. Таращусь по сторонам: та же картина - идут военные в непонятной форме, стоят орудия, какие-то укрепления, повозки едут, вдалеке погромыхивает, и повсюду русская речь. Значит, не у немцев, да и не видывал я немцев в такой вот форме, а уж пушки такие - только в музее…
        Носильщики мои остановились - ага, пропускают орудийные запряжки: четверки лошадей, передки непривычного вида, музейные пушки тяжело катятся. Тот, в бескозырке, отстегивает с пояса какую-то незнакомую фляжку, откупоривает - не крышечку отвинчивает, а именно откупоривает, как бутылку, - протягивает мне:
        - Ваше благородие, не побрезгуйте…
        В совершеннейшей растерянности беру у него флягу - и пальцы его чувствую, сильные, теплые, и тяжесть фляги ощущаю! - подношу ко рту, принюхиваюсь: она, родная… Стал я горькую водочку глотать, не поперхнувшись и не кашляя, глотаю, как воду, оторваться не могу… Усатый улыбается:
        - Ну, ваше благородие, коли так потребляете родимую, все обойдется… Кость не задело, точно вам говорю…
        Мне чуточку неудобно стало: присосался, едва ли не до дна опростал… Протягиваю ему фляжку…
        Тут словно бы снова провалился в беспамятство. Открываю глаза, и картина уже совершенно иная, прежняя: медсанбатовская палатка, лежу я на перевязочном столе, в галифе и сапогах, уже весь разбинтованный, рядом стоит доктор Стройло и с обычной своей сварливостью цедит:
        - Пришли в себя, капитан? Повезло вам: ранения, насколько я могу судить, поверхностные - мелкими осколочками, как мусором… Вынем-заштопаем, дело привычное… - наклонился ко мне, принюхался, покачал головой: - Ну конечно, ухари, вторая рота… Пока тащили любимого командира, фляжку успели влить…
        - Да откуда же? - еле выговорил я.
        - Голубчик, - хмыкает он. - Да от вас, как из бочки… Ну ладно, будем работать…
        А я себя, действительно, чувствую пьяным: тепло растеклось по всем жилочкам, явно ухмыляюсь глуповато, боль пропала…
        Ну, дальше ничего интересного не было: возились со мной долго, ничего приятного. Но все так и оказалось: дюжины две мелких осколочков посекли, стал я штопаный-перештопаный, как старый носок, но раны все до одной, как и сказал доктор, поверхностные. И не гноились особенно, так что пробыл я в госпитале недолго, не попал в эвакопоезд и служить остался в своем полку. Смело можно сказать, повезло. Могло быть гораздо хуже.
        Обо всех странностях, что со мной произошли, я никому не рассказывал, да и сам старался меньше думать. Полностью уверен, что это был не сон и не бред… но вот что это было, понять не могу. Было… А самое интересное, дедушка мой в Крымскую кампанию воевал в Севастополе, офицером, пехотным поручиком. Я его не видел - так сложилось, что отец мой был поздним ребенком, и я тоже. От него не осталось ни фотографий, ни вещей, и рассказывали мне о нем в детстве очень скупо: такие уж времена стояли, что хвастать дедушкой, царским офицером, было не с руки.
        Был ли он там ранен, представления не имею. Но именно такую форму, как я потом точно определил по книгам, солдаты и офицеры носили как раз в Крымскую войну…



        Зазноба

        Европу мы повидали: и Венгрию, и Германию, и Чехословакию. Однако Европа… Она и есть Европа. Там, конечно же, много было для нас незнакомого и даже удивительного, особенно для тех, кто не городской, а из какой-нибудь глухой деревушки, для кого и московское метро - диво дивное. Но Европа, как бы это выразиться… Она другая - и только. Никак не скажешь, что Европа экзотическая. А вот когда мы вошли в Маньчжурию, тут-то и началась натуральнейшая экзотика.
        (Это я теперь, получив высшее образование, без запинки употребляю подобные словечки. А в то время я был неотесаннее, со своими восемью классами в райцентре. Не припомню, чтобы мне тогда вообще попадалось слово «экзотика» - да и книжки я читал почти исключительно про индейцев, где оно, по-моему, так ни разу и не попалось. А если и попалось, я его пропустил мимо глаз, не интересуясь точным значением, как поступал с другими непонятными словами.)
        Экзотики - хоть хлебай столовой ложкой. Дома… Китайцы… Обстановка… Детали… Мы к тому же стояли в одном большом городе, где даже больше, чем китайцев, жило русских. Не только те, кто эмигрировал после революции, но много и тех, кто там обосновался еще с дореволюционных времен. Вы, может, и угадаете город, но мне это название вспоминать до сих пор не хочется из-за происшедшего. Ну да, он самый…
        Впечатлений у меня осталось на всю жизнь. И не только в китайской экзотике дело. Попадешь на иную улочку - и словно тебя на машине времени (про которую я тоже прочитал гораздо позже) занесло прямиком в дореволюционные времена. Вывески написаны по старой орфографии, люди пожилые сплошь и рядом одеты на дореволюционный манер, извозчики, фонари уличные - как в кино. Интересно было…
        Но давайте к делу. Мы там стояли вот уже несколько дней, а в таких случаях дисциплина среди личного состава не то чтобы резко падает - просто-напросто от простоя и безделья люди становятся расхлябаннее. Каждый толковый командир это знает и принимает все возможные меры, чтобы занять людей делом. Вот только в той же пехоте, скажем, у командира гораздо больше для этого возможностей. На худой конец, всегда может устроить долгую строевую подготовку, учебное рытье окопов и тому подобное. Про себя будут материться на чем свет стоит, но никуда не денутся, приказ командира - закон для подчиненных и в мирное время, а уж в военное…
        У командира-танкиста таких возможностей гораздо меньше. Окопы рыть в городе попросту негде (и пехоте в том числе), строевой заниматься у нас как-то и не особенно принято было, разве что иногда в виде личного наказания для конкретного провинившегося. Материальная часть, то бишь танки, в совершеннейшем порядке, все необходимые работы проведены. Не заставлять же чистить и без того прочищенный ствол или драить и без того чистый танк? Это уже получится откровенная дурь, за которую можно и малость подрастерять авторитет у подчиненных…
        Нельзя сказать, чтобы мои орлы допускали тяжелые нарушения. Разок, голову можно прозакладывать, сразу несколько экипажей раздобыли спиртного - но проведено это было со всей солдатской смекалкой: пьяных не видно, никто не шатается, даже и не пахнет, хотя сомнений у тебя не остается. У меня не было новобранцев - исключительно видавший виды народ, двое аж с двадцать второго июня сорок первого воевали, что для танкиста, мягко скажем, достижение нешуточное…
        Ну и прочее - по мелочи. Однако на людей уже лег этот неуловимый отпечаток - словно бы и прежние, а все же чуточку не те. Не впервые я с этим сталкивался… и не впервые ничего нельзя было делать. Это в Венгрии, в сельской местности, я им находил занятия. А здесь… места себе не находишь, ждешь, чтобы побыстрее отправили отсюда - и, что уж греха таить, иногда и сам чуть-чуть примешь на душу. Не от тоски или какой-то безнадежности. Такое безделье и тебя самого разбалтывает, что уж там…
        И вот тут вот я узнаю, что Пашка Гусар, башнер из первого взвода, вот уже несколько дней не ночует в расположении части, выскальзывает, стервец, неизвестно куда и возвращается только под утро, довольный, как кот, слизавший крынку сметаны. То-то он уперся, что спать будет не в домишке со всеми, а в танке - в доме, мол, от странных китайских запахов на него нападает дикий насморк и слезотечение. Командир танка ничего такого не заподозрил, он, хотя и с боевым опытом, но не наш, ко мне в роту назначен только перед самым переходом границы. Но я-то Пашку знал как облупленного и, когда мне доложили потихоньку, сразу понял, что к чему. Ну при чем тут «стукачи»? Толковый командир всегда располагает активом, проверенным и сознательным, который зря наговаривать не станет, а о том и о сем обязательно просигнализирует для пользы дела. Ничего тут общего со стукачеством, это уж к особистам, знаете ли…
        Так вот, у Пашки, как писал поэт, была одна, но пламенная страсть. Женщины. Первый кобелина не то что в роте, а, я бы смело сказал, и в батальоне, а то и - поднимай выше. Удачливый такой кобелина, работал практически без осечек. И на родных просторах старался, и у мадьяр, и в Германии, и у чехов. Сто раз висел на волоске - и всегда как-то обходилось, везучий был ухарь. Ухитрился даже в сорок четвертом огулять пэпэжэ одного полковника - а полковник был такой, что ничего не стал бы разводить официально, а попросту положил бы на месте преступления из личного оружия, и сошло бы это ему с рук. Одному такому ухажеру - просто ухажеру, не успевшему ничего сотворить - он пулю и всадил меж глаз. И поди ты разберись, было нарушение приказа в боевой обстановке, или не было… Исключительно красивая была деваха, хотя и блядовитая, полковник на нее запал так, что зубами мог грызануть…
        Вот за все эти подвиги Пашку и прозвали Гусаром - ну, и еще за то, что носил чисто гусарские усики и любил петь гусарские песенки из довоенной оперетты «Давным-давно» (по ней потом «Гусарскую балладу» сняли). До выпивки он, кстати, был не особенным любителем, так, за компанию. Самостоятельных рейдов в поисках всего, что горит, никогда не совершал. И причина неположенных отлучек могла быть одна-единственная, давно и прекрасно известная.
        Ох, возликовала у меня душа! Раньше его никак не удавалось накрыть ни взводному, ни мне. А тут появился великолепный случай. Под трибунал я его отдавать бы не стал, но уж что-нибудь такое непременно придумал бы, чтобы ему потом долго икалось…
        Не поспал я ночь и вышел на предрассветную охоту. В доме его нет, в танке его нет… Приехали! Занял я крайне удобную позицию, так, чтобы танк его был как на ладони, ждал минут сорок и дождался… Светать уже начало, крадется мой красавчик залезть в танк и притвориться, словно всю ноченьку там и дрых… На подступах к танку я его и цоп!
        - Здравствуй, - говорю, - Гусар. Нагулялся? Только, я тебя умоляю, не рассказывай сказочек, будто ходил в соседний взвод за гаечным ключиком. Ты же с ними наверняка заранее не договорился, я сейчас их разбужу и спрошу про тебя, они скажут, что ты у них и не был вовсе… Информация у меня, Паша, полная и недвусмысленная. А сейчас я собственными глазами видел, как ты возвращался в расположение части, покинутое самовольно. Ты ж не первый год в погонах, ты еще в петлицах хаживал, должен понимать, что к чему… Отпираться будем, выдумывая что-нибудь на ходу, чтобы я тебя тихонько запрезирал за неуклюжие вымыслы? Или как?
        Он, паразит, надо отдать ему должное, вилять и запираться не стал. Уронил голову:
        - Виноват, товарищ капитан…
        - Баба?
        И тут он с непередаваемой интонацией выдыхает:
        - Девушка…
        Уже светает. И я прекрасно вижу его физиономию. Никогда раньше таким не видел. Лицо такое… одухотворенное, что ли, или попросту глупое, на себя не похож.
        - Это надо понимать так, что она незамужняя? - спросил я. - Там, где ты прошел, девушек, которые таковыми были в половом смысле, с собаками не найдешь…
        - Так точно, - говорит он с тем же дурацким видом. - Незамужняя…
        - Ты хоть, мать твою, не с русской связался? - спросил я. - Ты же знаешь приказ на этот счет? Никакого общения с белоэмигрантами, и близко не подходить. Почище, чем в Германии в свое время. Если что, тебя, дурака, никто не отстоит, пропадешь, как слепой котенок в ведре, когда его топят…
        - Да нет, она местная, - сказал Пашка. - Китаянка.
        - Ну, предположим, насчет местных тоже есть приказ, - сказал я. - И его ты распрекрасно знать должен. Не такой суровый, конечно, как насчет эмигрантов, но он есть и доведен до всеобщего сведения… Что в лоб, что по лбу, если подумать… Еще что-нибудь сказать желаешь, гусар без лошади?
        А как тут выкручиваться? Гусар, надо отдать ему должное, в отличие от иных раздолбаев, никогда не скулил и не нудил. Смотрит он на свои начищенные прохаря:
        - Виноват, товарищ капитан…
        - Да уж, - сказал я. - Что есть, то есть. Для начала: из расположения больше ни ногой…
        И вот тут начинается такое, чего я от Гусара не ожидал никогда… Нет, не скулит и не нудит - он меня форменным образом умоляет разрешить ему нынче ночью сходить к своей зазнобе в последний разочек. Потому что это, изволите видеть, никакие не блядки, а самая настоящая любовь. Он, мол, и не думал, что с ним такое может случиться, но вот… Себя он потерял, жизни без нее не видит, дышать не может, перед глазами стоит и все такое прочее. Вид у него при этом неописуемый: захлебывается, как в горячке, горит весь: отслужу, что хотите поручайте, хоть с ножиком на танк, хоть одному на роту самураев, будьте человеком, поймите, а я в жизни ничего не нарушу ни на волосок… Полное впечатление, что он сейчас передо мной бухнется на колени. Совершенно другой человек, не тот Гусар, которого я знаю как облупленного.
        И понемногу пропала у меня вся злость. Из-за такого его небывалого поведения. Мало того, я вдруг с превеликим неудовольствием ловлю себя на том, что мне его жалко. А меня слезами и соплями не разжалобишь - но нет тут ни слез, ни соплей, есть тут несомненные высокие чувства, вылитый Шекспир, как я бы теперь определил…
        Не разжалобил он меня. Он меня удивил. Настолько, что мне словно бы даже и неловко стало перед ним: у человека такая любовь, а я талдычу про уставы и порядки…
        В конце концов сказал я неожиданно для себя:
        - Ладно, Гусар. Не знаю, что на меня нашло, но на следующую ночь я тебе, считай, разрешил. Вот только дальше…
        Он просиял и вдруг бухнул:
        - А «дальше» никакого и не будет. Она сказала, мы послезавтра уйдем насовсем.
        Я на него так и вылупился:
        - Гусар, водкой от тебя не пахнет… Может, ты у нее опиума покурил? Я не знаю, когда уйдем, комбат не знает, а твоя девица, выходит, знает лучше нас?
        Гусар сказал:
        - А она ж… гадает. Фасолины раскинет, особой палочкой поворошит… Все про меня она рассказала так, словно у нас в роте служила. Знать ей этого просто неоткуда. Честное слово, товарищ капитан, кое-что про себя я один только и знал… Хотите, она и вам погадает?
        - Нет, - отрезал я. - Не хочу.
        В гадания я не то чтобы не верю. Были интересные случаи, правда, не со мной, а с людьми, которые врать не будут. Но вот именно поэтому сам я никогда гадать не пойду: не хотел бы я знать про себя ничего наперед, ни хорошего, ни тем более плохого…
        - А тебе она гадала? - спросил я.
        - А как же. В первый вечер. Получается, что умереть мне счастливым и довольным. А это ведь, товарищ капитан, определенно означает, что вернусь я с войны. И уж потом когда-нибудь… Кто это когда на войне умирал довольным и счастливым?
        - Твоя правда, - сказал я. - Ладно, шагай, я своих решений не меняю, черт с тобой. Только опиши-ка мне подробненько, где она живет. Только на таком условии я тебе разрешаю смыться сегодня вечерком. Мало ли что. Объявят передислокацию еще потемну - и быть тебе дезертиром. А так, если что, я за тобой кого-нибудь пошлю. Не знаю, что на меня нашло. Искренне надеюсь, что первый и последний раз со мной такое. Попользуйся разочек моей добротой - но уж потом я тебя в ежовые рукавицы возьму…
        Ушел он, сияя, как сапоги на параде. А я выматерил себя на все корки: вот уж чего не ожидал от своей персоны. Но слово свое я всегда держу, о чем бы речь ни шла. Фасолины, мать твою… Любовь…
        И перед тем как уйти, он мне подробно расписал, где искать ее домик. Недалеко, с полкилометра. Если соврал, подумал я, тут уж никакой жалости в случае чего…
        Вечером, когда уже сумерки легли, собирает вдруг комбат нас, командиров рот, и говорит: только что прилетал мотоциклист с пакетом, получен приказ: завтра в двенадцать ноль-ноль выступить на соединение с полком таким-то маршрутом. Вот тебе и фасолины, надо же…
        Ну, закрутилось: мне собирать командиров взводов, ставить задачу, отдать кучу распоряжений, проследить за тем и за этим…
        К полуночи управился, лег спать. Мой механик-водитель меня поднял на рассвете согласно приказу. Только я ополоснул физиономию и нацелился попить китайского чайку, заявляется командир танка и, виновато рыская взглядом, докладывает: у него башнер отсутствует. То есть Гусар. Никто ничего не знает, никто ничего не слышал. Вечером был, а теперь пропал.
        Приказал я ему готовиться к маршу. А сам, недолго раздумывая, взял двух ребят из своего экипажа, велел прихватить автоматы и двигать за мной. Они уже прослышали про ЧП и, по глазам видно, не на шутку удивились: действительно, когда это командир роты лично отправлялся ловить самовольщика? Для этого сержанты есть…
        А мне, признаться по совести, очень хотелось посмотреть, что это за китайская красота форменным образом приворожила Гуcapa? Но были и другие соображения, посерьезнее. Мне сразу подумалось про японский шпионаж. Это же не сегодня и не китайцами наверняка придумано: ловить дурачка на красивую бабу. Сначала она Гусара завлекла, а вот нынче ночью пришли японские агенты, повязали Гусара и стали выпытывать все, что знает.
        Японский шпионаж - не выдумка, а вещь серьезная. Один смершевец мне потом рассказывал, как еще до войны брал агента на нашей стороне, в Приморье, вот только места не назвал. Так вот. Агент этот, чистокровный самурай и офицер, перешел границу под видом просоветски настроенного китайца, чудом убежавшего от японцев. И для пущей достоверности ему свои же собственные землячки отрезали под наркозом оба уха по самый корешок - якобы это его в тайной полиции пытали. Ничего себе, а? Вот немцы в жизни бы не стали калечить своего офицера, и наши тоже, да и никто в Европе бы не стал. А тут вам не Европа… Чуть ли не два года этот безухий продержался - ну, потом как-то его разоблачили… Как вам народец?
        Словом, в большом городе японцы уж наверняка оставили немало агентуры. Гусар говорил, что домик стоит уединенно, на отшибе, там хоть взвод прячь…
        Идти недолго, точно, полкилометра. Вышли мы на утоптанную-укатанную дорогу. Справа - городская околица, слева, впереди - та самая рощица, которую Гусар обрисовал. И точно, домик там виднеется… По дороге, несмотря на ранний час, в превеликом множестве в обе стороны движутся китайцы, везут на двухколесных тележках груды тюков, мешков, охапки соломы какой-то. Грузовые рикши, ага. И наверняка они тут объявились, когда лишь самую чуточку рассвело. Китаец трудолюбивый, как муравей.
        Подошли мы к тому месту, где ближе всего сворачивать к домику. Сошли с дороги. Тут за спиной у нас орут благим матом понятно что:
        - Мяо-мяо-мяо! Сяо-сяо-сяо!
        Бросивши свою тележку, подбегает к нам китаец, заступает дорогу и начинает что-то тараторить. Я по-китайски заучил десяток слов. «Тунчжи» - это я еще понимаю. Это - «товарищ». А больше не понимаю ни черта. Он тараторит, аж захлебывается, на домик показывает, обеими руками семафорит.
        Сказал я ему чистую правду:
        - Во бутунды, шеньмае бутунды.
        Мол, ничего не понимаю. Он тараторит, глаза из раскосых круглыми сделались, и по жестикуляции уже становится ясно, что он нам пытается втолковать, что идти туда не стоит. Глупости. Японцы тут нигде не оставили мин, и уж не стали бы минировать эту околицу, где тропинка в рощице, ведущая к домику, высокой травой заросла - кстати, ненарушенной, так что мины там ни за что не поставишь незаметно, даже гораздые на выдумки японцы не смогли бы. Кроме мин, опасаться нечего. Если там все же засели японские агенты - нас трое с автоматами, и мы прошли огни и воды, как цыплят, не возьмешь. К тому же я, всерьез поразмыслив насчет японского шпионажа, прихватил ракетницу и отдал кое-какие приказы. Красная ракета - и моментально тут будут две «тридцатьчетверки». Посмотрим, кто кого повяжет.
        Когда этот крикун мне надоел, я его без церемоний посторонил стволом автомата, и мы пошли. Он еще что-то орал вслед, но за нами не пошел. И очень быстро я усмотрел, что тут не так.
        Домик выглядит в точности, как его описывал Гусар: посреди хлипкой рощицы, каменный, в три окна по фасаду. Вот только выглядит он не обитаемым, а полуразрушенным и давным-давно заброшенным: каменные стены остались, но вместо крыши торчит лишь половина стропил, остальное вместе с кровлей куда-то начисто пропало, может, внутрь обрушилось, может, еще что. Окна все - дыры, хотя Гусар говорил: домик уютный такой, небольшой, но аккуратный, окна не промасленной бумагой затянуты, как в обычной китайской фанзе, а со стеклами. Нет ни единого стекла, только кое-где пыльные осколки торчат. Крылечко каменное, оно осталось, а вот никаких таких перил с красивыми балясинами и в помине нет. Ничуть непохоже, что тут случились боевые действия или бомбежка - да и не было тут ничего подобного, мы город заняли без единого выстрела. Просто - полное запустение, словно домишко этот забросили черт-те сколько лет назад, давным-давно, и он естественным порядком понемногу обветшал и развалился…
        Скомандовал я - и ворвались мы туда с трех сторон. Никаких японцев, вообще ничего живого. Мебелишка какая-то валяется, разломанная, картинки на стенах все в пыли, почти и не рассмотреть, а на полу пыли пальца на два, ноги вязнут. Ох, долго домик заброшенным простоял… И только в одном месте целая дорожка вытоптана, и там, где четко отпечатались одиночные следы, видно, что они в точности как наши, от наших советских кирзачей.
        Идем по следам, в другую комнату. Там то же самое: пыль, остатки мебели, полное запустение. А посреди комнаты навзничь лежит Гусар - и лицо уже этакой характерной восковой бледности, какую мы у покойников видели сто раз. Коченеть уже начал. Никаких следов борьбы, ничего такого, иначе видно было бы, с такой-то пылью. Никто сюда не заходил, кроме него, ручаюсь, на лице застыла не гримаса, а натуральная улыбка, широкая, счастливая, словно он в свой последний миг видел что-то чрезвычайно для себя приятное и себя от радости не помнил. Не видно никаких ранений, ни пулевых, ни от холодного оружия. Лег человек и помер, с радостной улыбкой на лице. И крутится у меня в голове: а ведь точно, умер довольным и счастливым…
        Особенно не раздумывая, вышел я из дома и дал ракету. Очень быстро подъехали, как и было приказано, два танка из первого взвода. Обыскали домишко, там всего-то четыре комнаты, и повсюду одно и то же. Полное запустение, пылища, хлам. И никого там не бывало, кроме Гусара, никаких других следов.
        Особистов при батальоне не было. Погрузили мы Гусара на броню, заскочили сами - и айда оттуда. На дороге толпой стоят китайцы, отчего-то побросавшие тележки, молчат, смотрят непонятно, будто каменные болванчики. И как шарахнулись они всей толпой, хотя танки должны были проехать в стороне…
        Ну, вскоре мы выступили на соединение с полком. И чуть ли не до вечера двигались к месту нового назначения. Когда обосновались на стоянку прочно, как и следовало ожидать, объявились особисты. Как им и положено, начали прикидывать, не имеем ли мы дело с жертвой японского шпионажа. Уполномоченный СМЕРШа объявился с такими же мыслями.
        Только никто ничего не знал. И я в том числе. Поскольку нужно было как-то объяснять, как это я, такой догадливый, именно в ту развалюху поперся, я уже обдумал заранее, что говорить. Слышал я краем уха, как болтали мои орлы - уж не помню, кто, не стал вникать - будто в этом самом домике спрятан старый китайский клад. И, я так полагаю, Гусар, про него прослышав, темной ночкой отправился его искать. Потому что другого объяснения у меня, товарищи, попросту не имеется. Не рассказывать же им про девушку-гадальщицу и все прочее? Категорически мне не следовало допускать такие нарушения, какое я допустил, разрешив Гусару к ней еще раз сходить…
        Они покрутили головами, но записали в точности. Другие и того не знали. Врачи разводили руками: не нашли они ни ран, ни следов отравы в организме. Словно сердце вдруг взяло да и остановилось. Расследование шло вяло, без всякого энтузиазма, и свернули его быстро. Ну, а потом впереди объявился противник, и всем стало не до того…
        Так уж сложились обстоятельства, что после войны я начал продолжать образование: экстерном сдал за десять классов, тогда это было можно, потом институт. Тяжеленько пришлось, но так уж сложилось. Книги стал читать гораздо усерднее, чем до войны.
        И только лет через пятнадцать попалась мне китайская книжка. Так и называлась: «Рассказы о чудесном». Автора не помню, китайские имена у меня в памяти не ложатся. Так вот, таких случаев, похожих, у него на целую главу.
        Оборотень. Лиса женского пола. Девушка-лиса. Хотя попадаются и мужского. По всей Европе и у нас тоже в сказках оборотни превращаются главным образом в волков. А у китайцев вот лисы. Поселяется такая вот девушка-лиса в каком-нибудь заброшенном домишке вроде того, что я видел - и завлекает к себе мужиков, чтобы крутить с ними любовь. Это не просто оборотень, а еще что-то наподобие ведьмы - и потому человек ни о чем таком не подозревает. Ему-то кажется, что дом целехонький и уютный, а девушка самая настоящая…
        Кончается сплошь и рядом по-разному. Кому как повезет. Там пишется: бывает, что незадачливый любовничек всего-навсего просыпается однажды посреди пыли и запустения, а потом узнает от людей, что дом сто лет стоял заброшенный, и никаких девушек там не бывало - ну, и соображает, что к чему. Ну, а невезучие… Вот так их и находят потом, как мы Гусара нашли. Это уж на какую лису напорешься, бывают злые, а бывают и подобрее, живьем оставят. Как повезет.
        Не скажу, чтобы я этому верил на все сто. Никак не берусь утверждать, что Гусар, бедолага, напоролся на лису. Плохо я верю во всякую мистику. Но ведь очень похоже, как по книжке, не знаю, что и думать…



        Маньчжурское золото

        Был у нас во взводе такой Jlexa. Фамилия, я так прикидываю, и ни к чему. И был у Лехи натуральный бзик. Даже не знаю, каким словом это назвать: прибарахлиться, обогатиться… Нет. Как-то не подходит. Если со многословием, то была у него мечта разжиться чем-то ценным в немалом количестве. Примерно так. Нет, он не хапуга, тут другое. Он деревенский, и письма от жены шли невеселые. Немец дотуда не дошел, но жизнь была унылая: изба заваливается, есть нечего, дети босиком ходят… Ну, сами понимаете. Вот он и жаждал найти что-нибудь такое, чтобы на гражданке можно было продать с хорошей выгодой. И вряд ли тут у кого повернется язык его упрекать: у многих обстояло точно так же, что в деревне, что в городе, тыловая житуха, это вам не мед.
        Если поговорить о трофеях, выплывет куча интересного. Ну да, нам без особого шума позволялось брать то и это, отправлять домой посылки. И что? Мародерство, мародерство… Вот если бы мы на них напали первыми и начали грабить, вот это, я так уверен, и было бы мародерство. А так… После всего, что они у нас наворотили, всю Германию нужно было выгрести до донышка, и то бы не хватило расплатиться. Думаете, союзнички не брали? Ага! Под метелку гребли, наслышан…
        И вот тут начинаются некоторые сложности. Описать происходившее можно так: что тебе под руку попало, то и попало. Никто бы не отпускал на экскурсии, чтобы спокойненько, долго, без помех пошляться там и сям и выбрать, что пригодится. Нет, большей частью именно так и обстояло: что подвернулось, то и берешь. Без выбора, это тебе не магазин. Вот портсигар с тех самых времен. Хороший портсигар, серебряный, как мне потом объяснили знающие люди, произведен еще в старые времена, при германском кайзере. Я его не отбирал ни у какого мирного немца, еще чего не хватало - позориться, по карманам шарить. Ну, часы частенько снимали, не без того, но чтобы шарить по карманам, нужно быть довоенной шпаной… В доме нашел. Хозяева сбежали, бросили все, как есть. Леха был мужик хозяйственный, он в «сидор» сложил всякие ложки-вилки, серебряные, тяжелые, сказал, дома пригодится, будут всей семьей пользоваться. А я… Я тогда был молодой, бессемейный, родители у меня жили не сладко, но не бедствовали так, как у того же Лехи: отец - мастером на серьезном заводе, мать там же лаборанткой, паек был хороший. Ну раздобыл я отрезик
матери на пальто, бате подыскал хорошую трубку, фасонную, в серебре, любил он трубки, хоть курить из них приходилось махорку, а то и самосад «вырвиглаз». Часы карманные с цепочкой попали, тоже кайзеровских времен, серебряные. Лет двадцать после войны они у меня тикали исправно, пока я их по пьяному делу с комода на пол не сронил. А больше как-то ничего и не надо, разве что набрал изрядно всяких безделушек - мне же после войны с девушками ходить, подарки, лучше не придумаешь. А так… Братья-славяне перли домой, кому что в голову взбредет: кто инструмент слесарный, кто из чистого баловства какую-нибудь бронзовую лошадь с кошку размером. Ой, такое тащили на себе, что удивление брало… Кто баловства ради, кто хозяйственный. Знал я одного сержанта. Попался ему магазинчик… Не ювелирный, хозяйственный. Взял он жестяную банку, примерно литровую, и доверху насыпал туда иголок. Самых обыкновенных. И увез после демобилизации. Я так предполагаю, заработал он на них изрядно - в войну не делали ни иголок, ни разного необходимого дома ширпотреба, не до того было. А уж как иголки нужны…
        Про иных генералов говорили разное… И даже про Жукова. Только не про нашего маршала Рокоссовского! Хрюкни мне кто-нибудь, что Константин Константиныч барахлился - зубы по морде раскидаю. Не тот был человек. И солдат не клал зря, как некоторые отдельные, и брать ничего не брал. Мы бы знали. На чужой роток не накинешь платок, вокруг любого генерала и маршала хватает людей простых, с приметливым глазом… И ни один рокоссовец не слышал, чтобы наш маршал…
        Про золото. Я тогда уже думал: нашему брату, что рядовому, пусть и с лычками, что даже Ваньке-взводному, золото как бы и ни к чему. На гражданке его еще продать надо, за свою цену - а кому ты его будешь продавать в деревне или в райцентре, откуда я родом? Очень непросто. Многие это понимали. Тому же Лexe, когда он заведет разговор, что хорошо бы найти горсть золотишка, не я один, а многие говорили: и куда ты потом, умник, золотишко денешь? В твоей-то деревне? Торгсинов давненько уже нет, а в городе тебя обжулят на счет «раз», потому что ты в этом ни уха ни рыла. А он этак мечтательно: нет, мужики, золото есть золото, тут хозяйство враз поднимешь, заживешь…
        С золотишком в Германии ему так и не повезло, разве что раз добыл две монетки с кайзером, наподобие царских червонцев. Золото настоящее, можно сказать, доподлинное, ну да на две монетки хозяйство не поднимешь.
        Ну, а когда мы вошли в Маньчжурию, мигом стало ясно, что и тут Лехе не подфартит. Не та обстановочка. Встала наша рота в деревне, деревня большая, дворов на сто. Нищета-а… Мало у кого найдется лошаденка, все таскают на себе, в поле выходят всем семейством, с лопатами да тяпками. Рваненькие, худые, мяса не видят. Откармливают свинюшку к ихнему Новому году, чтоб раз в год мясца поесть. Какое тут золото? Тут даже на эту свинюшку не у каждого ухаря, привыкшего не стесняться, рука поднимется. Натуральная нищета.
        И вот тут же вам как наглядная иллюстрация насчет эксплуататорских классов - помещичьи хоромы на краю деревни. Вот это, я вам доложу… Домина огромный, крыши черепичные, затейливые, вокруг глинобитная стена с двумя башенками. Сразу видно, что классовая борьба тут случалась: я что-то не припомню, чтобы наши помещики при крепостном праве вокруг своих усадеб стены возводили. А тут настоящая крепость, если посадить внутрь холуев с ружьями, можно сидеть долго - у крестьян-то огнестрельного оружия практически и нет.
        Помещика мы не застали, он еще загодя собрал чад с домочадцами, все ценное, да и драпанул подальше, то ли с японцами, императорскими. И как в воду смотрел: аккурат на другой день после того, как мы туда вошли, приехали четыре китайца. Серьезные такие, один в очках, двое с винтовками, двое с маузерами. Стали собирать народ, что-то толковать зажигательно, лозунги всякие вывешивать на красной материи. Ну, тут ничего объяснять не надо, я совсем пацаном был, но коллективизацию чуток помню. Сразу видно, что к чему. Все согласно классикам…
        Это была присказка, а вот теперь сама история.
        Мы вчетвером: я, Jlexa, Равиль и Никодимыч - стояли в доме малость побогаче многих. Не то он был справный хозяин, не то китайский кулак: две сытые лошадки, свиньи, утки, и в доме, и на поле для него стараются, быстро определили: не родственники или домочадцы, а самые натуральные батраки. Каких я увидел впервые в жизни. Шапку перед ним ломают, глядят приниженно. Сразу ясно: батраки. Ну, нас это не касалось, пусть те четверо разбираются, для того и приехали…
        Жена совсем молодая, красивая, ребенок еще ползает, а сам он - не старик, но в годах, так прикидывая, за сорок. Крепенько за сорок. Как-то его там звали… Я запамятовал. Язык не сломаешь, но для нас имена насквозь непривычные. И вот такое дело… Ничуть не скажешь, что он с нами держался враждебно или хотя бы неприветливо. Без особой дружбы, конечно, - а кому понравится, когда к тебе в избу ставят на постой четырех солдат, пусть даже они и не шалят? К тому же иностранных, на тебя не похожих? Но он ничего, спокойно держался, исподлобья не зыркал, чаю на заварку отсыпал полной горстью без всяких с нашей стороны требований - а чай у него не чета тому, что нам давали… Вроде бы и нормальный мужик, а вот поди ж ты… Ну не лежит к нему душа, и все тут! Какой-то он… Ну вот что-то в нем… Взгляд тяжелый, непонятный какой-то, как-то при нем… неуютно. Что интересно, он по-русски более-менее знал. У маньчжур это была не редкость, с русскими при царе они немало общались, и работали у нас в России, и КВЖД неподалеку проходила. Но все равно общаться с ним не было никакой охоты.
        Тем более что мы, прожив там дня четыре, стали за ним замечать… всякие странности. Жена недосмотрела, ребенок выполз на крыльцо, навернулся со ступенек, расшиб головенку до крови. Подошел папаня, подул, побормотал что-то - и кровь больше не идет, дитенок моментально орать перестал, улыбается. То же самое было, когда Равиль - не совсем по-трезвому, откровенно говоря - споткнулся во дворе, упал, руку рассадил о какую-то железяку. Подошел хозяин, цап его за руку без всяких церемоний, пошептал, подул - и моментально прошло, кровь не течет, кожа не зажила, но рану чуток стянуло. Свиньи у него убежали из загородки - он, не суетясь, что-то такое шикнул, свистнул, и они назад гуськом, как собачки. Такие вот интересные мелочи. Равиль говорил потом: надо было поблагодарить, да как посмотришь ему в глаза - ну его!
        Мы, конечно, все это малость обсуждали меж собой. Мы с Лехой и Равиль, люди молодые, только удивлялись: слышали про колдунов, но видеть не видели. А Никодимыч как-то по-другому держался. Он был с Урала, деревенский, казался нам тогда сущим стариком - как таких только на войну берут? Хотя было ему, я точно помню, сорок четыре. Ну, мы-то - самому старшему двадцать шесть. Нам он - старик стариком.
        Так вот, Никодимыч нашу болтовню о хозяине слушал не встревая. Сказал только:
        - Это бывает…
        Мы ему: а что, ты дома что-то такое видел? Он: да ничего я не видел, отстаньте…
        И вдруг видим мы, Леха стал с хозяином шушукаться. Самым натуральным образом: сядут во дворе, в уголочке, и тихонько о чем-то говорят, с самым серьезным видом. День они так, два… Мы к Лехе с расспросами: что да как? Леха отмахивается:
        - Очень он интересно про старые времена рассказывает, как что было…
        Но глазами что-то вихляет…
        И однажды вечерком, на третий день, он нам говорит:
        - Славяне, я отлучусь… Тут недалеко. К утру, я так думаю, вернусь, даже наверняка, но вы уж, если вдруг взводный нагрянет с какой-нибудь проверкой, не выдавайте. Скажите ну хотя бы, что меня понос прошибает, по полчаса за домом в траве сижу…
        Мы ему: сдурел? Куда это ты вздумал отлучаться? Порядки забыл? Забыл, что полагается за самовольную отлучку из расположения? Сам спалишься, и нас подведешь…
        Он говорит:
        - Да какое там - из расположения? Я тут, в деревне, а это отлучкой из расположения не считается…
        Мы насели: говори, что и как. Очень нам стало любопытно. Даже если он на пальцах договорился с китайской бабенкой - кое-кому удавалось… Но когда он успел? Все время с нами, на глазах, никто за ним ничего такого не замечал…
        И так нас разобрало, что поставили мы ему вопрос ребром: или ты нам выкладываешь правду, или - не пустим. Вон Равиль у нас, хотя и не младший комсостав, все равно сержант, старший по званию, прикажет сидеть дома - и будешь сидеть как миленький…
        Приперли мы его крепко, а он торопился. И в конце концов, видя, что мы не отстанем, выложил… Оказывается, в помещичьем доме закопан клад, самый натуральный, с золотом. И хозяин ему предложил этот клад взять на пару - один он почему-то не может, ему помощник требуется. А односельчан он брать с собой не хочет - ну, убедительно, в общем, мы - люди сторонние, с деревенскими не общаемся, сегодня здесь, а завтра неведомо где, уж наверняка больше не вернемся… Хозяин, мол, обещал честно поделить пополам. «Золото… Золото, мужики! Уж с ним-то я дома враз жизнь налажу…»
        Мы с Равилем отнеслись к этому как-то несерьезно: в жизни не видывали кладов. Для нас это кино с приключениями. Клады только в кино бывают. Никодимыч дым пускает и молчит, насупился что-то. Потом спрашивает:
        - А если плохо кончится?
        - Это как? - взвился Лexa. - Японцев там быть никак не может. А если он, когда возьмем клад, решит не делить, а втихомолку меня пристукнуть - не получится. Я повоевал, видывал виды. У меня финка за голенищем и «Вальтер» за пазухой. Не выйдет. А насчет клада я ему отчего-то верю, вот верю, и все…
        Никодимыч ему:
        - Я не про то, Леха… Такие клады людям иногда боком выходят. Опасные они, понял? Пропадешь… Вот так вот один он золото взять ни за что не может, помощник ему понадобился… Говорю тебе: клады бывают разные. С одними ничего, обходится, а с другими… Погибнешь.
        Леха аж заматерился.
        - Никодимыч, - говорит, - ты тут чертовщину дурную мне не гони. Ты еще скажи, что там китайские черти сидят… Сам видел хоть раз, чтобы из-за кладов люди погибали? Нет? Ну так что ж ты тут сказки разводишь? Пришел, выкопал… Я и с вами поделюсь, честно.
        Никодимыч отвечает:
        - Сам не видел. А вот люди говорили. Которые врать не будут. Ты что, сам не видишь, что хозяин - человечек непростой?
        - Да ерунда, - отвечает Леха. - Самое житейское дело… Может, там только вдвоем и управишься. Мама родная, хозяйство поправлю, детей подниму…
        Никодимыч попытался его отговорить - но как-то все так же, обиняками. На Леху все его слова нисколечко не подействовали… да и на нас с Равилем тоже. Фыркаем втихомолочку: в самом деле, развел тут Никодимыч… Дурит старик…
        - Ну что, сержант? - спрашивает Леха. - Препятствовать будешь?
        - Да больно надо, - отвечает Равиль, ухмыляясь уже во весь рот. - Вдруг там и впрямь что закопано? Тебе и правда хозяйство поднимать… хоть я и не представляю, как ты золотишко у себя в деревне продавать будешь. Только смотри, чтобы он тебя и в самом деле ножичком потом не пощекотал, если найдете. Золото - вещь такая… А люди тут отсталые…
        - Справлюсь, - говорит Леха. - Не первый год на войне. Не ему меня взять, если что…
        И ушел. Мы вскоре легли спать, время позднее. Никодимыч все в сторону смотрел, ворчал - ну, а мы с Равилем только фыркали. Хозяин, конечно, человек странный, ну да мало ли в жизни странных людей? Был у нас в городке один милиционер, так тот умел с собаками обращаться, как цыган с лошадьми. Я сам видел. Ни словечка не скажет, только глянет - и любой самый злющий цепной кобель, хвост поджавши, ползет в будку. И все знали. Он что, колдун? Да ну, просто умел так…
        Проснулись мы под утро, будто кто толкнул. Лexa вернулся. Вздули мы коптилочку, смотрим: сел он в уголочке прямо на пол, у китайцев в деревне рассиживаться не на чем, стульев и табуреток у них не водится, кинут циновку на пол, и на ней сидят.
        В помещичьем доме видели мы стулья, ну так то ж помещик…
        И лежит рядом с Лехой немаленький узелок из какой-то китайской дерюжки: эге, а дело-то, похоже, сладилось… Только мы больше таращимся не на узелок, а на Леху. Что-то с ним крепенько не так: глаза у него навыкате, зубы стучат, вид - краше в гроб кладут… Никогда его таким не видел, даже когда мы с германскими морячками, вдрызг пьяными, резались врукопашную, он потом лучше смотрелся…
        Плеснули мы ему дрянной китайской водочки - у нас был запасец, мы ж солдаты опытные, умеем такие вещи организовывать. Плосконькую японскую сигаретку в зубы сунули, огоньку поднесли. Понемногу он оклемался, но вздрагивает и на окно косится…
        - Взяли? - спрашиваем.
        Он дрожащими руками развязал свой узелок… Мама ж родная! У него там и правда золото, кучка в пару добрых пригоршней - там и монеты, и странной формы слиточки, желтое все, при коптилке маслянисто так отблескивает. Небольшие мы спецы по золоту, но видеть приходилось. Тяжелое, убедительное… Золото.
        Спрашиваем: не надул? Честно поделили? Леха кивает. Мы ему тогда: а что там было? Чего зубами стучишь, и лица на тебе нет?
        Леха говорит:
        - Да было кой-чего… Только рассказывать я не буду, все равно не поверите. Я бы первый не поверил. Страху натерпелся на всю оставшуюся жизнь…
        - Чертей, что ли, видел? - фыркаем мы с Равилем.
        - Не знаю, кто они там, все эти, - отвечает Леха очень серьезно, - только очень надеюсь, что больше в жизни этакого видеть не придется… - И трясет его, как на морозе.
        Мы с Равилем все это ворошим - интересно же. Монеты китайской грамотой покрыты, слиточки причудливые, на них черточками драконы изображены, выпуклыми линиями. Тяжеленькое все, убедительное. Леха говорит:
        - Берите и себе.
        Мы с Равилем переглянулись, пожали плечами: оно нам вроде бы и ни к чему. Ну куда мы с ним потом? Равиль взял на память монетку, большую, больше серебряного советского рублевика, а я - слиточек, небольшой такой, аккуратненький. Покажу, думаю, дома китайскую памятку, да еще что-нибудь интересное присочиню, девушкам в первую очередь: мол, брали мы дворец маньчжурского императора, навидались там диковин, а этот вот слиток - из его сокровищницы, где они лежали в бочках. Любил я девушкам что-нибудь завлекательное придумать, а уж после войны-то, если все обойдется, вернусь…
        А Никодимыч даже близко не подошел, только посматривал издали. Вздыхает:
        - Может, и обойдется, мало ли как…
        Через два дня мы оттуда снялись, и - походным маршем… Еще в деревне подмечали: что-то с Лехой не то. А потом это как-то ускорилось, что ли…
        Стал Леха сохнуть. Ага, вот именно. Сохнуть, чахнуть самым натуральным образом. Не то чтобы прямо на глазах, но пройдет несколько часов - и сразу видно, что за это время он явственно похудел, кило на несколько, особенно на лице просматривается: щеки ввалились, кожей череп обтянуло, глаза запали… Вышли мы однажды к немецкому концлагерю - охрана сбежала, а тех, кто не успел, мы потом постреляли. Так там такие же исхудавшие, в полосатом…
        Прошло несколько дней: одежда и сапоги ему уже как бы велики, еле ноги волочит, выглядит сущим кощеем. Когда встали в деревне, такой же бедной, разве что без помещичьего дома, Никодимыч ему сказал при нас:
        - Золото выкинь, дурак, авось пронесет…
        - Нет уж, - говорит Леха. - При чем тут оно? Это так, ерунда какая-то… Может, я в воде проглотил какого глиста, вон, во второй роте что-то такое было…
        В медсанбат он, правда, пошел - даже не сам пошел, комвзвода его отправил. Все же видели, что с ним неладно, еще как. Только там у него никаких глистов не нашли, вообще не поняли, что с ним такое. Развели руками, дали каких-то порошков и отправили восвояси.
        Наутро он вовсе уж жутко выглядел - кожа да кости. Позвали мы комвзвода, а когда он пришел, Леха был уже в беспамятстве. Бормотал что-то непонятное, иногда кричал, от чего-то отмахивался. Комвзвода позвал санитаров, унесли его на носилках в медсанбат. Там он к вечеру и кончился. Врачи, как мы потом вызнали, так ничего и не поняли. Осмотрели весь наш взвод, и в первую очередь нас троих, - вдруг это какая-то эпидемия или пущенная японцами зараза? Тогда этого очень боялись, слухи ходили самые разные.
        Только ни у кого - ничего. И у нас тоже. Все здоровехоньки. Сели мы потом втроем в отдалении, рассуждаем, что делать. Равиль додумался:
        - Может, золотишко приберем и при оказии жене отправим? У него письма с обратным адресом остались…
        Никодимыч аж зашипел:
        - Сопля зеленая! А если с золотом и туда потянется? Там баба с двумя ребятишками… И будет им то же самое…
        А у нас с Равилем как-то и пропало желание насмехаться. Очень уж все… совпадает. Говорим:
        - Никодимыч, а у нас-то - по золотинке. И ничего такого с нами…
        - Может, потому и ничего, что у вас - по штучке, - ответил он. - А насчет всей кучи - ох, кто его знает… Ну кулак, сука узкоглазая, так бы и пристрелил… Он Лexy точно впереди себя выставил, на него все и обрушилось…
        - Да как так? - спросили мы.
        Никодимыч помолчал и ответил неохотно:
        - С кладами бывает по-разному. Один простой, пришел и взял, а на другой наложено заклятье. Самые разные бывают эти заклятья, долго рассказывать, да и ни к чему. Однако старики говорят, а верить им следует… Про такое, как с Лехой, я дома не слыхивал, но все равно крепко подозреваю, что клад был заклятый, и китаец, морда хитрожопая, прекрасно знал, как может обернуться, если он возьмется в одиночку. Потому ему и понадобился напарник: чтобы выставить его вперед, и тот все на себя примет. Лучше взять половину, но без неприятностей, чем весь целиком, но с этаким довеском… А китаец, сами видели, кое-что знал и умел… Пристрелил бы суку, доведись вернуться. Может, он и умеет пули отводить, а может, и нет…
        - Никодимыч, - говорим мы, два таких из себя городских комсомольца. - Колдовства нынче вроде и не бывает. Ну, может, в старые времена…
        Он посмотрел на нас как на несмышленышей:
        - A вы все хорошенько припомните и соберите в кучу. Как китаец выделывал всякие штуки. Каким Леха вернулся и про что кратенько поминал. И что с ним было потом.
        Получается так, что нам вроде бы и крыть нечем: действительно, все укладывается аккуратненько, как патроны в автоматный диск. И тут начало мне казаться, что слиточек в кармане галифе, в тряпочку завернутый, словно бы жжет ляжку, будто вдруг раскалился. Даже руку засунул - нет, нормально. Конечно, теплый из-за того, что я его который день таскаю в кармане, но и не раскаленный. Вынул руку - опять жжет. Умом-то я понимаю, что все это чисто от нервов, что Никодимыч своей чертовщиной сбил меня с панталыку, вот и мерещится невесть что, а на самом деле ничего такого и нет. Но вот поди ж ты - жжет, зараза…
        Не вытерпел я, достал его из кармана, размахнулся… Только Никодимыч перехватил мою руку и шипит:
        - Ты что, дура? А найдет кто? Тебе повезло, а ему, может, так не повезет… Мало ли что и мало ли как… Тут нужно подыскать местечко поукромнее, чтобы - с концами…
        Узел с золотом Никодимыч таскал в «сидоре» еще два дня, и ничего такого с ним не случилось. Только однажды пожаловался:
        - Пакость всякая снится, будто привязали к стулу и насильно кино крутят…
        - Что? - говорю я.
        - Да так, дрянь всякая…
        В последнюю ночь мне тоже начало… сниться. Коридоры какие-то длиннющие, и кто-то следом крадется, оглянешься - никого не видно, но точно знаешь, что оно за поворотом притаилось, выжидает, чтобы кинуться и сожрать. Чащобы какие-то, продираюсь в одиночку, а по сторонам ветки тихонько похрустывают, и откуда-то я опять-таки точно знаю, что там что-то плохое… Еще дрянь какая-то, которую потом вспомнить не удается. Равиль помалкивает и ничего не рассказывает, но глядит утром странно…
        Потом нам повезло. На пути оказалась река - широкая, должно быть, глубокая, и мост не подорван. Не успели, видимо, японцы. Пока проходили танки, нас, пехоту, держали на берегу, а лес там густой. Улучили мы момент, отошли якобы оправиться, шмыгнули к воде. Положили в узел и монету, и слиток, завязали крепко, Никодимыч размахнулся что есть мочи - и закинул его подальше. Только булькнуло. А уж нашел потом кто-то это чертово золото или нет - откуда мне знать? Лучше б не находил.
        А с нами троими, в общем, все обошлось. Только Никодимыча малость поцарапало осколком, да я однажды, в уличном бою, несясь со всех ног, ляжкой стукнулся об угол дома так, что синячище получился с блюдце и долго не сходил. Дом был кирпичный, добротный. А так - ничего, все живы остались.
        Это было…



        Воровать - нехорошо

        Для того, кто прошел войну с немцами, японская представилась какой-то… несерьезной, что ли. Нет, конечно, люди гибли, но по размаху никак нельзя было сравнивать. Когда воевали с немцами, у них за спиной была Германия, откуда могучим потоком шла техника, пополнения, все прочее. Они к тому же, назовем вещи своими именами, с определенного момента Родину защищали изо всех сил…
        С японцами обстояло совершенно иначе. Во-первых, их Квантунская армия регулярно получать вооружение и подкрепление никак не могла. Что было на тот момент, с тем и воевали. Во-вторых, что очень важно, они находились не у себя дома, за морем, на враждебной, по сути, территории, с глубоко враждебным населением. Китайцы их ненавидели, пользовались всякой возможностью, чтобы напакостить.
        И наконец, у нас была силища. У них большая часть солдат и офицеров боевого опыта не имели вообще - ну, кое-кто побывал на Хасане, на Халхин-Голе, воевал с китайскими партизанами. Только против нас такой опыт не годился, туда вошли в основном части с богатым опытом, и наше превосходство ощущалось буквально во всем. Танки у них были гораздо хуже наших. Авиация добротная, в общем, но превосходство в воздухе за нами. Дрались они хорошо, яростно дрались - но солдатская отвага никогда не заменит превосходства в технике и боевого опыта. Бои были, а крупного сражения ни единого. Их главные силы мы расколошматили дней за двенадцать, дальше уже случалась мелочовка…
        Но я не о войне. Я про двух прохвостов…
        Очень важное дело - настрой солдат. Но настрой был этакий своеобразный. Нет, никакой беспечности или шапкозакидательства, но это была другая война. Мы ломили, у нас было несомненное превосходство, они оборонялись, отступали без крупных контратак. В каком-то смысле мы их гнали. А такая война создает у солдата соответственный настрой. Чуточку он разбалтывается, можно смело употреблять такое определение. Чуток расслабляется. И все отрицательные качества, имеющиеся у человека, лезут наружу почище, чем в той же Германии.
        Была у меня в роте, во втором взводе, этакая паршивая овца. Федя из Мелитополя, чтоб его. Отсидел он перед войной за какой-то пустяк, вроде бы за пьяное хулиганство - но любил, особенно перед молодыми, изображать из себя матерого бандюгу. Две наколки, по фене ботает, на некоторых действовало.
        Воевал он, в общем, как все. В пехоте трудно в кустиках отсидеться, особенно если их нет. Да и свои же боевые товарищи не потерпят, чтобы кто-то хитрозадый отсиживался за кустом, пока они лоб под пули подставляют. Покритиковать могли очень даже жестоко. Была пара случаев, когда таких после боя находили с пулей в спине - и никаких концов…
        Воевал, как все, имел награды. Вот только был превеликим мастером на всевозможные пакостные дела. Что греха таить, на войне случалось всякое: спиртное, барахлишко, немку прижали не так чтобы по доброму согласию… Но большинство этих радостей специально не искало: ну, уж если подвернулся случай…
        А Федька случаев не искал. Он за этими «случаями» гонялся, как собака за кошкой. Малейшая передышка, малейшая возможность глотнуть водки, пошукать вещички, прижать бабу - будьте уверены, Федька на этот шанс кинется первым с превеликой охотой. С парой-тройкой нестойких элементов послабее духом, которые ему в рот смотрят и ходят перед ним на задних лапках.
        Одним словом, для любого командира этакий орел - что чирей на заднице. Вот только за все время ущучить его никак не удавалось. Ловок был, стервец, надо отдать ему должное. Ухитрялся всегда без мыла выскользнуть. И я, и комвзвода его с превеликой радостью и облегчением закатали бы в штрафную роту - но всякий раз выворачивался. Оставалось - ну, скажем правду - ждать, когда его пристукнет или хотя бы серьезно ранит, авось после госпиталя попадет в другую часть. Скотина такая…
        В японскую войну за ним поначалу не числилось грехов - но не оттого, что он волшебным образом исправился, а исключительно от того, что никак не подворачивалось случая проявить себя с плохой стороны. Шли мы быстро, по местам малонаселенным; если и попадется деревня, то такая бедная, что там даже Федьке нечем поживиться толком. Правда, он и там, по достоверным данным, ухитрялся раздобыть спиртное, а однажды втроем огуляли китаянку точно, но доказательств не было, а жаловаться она не стала, видимо, по причине забитости и незнания русского языка.
        И однажды вошли мы в город. Чисто китайский, без эмигрантов. Не особенно большой городок, вроде нашего райцентра, но все же город, и домов много добротных, получше крестьянских, и народец зажиточнее, и магазины большие, и склады… Для таких, как Федька, прекрасная возможность втихомолку побезобразить. Я его, гада, к тому времени знал, как облупленного. Оживился, глаза блестят, весь как охотничья собака, когда она почуяла дичь… Комвзвода мне сказал с нехорошей мечтательностью:
        - Если подловлю на чем-нибудь - загоню наконец в штрафную. Beдь никак не удержится, стервец…
        У меня те же самые мысли. Только мне, как командиру роты, некогда следить за отдельно взятым стервецом, у меня и без того дел по горло. А в том, что не удержится, я не сомневался - ну, невозможно же всю роту загнать куда-нибудь в амбар и держать безвылазно. Некоторая свобода наличествует, есть возможность пошнырять там и сям…
        Точно. Не удержался. Но получилось вовсе уж интересно, такое в жизни бывает…
        Вошли мы туда ближе к вечеру, и все произошло на следующий день. Где-то ближе к обеду стою я во дворе, смотрю, как выгружают из «студера» патронные цинки - как раз нужно было пополнить боезапас у пулеметчиков, - и тут подходит ко мне китаец. Довольно пожилой, в халате, вида вроде бы простоватого, но, я сразу отметил, руки у него чересчур холеные. Никак не похоже, чтобы он этими руками зарабатывал себе на кусок хлеба. Никаких трудовых мозолей, ногти длинные, красным лаком покрыты. Не крестьянин и не пролетарий, словом. Но меня его социальное происхождение как-то не касается, у нас приказ - вести себя с мирным населением самым вежливым образом. Касаемо классовой борьбы и всего такого прочего - пусть китайцы разбираются сами, наша задача - бить японцев, не встревая в местные дела…
        Обращается он ко мне на довольно приличном русском языке. Конечно, как все они, вместо «р» произносит «л», но я уж не буду стараться передавать его речь в точности. Передаю смысл.
        - Командир, - говорит он мне. - Пойдем со мной, забери своих людей. Плохие солдаты, озорные, никто их не учил, что воровать нехорошо…
        Я как-то даже и не стал разбираться, кто его ко мне направил и сказал, что я командир, - к чему? У меня в голове одна мысль, весьма радостная: ну, если Федька наконец попался на чем-то таком… Отлетался, соколик!
        - Так, - говорю я. - Давайте, дорогой товарищ, начнем сначала. Вы кто будете?
        Китаец объясняет:
        - Зовут меня так-то, я - мелкий и ничтожный купчишка, еле-еле хватает, чтобы прокормить семью. Лавочка у меня неподалеку отсюда, за два квартала. Тысячу раз извиняюсь, господин командир, что посмел привлечь ваше высокое внимание, но я уже слышал от людей, что вашим солдатам безобразничать запрещено. У вас очень правильные порядки, никакого сравнения с японскими чудовищами, которых я вам желаю разбить и прогнать побыстрее…
        И начинает решаться в таком вот ключе. Я говорю:
        - Стоп, дорогой товарищ купец? Я не девушка, мне ваши комплименты ни к чему. Порядки у нас действительно строгие, и солдатам категорически запрещено хоть в самом малом причинять ущерб мирному населению, к каковому вы, безусловно, относитесь. Давайте к делу.
        - Пришли трое солдат, - говорит китаец. - Сунули мне под нос оружие, прижали к стенке и начали брать из лавки все, что понравилось. Тот, что у них за старшего, начал спрашивать, есть ли в доме женщины… Пойдемте, господин командир, заберите их, они там все трое…
        Тут я начинаю кое-что прикидывать…
        - То есть как это - «заберите»? - спрашиваю я с нешуточным удивлением. - В каком смысле?
        Неужели, думаю, поубивал? Нет, не пришел бы ко мне тогда так смело. Оглушил и связал? Но как бы он справился с тремя вооруженными? А ведь как-то справился, иначе не пришел бы ко мне, и ведь не бежал, а спокойно пришел, не торопясь… «Заберите». «Они там».
        - Пойдите уж и заберите, - говорит китаец. - Или, если вам самому не полагается заниматься столь ничтожными пустяками, пошлите какого-нибудь фельдфебеля или унтера. Я жил в России еще в те времена, когда у вас был император, навидался ваших уважаемых военных. В любой армии непременно должны быть унтера и фельдфебели…
        Нет уж, думаю я радостно. Никаких сержантов и даже комвзвода привлекать не будем. Если там и в самом деле Федька со своими шестерками, я такой случай ни за что не пропущу. Своими глазами полюбуюсь…
        - Я сам пойду, - говорю я ему. - Только объясните вы мне, что с ними случилось? Если они все еще там, как вам удалось вырваться и добраться сюда?
        Может, подсунул водки с сонным зельем? Тогда все понятно и объяснимо. Они, говорят, мастера на зелья…
        Китаец кланяется, лицо непроницаемое, и что у него в глазах - совершенно непонятно. Как было сказано лет через двадцать в кино, Восток - дело тонкое…
        - Господин офицер, - говорит он, кланяясь. - Не подумайте, что вашим солдатам кто-то причинил вред. О, никакого! Кто дерзнет причинить вред доблестным русским воинам, прогнавшим с нашей земли японского дракона? Просто так уж вышло, что они вас ждут, целые и невредимые.
        Ничего не понимаю. Вижу один-единственный вариант: он им таки подсунул водку с сонным зельем. Может, специально держал бутылочку для таких вот гостей, необязательно наших. Что тут еще можно подумать? Но дело определенно какое-то… мутноватое. А потому кликнул своего ординарца, велел взять автомат, и пошли мы с китайцем. Я прикидываю: если они там лежат вповалку, одурманенные снотворным, так даже лучше, пожалуй, так даже нагляднее. Верил бы я в бога, попросил бы: господи, сделай так, чтобы там оказался именно Федька с дружками.
        Китаец по дороге пытался осторожненько расспрашивать, со всей хитрой дипломатией: а какую именно жизнь собираются теперь устраивать господа русские освободители? Как они будут относиться к «ничтожным купчишкам» - ущемлять или нет? Если отшелушить всю витиеватость, к этому и сводилось. Я ответил, как и следовало: мол, мы во внутренние дела вмешиваться не намерены, они тут сами должны устраивать жизнь по своему разумению.
        Дошли быстро. Да-а… Сразу стало ясно, почему он тревожился насчет будущего - с большим житейским опытом человек, не мог не слышать про строительство социализма и борьбу с эксплуататорскими классами. Ничтожный купчишка, ага… Дом у него двухэтажный, кирпичный, отнюдь не хибара, во весь первый этаж - не лавчонка, а большущий магазин со стеклянными витринами и солидной вывеской: золотые иероглифы по зеленому. Немаленький двор обнесен стеной - снаружи видно, что ох какой немаленький. Да уж, с таким хозяйством начнешь беспокоиться о возможном раскулачивании…
        Ворота высокие, внушительные, крыша на них причудливая, края выгнутые, черепица непривычного вида. Вошли мы втроем в калитку. По периметру двора - что-то наподобие складов или амбаров, чистота во дворе невероятная, хоть бы бумажка валялась…
        - Ох ты ж мать твою… - не удержался мой ординарец.
        Зрелище и впрямь диковинное… Федька (ага, соколик!) и двое его дружков помоложе (ну да, их-то и можно было тут ожидать) вовсе не валяются в дурмане. Как заверял китаец, живехонькие и здоровехонькие. Ходят они, голубчики, гуськом во двору, по свободному пространству, кругаля нарезают. Не особенно и быстро, словно прогуливаются. В затылок друг дружке, хотя и не в ногу, и у каждого в руках здоровенный узел. Слышно прекрасно, как там бутылки позвякивают. На нас не обратили ни малейшего внимания, идут дальше, ухом не поведя, как гусята за гусыней. Молчат.
        Обошли они двор и стали приближаться ко мне. Смотрю… Полное впечатление, что они и правда в каком-то дурмане: лица застывшие, очумелые, глаза остекленевшие, Федька на меня косится, рожа у него прямо-таки страдальческая, но не останавливается, ни слова не произносит, идет дальше со своим узлом. Чудеса…
        - Воровать нехорошо, - говорит китаец. - Попросили бы вежливо, я обязательно угостил бы на славу господ освободителей. Грабить зачем? Женщин требовать зачем? Плохие солдаты, господин командир.
        Ага, вон и их автоматы, в уголке аккуратно сложены. У меня, признаться, ни особенного удивления, ни желания задавать вопросы. Гипноз, что ли? Читывали мы про гипноз… А, какая разница? Главное, Федька с приятелями угодили как кур в ощип, и от трибунала их сейчас не спасет никакое чудо. Застигнуты за мародерством лично командиром роты, ординарец свидетель…
        Повесил я себе на плечо Федькин автомат, велел ординарцу забрать остальные два. Говорю китайцу:
        - А как теперь их… Ну, чтобы прекратили ходить?
        Китаец отвечает:
        - В два счета, господин офицер…
        Подошел, хлопнул по плечу Федьку, что-то ему сказал тихонько - и Федька остановился. Смотрит на меня, голову повесил, чует кошка, чье мясо съела… Китаец то же самое проделал с остальными двумя - и они тоже очнулись.
        - Ну, - говорю, - соколики, кладите узлы, не ваше. И шагом марш за ворота.
        Повел автоматом для убедительности, они и поплелись. Даже не пробуют ныть или изворачиваться - не отошли еще…
        Нашел я местечко, где их можно посадить под замок (пустой амбар неподалеку от того дома, где я обосновался), поставил часового, гауптвахта получилась - загляденье. И, не мешкая, отправился к коменданту. Ординарец по дороге говорит мне тихонько:
        - Я так понимаю, товарищ капитан, про все докладывать не стоит?
        - Правильно рассуждаешь, Степа, - ответил я, чуть подумав. - К чему? Наверняка не поверят. Главное, эти субчики пойманы с поличным на мародерстве, и это несомненный факт. Они, сдается мне, тоже язык распускать не будут - не поверят, решат, что под психов симулируют.
        - У меня дедов брат так умел, - говорит он (он сибиряк). - Ехали мы с ним на базар, остановились переночевать в одном доме. Воз оставили на улице. Хозяин говорит: у нас тут пошаливают. А дед ему: не боись, если что, претензий к тебе не будет. Выходим утром - а вокруг воза нарезают круги двое, с мешками на спине, в точности как сейчас Федька с корешами. Это они ночью хватанули по мешку, да не ушли. Дед говорит: все поняли, сучьи дети? Они чуть ли не в плач: отпусти, сделай милость, в жизни больше не будем… Дед подошел, по плечу хлопнул обоих - побросали они мешки и как дунут от нас… Верите или нет, товарищ капитан, своими глазами видел…
        - Отчего же не верить? - говорю. - Теперь вполне верю. Ты помалкивай, Степа, ну его…
        Пошел я к коменданту. Комендант - наш же комбат. Такие военные порядки: часть, которая в город вошла первой, становится гарнизоном, а ее командир - комендантом. Наш батальон первым и вошел. Доложил я честь по чести: так и так, такие-то мною лично, в сопровождении ординарца, застигнуты при грабеже у местного жителя его имущества…
        Комбат радешенек - он тоже про Федьку слышал кое-что и прекрасно знает, что это за экземпляр и как давно по нему штрафная рота плачет. Не было никакого трибунала: комбат имел право своей властью отправить в штрафную роту. Написал он бумагу, связался со штабом полка, вскоре за мазуриками приехали на «студере» особисты, - и покатили они, куда надлежит. Крепко я сомневаюсь, чтобы они трепались потом, при каких обстоятельствах влипли - а если даже и трепались, то вряд ли им особенно верили. Да и какая мне теперь разница? Пусть себе болтают, что хотят, бумага от комбата железная, как и мой письменный рапорт. Избавились наконец…
        Мы там стояли еще два дня, потом полк ушел. Китайца я больше не видел, да и не имел к тому никакого желания: ну зачем мне этакие чудеса, которые никак не вписываются в нормальную жизнь? Без них спокойнее как-то…



        Домик в лесу

        Нам, батальонной разведке, в японском походе пришлось несладко. Я не про бои или лишения - какие там лишения, ничего подобного. Просто… Как бы это получше сформулировать… В общем, мы там оказались сбоку припека. Черт-те что и сбоку бантик. На той войне были нужные, необходимые, уважаемые люди. А тут непонятно даже и кто…
        В бой нас, как и полагается, не посылают. Но и работы по нашей специальности нет никакой. Нет сплошной линии фронта, так что за линию фронта не ходим. Да и противник совершенно другой, незнакомый и непонятный. Не знаем мы ни его языка, ни знаков различия, вообще ничего. Пару-тройку раз ставилась задача раздобыть «языка» - но всякий раз отправляли не нас, а группу прикомандированных. Хваткие такие ребята, в пограничных фуражках, японскими словечками щеголяют - явно провели всю войну на границе, и уж они-то, нужно признать, разбираются в японцах получше нашего. Местные тыловики к нам, прошедшим войну, относились со всем уважением, поглядывали этак словно бы виновато: мол, так уж вышло, что мы тут кантовались, начальство решило…
        А эти погранцы держались не нагло, но без всякого тылового виноватого смущения, как равные. У каждого боевая награда - у кого Красная Звезда, у кого медаль. Обмолвились как-то: мы, мол, понимаем, что вы сломали хребет фашистскому зверю, но и мы тут не пузо чесали на солнышке, прошли кое-что…
        Единственное, что на нашу долю выпало, - это пару раз на «газике» выскакивать на несколько километров впереди наступающих частей в поисках противника. Ну, обстреляли нас однажды издали, но никого и не царапнуло. Все. Сидим как дураки, это мы-то, лихие разведчики, привыкшие к уважению и некоторому почету. Пехота начала над нами чуточку посмеиваться, вышучивать: удачная вам война подвернулась, славяне, так и просидите, до самой победы белы рученьки не запачкав… А что им ответить? Если никак не подворачивается случая проявить себя во всей красе? Они-то в бою уже бывали, у них все по-прежнему, а мы… Отвернешься и молчишь как пень. Тяжеловато.
        Приуныли мы, носы повесили: это ж надо вдруг оказаться в таком положении! Чем торчать без дела, как огородные пугала, сидели бы вовсе в тылу, коли уж от нас нет пользы. Но с уставами не поспоришь: если уж существует батальонная разведка, должна пребывать в боевых порядках батальона как миленькая. Из-за специфических условий кампании никто не станет переписывать уставы - а наши переживания никого волновать не должны. Вообще, мы не гимназистки, чтобы «переживать»…
        И вот тут совершенно неожиданно вызывают меня к начальству. И наш капитан ставит передо мной задачу, пусть и не вполне боевую, однако ничуть не похожую на наше прежнее лежанье пузом вверх. Задача, вполне подходящая для разведчиков.
        Обстановка была следующая: мы располагались на равнине, в малонаселенной местности. Поблизости небольшой городок и пара-тройка деревень. По левому флангу начинается уже пересеченка - предгорья, заросшие лесами. Карта передо мной выложена отличная, мелкомасштабная. Примерно километрах в одиннадцати, вовсе уж в чащобе, стоит одинокий домишко, и обитает там некий китаец, форменным отшельником. Этого-то отшельника мы и должны взять-доставить. Вооруженного сопротивления, вероятнее всего, ожидать не следует. Опять-таки вероятнее всего, он там один.
        В чем тут дело и что это за птица, нам не объясняют. Ну, такое и раньше случалось, что всего нам знать не полагалось. Не по чину. В армии так сплошь и рядом. Если тебе положено, выложат все, а не положено - «слушаю и исполняю». Сердиться-обижаться опытному человеку не полагается.
        Капитан продолжал: чтобы облегчить задачу, мне придается местный, товарищ Лю (имечко простое и мне в память впечаталось навсегда). В качестве проводника и человека, знакомого с местными условиями. Вот для чего этот китаец тут сидит… Пожалуй, не старше меня (а мне в ту пору стукнуло двадцать три годочка), в очках, в хорошо отглаженном френчике нашего довоенного образца, с отложным воротником, через плечо у него висит маузер в деревянной кобуре, у меня зубы свело от зависти. Ну, потом-то я себе добыл.
        Товарищ Лю на очень даже приличном русском языке говорит мне то, что обычно в таких случаях и говорят: рад познакомиться, надеюсь, все пройдет хорошо… Очень приличный у него русский язык, вполне возможно, учился у нас, вот только такими вещами интересоваться не стоит: учитывая ситуацию и личности присутствующих. Вполне может оказаться, что закончил товарищ Лю какое-нибудь интересное учебное заведение, про которое мне знать не полагается, да и капитану тоже.
        Про себя я тут же подумал: а за каким чертом нам, собственно, придается товарищ Лю? Проводник и не нужен, маршрут короткий, несложный. А местные условия… Там одна-единственная избушка с одним-единственным китайцем. Не населенный пункт и не глубокий рейд по тылам. Но я, конечно, свои мысли держал при себе. Начальству виднее.
        Второй, когда беседа явно подошла к концу, так и сидел сиднем в уголочке, не проронивши ни слова. И понял я, что это классический «домовой». Чернявый, хмурый, на гимнастерке, кроме гвардейского значка, ничего более не привинчено и не висит, погоны с артиллерийскими пушечками, капитанские звездочки. Только артиллерист - а то и капитан - из него, как из меня балерина. Навидались мы этаких вот, которых давно и прозвали «домовыми»…
        Артиллерийский или пехотный офицер в таких вот беседах участвовать может - чтобы согласовать с ним огневую поддержку и прочее содействие, которое он нам окажет на выходе или входе. Но всегда такого офицера приглашают уже потом, когда мы обговорили наши дела. Ну, а если такой вот с самого начала сидит в уголке, не вымолвив ни словечка, то это, к бабке не ходи, смежник. Из какого-то близкородственного учреждения, у которого в предстоящем деле есть свой интерес, про что нам опять-таки знать не полагается. Свыклись, насмотрелись. Однажды прилетал к нам генерал из Москвы, сколько у него звездочек, мы не знали, но точно было известно, что генерал из Москвы. Так вот, прилетел он в погонах интендантского подполковника. Те, что с ним, тоже с интендантскими эмблемками - младший сержант и двое рядовых, но человек понимающий с ходу определит, что перед ним одни офицеры…
        Поглядывал он на меня как-то непонятно. Уже в самом конце разговора стало мне казаться, что во взгляде у него нечто вроде жгучего любопытства - но вот с чего бы вдруг? Ничего во мне нет особо интересного, таких, как я, по фронту - хоть поварешкой черпай. Ошибся я, видимо.
        Вышли мы с товарищем Лю, перекинулись парой слов. Вежливо держится, но не особенно словохотлив. Воевали? Воевал. Дорогу знаете хорошо? Хорошо. Присмотрелся я к нему как следует - а у него на шее длинный шрам, уходящий под воротник, и на левой руке от безымянного и мизинца остались одни култышки - парень явно побывал в делах. Попадались мне такие, неразговорчивые, лицо молодое, а глаза - старые. Хлебнул горячего, видно…
        Взял я Алиханова и Чибиса, сели мы вчетвером в «газик» и покатили. Ребята приободрились по тем же причинам, что и я, - не бог весть какое задание, но все едино, лучше, чем сидеть и ждать у моря погоды…
        Километров шесть мы ехали, даже чуть-чуть продвинулись по лесу, а потом поняли, что машина дальше не пойдет. Горки невысокие, но крутые, склоны сходятся под острым углом, и деревья стоят густо. Так что переходим в пехоту. Не привыкать. Благо тут много тропинок, сразу видно, проложенных не человеком, а лесным зверьем.
        Двинулись мы цепочкой. Впереди товарищ Лю, руку держит на кобуре, сразу видно, из чистой предусмотрительности, которая в таких местах не лишняя. Можно напороться на самураев или императорских, кучками выходящих из окружения. Мы тоже автоматы взяли поудобнее.
        Тишина, только птицы наяривают совершенно незнакомыми трелями. Солнышко, небо ясное - благодать… Шагаем мы, шагаем, и никто пока что по нам не стреляет, с ножиком на спину из чащобы не прыгает, безлюдье полное, дикие места, как и следовало из карты. Сверяемся с ней время от времени: прикидываем пройденное расстояние.
        Осталось нам километра полтора - вообще, в лесу отчего-то любые расстояния кажутся гораздо длиннее, чем на открытой местности. Вышли к речушке - то ли узенькая речушка, то ли попросту широкий ручей, не обозначенный на карте: метра четыре в ширину, не больше, а мелкий настолько, что можно перейти вброд, не начерпав в сапоги. Вода прозрачнейшая, каждый камушек и хвоинку на дне видно, течение медленное.
        Первым делом мы напились из горсти, набрали фляги - вода холодная, вкусная, у нас-то во флягах была кипяченая из колодца, никакого сравнения. Тропинка, по которой мы пришли, на том берегу продолжается. Пора дальше.
        И вот только мы хотели ручей переходить…
        В обе стороны видно метров на двадцать. Справа, прекрасно видно, плывут по течению какие-то большие странные предметы - и отчего-то кажется, что движутся они даже медленнее неспешной воды, хотя такого быть не должно, но впечатление именно это. Подплывают они плавненько…
        Мама родная! Похоже, волосы дыбом встали, и стою я, оцепеневши, как камень.
        Это головы человеческие плывут вереницей, причем не как попало плывут, а так, словно крепко сидят на невидимых туловищах - только нет под ними ничего, кроме прозрачнейшей воды. Стоймя плывут. Крови в воде ни капли. И это - наши головы. Первая - товарищ Лю, в очках, глаза открыты, лицо невозмутимое, как у того, что стоит слева от меня, не скажешь, чтобы особенно бледное. Нормального цвета лицо, как у живого. Следом - я! Я самый. Только без фуражки. За мной - Алиханов с Чибисом, опять-таки без головных уборов. Глаза у всех открыты, лица спокойные, никаких там гримас, застывшие…
        Мы стоим, как четыре монумента, не в силах шелохнуться, в полном молчании - а они медленно-медленно проплывают мимо, тишина стоит невероятная, птиц не слышно, и нет ни удивления, ни страха, только чувствую я, холодный пот по спине ползет так, словно мне из фляжки за шиворот воду льют…
        Проплыли они медленной вереницей. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мы вышли из оцепенения. Стою я, в коленках противная слабость, гимнастерка к спине липнет - но по-прежнему ни удивления, ни страха. Одно ворочается в голове: так не бывает. Тупо так ворочается, вяло.
        Посмотрел я на своих - стоят, орелики, ни живы ни мертвы. Чибис слюни на подбородок пустил, глаза ошалелые. Да и товарищ Лю челюсть отвесил, что неудивительно.
        Оклемавшись самую малость, я спросил:
        - Что видели?
        - Г-головы плыли… - заикаясь, чего за ним отроду не водилось, отвечает Алиханов. - Н-наши… Все четыре…
        Чибис молчит, только головой кивает меленько-меленько. Меня окончательно отпустило, голова стала ясная, трезвые мысли появились - но лучше бы не появлялись. Мысли такие: четырем сразу одно и то же привидеться не может. Следовательно, это было. Хотя быть такому не полагается.
        - Товарищ Лю, - сказал я. - Что скажете? Как человек, знакомый с местными условиями?
        Китаец задрал голову, будто норовистый жеребец, губы в ниточку. Изо вcex cил пытается придать себе этакую гордую невозмутимость - но я-то вижу, что и его цыганский пот прошиб не хуже нашего…
        - Были разные дурацкие разговоры, - отвечает он наконец. - Но образованный человек таким сказкам верить не должен. Только темные, суеверные крестьяне могут… Я коммунист…
        Удивил в самое сердце! Мы тоже поголовно с партбилетами. И что?
        Я ему говорю этаким нейтральным тоном:
        - Но вы же видели… Все мы видели…
        Он молчит, лицо презлющее, глазки сузились вовсе уж в щелочки. Так ничего не сказал, вытащил маузер из кобуры и первым пошел вброд с таким видом, словно с того берега по нему должны вот-вот резануть из пулемета. Крепкий парнишечка, с характером, с таким, пожалуй, можно и в разведку…
        С километр мы прошли, держа оружие на изготовку, без всяких происшествий и дурных чудес. Потом увидели…
        Справа, совсем недалеко от тропинки, торчит обломанная сосенка, толщиной с бутылочное горлышко и высотой человеку по грудь. Верхушки не видно, один кол остался - и на этом колу торчит зеленая пограничная фуражка, довольно новенькая, не траченная непогодой. Не висит, а медленно вертится вокруг своей оси - неторопливо, я бы сказал, лениво как-то, равномерно, словно секундная стрелка, но, пожалуй, раза в три медленнее.
        Сам не знаю, отчего так получилось, но на сей раз - ни ошеломления, ни даже удивления. Фуражка. Вертится себе. По сравнению с нашими собственными головами, проплывшими по течению, - сущая безделица, если подумать…
        Это что же получается, думаю, мы тут не первые? Определенно, тут до нас уже проходили… а вот вернулись ли?
        Пересохло у меня во рту. Глотнул из фляжки как следует - мало помогло. Спрашиваю у товарища Лю:
        - Что там за человек, в избушке?
        - Не знаю, - говорит он. - Теперь даже и не знаю… Болтали всякое… - И вдруг как вскрикнет: - Вперед, товарищи! Нельзя поддаваться этой… этому…
        Сбился, пробормотал что-то по-китайски - такое впечатление, что выругался, - и зашагал вперед с «маузером» в опущенной руке, чуть ли не парадным шагом. Что тут поделаешь? Двинулись следом, с оружием на изготовку - хотя уже ясно: с этим автоматом не повоюешь. Настроение у меня не то чтобы мрачное - попросту накрыло нечто вроде тупого равнодушия. Иду и думаю: ну вот тут нам всем и конец. Но ни страха, ни сожаления, ни даже досады - все чувства отсекло.
        Вышли мы к ложбинке. По дну бежит ручей, совсем уж узенький, кошка перепрыгнет. У ручья - домик. Небольшой такой, с крылечком в две ступеньки, с одним-единственным окошечком в каждой стене, построен из потемневших досок, сразу видно, давно. Крыша из дранки, тоже изрядно потемневшей. Доски выглядят аккуратно, одна в одну, похоже, еще и тесаные. Дранка уложена так, что ни единой прорехи не образовалось. Строили, по всему видно, на совесть, немало лет прошло, но все целехонько, и как-то не выглядит домишко заброшенным и опустевшим. Должен там кто-то жить, такой у него вид…
        И вот здесь как рукой сняло все посторонние мысли и чувства. Включилось все прежнее, будто выключателем щелкнули. Прикидываю холодно и рассудочно: в окошечки эти взрослый человек не протиснется, ребенок малолетний разве что. Перебежками от той вон сосны, от дерева к дереву, можно незаметно зайти с тыла… В другой ситуации не помешало бы гранату засандалить в окно, а уж потом входить, но приказ у нас недвусмысленный: брать живым. Домишко крохотный, одна-единственная граната все внутри разнесет и всех…
        И пошли вы куда подальше, головы с фуражками! Изо всех сил я цепляюсь за свой прежний мир, знакомый и привычный, без всякой чертовщины…
        Рванул Алиханов дверь - и ворвались мы внутрь, а в двух незастекленных окошечках объявились Чибис с товарищем Лю, с оружием на изготовку. Точно, одна-единственная комнатка. Очаг, какие мы уже видели, в нем, над золой, стоит закопченный котел на треноге. Пара сундуков хорошей выделки, шкафчик резной, столик низенький, ниже колена, сидеть за ним можно только на корточках, по-китайски. Циновки вокруг. Бедно, но уютно. Смотрю я на все это и думаю: это ж за сколько километров пришлось переть и доски тесаные, и дранку, мебелишку, настоящим столяром смастеренную? Тут одному ни за что не управишься при всем китайском трудолюбии…
        Но все это мне пришло в голову потом, а тогда я первым делом кинулся к человеку, что лежал в углу. Не связан, лежит на спине, руки вдоль тела вытянул. И определенно живой - бормочет что-то. Здоровенный такой парняга с пограничными погонами, без головного убора, старшина, лет на несколько меня старше. Конопатый такой. Ранений на нем не видно, глаза открыты, целехонек, но словно бы не в себе - уставился в потолок, бормочет и бормочет, причем чрезвычайно похоже, что не просто бормочет, а скорее уж мурлычет себе под нос песенку. Я даже мотив узнаю без труда: «мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…» Чисто так выводит, ничуть не фальшивя. Певун, мать его. Концертный зал ему тут, дом культуры…
        Спиртным от него не пахнет, но мужик явно не в себе. Потряс я его, позвал громко, по щекам похлопал, потом без церемоний влепил затрещину - никакого толку. Лежит, таращится в потолок, выводит: «в эту ночь решили самураи перейти границу у реки…» Шаляпин хренов…
        Встал я, осмотрелся внимательнее. Вижу - на столе бутылка, запечатанная сургучом. Этикетка с иероглифами, содержимое бесцветное, как вода или водка, и тут же четыре пузатых стопочки, скорее всего, медные: начищенные, аж посверкивают. Четыре. Как для нас приготовлено, четверых: угощайтесь, гости дорогие…
        Угощаться мы, конечно, не стали. Устроили обыск - благо на это потребовалось совсем немного времени. Шкафчик пустой, сундуки пустые, но там ни пылинки, словно все содержимое выгребли совсем недавно.
        - Товарищ Лю, - сказал я. - А ведь он, похоже, ушел. Никаких вещичек, хотя они должны тут быть. И зола в очаге еще самую чуточку теплая, будто его утром разжигали… Ушел…
        Товарищ Лю развернулся - и как наподдаст ногой по столику! Столик улетел к стене, стопочки раскатились, бутылка разбилась - точно, водка, вон как ею, родимой, потянуло. Ладно, пусть человек душу отведет, я его понимаю, самому хочется этот домишко спалить к чертям собачьим… Принял я решение возвращаться. Поскольку есть уверенность, что хозяин, прихватив вещички, отсюда сбежал. Товарищ Лю не возражал.
        Посмотрели мы на старшину и малость пригорюнились: переть на себе этого лося несколько километров - удовольствие ниже среднего. Ни носилок, ни волокуши не смастерить - у нас ни гвоздей, ни веревок, ни инструмента. И распорядился я, недолго думая, будто что-то подтолкнуло:
        - Ребята, а попробуйте-ка его на ноги поставить.
        Алиханов с Чибисом его, кряхтя, подняли - стоит на ногах, даже пошатываясь. И песенку мурлычет с тем же отсутствующим видом, словно нас не замечает вовсе. Проверил я его кобуру - «TT» с полной обоймой и патроном в стволе. Не стрелял ни разу, дуло нагаром не пахнет.
        Послал я ребят осмотреться в лесу вокруг дома - только они не обнаружили ровным счетом ничего. Ну, уходим. Делать нам здесь больше абсолютно нечего. Подтолкнули старшину - зашагал, как кукла. Если бы не схватили вовремя за шиворот, так бы и впечатался лбом в стену. Кое-как мы его повернули, направили в дверь, поддержали на крылечке, иначе непременно бы ляпнулся со ступенек. И зашагали в обратный путь.
        Со старшиной особых хлопот не было. Главное, вовремя его повернуть в нужную сторону, а идет он сам, браво топает. И поет уже явственно охрипшим голосом - долго, должно быть, так пел, глотку сорвал…
        Фуражка уже не вертелась на поломанном стволике, а валялась возле него донышком вверх, будто вот так вот и лежала с самого начала. Надо бы ее поднять - по размеру вроде бы как раз старшине подходила, явно его - но как-то не хотелось мне к ней прикасаться. Речушку мы миновали, не увидев ничего необычного, никакой такой чертовщины. И чем дальше от нее уходили, тем спокойней у меня становилось на душе. Иду и думаю: а ведь он, скотина такая, пожалуй что, подшутил над нами напоследок. Возьмись он за нас всерьез, уж и не знаю, что было бы, только, судя по нашему очумелому певуну, ничего хорошего. Тоже валялись бы по углам, как дрова, пели куплеты из оперетты. А то и что похуже…
        Вышли. Смотрю я: здравствуйте вам! Возле нашего «газика» стоит полуторка, а рядом с ней торчат погранцы, молчат, смотрят на нас настороженно. Только когда мы подошли вплотную, кинулись они к своему, трясут его, по имени называют - а он сквозь них таращится и мурлычет себе, как нанятый.
        Подходит ко мне капитан - тот самый, якобы артиллерист. Только теперь он, несомненно, в своем истинном облике: звание то же самое, но погоны и фуражка пограничные, Красная Звезда на груди, «Отвага», «XX лет РККА», наградной знак НКВД, какой-то монгольский орден… С ходу спрашивает:
        - А где второй? Их двое было…
        - Понятия не имею, - сказал я. - В лесу возле дома мы никого при беглом осмотре не нашли. А прочесывать лес - не с моими силами. Старшину в доме нашли таким вот - ну, и привели. Из рук в руки, извольте.
        - А китаец?
        - Китаец, такое впечатление, собрал вещички и подался восвояси, - сказал я. - Вот товарищ Лю не даст соврать. Будь он дома, мы, очень даже может быть, там бы и остались…
        - Может… - говорит он задумчиво.
        Смотрю я на него, на погранцов, столпившихся вокруг старшины, - и понемногу у меня в голове начинают складываться кое-какие соображения. Вот он что с нами сыграл… И забрала меня злость. В конце-то концов, прикидываю я, он, хотя и старший по званию, но никакое мне не начальство. Разные у нас ведомства, и подчинение разное, я в армии, а он - пограничные войска НКВД…
        Сказал я, глядя ему в глаза:
        - Ну ты и жох, капитан! Красиво сыграл втемную. Разведка боем, стало быть?
        Он и бровью не повел. Спросил только:
        - Видели что-нибудь… интересное?
        - Видели, - ответил я. - Такое видели, чего и быть не должно…
        - Вот и не лезь в бутылку, - сказал он словно бы устало. - Не первый год в армии. Езжай докладывай.
        Перед тем как повернуться кругом, я ему все же козырнул. Он ответил. Сели мы, и рванул Чибис так, словно за нами «мессер» гнался. По дороге злость у меня повыветрилась. Ну конечно, капитан устроил форменную разведку боем в нашем лице. Когда те двое, которых он послал, не вернулись, старшина-певун и кто-то с ним еще, он и устроил так, что послали нас. Но если подумать… Не он это понятие придумал - разведка боем. На войне это случалось нередко: посылают подразделение с одной-единственной задачей - вызвать на себя огонь противника, вскрыть его систему обороны, огневые точки… И тут уж злиться или обижаться не приходится: война…
        Вернулись мы в штаб. Вызвали меня к капитану - одного. Он, ни о чем не расспрашивая, сказал:
        - Садись и пиши. Все, что видел. Абсолютно все, понял?
        - Товарищ капитан, - сказал я. - А если я видел такое, чего и быть не должно? Самую натуральную чертовщину?
        Он поморщился:
        - У тебя что, слух отшибло, я же сказал: пиши обо всем, что видел. Как бы оно ни называлось. Самым подробным образом. Тебя что, учить надо? Иди в соседнюю комнату, там все есть.
        Ну, если такой приказ… Пошел я в соседнюю комнату и написал все, как было. И про плывущие наши головы, и про вертевшуюся фуражку, и про старшину-певуна. Когда принес, капитан бегло прочитал и сказал:
        - Молодец. А теперь забудь начисто все, что было. Потому что ничего не было. И никуда ты не ездил, а провел весь день в расположении. И никакого товарища Лю, никакого капитана ты знать не знаешь. Усек?
        - Так точно, - сказал я. - Разрешите идти?
        Он разрешил. Я и пошел. Товарищ Лю куда-то пропал, и никогда больше я его не видел. Алиханова и Чибиса капитан вызывал по одному - и, поскольку мы меж собой больше словечком об этом не заикнулись, они, несомненно, получили тот же приказ.
        Такая вот история…



        Харя

        Получилось так, что я в азарте вырвался вперед, оторвался от основных сил со своими шестью танками. Японцев впереди не было, местность оказалась сложная, пересеченная, и полк продвигался не всей массой, а словно бы разбившись на отдельные группы. Кто-то попал на сложный ландшафт и двигался крайне медленно, кому-то повезло больше, как мне: угодили на относительно ровное место, прибавили ходу, а там и вышли на равнину. На картах она значилась: равнина с кучей невысоких сопок, а за сопками, километрах в десяти, должна быть река.
        Штаб такой вариант предусматривал, учитывая местность. Поэтому заранее был отдан приказ: если кто-то вырвется вперед, с наступлением темноты прекратить движение и при отсутствии противника оставаться на месте до рассвета. Ну, а в случае встречи с противником действовать по обстановке, в зависимости от его численности и вооружения. С рассветом продолжать движение, остановиться у реки.
        Вот такие приказы толковому офицеру, я вам сразу скажу, нравятся. Нет каких-то конкретных указаний, за невыполнение которых можно получить чувствительный втык. Слишком многое предоставлено твоей собственной инициативе, и не будет строгого спроса, и никто не скажет, что ты поступил неправильно. Заранее известно, что начальственный гнев над тобой не висит.
        Я остановил танки у самых предгорий, не выходя на равнину. Возле того распадка, откуда мы вышли, так, чтобы при необходимости по нему же и отступить. Петлять меж этими сопками в сумерках как-то не хотелось: очень уж удобное место для засады. Втянешься меж сопок - и как начнут тебя гвоздить с двух сторон со всем усердием… Если уж японец принял бой, кусаться будет серьезно.
        Еще до темноты мы с ротным успели примериться к местности впереди. Справа и слева сопки не то чтобы понатыканы густо, как патроны в обойме, - но двигаться пришлось бы не в самых хороших условиях, по склонам, с изрядным креном. А вот прямо перед нами, видно и невооруженным глазом, и в бинокль, сопочки друг от друга отстоят далеко, и продвигаться по ровному можно чуть ли не до самой реки. Карта подтверждает. Так что командиры танков получили четкие указания касательно завтрашнего маршрута. Конечно, если только нам завтра не попадутся превосходящие силы противника.
        Разведку я по темноте посылать не стал. Во-первых, мои ребята, хоть и обстрелянные, но все же не разведчики, даже если предположить, что им вдруг посчастливится взять пленного - пусть даже генерала, - допросить мы его не сможем, поскольку японского у нас никто не знает. Во-вторых, людей у меня мало, а равнина обширная, многие сопки поросли лесом. Все до одной их не обшаришь, и пытаться нечего. Если там нет линии обороны, нет окопов, если японцы просто-напросто засели на сопках и сидят, притаившись, наши их могут и не найти. Какая уж тут разведка…
        Выставил я часовых, а остальным велел спать. Самому как-то не спалось: хотя начальственный гнев, как уже говорилось, над головой не висит, но в сложившихся условиях ответственность за людей и технику лежит исключительно на мне. Японец - та еще сволочь, может и бесшумно, змеей, подползти с ножиком в зубах, и под танк броситься в обнимку с миной. Кое-чего мы уже насмотрелись… Расстрелял патроны - и белый платок на штык. Подбегают к нему - а он гранату под ноги… Серьезный народ, и хорошие солдаты.
        Прохаживался я возле головного танка, своего. Люки открыты, слышно, как кто-то внутри задает храпака. Тишина, прохлада, звезды высыпали, на равнине ни огонька, ни звука, ни движения.
        И вот тут оно объявилось. Только что ничего не было - и вдруг там, впереди, меж сопками, над тем самым местом, куда мы собирались двинуться утром, повисло нечто такое… Оскаленная харя совершенно исполинских размеров - не знаю, как это объяснить, но почему-то сразу определялось, что она именно что висит меж сопками, на некоторой высоте.
        Не человеческая харя и не звериная. Что-то вроде жутких монгольских масок, которые я гораздо позже видел в кино, красная, вся какая-то складчатая, на лбу два черных рога, уши острые, пасть разинута, в пасти кривые редкие клыки, белые, как сахар. Нос крючком, ноздри такой формы, какой у человека не бывает, вверх выворочены.
        И эта харя - живая. С мимикой. Поводит глазами - пронзительно желтые, зрачок не круглый, как у человека, и не вертикальный, как у кошки, а словно бы ромбом с очень закругленными углами. И кажется порой, что смотрим мы друг другу в глаза. Пасть то закроется, то приоткроется, выскакивает язык - длиннющий, ярко-алый, выписывает кренделя.
        В первый момент у меня ноги в землю вросли. Стою, пытаюсь сообразить, что это за чудо. Привиделось? Нет, отвернулся, помотал головой, проморгался, даже глаза протер, а когда посмотрел вновь - никуда она не делась, висит меж сопками, легонько гримасничает, щерится. Жуткое зрелище. Грандиозное.
        Подозвал я часового, показал прямо на нее:
        - Видишь там что-нибудь?
        - Да ничего там нет, товарищ майор, - говорит Митрохин. - Ни малейшего шевеления. А что такое?
        - Да так, показалось что-то, - сказал я. - Вроде бы перебегал кто… Посматривай.
        Он вернулся на пост, а я стою, смотрю на эту диковинную харю - нет, никуда она не делась, висит, чуточку гримасничая, виртуозя языком… И я ее вижу, а Митрохин - нет. Нет у меня отчего-то ни удивления, ни тем более испуга, рассуждаю трезво: а не сошел ли я вдруг с ума?
        Отвернулся - танки стоят. Повернулся - висит харя, яркая, разноцветная. Как-то странно я умом тронулся - не считая этой поганой рожи, все остальное в точности, как прежде…
        Тут подходит ротный. Спрашиваю:
        - Что не спишь?
        - Да как-то на душе тяжело, - отвечает он. - Давит…
        Вот это мне крайне не понравилось. Случалось несколько раз сталкиваться. То «давит» человека, то дурное у него предчувствие - и кончается это всегда плохо, когда для него самого, когда, что печальнее, еще и для других - ну, скажем, отдал неправильную команду, вообще лопухнулся. Некоторые в это не особенно верят, но у меня были случаи…
        Отошел я за головной танк. Рожа как висела, так и висит, только теперь ее ствол танкового орудия перекрывает частично. Я не большой спец по галлюцинациям, откуда мне, но вроде бы не должно так быть. Галлюцинация - это то, что у тебя в голове…
        Короче говоря, до утра я кое-как дотерпел - ложился подремать, иногда таращился на рожу - а она висела себе как ни в чем не бывало, порой гримасничала.
        К рассвету удалось установить радиосвязь с нашим авангардом, который шел за мной, оказалось, где-то в километре. Приказ мне подтвердили прежний. И отдал я команду: на удобную ложбину наплевать, двум взводам обиходить ее по сторонам, по самым что есть неудобьям.
        И вот тут оно началось! Слева, на вершине сопки, замаячили фигуры, несутся, как на спартакиаде, волокут что-то. Артиллерийский выстрел в нашу сторону - но далеко левее легло. Ну, тут уж и мы по ним дали от души. А минут через пятнадцать выкатился на полной скорости наш авангард, поддержал огнем и маневром.
        Мы их расчесали. Было их там около роты, с четырьмя пушками и минерами-смертниками. Позицию они себе выбрали отличную: стоило нам втянуться в ложбинку меж сопками, получили бы по полной. Ну, а так им пришлось срочно перегруппироваться: менять позиции расчетам, переигрывать все. В такой ситуации особенно и не напобеждаешься малыми силами, если нет внезапности.
        Что это была за рожа, почему она там оказалась, я и думать не хочу. Не мое это - и точка. Дурная мистика. Вот только сдается мне, к японцам эта рожа относилась без всякой любви, совсем наоборот, иначе не выказала бы нам засаду…



        Прекрасная Катарина

        Вы читали Богомолова «Август сорок четвертого»? Ага… Так вот, у него там приведена подлинная прибаутка, кружившая среди армейцев. «Чем особисты отличаются от медведя? Тем, что медведь дрыхнет только зимой, а особисты круглый год».
        Поганая и несправедливая присказка, могу вас заверить. Но она и в самом деле имела большое распространение. Чисто по-человечески, конечно, обидно, но что тут сделаешь… Понимаете, все держалось в строжайшей секретности, сопровождавшей абсолютно все операции СМЕРШа. Мы просто-напросто не могли выпускать наружу ничего. Армейским в этом отношении в сто раз легче, у них не жизнь, а малина: о взятых городах, подбитых танках, сбитых самолетах и пленных немцах моментально доводится до всеобщего сведения, причем, что уж там, порой с приписками… Но мы-то, мы-то не имели права не то что посторонним, а порой и ребятам из своего же управления ни словечком обмолвиться о взятых диверсантах и шпионах, тем более о радиоиграх и прочих комбинациях. Наших пленных и наших трофеев сплошь и рядом никто не видел, кроме нас самих. Отсюда всё…
        За войну случалось немало опасных дел. Но вот чего никогда не испытывал, так это страха. Страх меня достал уже после подписания капитуляции, где-то в середине мая, не так уж далеко от Берлина…
        Мое начальство по армейскому управлению включило меня в спецгруппу. По сути, мы трое были чем-то вроде простых квартирьеров - но это определение употребляется, когда речь идет о тех, кто занят размещением обычных воинских частей. А мы были квартирьерами для маршала, для командующего фронтом. Война кончилась, но неизвестно было пока что, когда расформируют штабы фронтов и куда переведут командующих фронтами. Следовательно, нужно было обеспечить командующих постоянными резиденциями, сами понимаете, не крестьянскими избами - хотя крестьянские избы в Германии, что уж там, и на крестьянские избы не похожи…
        Это в наступлении, в движении, даже маршал сплошь и рядом расположится на постой в какой-нибудь халупе, потому что на сто верст вокруг ничего другого нет. Но уж когда речь идет о постоянном жительстве, да еще в Германии - тут, сами понимаете, положено подыскать что-то соответствующее званию. Для приема иностранных военачальников и прочих серьезных мероприятий.
        Как обычно поступали в таких случаях, мест под будущую резиденцию было намечено несколько. Сколько именно и где, нам знать и не полагалось, как и другим о нас. Каждый знает только свой объект.
        В общем, небольшой старинный городок, совершенно незатронутый военными действиями. Кто-то до нас - до нас, естественно, не считали нужным доводить, кто - подыскал подходящий дом, не огромный дворец, конечно, их там и не было, но и не просто особнячок зажиточного фрица. Как говорят поляки, палацик. Палац - это дворец, ну, а палацик, соответственно… А, вы знаете польский? Тогда и объяснять ничего не нужно - сбережем время.
        Для нас дом считался «объектом номер три» - что позволяет думать: для маршала были намечены как минимум три резиденции, а может, и больше, но кто бы знал…
        Задача перед нами, собственно говоря, стояла довольно простая, прозаичная: несколько дней, пока окончательно не определится с выбором объекта, побыть сторожами. Впрочем, не так уж и просто…
        Старшим группы назначили меня. В моем подчинении были старлей из нашего управления - пусть будет Петров - и старлей из охраны маршала. Интересный старлей, кстати, назовем его Сидоров. Мне по дружбе шепнули знающие люди из числа закадычных приятелей, что старлей, хотя и обмундирован пехотным офицером, на самом деле наш, причем не из армейского управления и даже не из фронтового, а из столицы, непосредственного московского подчинения. Ну, полагалось так, знаете ли, в охране маршалов и больших генералов и так хватало. Не зря же именно его отрядили в нашу группу. Я бы не удивился, окажись он на самом деле не старлеем, а постарше даже по званию меня, в ту пору капитана. Хватало прецедентов…
        Выделили мне два взвода из войск НКВД и троих порученцев с машиной и двумя мотоциклами. Задача, с одной стороны, как я уже говорил, была простая, а вот с другой… Следовало скрупулезнейшим образом соблюсти несколько условий. В доме обитаем только мы трое, попеременно неся ночное дежурство (что и меня касалось). Все остальные, даже наши ординарцы, порученцы в офицерских званиях и те два взвода вместе со всеми офицерами, живут в палатках в парке. Обязанность - сохранять и дом, и парк в совершеннейшем порядке, в точности так, как обстояло при немецком владельце. Упаси боже хотя бы веточку в парке обломать, не говоря уж о том, чтобы кучку под кустом наложить - сортир оборудовали в отдалении, за пределами парка, на задах, и весь личный состав был настрого, на три раза предупрежден: вздумай кто хотя бы по-малому оправиться на территории усадьбы (так проще будет называть, по-русски) или просто зайти в дом - огребет на всю катушку. Даже офицеры, если у них к кому-то из нас возникло бы неотложное дело, обязаны были не заходить дальше прихожей, где посменно дежурили наши ординарцы. Нам троим гораздо больше
повезло в смысле комфорта: в доме исправно работало и электричество, и канализация. В окр?ге должны были, кроме маршала, разместиться немало генералов и больших штабов, так что местную электростанцию наше инженерное подразделение холило, как лялечку, а комендант города озаботился, чтобы канализация работала исправнейше, первым делом разыскал немцев из соответствующего хозяйства и приставил к делу, присовокупив к ним и наших в немалом количестве для надзора и контроля.
        Жить нам троим предстояло как фон-баронам: каждому в отдельной комнате. Правда, не в господских покоях, а в комнатах для прислуги, в западном крыле - но эти комнаты для прислуги, между нами говоря, на наш тогдашний взгляд да и теперешний, пожалуй, были не хуже гостиничного номера люкс. Прежний хозяин свою обслугу держал не в каморках на чердаке…
        Точно так же и у нас был строжайший наказ: боже упаси паркет поцарапать, портьеру папиросой прожечь и все такое прочее.
        Ни малейшего ущерба внутренней обстановке. «Представьте, орлы, и что вас на недельку в Эрмитаже поселили, - фыркнул майор, когда отправлял нас. - Вот и ведите себя соответственно, чтобы ежа в задницу не схлопотать…»
        И уж тем более настрого он предупреди: упаси боже что-нибудь оттуда спереть, хоть наперсток…
        Ну, ничего по-настоящему ценного, вроде золотых портсигаров, столового серебра или каких-нибудь фамильных драгоценностей, там уже не было. Как мне рассказали на подробном инструктаже, хозяин смылся на запад, к американцам, еще в середине апреля, так что время собраться обстоятельно у него было. Как показали отысканные нашими свидетели из немцев, сам он с семейством уехал на двух легковых машинах, а следом шел трехосный грузовик, набитый под завязку. Собрал не только золото-серебро-камушки, но и немало картин, видимо, особенно дорогих, ну, и прочее ценное барахло, порой непонятно даже, какое: мы там нашли кучу пустых вроде как постаментов, каменных, изящных таких деревянных подставок, на которых явно прежде что-то стояло, то ли вазы, то ли статуэтки, немало пустых витрин наподобие музейных. И большую часть одежды прихватил. Кто он был, я так и не знаю, но персона, надо полагать, влиятельная, если в эти последние недели военного краха и разгрома организовал себе немаленький грузовик - и, надо полагать, какие-нибудь спецпропуска. Никаких семейных фотоальбомов мы не нашли - то ли он их прихватил с
собой, то ли выгребла наша команда, которая отсюда изымала все бумаги (но это опять-таки другое подразделение, и в детали нас не посвящали). Однако, по некоторым наблюдениям, после вдумчивого изучения того, что осталось в доме (от скуки мы там все, конечно, очень осторожненько переворошили), я бы сделал вывод, что наш фон-барон - стопроцентный штатский. То ли фабрикант, то ли что-то в этом роде.
        Ну конечно, осталось превеликое множество вещичек малоценных, которые с собой в таких условиях не потащишь: всевозможные безделушки, всякие там фарфоровые статуэточки из дешевых, мелкие бронзовые цацки. Каюсь, каюсь… Несмотря на строжайший приказ, я оттуда все-таки спер маленькую такую бронзовую кошечку величиной со спичечный коробок. Очень тонкая работа, но вещица явно по немецким меркам копеечная. Когда уезжали, сунул за голенище, и обошлось. Знаете, по некоторой молодой лихости характера, ну, и для дочки, она обожала всяких котяток, и фарфоровые у нее были, и резиновые. Предположил, что вряд ли наша команда, осматривая дом, переписала все до одной эти безделушки - что-то не водилось такого…
        Ну, вот, мы прибыли. Солдаты стали разбивать палатки, их офицеры - составлять схему постов, а мы трое первым делом, как инструктировали, пообщались с саперным капитаном - его ребята на три круга, два дня подряд проверяли каждый уголок на предмет мин, замаскированных зарядов и прочих камуфлетов - уж это, как вы понимаете, делалось скрупулезнейшим образом. И мы, и немцы, отступая, сплошь и рядом, если успевали, минировали здания, в которых противник предположительно мог разместить штабы, высших офицеров, вообще использовать для своих нужд…
        У капитана был акт о работах в нескольких экземплярах - где говорилось, что абсолютно ничего он не обнаружил. Мы, как инструктировали, подписали все, один доставили себе. Потом капитан из армейского управления показал нам наши комнаты, кухоньку для прислуги, которой мы могли пользоваться, еще раз наказал коротенько, чтобы мы, елки зеленые, тут и лампочку за три копейки не разбили, иначе весь оставшийся срок службы будем где-нибудь на Камчатке дослуживать. И укатил.
        Все. Теперь ответственность за «объект номер три» целиком и полностью лежала на мне, грешном, и что бы ни случилось, взыскивать будут в первую очередь с меня. Ощущение… Ну, если вы сами такого не переживали, то словами описать и нельзя. Очень сложное ощущение. Очень специфическое.
        Мне предстояло проинспектировать взводы, когда они все закончат, - но это часа через два, так что свободное время образовалось. Сели мы втроем в кухоньке, чего уж там, выпили по стопочке за благополучный ход и успешное завершение операции. А малость подумавши, как русские люди и офицеры, накатили по второй. Не было у меня ни особой тревоги, ни беспокойства: сами мы - не дети малые, зеркала бить не будем и паркет не поцарапаем. (Благо в доме нашлась целая груда удобных домашних шлепанцев, в каковые мы и переобулись. Это, конечно, не по форме, гимнастерки, галифе и шлепанцы, но что поделать, если обстановка требует, еще, не дай бог, и в самом деле царапнешь где сапожищем и заработаешь того самого ежа, уж будьте уверены…) Солдатского баловства (на которое наш брат-славянин был весьма охоч) ожидать, пожалуй что, не приходилось. Никто мне не говорил, но я не сомневался: взводы составлены из старослужащих, с каждым предварительно проведена индивидуальная беседа и, уж конечно, подробно разъяснено насчет ежа… В общем, должно было пройти как по маслу.
        Я в три минуты составил график ночных дежурств: первым - Петров, вторым - Сидоров, ну и последним - я, а там по новой. И осталось одно-единственное, но, без шуток, важное дело: изучение вверенного мне объекта.
        Вот мы втроем и двинулись изучать. Начали с третьего этажа, где сами располагались. Дело шло не без заминочек - хотя хозяин и многое увез, осталась масса интересных вещей. Как ни одергивал подчиненных, чтобы поменьше пялились по сторонам, сам порой засматривался - впервые в жизни я оказался в таком вот роскошном палацике.
        Потом спустились на второй этаж. Там мы ее и нашли. Почти сразу же, в западном крыле, с которого и начали. Выглядело это так: в стене устроена ниша, примерно пара метров в глубину и метра три в ширину, и ниша эта забрана кованой решеткой. Решетка, конечно - не примитивные железные прутья крест-накрест. Нет, стилю особняка она полностью соответствовала: изящные завитушки на манер веток с листьями, ромбы, как бы солнечные круги с лучами Свободного пространства меж ними много - кошка, например, без труда пройдет, а вот человек уже не пролезет. Основательные такие прутья, добротные - с винтовочный ствол толщиной и, судя по всему, не полые, сплошные. Внутренность ниши - и боковые стены, и пол, и потолок - отделаны темным камнем, а посередине, на невысоконьком постаменте, пониже даже, чем в ладонь, - женская статуя.
        Она у меня и сейчас перед глазами, как в тот день. Из розоватого какого-то камня, цветом наподобие зефира. Знаете ведь розовый зефир? Вот примерно такого цвета. Поскольку решетка, как я уже говорил, была не такая уж густая, рассмотреть статую можно было прекрасно: приблизил лицо, как раз достаточно места, - и любуйся.
        А мы именно что залюбовались. То ли молодая женщина, то ли девушка, в полный человеческий рост, примерно метр шестьдесят пять. Работа изумительная, это даже мы сразу поняли. Ну, изумительная работа!
        Стоит она, полностью обнаженная, правую ногу чуть-чуть согнула в коленке и слегка выставила вперед, левой ладошкой этак грациозно прикрыла главное женское достояние, а правую, сложив пальчики щепотью, держит на плече так, словно собирается расстегнуть какую-то застежку. Голову подняла этак гордо, надменно, смотрит в пространство. Такую посадку головы, такой взгляд я сто раз видел у живых красоточек: мол, никого я вокруг не замечаю, я красивая по самое не могу, жду принца… Личико очаровательное, прическа высокая, сложная - и каждая тоненькая прядочка отдельно проработана. И глаза не слепые, как у древнегреческих статуй - зрачки синие, покрыты то ли прекрасно сохранившейся краской, то ли эмалью. Каменная, но как живая. А будь она живая… Фигурка, грудки, бедра идеальных очертаний, личико…
        Будь она живая, ни за что не отлип бы, разве что поленом по голове двинула бы. Но и тогда, наверное, отлежавшись, вновь принялся бы ухаживать. Красавица, аж зубы сводит…
        - Вот это да! - говорит Петров. - Античность!
        Знаток, изволите ли видеть… Услышал там и сям пару умных словечек…
        - Нет, - сказал я. - Никак не похоже.
        Здесь нужно сделать кое-какие пояснения. Я не искусствовед, ни в каких таких соответствующих вузах не обучался. Образование у меня гораздо скромнее: десятилетка, училище войск НКВД, спецкурсы немецкого. Однако воспитание у меня было совсем другое, чем у Петрова. Оба мы с ним москвичи. Но Петров - шпана из Марьиной Рощи, безотцовщина, мать - вагоновожатая, за спиной семь классов и шестимесячные офицерские курсы военного времени. Правда, он был нисколечко не тупой - сообразительный парень, хваткий, немецкий, кстати, более-менее прилично освоил без всяких спецкурсов. Просто… Просто с такой биографией культурки ему, прямо скажем, не хватало. Ну вот что было, то было.
        Со мной обстояло несколько иначе. Я с Арбата. Отец с матерью - учителя, дядя - археолог, кандидат исторических наук. И школа моя была получше, чем у Петрова в его Марьиной Роще. И родители хотели, чтобы я поступил не куда-нибудь, а в МГУ. И библиотека у нас дома была богатая, и родители старались, как сами говорили, «чтобы я вырос культурным человеком».
        Нет, не подумайте, что я был каким-то таким заморышем, который дома безвылазно сидит над книгами. Я был парнишка нормальный, крепкий, Жюль Верна и Майн Рида читал гораздо охотнее, чем те серьезные книги, которые мне родители подсовывали. И без дворовой компании не обошлось, а как же. Я же не на отдельной планете жил, и первое, чего мне хотелось, - это не листать умные книги, а приобрести должный авторитет среди дворовых пацанов. Вполне естественный образ мыслей для любого пацана, я думаю. Так что и драться умел неплохо, и винца мне иногда случалось отхлебнуть, а в десятом классе одна разбитная девчоночка меня невинности лишила, как дюжину пацанов до меня. Одним словом, все у меня в этом плане было нормально, хотя с родителями на этой почве, как легко догадаться, недоразумения случались. Классические были интеллигенты, самую чуточку витавшие в oблаках. Дядя, даром что кандидат наук, меня как раз в этих вопросах защищал, он, несмотря на всю свою ученость, был как-то приземленнее, ближе к жизни, чем к облакам… И выпить был не дурак, и с женой в сорок два года развелся ради своей молодой        Но, как бы там ни было, благодаря таким родителям, домашней библиотеке, неплохой школе и родительской нацеленности на МГУ я все же получил, казенно выражаясь, некоторый культурный багаж. Другое дело, что МГУ накрылось медным тазом: вызвали меня после выпускного в райком комсомола и вручили направление в то самое училище войск НКВД. Как я потом понял, кто-то ко мне присмотрелся как следует и поставил напротив моей фамилии галочку: парень неглупый, развитой, комсомолец, родители, хотя и беспартийные, по анкетным данным безупречны, дядя - член партии, кандидат наук, орденоносец, хотя моральный облик самую чуточку и подпорчен, дед по матери воевал в Гражданскую, на правильной, естественно, стороне. Потом-то я узнал, как именно приглядываются и делают выводы. Ну, и пришлось мне четыре года осваивать и военное дело, и иные премудрости, уже ведомственные. Получил я свои кубари, а через две недели - война…
        К чему я все это рассказываю? К тому, чтобы пояснить, почему я, в отличие от Петрова, с ходу определил, что статуя эта никак не античная. И стиль не тот, и прическа никак не древнегреческая - а вот на репродукциях женских портретов эпохи Возрождения я именно такие не раз и видел… Может быть, конечно, лет ей не четыреста, а не более ста, не настолько уж я в этих нюансах образован - но, безусловно, не античность.
        Однако я промолчал, свои соображения держал при себе - а зачем, собственно, вылезать со своим, понимаете ли, культурным багажом? Вопрос совершенно непринципиальный. Хочет Петров думать, что это античность, - пусть так и будет… Проще надо жить, без лишнего выпендрежа.
        Сидоров посмотрел на него чуточку насмешливо и говорит:
        - Извини, Петров, не тянет она на античность. Прическа, я бы сказал, века шестнадцатого-семнадцатого, да и зрачков античные мастера так не делали. Вообще, стиль не тот…
        Ох, думаю, не прост ты, Сидоров… А впрочем, простого к маршалу и не приставят…
        - А ты что, в этом сечешь? - спросил Петров с любопытством.
        - Немножечко, - ответил Сидоров с мимолетной улыбочкой. - Вообще-то там, надо полагать, все и написано, только не разобрать ничего…
        Мы прекрасно поняли, о чем он: на постаменте прикреплена небольшая табличка, вроде бы бронзовая, но настолько почернела-позеленела, что надписи оттуда, где мы стоим, прочитать нельзя. Странно, подумал я себе. Все, что мы в этом доме прежде видели, начищено было, как корабельная медяшка.
        Тут и Петров говорит:
        - Странно. Куда ни глянь, все блестит, как яйца у кота, а дощечку сто лет не трогали. Какой отсюда следует вывод? Как заделали решетку много лет назад, так больше и не касались…
        Я же говорю: он парень был сообразительный. Действительно, именно такой логический вывод отсюда и следует: очень уж давно заделали намертво.
        - Славяне, - оживился Петров. - А может, она жутко ценная? Какого-нибудь великого мастера? Потому и заделали вглухую, чтобы нечаянно кто-нибудь палец не отбил?
        - Черт его знает, - пожал я плечами. - Будь это кто-то из великих мастеров, хозяин непременно прихватил бы ее с собой. Видите вон те две ниши? Пустые ведь. И на полу следочки от постаментов, более светлые, чем окружающий паркет. Стояли там такие же статуи, несомненно, их-то он забрал. Было у него время упаковать тщательно, чтобы не разбить в дороге…
        - Решетку распиливать - замучаешься… - сказал Петров.
        - Да ну, - ответил я. - Пару хороших слесарей, пару ножовок по металлу - и они тебе эту решетку за час сковырнут. Ну, или за два.
        - Может, не нашел ни слесарей, ни ножовок, - сказал Петров. - Подмели всех слесарей в фольксштурм…
        - Ох, славяне, вы не о том… - сказал вдруг Сидоров. - Что ж я раньше не знал… Подпряг бы саперов, чтобы, очно, сняли эту решетку к чертовой матери. Ну да еще не поздно привезти мастеров…
        И вижу я, что он крайне серьезен. Спросил:
        - А на черта?
        Сидоров ответил - не то что уверенно, а прямо-таки непререкаемо:
        - Если маршал будет жить именно на этом объекте, сразу же прикажет снести решетку. Уж обязательно захочет и статую осмотреть поближе, и прочитать надпись. Такими вещами маршал всегда интересуется, я с ним не первый год, знаю привычки. Это вам не сами знаете кто… который только и знает, что золотишко с камешками по сейфам сгребать…
        Ну, мы прекрасно поняли, о ком он, - не дети малые… А про то, что маршал интересуется искусством, я тоже слышал, и не раз.
        Сидоров говорит этак без выражения:
        - Дело вообще-то нехитрое, и работы самое большее на пару часов… Сто процентов, маршал прикажет снести решетку… Вас тут уже не будет, а мне лишние хлопоты… Все равно нам дней несколько бездельничать…
        И смотрит на меня вроде бы бесстрастно, но цепко. Я сразу понял, куда он клонит. Не такие уж и тонкие намеки. Щекотливая создалась ситуация. С одной стороны, безраздельно командую тут я. С другой… Майор мне ничего прямо про Сидорова не говорил, но, этак ерзая взглядом, предупредил: командовать-то я командую, но обязан, если что, учитывать дельные предложения Сидорова. Если таковые будут, если они будут касаться маршала. Потому что кое в каких делах Сидорову виднее.
        Вспомнил я все это и спросил прямо:
        - Сидоров… Ты имеешь в виду, что мне нужно поискать мастеров и выпилить эту решетку на хрен?
        - Ты старший группы, ты командуешь, - отвечает Сидоров с той же легкой улыбочкой. - Я - твой подчиненный… но ведь предложения могу вносить, а? Было бы здорово, если к приезду маршала этой решетки тут не было бы. Сто процентов, он захочет посмотреть, что там написано…
        И так это простецки в глаза мне смотрит, уж так простецки… Как будто в нашей системе когда-нибудь простаков держали. Как будто я первый год служу. Мысли у меня прыгают лихорадочно. Ну, предположим, плюну я на эту решетку и ничего не стану предпринимать, чтобы ее сковырнуть… Так ведь мало ли что потом этот Сидоров в рапорте напишет. Писать у нас как раз умеют. Особого вреда мне от его бумаги не будет, но все равно, некая зарубочка останется, пятнышко некое. А мое личное дело без зарубочек и без пятнышек. В конце-то концов, что мне стоит? Все равно делать нечего, да и не мне же самому эту решетку пилить… А маршал, точно, захочет надпись глянуть. И главное - никакими инструкциями мне не запрещено эту решетку снести, если аккуратненько. С одной стороны, настрого запрещено даже копеечную лампочку разбить, с другой - дельные предложения Сидорова я обязан учитывать. Вряд ли он ради собственного любопытства все это хочет провернуть. Маршала он и в самом деле знает не первый год. Ну, а в случае чего грамотно отписаться мы тоже умеем, не лаптем щи хлебали…
        Пронеслось все это у меня в голове в какие-то секунды, и я спросил:
        - Значит, полагаешь, маршал непременно прикажет снести решетку, чтобы посмотреть табличку?
        - Полагаю, - твердо ответил Сидоров.
        Ладно, думаю, в случае чего у меня и свидетель этого разговора имеется, вот он, старший лейтенант Петров, с которым у меня очень даже неплохие отношения. Подтвердит, что это было не мое самоуправство, а дельное предложение Сидорова. Подтвердит, в кустики не шмыгнет, должен соображать, что ежа в случае чего будем получать оба…
        - Ладно, - сказал я. - Коли уж ты твердо уверен…
        Дальше было совсем просто. Перед тем как идти инспектировать взвод, я послал порученца на машине в соседний городок, в штаб танкового полка - уж у них-то в ремонтных мастерских хватает мастеров по металлу. Проинструктировал его соответственно: в подробности не вдаваться, намекать на особую важность нашей группы и нашего задания. В конце концов полк - это всего лишь полк, а мы представляем армейское управление СМЕРШа. Свои особисты в полку должны быть, поддержат как пить дать. В конце концов мы у них не танк с боезапасом просим, а всего-то парочку толковых слесарей с ножовками по металлу… Не бог весть какое одолжение.
        Оказалось, рассчитал я все правильно. И порученец был толковый, и у него все прошло без сучка без задоринки: минут через сорок, когда я давно закончил инспектировать внешнюю охрану, он прикатил с двумя ребятами в замасленных комбинезонах и с увесистым ящиком с инструментами. Танкистов я с ходу заставил снять свои прохаря и переобуться в шлепанцы. Они особо не крутили носами и не фыркали: видели, что и мы трое в шлепанцах. Они, конечно, первым делом уставились не на решетку, а на нашу красавицу, языками поцокали. Один спрашивает:
        - Товарищ капитан, к нам домой, в музей, повезете?
        Я говорю:
        - Угадал, сообразительный.
        - И правильно, - говорит он. - Мало, что ли, они у нас пограбили?
        Тут им все как бы стало ясно, решили, что мы - обыкновенная трофейная команда, разве что с уклоном в искусство. И занялись решеткой. Ребята оказались сноровистые и окончили меньше чем за час. На последнем этапе пришлось особенно постараться: мы эту решетку, когда танкист распиливал последние прутья, держали в восемь рук, чтобы, не дай бог, не обрушилась на паркет. Уж тут его так поуродовало бы, что был бы мне не один еж, а целая стая.
        Сразу встал вопрос: куда ее теперь девать? Подвал, я забыл упомянуть, был заперт и опечатан на три печати. Никто нас не посвящал в такие тонкости, но мы-то сразу смекнули, в чем дело: у такого фон-барона просто не могло не быть богатого винного погреба, и вряд ли он его вывез: на его месте вином я бы занимался в последнюю очередь. Вот и обезопасили, в первую очередь от нас, что было со стороны начальства весьма предусмотрительно: уж бутылочку-другую мы непременно оприходовали бы, благо они, как и оставшиеся в доме безделушки, наверняка не сосчитаны по горлышкам, да к тому же там должны и бочки стоять. Я к тому времени видел пару-тройку немецких винных подвалов: непременно должны быть бочки, а уж содержимое бочек, сами понимаете, не проконтролируешь никак.
        Оставлять в доме эту штуковину тоже не стоило: мало ли какие претензии возникнут у начальства? Если уж нам и копеечной лампочки разбить нельзя… Недолго думая, поступили незамысловато: впятером выволокли ее на улицу, а там я позвал солдат и велел отволочь ее за пределы объекта, на зады, к сортиру, да и бросить там. Тяжеленная была, зараза, все руки отмотала.
        Ну по завершении работы я налил «копченым» по полному стакану из нашего НЗ - в армии не всегда стоит на голых приказах выезжать, иногда нужно и по-человечески. Они уехали довольные, а мы втроем принялись убирать металлические опилки, со всем прилежанием и тщанием. Подмели все до крупиночки, ссыпали в кульки из газет, выкинули их в мусорный бак на кухне. Вот теперь можно было, не спеша, изучить табличку. Она так покрылась окисью и чернотой, что пришлось буквально становиться на карачки. Ну, это нетрудно, интересно ведь…
        Буквы оказались не готические - обыкновенный латинский шрифт, выгравированный, сразу видно, хорошим мастером. Буквы раскудрявлены завитушками. Две строчки, которые мне на всю жизнь в память врезались.


        La belle Catarina.
        Karlo Kodarelli. Florentia. A.D. 1604.


        Я моментально перевел в уме. Уточню, как у меня обстояло с языками. Немецкий я, не хвастаясь, знал весьма неплохо, а потом кое-как освоил и разговорный польский: мы шли через Польшу, пришлось работать и там. Других я не знал. Но опять-таки благодаря моим жизненным обстоятельствам и воспитанию… Короче говоря, знал по десятку-другому слов из самых распространенных языков, мог отличить английский текст от французского. А здесь, нечего и гадать, был итальянский. Мой дядя, отлично знавший немецкий и французский, всю жизнь жалел, что у него так и не хватило времени выучить еще и итальянский. Говорил: во-первых, очень красивый язык, мелодичный, певучий, а во-вторых, гораздо легче учиться на нем читать, чем на других западноевропейских: как пишется, так и читается. Польский и то в этом плане сложнее - ну, вы сами знаете.
        Так что никаких особых ребусов: верхняя строчка наверняка означает «Прекрасная Катарина», а внизу - имя скульптора и дата. «Florentia» - это, скорее всего, Флоренция. Вот только о таком скульпторе я никогда не слышал: ну, да ведь я, как очень многие, знал только самых знаменитых вроде Микеланджело. Хотя, если подумать, скульптор должен быть знаменит - очень уж мастерски статуя сработана. А впрочем, неизвестно, как там у них в прежние времена обстояло с критериями мастерства: вполне может оказаться, по тогдашним меркам этот Карло как раз и числился не в генералах, а среди младшего командного состава. Италия как-никак, крайне богатая на людей искусства…
        Я свою версию перевода высказал вслух. Сидоров со мной согласился - а Петров, не пытаясь из себя разыгрывать понимающего, сказал, что нам с горы виднее. Спросил только:
        - А вот «а дэ» - это что?
        Я не успел ответить, Сидоров опередил:
        - Это уже по-латыни. «Анно Домини», то есть «Год Господень». По-нашему - от Рождества Христова.
        Ох, не прост он был, не прост. Петров аж присвистнул:
        - Ишь ты! Цифры-то и я, ха, перевел, только не торопился лезть поперек вас, ученых… Выходит, красотке триста сорок два годочка?
        - Выходит, - сказал я.
        - Умели люди делать… - покрутил он головой.
        Действительно. Теперь, стоя к ней вплотную, видишь, до чего все-таки искусная работа. Я погладил пальцами ее руку - безупречно отшлифовано. Я не специалист по камню, но это, вероятнее всего, был мрамор: статуи ведь высекали в основном из мрамора.
        - Никогда не слышал о таком - Карло Кодарелли, - пожал плечами Сидоров с таким видом, что я, глядя на него, поверил: итальянских скульпторов он наверняка знает в десять раз больше моего.
        - Я тоже, - сказал я.
        - Да и я тоже, - захохотал Петров. - У нас в школе про него не преподавали. И вообще, я из всех скульпторов помню только товарища Шадра. Который - «Булыжник - оружие пролетариата». А знаете что? Я бы ее с удовольствием у себя дома поставил. Хоть в нашей с матерью комнатухе она бы смотрелась странновато, категорически не сочеталась бы.
        - Да я бы тоже, откровенно говоря, - сказал я вполне серьезно. (И Сидоров без улыбки согласно кивнул.) - Только не по нашим погонам трофей, товарищи офицеры. И вообще, «копченый» был абсолютно прав: надо бы ее вывезти к нам в музей, в Третьяковку или в Эрмитаж.
        И еще раз погладил ее по руке повыше локтя: просто приятно было чувствовать под пальцами розовый отшлифованный мрамор. Петров, шпана из Марьиной Рощи, и тут не удержался от выпендрежа:
        - Эх, командир, что-то не умеешь ты толком красивых девок гладить. Будь она живая, я б ее так приголубил…
        И принялся ей грудки наглаживать, смеется и приговаривает:
        - Катарина, говорите? Катенька… Эх, Катюша, была бы ты живая, цены бы тебе не было…
        В армии, сами понимаете, юмор казарменный, да и за войну все мы малость охамели, привыкли к грубым подначкам. Я сказал ему:
        - Тебе, Петров, и карты в руки. Первое ночное дежурство сегодня твое. Устройся возле нее и оглаживай хоть до рассвета… конечно, с перерывами на обходы здания, которые нам предписаны.
        Он даже обиделся, живенько убрал руки:
        - Да ладно тебе, командир, уже и пошутить нельзя. На кой мне ляд каменных оглаживать? У меня и с живыми неплохо обстоит.
        Не врал, кстати, тот еще был бабник, и осечки у него случались редко. За что он в свое время чуть не огреб крупные неприятности: еще в Польше, когда закрутил с одной связисточкой бурный роман с постелькой в финале. Красивая была девушка. На нее положил глаз наш же полковник, из управления, но Петров его опередил. А полковник хотя был он человек в общем не вредный, видимо, закусило крепко, и он в открытую грозил устроить Петрову панихиду с танцами вроде перевода особистом куда-нибудь в батальон, поближе к передовой. И возможности, кстати, у него имелись. Но тут фронт пришел в движение, все сорвались с мест, мы покатили своей дорогой, а связистки - своей, так что для Петрова все обошлось…
        Ну, в конце концов мы оставили прекрасную Катарину в покое - сколько можно возле нее торчать, если рассудить? - и отправились бродить по дому, осматривая все достойное внимания. Все равно делать нам было совершенно нечего, а болтаться по палацику нам майор не запретил. Много там было интересного и диковинного - но это к данной истории отношения не имеет…
        У меня в комнате, как у старшего группы с особой миссией, был установлен полевой телефон, и ровно в одиннадцать ноль-ноль, как предписывалось инструкцией, я доложил майору обстановку. Докладывать, собственно, оказалось и нечего: на объекте полный порядок, происшествий нет. Но, чуть поразмыслив, я все же рассказал про то, как мы убрали решетку, - согласно предложению Сидорова, каковое мне полагалось учитывать.
        Нельзя было не рассказать. Уж лучше я сам, и незамедлительно. Нюансы нашей незаметной миру службы. Я же прекрасно понимал: два взвода с офицерами плюс порученцы с шофером, плюс наши ординарцы - немалая куча народу. И, учитывая ситуацию, среди этой кучи сыщется не один и не два человечка, которым поручено освещать все происходящее на объекте. Это уж как пить дать. Заведено так. Лучше уж я сам доложу, и не откладывая, прежде чем осветители эти свои бумажки напишут. Чтобы не прицепились лишний раз.
        Майор немного помолчал, спросил брюзгливо:
        - Свидетель вашего разговора есть?
        - Конечно, товарищ майор, - сказал я. - Старший лейтенант Петров во все время разговора находился тут же и прекрасно все слышал.
        Он снова помолчал, потом сказал:
        - Ладно, одобряю твои действия. С учетом ситуации… Посматривайте там.
        И повесил трубку. Ну, это же известная обычная приговорка у начальства: поглядывайте там, посматривайте там, ушки на макушке, бдительность не теряйте. Если начальство так разговор с подчиненным заканчивать не будет, оно словно бы и чуточку неполноценное начальство… Да и сам я в схожих обстоятельствах разговор с подчиненными заканчивал той же присказкой. Ну положено так, хотя в уставах и не значится…
        Как мне и предписывалось, я перед отходом ко сну обошел объект, все три этажа. Везде, естественно, тишина и порядок - ну, а чего еще ждать? С выключателями мы уже хорошо ознакомились, и я, проходя этаж за этажом, гасил повсюду люстры и лампы так, чтобы осталось лишь слабенькое освещение на ночь, достаточное, чтобы дежурный мог ориентироваться. Настроение было прекрасное, хорошее настроение, даже озорное - все шло как по маслу - так что на втором этаже я остановился перед Катариной и сказал негромко:
        - Гутен морген, красота. Извини, не знаю, как это будет по-итальянски.
        Ну что вы хотите? Война войной, служба службой, а мне едва двадцать пять стукнуло…
        И по щеке ее похлопал. Катарина, естественно, промолчала, как статуе и полагалось. Я сходил на улицу, проверил там все, что следовало, недочетов не нашел и вернулся в дом. Без особой уставной строгости - но и без фамильярности, конечно - приказал Петрову заступить на ночное дежурство. В конце все же не удержался, сказал:
        - Ты смотри у меня, Катьку не обижай.
        Петров ухмыльнулся:
        - Обидишь ее, как же, когда она каменной ладошкой самое интересное прикрыла…
        - Ладно, - сказал я. - Шутки шутками, а дежурство дежурством. Дрыхнуть где-нибудь в уголке не вздумай. Мне, между прочим, начальством предписано совершать ночные обходы постов - не только в лице тебя, но и внешних.
        Я не стал уточнять, что предписано-то предписано, но с формулировкой: «При необходимости». Что означало: если все вокруг спокойно, мне вовсе не обязательно болтаться по ночам, как привидению, можно дрыхнуть без задних ног.
        - Обижаешь, командир, - сказал Петров. - Не сопливый новобранец, чтобы в уголке дрыхнуть. Благо я не часовой, а ночной дежурный, так что курить мне можно и, пожалуй что, книжки в библиотеке полистать…
        Я фыркнул:
        - Ты что, в одночасье немецкий усвоил настолько, чтобы не только пленных допрашивать, но и ученые книги читать? Судя по виду, книги там именно что ученые…
        - Да я картинки посмотрю, - безмятежно сказал Петров. - Я раскрывал парочку, там картинки есть интересные, старинные…
        - Ладно, - сказал я. - Поглядывай тут…
        Хохотнул в душе над собственными же последними словами - и пошел в свою комнату, заранее потягиваясь.
        Была мысль: а не дерябнуть ли немного перед сном? Я не о своем НЗ - дело в том, что, осматривая комнату, зачем-то заглянул под кровать и обнаружил там две бутылки вина, закупоренные честь честью, со старыми на вид этикетками. В комнате, судя по оставшейся в шкафу одежде, обитал слуга мужского пола. Вот и прихватил, стервец, надо полагать, в суматохе, пару бутылочек из фон-баронских погребов, а потом как-то не сложилось забрать. Думаете, у немцев нет вороватых? Ха! К тому же, насколько я знаю из книг, во всех странах лакеи украдкой барское винцо хлебали, это уж буквально традиция такая…
        Подумал я - и не стал, не хотелось что-то. Совсем скоро оказалось, что я поступил очень правильно, сам того не ведая…
        Заснул я быстро, как всегда, и снилось мне что-то вполне мирное. Дверь в комнату оставил приоткрытой - опять-таки во исполнение инструкций. Черт возьми, для меня и группы такую подробную и обширную инструкцию сочинили, словно нас отправляли Гитлера ловить - тогда, да и гораздо позже, не было еще известно, что с ним случилось, официальных сообщений так и не последовало, только ходили самые разные слухи: то ли с собой покончил, то ли убит, то ли заранее бежал…
        Не знаю, что меня разбудило, - учитывая последующие события, скорее всего, истошный вопль (что вскоре подтвердилось). Глаза я открыл моментально, на войне мы все привыкли просыпаться мгновенно. И два выстрела, один за другим, я услышал, уже практически бодрствуя. Моментально их определил как пистолетные: «ТТ» бабахает характерно и очень громко, особенно в закрытом помещении. Рассуждать тут было совершенно некогда, следовало действовать безотлагательно. А потому я подхватился, вырвал из кобуры пистолет и выскочил за дверь. Из соседней комнаты Сидоров вылетел, босой, как и я, в одном исподнем, но с автоматом на изготовку. Встали бок о бок, прислушались…
        Снаружи, возле дома, судя по звукам, происходил изрядный переполох - ну, не переполох, конечно, там как-никак были не штатские, а обстрелянные бойцы войск НКВД, но все равно суета с шумом стояла изрядная. Прислушался я и отметил, что как-то очень уж хорошо мне слышна вся эта катавасия. Как будто…
        Я ничего не сказал, только мотнул головой, и мы оба вприпрыжку кинулись на второй этаж. Нужно уточнить насчет планировки.
        Дом имел форму вытянутого прямоугольника. С третьего на второй вели две лестницы, по меньшим сторонам прямоугольника. Со второго на первый - одна широкая, посередине, типа парадной. На третьем и на втором в торцах коридора располагались высокие застекленные окна, достаточно широкие, с полукруглым верхом и довольно маленькими квадратиками стекол в деревянных рамах. На первом этаже окна были расположены иначе - но это, в общем, никакого отношения ко всему случившемуся не имеет.
        Так вот, едва мы спустились на второй этаж, сразу увидели, что окно справа, возле нашей лестницы, самым варварским образом изнахрачено: в раме зияет натуральный пролом, видно, как белеет дерево на изломах перекладин. И под окном - ни кусочка стекла, словно пролом был сделан изнутри и направлен наружу.
        Я во весь голос позвал Петрова. Он не откликнулся и не обнаружил себя. Тогда я осторожненько высунул голову в пролом. Там, внизу, было темновато, до рассвета оставалось еще далеко, но горело с дюжину карманных фонариков - и все лучи сходились на одном человеке. Он сидел, опершись спиной о стену, с пистолетом в руке, другой держался за правую ногу и даже не стонал, словно бы подвывал жалобно. Лицо было в крови, но Петрова я узнал…
        И такое было напряжение, что я кинулся наружу, как был, босиком, не озаботившись ни сапоги надеть, ни шлепанцы хотя бы. Сидоров топал за мной. Я добежал, растолкал солдат, рявкнул, чтобы мне объяснили, что тут происходит. Подскочил один из командиров взводов, стал докладывать. Ближайшие к месту часовые услышали сначала истошный вопль в доме (ага, он-то меня и разбудил!), потом раздались два пистолетных выстрела, треск, звон бьющегося стекла - и со второго этажа Петров обрушился. Выломал здоровенный кусок рамы, явно грянувшись в нее всем телом, со всего размаху - а перекладины были солидные, не реечки какие-нибудь, старой работы…
        Прибежал санинструктор с сумкой (он тоже нам был придан), присел на корточки, что-то там потрогал, отчего Петров взвыл благим матом, повернулся ко мне:
        - Перелом, товарищ капитан. Нужно занести в дом…
        Петров, когда это услышал, словно бы осатанел. Такое впечатление, что и про боль забыл. Отпихнул медика так, что тот, не ожидая, полетел кубарем, мотает головой и орет, разбрызгивая с лица кровищу:
        - Только не в дом! Не в дом! Не пойду! Перестреляю всех!
        Вытягивает руку с пистолетом и начинает им водить вправо-влево, целя в окружающих. И беспрестанно орет:
        - Не пойду в дом! Здесь бинтуйте!
        Ну, тут ему не сопляки мобилизованные собрались… Сержант подобрался к нему слева, благо он мало что видел из-за направленных на него фонарей - и вмиг выбил пистолет ногой. Все мы этот прием давно освоили: нужно точнехонько угодить по определенной косточке в запястье, пальцы тогда сами собой разжимаются, и пистолет вылетает. К Петрову кинулись, схватили за руки, он вырывается, кричит, что в дом нельзя… Катавасия.
        Я опомнился, громко отдал распоряжения: чтобы санинструктор сначала быстренько забинтовал голову и руки; по рукам у него тоже кровь текла, а те двое особенно не налегали, просто не давали двинуться, и все. Присел на корточки. Лицо у Петрова было совершенно сумасшедшее, да еще в кровавых ручейках и брызгах - та еще картинка. Ну, видывали и не такое… Я так рявкнул: «Молчать!», что он и правда заткнулся. Кое-какое соображение определенно сохранял.
        - Петров, - сказал я громко и убедительно. - Возьми себя в руки, мать твою! Не пойдешь ты в дом, не пойдешь! В палатку тебя отнесут… Когда я тебя обманывал?
        Он притих. Санинструктор его проворно бинтует, а Петров таращится на меня, губы прыгают - и чувствую я, что от него свежим спиртным попахивает. Ах ты ж, думаю, сукин кот…
        - Что случилось? - спросил я.
        Молчит и головой мотает, как лошадь. Вот тут я уже прикрикнул твердым командирским голосом:
        - Старший лейтенант! Доложите, что случилось!
        Молчит и глаза таращит. Мне стало ясно, что он в шоке и ничегошеньки от него сейчас не добьешься. Да и холодок ночной начал меня, босого и в исподнем, чувствительно пробирать. А потому я распорядился отнести его в палатку и заняться ногой, а сам с Сидоровым вернулся в дом. Сказал ему:
        - Ты осмотрись там, на втором, а я доложу…
        У меня в комнате был установлен полевой телефон, а о таком происшествии следовало доложить немедленно. Майор откликнулся уже через пару минут, и я ему кратенько, сухо, подробно доложил о ЧП. Он меня первым делом обматерил в три загиба и сказал, что срочно выезжает. И бросил трубку. Я быстренько оделся и спустился на второй этаж. Там Сидоров уже зажег повсюду полный свет. Я спросил, что и как. Он в двух словах объяснил и показал.
        Вроде бы не было никакой головоломки. Петров произвел два выстрела, находясь примерно на половине расстояния меж нишей, где стояла Катарина, и окном - вот они, гильзы, к стене откатились. Я их трогать не стал. Сходил посмотреть, куда угодили пули: одна пробила стеклянный квадратик - там была характерная дырка с паутиной трещин, другая застряла в раме. Произвел два выстрела, потом кинулся на раму, проломил ее и ссыпался вниз. С одной стороны, все понятно, с другой - не понятно ничего. С какой стати ему было орать, палить и сигать в окно? Свидетелей нет, кроме прекрасной Катарины, но от нее ж словечка не добьешься, от розово-мраморной…
        - Ладно, Сидоров, - сказал я. - Иди оденься, а то сейчас майор прикатит…
        А сам поднялся в комнату к Петрову, чтобы провести кое-какое расследование. Отняло это совсем немного времени: все улики налицо, долго искать и не пришлось. Под кроватью у него три закупоренные бутылки вина, а четвертая, откупоренная и наполовину выпитая, стоит в уголке у двери. Ну да, тот холуй, что здесь обитал, тоже хозяйским винцом запасся, да так и оставил…
        Одно меня смущало во всей этой картине: в бутылке, судя по этикетке, мозельское, то есть обыкновенное вино, не особенно и крепкого градуса. Понюхал - точно, вино, а не какая-нибудь химия. Оставалось только чесать в затылке: Петров пил, в общем, как все, и градус держал хорошо. Никак не мог с полбутылки столового винца повредиться разумом настолько, чтобы выкинуть все, что выкинул…
        Майор приехал быстро, в дом вошел в полном одиночестве. И, вот смех, не забыл моментально скинуть в прихожей сапоги и переобуться в шлепанцы. Впрочем, мне было не до смеха… Я отрапортовал, как положено, смиренно выслушал матерки, рассказал обо всем, что мною обнаружено. И о бутылке тоже. Майор на меня уставился как солдат на вошь:
        - Дыхни!
        Я дыхнул - и вот когда мысленно порадовался, что перед сном не хлебнул ни глоточка. Иначе был бы не еж, а целый дикобраз, да против шерсти…
        - В палатке я был, - сказал майор. - Спиртным от него, точно, несет… Не то чтобы как из бочки, но несет… Показывай.
        Осмотрел он второй этаж, потом зашел в комнату Петрова, понюхал бутылку, как я давеча. Подумал что-то, уставился на меня совершенно ледяными глазами:
        - Соображения есть?
        - Никаких, товарищ майор, - честно признался я. И твердо добавил: - Товарищ майор, когда он заступал на дежурство, был совершенно трезвым. И если выпил, то только полбутылки вот этого… Может быть, в вине какой-то яд? Дурман?
        - Отдам на анализ, - буркнул майор, прибирая бутылку в карман.
        И начал высказывать все, что он о нас думает, смачно и затейливо. Mнe, сами понимаете, оставалось стоять по стойке «смирно» и слушать. Персонально на Сидорова, стоявшего тут же, он не налегал, но пару раз покосился и в его сторону, не обращаясь прямо - впрочем, я бы сказал, довольно дипломатично. Похоже, мои умозаключения подтверждались, и погоны у Сидорова другие, не те, что я сейчас на нем вижу… Когда он малость выдохся и замолчал, я спросил осторожно:
        - Товарищ майор, какие будут указания?
        - Указания… - проворчал он, чуть поразмыслив. - Продолжайте выполнять задание. Человека вместо этого… я вам добавить не могу. Все кандидатуры утверждались в управлении фронта, и, чтобы ввести нового, нужно начинать канитель сверху донизу… Я, конечно, доложу наверх, но не думаю, чтобы ты подкрепление получил так уж скоро… Справляйтесь вдвоем. Повреждения исправим. И смотри у меня, если что… Потом поговорим. Обстоятельно и хмуро… Вопросы есть?
        Что тут ответишь?
        - Никак нет, - сказал я.
        Он погрозил мне пальцем, развернулся и вышел. Остались мы вдвоем с Сидоровым. Сидоров тоже веселым не выглядел: майорский разнос его не коснулся, но, есть такое подозрение, получит выволочку от своего начальства. Исключительно за то, что присутствовал там, где все произошло. Таковы уж непреложные законы нашей службы, вообще армейского житья-бытья: сплошь и рядом в случае ЧП спускают три шкуры и подшивают в личное дело со всех, кто был причастен к заданию.
        Сидоров что-то не выказывал желания обсуждать происшедшее - да и у меня не было ни малейшего желания. Поэтому я поручил ему продолжать ночное дежурство вместо выбывшего по неизвестной причине Петрова, а сам вернулся к себе и, не раздеваясь, завалился на постель. Не хотел ни о чем думать и гадать, решил вздремнуть, как уж получится после всего - потому что день, чует мое сердце, будет суетливым…
        Да, а Петрова майор сразу с собой увез. Вот не позавидуешь парню - чуток оклемается, и пойдут расспросы… обстоятельные и хмурые.
        Ну, остаток ночи у Сидорова прошел без происшествий, а утречком нагрянул майор - по-моему, он так и не ложился. Привез с собой полный «доджик-три-четверти» мастеров: трое немцев (ухитрился же раскопать где-то в сжатые сроки) и трое наших, в форме. Инструментов куча. И началась у них прямо-таки стахановская работа: вырезают стеклышки, восстанавливают рамы. Сразу видно, мастера: дырку в другой раме заделали и замазали чем-то так, будто ее и не было.
        Майор сначала за ними присматривал, потом, видимо, убедился, что смысла нет. Отозвал меня в уголок и спрашивает:
        - Не знаешь, Петров перед этим крепко пил?
        - Я бы не сказал, - говорю. - Если по правде, то как все, не увлекаясь особенно…
        Майор задумчиво хмурится:
        - Побеседовали… Признался, что эти дни втихушку выпивал крепенько. Ну, а потом та бутылка его, видимо, и сняла с катушек окончательно. Медики говорят, такое бывает.
        - А что же он… - осторожно заикнулся я.
        Майор морщится:
        - Говорит, что ночью из стены вышла белая фигура и пошла прямо на него. Вот он и начал… воевать, вояка хренов…
        Что-то мне все это показалось предельно странным: ну какой нормальный человек в такой ситуации будет сам на себя наговаривать? Выпивал крепенько, белые фигуры из стены… Тут бы следовало что-нибудь побезопаснее для себя придумать. А он…
        - Может, товарищ майор, в бутылке все же был какой-то дурман? - спросил я.
        - Да не было там никакого дурмана, - сказал майор сердито. - Вино как вино. Вины это с тебя, конечно, не снимает, ты свой втык все равно получишь, понимать должен. Невозможно в таком деле вовсе без втыка. Мне вот тоже предстоит… Только этот сукин кот хоть и огребет клизму, от настоящих оргвыводов избавится. Время такое… суетливое.
        Я его прекрасно понял. Огромная машина зашевелилась. В самом скором времени начнут расформировывать штабы фронтов и армий, и у начальства будет куча других забот, так что у Петрова есть шанс проскочить меж жерновов - хотя, конечно, с припачканным личным делом. Ну, можно считать, повезло дураку: чуть пораньше огреб бы на полную…
        - Товарищ майор, - сказал я вдруг первое, что в голову пришло. - А если тут, в доме, кто-то прячется? А по ночам привидение изображает? Дом старинный, тут потайных ходов, очень может быть, немерено. Нас столько инструктировали про вервольфов…
        Инструктировали, точно. Между нами говоря, еще до того, как наши войска вступили в Германию, на самом высоком уровне разрабатывались меры борьбы с немецкими партизанами. Всерьез полагали, что нас тут встретит мощное партизанское движение. Только оказалось все это сплошным пшиком за исключением отдельных инцидентов с упертыми фанатиками. А в общем и целом, не получилось из немца партизана.
        Я думал, майор меня обругает или высмеет. Нет, он отнесся, в общем, серьезно.
        - А черт его знает, - сказал он задумчиво. - Исключать нельзя. Где-то у меня по сводкам подобный случай проходил, еще в Польше… Ладно, надо будет прислать саперов, чтобы они и на этот предмет постарались… Чем черт не шутит… - и закончил своим коронным: - Вы, главное, поглядывайте, вас теперь только двое осталось. А увидишь какую-нибудь белую фигуру… бей на поражение. Ты ведь в привидения не веришь?
        - Никак нет, - сказал я чистую правду.
        - И правильно. Не бывает их…
        В общем, закончили они работу - надо сказать, по высшему классу, не знаешь, так и не заметишь, сколько тут было наломано - и майор с ними уехал. Напоследок, конечно, еще раз наказал бдить.
        Потом к Сидорову какой-то майор приезжал, судя по ухваткам, бывалый. О чем-то с ним говорил, потом позвал меня, порасспросил малость, но без особого напора, так, порядка ради. Не вредный. Но и этот напоследок напомнил обоим о большой ответственности и велел бдить.
        Ну, днем нам бдить было особенно нечего. Так, ради скоротания времени выстукали стены на втором этаже - вдруг да обнаружится пустота, то есть потайной ход. Ничего такого не нашли: то ли ничего подобного не было, то ли специалисты из нас в этом деле аховые, многим мне пришлось заниматься, но тайников в стенах ни разу не искал…
        Вечером я самолично заступил на дежурство. Неуютно как-то я себя чувствовал: один-одинешенек во всем доме, не считая Сидорова, который наверняка дрыхнет. Тишина совершеннейшая, только если встать у окна и прислушаться, слышно, как снаружи патрули ходят. Полумрак, тени по углам…
        Поднялся я на третий этаж, в библиотеку. Библиотека там была роскошная, видно, что кое-где на полках пустые места, вывезли, надо полагать, особенные книги, но в большинстве они стояли нетронутые. Я полистал парочку - действительно, картинки старинные, интересные. Покурил, спустился на второй этаж… и тут меня в семь потов цыганских прошибло.
        Я был где-то на середине лестницы, и ко мне шла она. Катарина. Целеустремленно так шагала в мою сторону, медленнее, чем идет обычный человек, словно бы под водой. И руки она уже не держала по-прежнему, одну у плеча, другую на деликатном местечке - спокойно были опущены. И смотрела прямо на меня. И, вы знаете, улыбалась. До сих пор не пойму, зло или весело - со статуей разве поймешь? Но клыков я у нее никаких не заметил. И вот что мне как-то сразу бросилось в голову: она же тяжеленная, этакая глыба мрамора, должна ступать тяжело, производить нешуточный топот. А от нее шуму было не больше, чем от обычного человека.
        У меня спина вспотела так, что в галифе натекло. Почудиться мне никак не могло - вот она, неспешно придвигается, прямо под лампой оказалась, уставилась синими зенками, улыбается…
        Каюсь, поначалу я схватился за кобуру. Но тут же подумал, что пистолетной пулей мрамор не проймешь, и пытаться нечего. Стою, таращусь на нее, волосы на голове, такое впечатление, дыбом встали…
        И ниша пуста, это я через ее плечо рассмотрел. Вот, значит, так. Вот, значит, что Петров видел…
        Мыслей у меня в голове не было никаких. Одно оцепенение и ошарашенность. А она подошла, остановилась у подножия лестницы, смотрит на меня снизу вверх, синие глаза словно бы чуть светятся, тусклым таким, гнилушечьим светом, подняла руку и с улыбкой меня манит. Совершенно недвусмысленным жестом: мол, иди сюда.
        Ну тут уж черта с два… Мелькнула мысль: а если удавит? Что ей стоит мраморными-то ручками? И концов потом не найдут, а назавтра и Сидорова…
        Вспомнив про Сидорова, я словно бы чуточку опомнился. Прежнее оцепенение исчезло. Катарина медленно стала подниматься по лестнице, совершенно по-человечески придерживаясь рукой за перила, а я… А я развернулся и зайчиком порскнул на третий этаж. Мелькнуло в голове: в беге я тебя, тварь, запросто обставлю… Это Петрова она, похоже, зажала в таком месте, что ему и отступать некуда было, кроме как окно высаживать… А у меня целый этаж за спиной, и лестница еще одна, на той стороне…
        Кинулся я к комнате Сидорова, распахнул дверь и крикнул ему:
        - Вставай!
        Он, надо отдать ему должное, подхватился моментально - и спал одетым, после известных событий, видимо. Я крикнул:
        - Давай в коридор!
        Он, молодца, не задал ни единого вопроса, только подхватил автомат и выскочил за мной. Аккурат в тот самый момент, чтобы увидеть Катарину уже на середине лестницы.
        - Видишь? - спрашиваю.
        А у самого зуб на зуб не попадает.
        - В-вижу, - отвечает он так же ошарашенно.
        И навел было на нее автомат, но тут же опустил - понял, как и я только что, что пуля мрамор не возьмет. А это именно что мрамор, никак нельзя сказать, что она человеком обернулась - абсолютно прежняя, разве что идет по ступенькам неторопливо, улыбается нечеловеческой своей улыбочкой и глаз с нас не сводит. Остановилась на верхней ступеньке, обе руки к нам протянула, манит ладонями - и что у нее на уме - один бог знает. Не за бутылочкой же пришла посидеть и о старинной жизни поговорить. Крутится у меня в голове какой-то рассказ - так там человека именно что статуя задавила…
        Тут Сидоров, к моему превеликому удивлению, начинает ее размашисто крестить и шептать что-то. Только не похоже, чтобы на нее это подействовало: вот уже и ногу на площадку поставила, руки распростерла, будто обнять хочет. Обнимает, ага… Только косточки хрустнут.
        И тут я уже без всякого офицерского достоинства командую:
        - Бежим!
        В голове одно: на улицу бы вырваться, там еще неизвестно как обернется… Припустил что есть мочи в противоположный конец коридора, ко второй лестнице. Сидоров несется за мной, только ногами босыми шлепает, да и у меня давно шлепанцы с ног слетели, и задерживаться, чтобы их напялить, я не стал.
        Мы ее, заразу, опередили. Как-никак двигалась она гораздо медленнее. Когда она едва спустилась до середины лестницы, мы уже были на первом этаже. Кинулись к своим сапогам, буквально запрыгнули в них, словно по сигналу боевой тревоги, оглянулись.
        Катарина, как ни в чем не бывало, спускается по парадной лестнице на первый этаж, подбоченилась, правой рукой все так же манит, с застывшей улыбочкой. То ли показалось, то ли глаза у нее еще ярче сияют, как две синие лампочки. Эге, думаю, она и тут нас достанет за здорово живешь. Остается - на улицу. Там столько народу, что свидетелей у нас будет куча, да и гранаты имеются у каждого. Ну, предположим, граната против мрамора не особенно и подействует, но будет у нас масса свидетелей, что мы не с ума сошли, что не почудилось нам…
        - Сидоров, - говорю я. - Ты на улице не паникуй, ничего такого. Если что, пусть сами увидят…
        - Не учи ученого… - отозвался он.
        И мы вышли на крыльцо. Тщательно захлопнули за собой парадную дверь, высокую, массивную, сошли с крыльца на дорожку, а сами смотрим, не повернется ли ручка. Нет, не шевелится.
        Ближайший часовой, конечно, тут же подошел. Я ему, не давая опомниться:
        - Проверка постов.
        Он ничуть не удивился, был о такой возможности проинструктирован. Я сказал еще:
        - Увидишь посторонних - огонь в воздух.
        Думаю: если что, оба взвода сбегутся, свидетелей будет… И, переглянувшись с Сидоровым, двинулись мы вокруг особняка проверять посты. А сами шагаем, как на иголках: не раздастся ли за спиной автоматная очередь? Уж если она появится на крыльце, часовой не удержится, или уж заорет в крайнем случае…
        Ничего. Тишина. Обошли мы все посты - и, как следовало ожидать, нашли их в полном порядке - перекинулись парой слов с дежурным комвзвода, они тоже поочередно ночью дежурили. По-моему, никто так и не заметил, что мы оба в нешуточном волнении, а если и подметили что, вопросов задавать не стали. Мало ли, по какой причине отцы-командиры малость взвинчены.
        Все сделали, что надлежало, дальше тут отираться вроде как и ни к чему - но не домой же возвращаться, когда там это расхаживает? Сели мы в беседочку неподалеку от главного входа, закурили - а пальчики-то трясутся, как у любого на нашем месте…
        - Понимаешь что-нибудь, Сидоров? - спросил я. - Ты ведь, по некоторым моим наблюдениям, много умных вещей знаешь…
        - Откуда я знаю? - пожал он плечами. - Приходилось мне как-то читать, что иные статуи, и в Италии, и в Германии, по ночам расхаживали вроде нашей, могли и придушить… Только это же не научная литература была - так, легенды, сказки…
        - Выходит, не сказки, - сказал я. - Вот отчего Петров, теперь ясно, пьянкой и прикрылся. Лучше уж «сознаться», что допился до чертиков, чем рассказывать, как статуя ночью ходит. Тут тебе и врачи, и укольчики, и прочие тридцать три удовольствия… За пьянку еще грандиозным втыком отделается, а вот если на него как на психа бумаги писать начнут… Тут уж из армии вылетишь, как дважды два, да еще до того лечить будут со всем усердием… Ну, а нам-то что делать? Иди завтра докладывать? Нас как-никак двое, да если на Петрова нажать…
        - Ага, - сказал Сидоров не без насмешки. - И уговорим мы наше с тобой начальство, чтобы оно на следующую ночь вместе с нами в засаду засело? Плохо верится… Ты когда-нибудь о коллективных галлюцинациях слышал?
        - Ну, не совсем уж темный, - сказал я с тоской. - Краем уха.
        - Вот то-то. И отправят нас прямой дорогой к докторам, а те уж потешатся на всю катушку… Ох, не зря там капитальная решеточка стояла. Знал хозяин, не мог не знать. Может, спускался ночью посмотреть, как она по своей камере ходит, фон-барон клятый.
        Решетку эту, я думаю, и ей не по силам сковырнуть. Ничего, потерпим. По тем же сказкам, всякая нечисть с рассветом угомонится непременно. Когда с Петровым… случилось, она сразу на место, надо полагать, вернулась. Не любит многолюдства, я так думаю.
        - Да похоже, - сказал я. - Ничего, до рассвета недолго, отсидимся, никто вопросов задавать не будет… - И тут меня как током стукнуло: - Что-то мы не о том… А как же маршал?
        - Что? - спросил Сидоров крайне серьезно.
        - А вот то, - сказал я. - Поселится здесь маршал… мало ли куда она ночью забредет, мало ли что у нее на уме…
        - И действительно, - сказал он сквозь зубы. - Рисковать никак нельзя. И докладываться нельзя, за сумасшедших примут… Но днем-то она, как статуе и положено, стоит камень камнем и вряд ли станет сопротивление оказывать… - Тут его как бы осенило: - Вызвать днем солдат, вытащить ее к чертовой матери и сбросить в реку. Недалеко протекает. Только булькнет.
        - Ну, Сидоров… - поморщился я. - А еще в охране маршала который год… Представляешь, сколько народу на нас просигнализируют, и что? Два офицера, которым положено беречь в доме каждую дощечку, вдруг утащили ценную статую и в речке утопили… Приказ наш, конечно, выполнят беспрекословно, но ведь доложат потом. Тут-то мы огребем по самое не могу.
        - Да, что-то я не подумал, - говорит он смущенно. - Действительно, не зер гут… Может, решетку на место приварить?
        - А маршал, как ты сам уверял, ее снять прикажет, чтобы получше рассмотреть…
        - Ну так что же ты предлагаешь?
        - А взрывчаткой, - сказал я решительно. - Взрывчатка - она и мрамор возьмет. Уж тут-то на нас никто и не подумает - мало ли немцы «сюрпризов» оставили, саперы могли и оплошать. Вот как сняли мы решетку, так и привели в действие некий часовой механизм. Взрывчатку, кстати, в мешке принести можно, подо что-нибудь такое замаскировав. Консервы получили на наших солдатиков, доппаек…
        - Ошалел?
        - А ты другое что-нибудь предложи, - сказал я не то чтобы торжествующе - уныло. - Как ни ломаю голову, а другого выхода не вижу.
        Он долго думал, повесив голову, курил одну от другой. Потом, не глядя на меня, говорит:
        - Авантюра, конечно, но что-то я и в самом деле другого выхода не вижу. Мина-ловушка рванула… Мало ли случаев? Ты взрывчатку достать можешь?
        - Честно тебе сказать, не могу, - признался я. - Придется тебе соображалку напрячь. Ты, как-никак - фронтового подчинения, а то и… - посмотрел я на него со значением. - Тебе легче что-нибудь убедительное выдумать. И друзья-приятели у тебя по штабам сидят повыше моих. И потом, Сидоров… Топить я тебя, конечно, не буду, мы с тобой одной веревочкой повязаны. Но между нами, мужиками… Это ж ты ее выпустил, на тебе и вины чуток побольше… Надо бы тебе постараться, твой маршал, как-никак…
        - Наш маршал, - ответил он без выражения.
        - Тем более, - сказал я. - Наш маршал. И, между прочим, не мясник какой-нибудь… Так что ты уж напряги мозги… В одной упряжке катим…
        Он, конечно, выругался, но по нему было видно: правоту мою признает. Хороший все же мужик был. Да и то - одной веревочкой намертво повязаны…
        Поговорили мы до рассвета, что и как. Рассчитали, чтобы не было ни малейших противоречий в показаниях - понимали, что трясти нас обоих будут как спелую грушу. А на рассвете, с превеликой оглядочкой, вернулись в дом. Нашли нашу прекрасную Катарину на прежнем месте, в прежней позе - стоит чертовка так, словно отроду не шевелилась и уж тем более не ходила. Вплотную к ней, все же, подходить поостереглись, кто ее там знает, с какого часа у нее безопасная отключка начинается…
        А потом Сидоров уехал. Не было его часа три. Переволновался я за это время здорово. Хорошо еще, можно было докладываться майору, что никаких ЧП за ночь не произошло - а ведь и в самом деле, не произошло? Никого не задавили, никто дурноматом не орал, не стрелял, из окон не прыгал…
        Вернулся он сразу с тремя мешками. Затаскивал их в дом сам - как заявил нашим офицерам, во исполнение инструкций. Тут же им объявил, что из штаба фронта, учитывая особую важность нашего задания, прислали доппаек, консервированные сосиски и сухую колбасу. Два мешка у него, и точно, были с сосисками и колбасой. А вот в третьем - ящик тола и две противотанковые мины - ну, и вся необходимая мелочь вроде взрывателей и запальных шнуров. Сам он, как выяснилось, в минно-подрывном деле не понимал ничегошеньки - ну, а я в свое время прошел кое-какой инструктаж, особым саперным мастерством похвастаться не мог, но кое-каким азам типа поставить-разминировать меня обучили. И пригодилось пару раз, а теперь особенно…
        - Лишь бы, говорю, Сидоров, по твоим следам не прошли… - сказал я, когда мы приперли мешок на второй этаж.
        - Не пройдут, - улыбнулся он, хоть и бледновато. - Все хорошо замотивировано, и концы в воду. В стороне искать будут, но не там…
        - Твоими бы устами… - проворчал я. - Ну, давай работать?
        - А что тут не работать, когда мы в особняке в совершеннейшем одиночестве? Да и ординарцев из прихожей под благовидным предлогом убрали - дескать, нужно еще раз, как бы потаенно, изучить систему охраны, пошляться там и сям.
        Начали работать. Я и сам крепил толовые шашки, и ему показывал, как крепить. Шнурами и взрывателями занимался уже исключительно сам: в какой последовательности соединить, как сделать, чтобы мины сдетонировали… И откровенно скажу, жалко мне было девку: очень уж красивая, на совесть сделанная. Так и казалось, что поглядывает на нас прекрасная Катарина с немым укором. Но кто ж виноват, что взяла привычку по ночам шляться, как приличным статуям не положено? На войне куча народу ни в чем не виноваты, но вот поди ж ты…
        Бикфордов шнур я отмерил достаточно длинный, на двадцать минут, чтобы хватило с запасом. Вытащили мы мешки с доппайком на улицу и велели старшине раздать личному составу. Сами торчали тут же, дымили, как паровозы, и на душе у нас творилось такое, что и посейчас словами не определить. Смешно, но мысль меня свербила одна: а что, если она каким-то чудом и после взрыва уцелеет? Не знаю уж, о чем думал Сидоров, но вид у него был не краше моего, хотя оба и старательно изображали непринужденность.
        Моя «адская машина» не подвела - уж рвануло, так рвануло. Весь личный состав, что толпился у палаток возле старшины с мешками, так и залег - фронтовой опыт сказался. Окна на втором этаже вылетели напрочь, да и на других половина разлетелась.
        Мы, конечно, дали команду: никому в дом не входить. А сами, держа на изготовку личное оружие, помчались туда. Там всё обстояло в наилучшем виде: разнесло нашу красотку чуть ли не в щебень. Куча розового щебня, из которого мелкие обломки торчат. И облицовку ниши взрывной волной на тесном пространстве здорово обрушило. Одним словом, получилось на пятерку. Оставалось звонить майору с сообщением о ЧП.
        Самое интересное, что меня он, примчавшись, и не ругал толком. Так, для порядка. И расспросов никаких не вел. Нас с Сидоровым едва ли не сразу увезли в штаб фронта, куда следует.
        И уж там-то меня, раба божьего, чуть ли не целый день мытарили по полной. Два полковника и генерал-майор. Бывал я на допросах, сам допрашивал, но эти мотали так…
        Чуть ли не по минутам разложили то время, что мы провели в особняке. Разумеется, сразу прицепились, по чьему приказу была снята решетка. Ну, я изложил все, как есть, - никоим образом не топя Сидорова, но волей-неволей отмечая его инициативу. И о Петрове расспрашивали подробно. И о том, осматривали ли мы нишу изнутри. Я сказал: нет, с какой стати? Посмотрели на статую, и только. Что нам, в конце концов, в этой нише?
        О мешке со взрывчаткой не задали ни единого вопроса: видимо, Сидоров и в самом деле мастерски спрятал концы. Спрашивали только: не прихватил ли я с собой гранаты, рыбу глушить? Я включил дурачка: какая рыба, товарищ полковник? Не первый год служу, дисциплину понимаю. Две гранаты были мне с собой выданы на задание, они и сейчас у меня в сидоре, можете проверить. А впрочем, они на этом вопросе особо не зацикливались: видимо, понимали, что случайным взрывом гранат такого эффекта ни за что не достигнешь. Иногда отправляли посидеть в прихожей, а сами вызывали то сапера, который осматривал особняк, то еще каких-то незнакомых офицеров. Потом опять брались за меня, грешного.
        Бумаги я у них в штабе исписал - на полжизни хватит. Под конец включил дурачка и говорю: ну не думаете же вы, товарищ генерал-майор, что мы, офицеры опытные, облеченные высоким доверием и серьезной миссией, как дети малые, из хулиганских побуждений сами статую подорвали? Судя по их скептическим ухмылкам, они и сами в такое не верили, полковник даже прикрикнул: «Хватит чушь нести!»
        Спросили мои соображения на предмет взрыва. Я сказал, что не сапер и судить о столь специфических делах попросту не берусь, но не раз сталкивался со случаями, когда немцы втыкали в оставленных домах мины-ловушки и наши, кстати, тоже. Нет, представления не имею, связано ли снятие решетки с последовавшим вскоре взрывом - но, если подумать, крепко сомневаюсь, что такая связь есть. В конце концов отпустили душу на покаяние. Продержали в штабе фронта еще день, но никуда больше не вызывали, а потом велели убыть в распоряжение непосредственного начальства. И убыл я, по всему было видно, чистенький, как младенец, ведь если бы они Сидорова поймали на каких-то противоречиях или лжи, обязательно взялись бы за меня по новой с учетом уже этого обстоятельства. Сидорова я больше не видел, но не сомневаюсь: и у него все обошлось. Из допросов ясно было.
        И в родном армейском управлении я, можно сказать, ежа так и не получил. Майор злился, но я твердил с честными глазами то же самое, что этим, из штаба фронта: я не сапер, я розыскник, поставленную передо мной задачу выполнял, как мог, и уж с этой стороны меня упрекнуть не в чем. Ограничилось все тем, что мне все же влепили строгий выговор на бюро - за пьяницу Петрова. Ну, по сравнению с тем, как мне могло влететь, вскройся все дело, узнай они, что мы с Сидоровым неведомо зачем подорвали ценную статую (мы б не объяснили, зачем), выговор этот был как дитю конфетка. Да и Петров, я слышал, не особенно и пострадал - я же говорю, шла реорганизация, расформирование и прочие масштабные дела, вот он и проскочил в ту калиточку. Строгое взыскание - и точка. Даже тот саперный капитан, майор говорил, всего-то звездочку и потерял. Оправдался как-то, что не было у него приказа снимать решетки, вскрывать стены, вообще ломать особняк - проверка обычными методами, и не более того. Ну, и самому майору влепили строгача - порядка ради. Как обеспечивающему.
        Да, и маршалу, конечно, отвели совсем другую резиденцию. Кому-то так показалось правильнее.
        Вот и вся история. Не то чтобы я потом старался специально, но при первой возможности искал в соответствующей литературе этого самого Карло Кадарелли из Флоренции. Ни разу не наткнулся на это имя за многие годы. Вот и думаю иногда: а может, он не одну такую статую сделал? Может, его за это еще в старые времена подгребли? А эта уцелела - ну, купил, скажем, какой-то заезжий иностранец, увез за тридевять земель? Не знаю. Ни следочка.
        Зато, благодаря Сидорову, потом и в самом деле прочитал много старых сказок и легенд про оживающие статуи. Которые и в самом деле частенько душили людей. И все же, все же… Иногда думается: а может, она ничего такого и не хотела? Всего-то навсего пообщаться с нами. Плохо представляю, правда, каким образом, но вдруг ей просто наскучило триста с лишним лет торчать на одном месте? Потанцевать хотела или просто прогуляться под ручку? Сам понимаю, версия крайне уязвимая, но отчего-то хочется думать, что не было у нее смертоубийственных замыслов. Уж очень она была красивая.
        Но кто бы тогда в нашем положении взялся экспериментировать?
        Вот вы бы взялись? То-то… Вот и пришлось…

        notes


        Примечания

        1

        Ну да, втихомолку уже в те времена и русские, и хакасы об этом поговаривали - с употреблением именно такого слова…



        2

        «Шпацер» - прогулка.



        3

        Красная нашивка означала легкое ранение, желтая - тяжелое.



        4

        Принятое у англоамериканцев прозвище немцев, наподобие нашего «фрица» или «ганса».



        5

        Так называют шотландских горцев, но иногда это звучит применительно ко всем шотландцам вообще.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader . Для андроида Alreader, CoolReader, Moon Reader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к