Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Сказки И Мифы / Новелли Энрико: " Чуффеттино " - читать онлайн

Сохранить .
Чуффеттино Энрико Новелли

        Рассказ для детей с рисунками автора.
        История мальчика из небольшого итальянского городка на чью долю, из-за его большой лени, выпали разнообразные приключения. Ему пришлось встретиться с волком-оборотнем, попасть в Город мудрецов и Страну Лентяев, чтобы понять важность послушания и трудолюбия.


        Ямбо (Энрико Новелли)
        Чуффеттино или мальчик с хохлом
        






        Глава первая, в которой происходит знакомство с Чуффеттино и его родителями и бросается беглый взгляд на Коччапелато



        Поближе придвиньтесь ко мне, милые дети, и слушайте, что я буду вам рассказывать о знаменитом Чуффеттино. Это очень большая знаменитость — Чуффеттино. Такая большая, что, держу пари,  — никто из вас никогда даже не слышал его имени! Что?! Вы уже спрашиваете друг друга: «да кто он такой был этот Чуффеттино? Кто? Видите,  — я не ошибся, говоря, что вы ничего о нем не знаете. Слушайте же внимательно: Чуффеттино был маленький мальчик. Очень маленький. Ростом… ну, как бы вам сказать?.. Сейчас мне не приходит в голову никакое сравнение — может быть, вы придумаете потом сами… Могу только сказать, что он был вдвое ниже всех своих сверстников. В лице его не было ничего некрасивого. Оно было бы даже миловидно, если бы только содержалось всегда в чистоте. Но так как мальчик имел обыкновение умываться не чаще двух раз в неделю, то оно в большинстве случаев бывало черно, как уголь, и казалось безобразным. Помимо своего исключительно маленького роста, наш герой отличался еще тем, что у него да голове, прямо надо лбом, забавно торчал кверху большой пучок волос, целый хохол, делавший его похожим на метелку,
которою смахивают пыль. И представьте себе — мальчуган очень дорожил этим смешным хохлом! Беда, если кто-нибудь из его друзей пробовал дать ему благоразумный совет — его остричь! Он тотчас же готов был пустить в дело свои кулаки, чтобы проучить непрошенного советчика. Местные жители прозвали его «Чуффеттино» от слова «Чуффо», что по-итальянски значит хохол или чуб. Они думали над ним посмеяться, но это прозвище мальчугану так понравилось, что он требовал, чтобы все, даже его мама, звали его не иначе, как Чуффеттино. Вы спрашиваете, кто были его родители и где он жил? На этот последний вопрос я вам отвечу тоже вопросом: бывали ли вы когда-нибудь в Коччапелато? Нет? Не бывали? В таком случае вы поступили очень дурно, и мне вас очень жалко, так как не быть в Коччапелато — значит не видеть самого красивого на свете.
        Коччапелато — очаровательнейшее маленькое местечко. Вблизи моря. Посреди пышных, веселых зеленых холмов. По последней переписи, произведенной около 2-х лет тому назад, в нем числилось около 365 жителей, считая в дом числе 12 собак, 24 поросенка, 17 кур, одного попугая и четырех с половиною кошек. Вас удивляет, что я говорю — четыре с половиною кошки? Это потому, что у Менике, кошки местного аптекаря, не хватало двух лап, хвоста и одного глаза. Судите сами — могла ли она считать себя за целую кошку?!
        Коччапелато состоит, собственно, из двух частей: верхнего Коччапелато и нижнего. Верхнее Коччапелато представляет собою груду черных, закоптелых развалин. Оно очень нравится заезжим артистам. Нижнее Коччапелато — чисто, состоит из двух широких прямых улиц; в нем 18 двухэтажных домов, общественная школа, клуб, где собираются по вечерам все местные бездельники и болтают часами о всяком вздоре; клуб этот носит название «Литературного клуба»; площадь с фонтаном посредине и с гипсовым бюстом одного из наиболее чтимых граждан этого местечка и небольшой театр марионеток.
        В нижнем Коччапелато соблюдены все условия чистоты и гигиены, и оно не лишено даже известной доли элегантности. Заезжие артисты называют эту очаровательную его часть — безобразной.
        Где жили и что делали родители Чуффеттино? Сейчас объясню. Если вы войдете в Коччапелато через Трульские ворота, то идите сначала прямо по главной улице; потом, пройдя шагов десять, поверните направо, потом налево и вы очутитесь перед мастерской местного модного башмачника, дядюшки Анастасия. Мастерская — это, собственно говоря, не что иное, как маленький деревянный сарайчик,  — только смотрите, не скажите этого самому ее владельцу! Он в состоянии был бы за такие слова запустить в вас деревянной колодкой. Он очень гордился своей мастерской и, несмотря на то, что в ней с трудом можно было повернуться, ухитрился каким-то чудом втиснуть в нее скамейку, на которой работал, два табурета, маленькую печурку, три толстенные тома «Альманаха Нашего Века», который он в течение вот уже пятнадцати лет аккуратно перечитывал четыре раза; в месяц, и серую кошку, отвечавшую на кличку «Джиджи»… в тех случаях, когда ей это нравилось. Тетушка. Аспазия, достойная супруга Анастасия Баттиссоло, будучи от природы особой довольно тучной, в мастерской не помещалась и принуждена была просиживать целыми часами у входа в
мастерскую на улице, где она вязала чулки и сплетничала со своими соседками.



        Появления на свет сынишки чета Баттиссоло ждала долго и желала страстно. Да и как же иначе! Семья без детей — разве это семья, тем более, что честному башмачнику жилось не так уж плохо: случалось, что за весь день он не зарабатывал и 6 сольдов,  — нечем было накормить даже кошку, которая в таких случаях пробавлялась на счет соседа колбасника. Не даром в округе дядюшке Анастасию дали громкое прозвище «Короля обездоленных». Такой семье как же не желать сынишки?! Кому иначе оставить в наследство все фамильные драгоценности — колодки, шила, дратвы? Кому, наконец…  — гвозди?..
        И вот, когда дядюшка Анастасий и тетушка. Аспазия начали уже стареть, у них родился, наконец, сынишка, которого они так желали. А так как тетушка. Аспазия, прежде чем произвести его на свет, зашла по неосторожности посмотреть на хохлатого попугая, из породы какаду, которого привез из Америки сын местного аптекаря, по мальчик и родился с хохлом.
        Едва Чуффеттино исполнилось пять лет, как отец стал посылать его в школу. Нужно сказать, к чести нашего героя, что к этому времени он был уже самым заправским уличным мальчишкой: лентяем, лгунишкой, дерзким, грязным. Дядюшка Анастасий старался, насколько мог, направлять его на хорошую дорогу, но очень уж много приходилось ему чинить старых башмаков — все время уходило на это, а тетушка. Аспазия, как почти все мамы, брала всегда сторону сынишки. И вышло поэтому, что в шесть лет Чуффеттино был еще большим ослом, чем в пять, в семь — еще того хуже; в восемь — я не берусь его вам даже описать: в девять!.. Сколько раз дядюшка Анастасий принимался читать ему нотации:
        — Смотри, Чуффеттино,  — говорил он ему,  — ты сям потом будешь раскаиваться… Опомнись, пока еще есть время… Слушайся, учись!
        А тетушка. Аспазия тотчас же начинала заступаться за мальчика.
        — Ну, оставь его в покое, ненаглядное наше сокровище!.. Разве ты не видишь, до чего он, бедняжечка, худ! Совсем заморишь его этим ученьем!
        — Испортишь ты его, матушка, своим баловством! Сделаешь из него негодяя!  — восклицал дядюшка Анастасий, злобно протыкая шилом подошву.
        — Еще что придумаешь, старый ворчун!
        — А ты, старуха, без всяких понятий!



        Случалось, что поело такого разговора Чуффеттино, приложив большой палец к кончику носа и махая рукой, как веером, кричал отцу: — «Папа!.. Куку!.. Папа!.. Куку»!..
        Взбешенный такой выходкой, отец бросал в мальчика колодкой, не попадал конечно, а Чуффеттино вприпрыжку бежал в местный театр марионеток на дневное представление. Оставшись один, бедный дядюшка Анастасий, вздыхая, снова принимался за свою работу, но, потрясенный происшедшей сценой, от волнения стачивал башмаки наизнанку, чем приводил в справедливое негодование своих клиентов.

        Глава вторая, в которой Чуффеттино достойным образом оставляет школу и возвращается домой



        В один прекрасный день Чуффеттино отправился в школу очень не в духе. Сдавали экзамены за два месяца, а наш мальчуган не знал ни единого слова из пройденного. Учитель, лысый, высокий старик с огромными очками на носу, которые издали можно было принять за фонари локомотива, в длиннополом зеленого цвета пальто особого покроя, похожем на чехол гигантского зонтика,  — тотчас же вызвал его к доске. Учитель должен был быть очень сердит на Чуффеттино, который за несколько дней перед тем позволил себе прицепить к складкам его пальто какую-то смешную фигуру, вырезанную из бумаги, но почтенный педагог был воплощением доброты и незлопамятности.
        — Начнем!  — обратился он к мальчику, стоявшему у доски.  — Сейчас, прежде чем спрашивать тебя из арифметики, я хочу поговорить с тобой немножко о грамматике.
        Чуффеттино бросил красноречивый взгляд на одного из товарищей. Взгляд этот ясно говорил: «Если не поможешь — я пропал».
        — Итак,  — продолжал учитель — скажи мне, что такое грамматика?
        Чуффеттино продолжал переговариваться по беспроволочному телеграфу с приятелем.
        — Ну, так что же такие грамматика?.. Чему она нас учит — отвечай!
        Мальчуган — ни звука.
        — Ну, кому я говорю? Чему нас учит грамматика?
        — Чему… нас… учит… грамматика?  — переспрашивает наш герой, останавливаясь на каждом слове.
        — Ну, да! Чему она нас учит?
        — Всему, чему хотите!  — выпаливает вдруг мальчуган, думая, что нашел, наконец, выход из затруднения.
        — Что?! Как — чему я хочу!? Что за манера отвечать! Грамматика нас учит… слушай и запомни хорошенько. Повторяй за мной. Грамматика нас учит…
        — Грамматика нас учит…
        — Правильно…
        — Правильно…
        — Читать и писать.
        — Читать и писать.
        — Верно. Вижу, что ты делаешь успехи. Перейдем теперь к другому. Человек — какое это слово? Это имя, но какое? Нарицательное — да?
        — Имя нарицательное.
        — Отлично. А какого оно рода? Кстати — скольких родов бывают имена нарицательные?
        Чуффеттино опять умоляюще взглядывает на товарища, который поднимает два пальца и тихо шепчет: «дв… дв»… Чуффеттино, не расслышав,  — быстро:
        — Двадцать.
        Учитель привскакивает в кресле, как ужаленный.
        — Что?!! Да подумай же хорошенько. Это так легко: Ну,  — сколько же родов? Будь молодцом. Отвечай: дв… дв…
        — Двести!
        Бедного учителя бросило в холодный пот.
        — Две тысячи!  — объявляет еще громче Чуффеттино.
        — Да нет!.. Двести!.. Две тысячи!.. Два миллиона!!! Осел! Дурак! Скотина!  — кричит педагог, теряя всякое самообладание.  — Родов — два-а-а-а… Два-а-а! понимаешь? Мужской род и женский. Понял?..
        Потом, овладев собой, учитель продолжает спокойным тоном.
        — Ну, теперь перейдем к другому.
        Чуффеттино надувает щеки и поднимает взор к небу. «Уф! длинная история!» — произносит он мысленно.
        — Я надеюсь, что в арифметике ты более силен. Сейчас дам тебе задачку. Легонькую, легонькую… Будь только немножко внимателен… Слушай: у тебя в корзинке 27 каштанов…
        — Гм!..
        — Гм?  — Что это значит?
        — Ничего. Я просто так сказал: Гм!
        — Слушай же: у тебя в корзинке 27 каштанов, и ты должен пройти расстояние в один километр длиною. Через каждые пятьдесят метров ты останавливаешься и съедаешь по одному каштану… Запиши эти числа на доске… Теперь ответь мне: когда ты пройдешь этот километр — сколько каштанов у тебя останется?
        На этот раз приятель Чуффеттино поднимает кверху 7 пальцев, но мальчуган делает отрицательный знак головой.
        — Сколько же?  — спрашивает учитель, поправляя очки.
        — Все — решительно отвечает наш герой.
        — Все!  — повторяет учитель, снова выходя из себя.  — Как — все? Глух ты — что ли? Если через каждые 50 метров ты будешь съедать по одному каштану…
        — Да я их совсем не буду есть! Я каштанов не люблю.
        При этой новой выходке весь класс разражается громким неудержимым хохотом.
        Учитель окончательно свирепеет.
        — Вон! Вон отсюда!  — неистово кричит он.  — Домой, мальчишка! Негодяй! Мерзавец! Жалею твоих родителей… Иметь такого сына! Какую будущность ты себе готовишь?!  — Ну, живо отсюда, живо! И чтобы я больше никогда тебя здесь не видел. Никогда! Понял?..



        В ответ на всю эту гневную тираду Чуффеттино только слегка пожал плечами и проговорил таким спокойным голосом, точно ровно ничего не случилось:
        — Правильно! Мне и самому здесь очень надоело… Не понимаю, дорогой господин учитель, как вы можете находить удовольствие во всех этих книжках?! Ваше счастье! До свиданья и спасибо!
        Выйдя из школы, Чуффеттино почувствовал прилив необыкновенно веселого настроения духа. Он кинулся бежать во всю прыть по направлению к мастерской своего отца, выкидывая по дороге самые дикие прыжки и скачки.
        — Папа,  — радостно кричал он, завидя издали сарайчик башмачника.  — Послушай! Папа…
        Услыхав его голос, дядюшка Анастасий с удивлением высунул голову из дверей своей мастерской.
        — Что такое? Разве сегодня не учатся?  — спросил он.
        — Ни сегодня, ни завтра!  — восторженно объявил Чуффеттино, успев подбежать к порогу сарайчика как раз во-время, чтобы дать обычный пинок ногой бедной Джиджи, которой не удалось улепетнуть от своего мучителя.
        — Как? И завтра не учатся?  — переспросил дядюшка Анастасий с волнением.  — Но почему же? И когда же опять откроют школу?.. Думать, что ты целыми днями будешь на свободе!..
        — Школу больше никогда не откроют! Разве ты не знаешь новости? Правительство запретило детям учиться, а учителя устроили забастовку.
        — Что ты мелешь, лгунишка? Опять сочинил какой-то вздор! Постой, постой, вот я сейчас сам пойду и все узнаю толком.
        В то время, как дядюшка Анастасий торопливо развязывал свой передник, у дверей мастерской появился сам учитель, который, воспользовавшись рекреацией, пришел рассказать старому башмачнику о проделках его сына.
        — Послушайте,  — сказал он,  — Мне пришлось выгнать вашего мальчишку из школы, потому что иначе он кончил бы плохо… Это бессовестный лентяй, бродяга! Мне от души вас жалко, дядюшка Анастасий. Вы — честный работник.
        Старый башмачник был поражен, как громом. Что Чуффеттино был лентяем, сорванцом, самым плохим учеником в школе,  — это он, конечно, знал, но чтобы он мог дойти в своем поведении до того, чтобы быть выгнанным,  — этого он не предполагал! Слова учителя его глубоко потрясли, и он в сильнейшем волнении бессвязно бормотал:
        — И это еще!.. И это!.. О, что ты со мной делаешь! За что ты меня так мучаешь? С самого своего появления на свет этот ребенок причиняет мне одни только страдания… А я так желал его!.. Но что же мне теперь делать… Что делать? Выгнать его из дома — я не могу… Он мой сын и, к своему стыду, я люблю его… Он останется со мной. Но что я буду с ним делать? Что делать?..
        Дядюшка Анастасий судорожно всхлипнул и отер глаза обратной стороной ладони. Чуффеттино в глубине души не был злым мальчиком. Горе отца его тронуло. Он подошел к нему и тихо шепнул:
        — Папа… Я больше не буду… Прости!
        — Жалкий ты мой! Ведь всего хуже ты сам себе делаешь. Я-то тебя прощу, да мое прощение беды не исправит… А поправить нужно.
        — Я поправлю…
        — Но как? Чем? Господин учитель! Научите нас, посоветуйте!..
        — Отдайте его обучаться какому-нибудь ремеслу. По-моему это лучше всего. Если его хозяином будет человек взыскательный и строгий,  — кто знает,  — может быть, он и исправится.
        Башмачник снова взялся за дратву; а герой наш протиснулся после долгих усилий между спиной отца и стеной лавчонки, заняв место бедного Джиджи.
        Башмачник сидел внутри мастерской, а учитель напротив его, наполовину в мастерской, наполовину на улице, за недостатком места. Солнце безжалостно жгло его затылок, и учителю казалось, что он поджаривается.
        — Я бы советовал…
        — Говорите, говорите,  — подхватил башмачник в то время, как Чуффеттино старался пропихнуть у него между ногами кота,  — ваши слова золотые.
        — Вот что, тот кузнец, что на площади, нуждается в мальчике…
        — Убирайся к черту!  — закричал башмачник, стараясь ударить ногой кошку.
        — Вы это мне?
        — Вам? Что вы, маэстро? Это я кошке. Продолжайте, пожалуйста. Так, говорите, кузнец?
        — Поговорите-ка с кумом Теодором… Не забудьте, что его прозвали Триплетта, и он очень сердится за это; смотрите, чтобы у вас это как-нибудь не вырвалось…
        — Будьте покойны… Каналья!
        — Следите за своими выражениями!.. Я поражен!..
        — Но я!..
        — Это вы — каналья!..
        — А в таком случае это вы!..
        — Правду говорится: «каков сын, таков, и отец»!..
        — Но я сказал это Чуффеттино, который засунул мне в ноги кошку!
        — Так это не мне?
        — Что вы!
        — Тогда дайте мне вашу руку.
        — Вот она!
        В это самое время Чуффеттино, скользнув между ногами отца, умудрился, никем не замеченный, пробраться под скамью, на которой сидел учитель, и занялся теми же упражнениями с кошкой.
        — Понимаете,  — продолжал учитель,  — у кузнеца всегда много работы… конечно, мальчик не будет вначале зарабатывать миллионы, но… Ай!
        — Что случилось?
        — То, что у этого кота когти!.. Не можете вы держать его дома, что ли?
        — Дома? Мой Джиджи должен находиться в лавке!..
        — Ай! негодяй, дурак, мерзавец!..
        — Послушайте, смягчайте ваши выражения!
        — Чего там смягчайте! Говорю вам,  — негодяй, мерзавец!..
        Учитель бранил Чуффеттино, который в этот момент кончал подпиливать ножку скамьи, но башмачник принял все на свой счет и, разъяренный, показал кулаки учителю.
        — Вы с ума сошли?! Я-то при чем тут?
        — Конечно, вы, за что вы ругаетесь?..
        — Да я с Чуффет…
        Он не смог кончить: скамья подломилась, и учитель свалился на пол, увлекая за собой и рабочий стол башмачника. Одна из колодок попала прямо в нос последнего.
        Разъяренный башмачник кинулся к кошке, отдавил ей лапу и просадил дощатую стену лавчонки, а кошка, взвыв от боли, кинулась вон через голову учителя, оцарапала ему нос и разбила очки. На визг кошки, вой башмачника и вопли учителя сбежался весь околоток. А Чуффеттино, истинный виновник всей суматохи, со всех ног несся в это время по склону горы к морю, чтобы освежиться купаньем после пережитых ужасов.

        Глава третья, в которой Джино, сын содержателя местной харчевни, искренно сочувствует Чуффеттино и приглашает его итти смотреть фейерверк Тозакани

        И вот, наш герой в кузнице дядюшки Теодора. Ему поручено раздувать кузнечные меха. Меха раздуваются, пыхтят, и не меньше их пыхтит сам Чуффеттино. Первые дни дело шло еще сносно. Мальчика развлекало, как куют, как накаляется железо, как его сплющивают, строгают, шлифуют. Все это было для него внове, забавляло его и заставляло забывать скучное дело, к которому он был приставлен. Но скоро все опять пошло по-старому. Чуффеттино приходилось являться в кузницу в 6 ч. утра, а он стал приходить к 2-м часам пополудни. Все это было уже не весело и, вместо того, чтобы все время помогать хозяину в его работе, он теперь частенько простаивал у дверей кузнецы, болтая с проходившими мимо приятелями. Дядюшка Теодор не замедлил пожаловаться на это старому башмачнику, а тот в свою очередь тотчас же рассказал все это жене.



        — Ну, не говорил ли я тебе, что нечего за него заступаться,  — взволнованно восклицал дядюшка Анастасий.  — Никакого толку никогда из него не выйдет, как ни старайся, и вместо того, чтобы быть нашим утешением в нашей старости,  — он только раньше времени сведет нас в могилу!
        Но тетушка. Аспазия была неисправима во всем, что касалось ее ненаглядного мальчика.
        — Что мелешь вздор!  — горячо возражала она мужу.  — Какая тут еще могила! Не понимаю, как язык поворачивается у тебя на такие слова!.. Мальчик шаловлив немножко — это правда. А сердце у него доброе.
        В один прекрасный день дядюшка Теодор подозвал к себе Чуффеттино:
        — Послушай,  — сказал он ему.  — Сегодня мне придется поздно работать — нужно кончать один заказ… Ты мне поможешь и за это получишь две новеньких монетки. Сейчас я зайду к твоим и скажу, чтобы не ждали тебя к ужину. Оттуда пройду к аптекарю — поговорить насчет кровати, которую нужно расширить, и от него прямо домой, сюда. Понял? Жди меня и смотри, не делай глупостей.
        Чуффеттино сделал недовольную гримасу:
        — Я предпочел бы лечь сегодня пораньше спать,  — проворчал он.
        — Ну, мой милый, когда приходится зарабатывать хлеб собственными руками, тогда надо свою лень оставить в стороне. Советую тебе всегда об этом помнить, так как ты не барский сынок и тебе придется работать всю жизнь, как вьючному ослу.
        — Ну уж это, может быть, вы так будете всю жизнь работать,  — с запальчивостью возразил Чуффеттино.  — Я же с вашего позволения, когда вырасту — буду миллионером!
        Дядюшка Теодор на эту выходку ничего не ответил. Не стоило связываться с таким глупым мальчишкой, и, надев пиджак, он вышел из кузницы.
        Вечерело. На площади, около фонтана, начинали собираться группы местных жителей, которые приходили сюда поболтать и отдохнуть после жаркого трудового дня. Детишки бегали, прыгали и весело смеялись, толкаясь между взрослыми. Чуффеттино, стоя у дверей кузницы, издали смотрел на них и грустно вздыхал.
        Неожиданно глаза его радостно сверкнули. В сумраке улицы он различил знакомый силуэт одного из своих товарищей, Джино — сына местного хозяина харчевни, славившейся своей удивительной «Марсалой», приготовляемой из перебродившей рябины и полевой ромашки. Джино был из рук вон плохим мальчишкой, куда хуже самого Чуффеттино, но этот последний был ему безгранично предан.
        — Добрый вечер, Чуффеттино,  — сказал Джино, подходя к кузнице.
        — Добрый вечер, Джино.
        — Что та тут делаешь?
        — Я? Считаю светлячков.
        — Веселое занятие… Прощай.
        — Ты куда же?
        — Да, кстати, отчего бы и тебе не пойти вместе со мной? Племянник цырюльника Тозакани купил на целых четыре сольдо ракет и хочет все их пустить сегодня вечером.
        — Да ведь для этого надо итти в верхнее Коччапелато?..
        — Ну, конечно.
        — А я не могу. Я должен ждать здесь дядюшку Теодора. У него много работа на сегодняшний вечер!..
        — И ты должен ему помогать?!.
        — Ну да! Раздувать меха.
        — Бедняжка! Мне тебя жалко. Очень жалко. Серьезно.
        Чуффеттино выразительно поднял глаза к небу и вздохнул.
        В эту минуту к мальчикам подошла жена кузнеца, тетушка Менике с большим свертком под мышкой и двумя закрытыми и завязанными в салфетки глубокими тарелками в руках.
        — Вот, смотри, Чуффеттино,  — сказала она, ставя тарелки на скамейку,  — я поставила сюда ужин мужу. Скажешь ему, чтобы он не засиживался очень уж долго за своей работой. И без того так устает, бедняга, а пока он будет здесь работать, я докончу дома его рубашки. Добрый вечер, мальчуган. Смотри, будь умник, не отходи от кузницы. Слышишь?!
        — Еще что?  — сказал Чуффеттино с недовольным видом взрослого человека, которому надоедают с глупостями.
        — Знаешь,  — сказал Джино после ухода тетушки Менике, садясь на ступеньки у самого порога кузницы и от времени до времени поворачивая голову по направлению к скамейке, на которой стоял ужин кузнеца.
        — По-моему это просто-на-просто бесчеловечно заставлять тебя так работать!.. Право!.. Всякий раз, когда я прохожу мимо кузницы и вижу, как ты раздуваешь меха,  — я не могу удержаться от слез!..
        Растроганный этими словами, Чуффеттино сел на ступеньку рядом с приятелем и осторожно поцеловал его в глаз.
        — А разве тебя твой папа никогда не заставляет работать?  — спросил он.
        — Разумеется никогда. У моего папы голова занята другим. Что же касается мамы, то, что она ни говори,  — ее все равно никто никогда не слушает… Вообще, пора бы со всем этим покончить. Зачем, спрашивается, нужно всем этим несчастным детям просиживать целыми часами за книжками йот уставать от непосильной физической работы? Только для того, чтобы разрушать свое здоровье? Разве это справедливо? Это — бесчеловечно!! Дети никогда ни должны ничего делать, иначе не стоит и быть детьми!
        Произнося эту тираду, Джино то и дело поворачивал голову по направлению к скамейке и поводил носом.
        — Что с тобой?  — спросил Чуффеттино.  — Ты точно что-то нюхаешь?
        — Мне кажется, что я слышу какой-то особенный запах?..
        Чуффеттино засмеялся.
        — Это ты наверно чувствуешь запах жареного мяса с бобами, которое принесла тетушка Менике.
        — Дурачина ты несчастный! Какое тут мясо! Пахнет капустой!
        — Еще что! Капуста! просто — жареное мясо!
        — Нет — капуста!
        — Мясо!
        — Посмотрим! Хочешь?
        — Посмотрим.
        Мальчики встали, подошли к скамейке и приподняли крышку на одной из тарелок.



        — Ну что, дурачина? Видел? Картофель вареный в соусе.
        — А посмотрим, что в другой тарелке.
        — Ладно. Посмотрим.
        В другой тарелке оказался кусок жареного мяса с чечевицей, и кусок такой аппетитный, так хорошо поджаренный! Он точно манил к себе, точно говорил: «Да скушайте же меня, пожалуйста! Скушайте!».

        Глава четвертая, в которой Чуффеттино и Джино съедают ужин Теодора и хотят зажарить кошку кузнеца

        — Курьезно,  — сказал Джино после минутного молчания.  — Когда смотришь на это жаркое, так вот близко, как сейчас смотрю я, его чувствуется, что оно пересолено!
        — А по-моему, так оно чересчур пресно.
        — Нет,  — пересолено!
        — Пресно. Уверяю тебя.
        — Попробуем. Хочешь?
        — Этого еще только не доставало. Если мы его съедим, то что же останется дядюшке Теодору?
        — Да, ведь, мы только немножко попробуем.
        — А если он все-таки заметит?
        — Ну, как хочешь. Я бы все-таки думал, что лучше попробовать?
        — Папа всегда говорит, что чужие вещи трогать не следует.
        — Твой папа человек, конечно, хороший, но у него в голове большая путаница. Лучше послушайся меня.
        — Нет! Нет! Ни за что. Не хочу.
        — До свиданья в таком случал. Пойду любоваться на ракеты. Могу себе представить, как это будет красиво!
        — Прощай. Желаю тебе веселиться.
        Джино переступил уже порог кузницы. Чуффеттино его остановил.
        — Так ты все еще думаешь, что жаркое пересолено?  — спросил он.
        — Я в этом уверен.
        — Да? Мне-то это безразлично, конечно… Так ты что говорить про фейерверк?
        — Что ракет куплено на целые четыре сольдо.
        — И пустят их все сразу?
        — Все сразу.
        — Да! Можно себе представить, что это будет за прелесть!.. Ну, все равно, прощай, Джино! До завтра.
        Чуффеттино вздохнул. Вздох его был длинный, длинный. С целую милю, по крайней мере. Джино прошел уже несколько шагов, как его приятель опять его окликнул:
        — Подожди, Джино… Скажи… а что, много детей идут отсюда на этот фейерверк?
        — Все, сколько только их есть в Коччапелато. Все решительно!  — ответил Джино, возвращаясь и снова входя в кузницу. Там ведь будет на что посмотреть и о чем потом порассказать!
        — А, знаешь, маленький кусочек жаркого я бы, пожалуй, попробовал. Только самый маленький…
        — Чорт возьми! Конечно же, самый маленький. Это само собой разумеется… а ты только никогда не забывай, что, если твой друг, твой настоящий друг дает тебе какой-нибудь совет, то надо его слушать. Советы родителей — дело другое. Они всегда эгоистичны. Но советы друзей — никогда.
        — Ты говоришь: советы родителей эгоистичны?
        — Ну да, конечно! Родителям выгодно, чтобы мы их слушались и были бы хорошими. Понимаешь?
        — Тираны!  — проворчал Чуффеттино, придвигаясь к тарелке с жарким.
        — Враги, недоступные чувству жалости,  — подтвердил Джино, следуя за приятелем.
        — Кто же попробует первый?  — спросил Чуффеттино.
        — Я, конечно. Я старше тебя и потому имею право на известные преимущества,  — ответил с достоинством Джино.
        — Мне не хочется тебя огорчать, но я должен сказать, что попробую сначала я.
        — Ни в каком случае!
        — Посмотрим.
        С этими словами наш герой быстрым движеньем схватил кусок жаркого и засунул его себе в рот. Его приятель немедленно последовал его примеру и, схватив другой кусок, проглотил его, даже не разжевав, как это делают иногда собаки.
        Не желая оставаться в долгу и не имея возможности схватить еще мяса,  — его уже больше не было,  — Чуффеттино загреб рукой всю чечевицу и собирался засунуть ее в рот, когда Джино неожиданно ударил его по руке, и вся чечевица очутилась на полу.
        — Что ты делаешь! Все просыпал! Дурак!!  — воскликнул с раздражением Джино.
        — Что?!? Это ты мне?!
        — Конечно,  — тебе. Дурак и разиня!
        — А! В таком случае — подожди же.
        Мальчишки схватились и начали угощать друг друга тумаками и пинками. После десятиминутного сражения приятели разошлись: Чуффеттино — с распухшим носом и подбитым глазом, а Джино — с расцарапанным ухом и бровью, похожей на пестрый фонарь. Сведя таким образом счеты и не оставшись друг перед другом в долгу, им ничего больше не оставалось, как помириться, что они, ни минуты не задумываясь, и сделали. Подав друг другу руку, они обнялись, поцеловались и поклялись никогда больше не ссориться.
        — В конце концов ты, пожалуй, был прав,  — сказал Чуффеттино, приближаясь к тарелке, в которой был картофель.  — Жаркое, правда, было немножко пересолено… Надо теперь посмотреть…
        — Верно! Мне как раз то же самое пришло сейчас в голову: нужно попробовать картофель!..
        — Да… Только, что мы будем делать, если дядюшке Теодору ничего не останется на ужин?
        — Скажешь, что без него заходила его жена и что она решила ужина сегодня не готовить.
        — Нет, это — нельзя: он узнает… Лучше приготовим ему что-нибудь потом сами.
        — Отлично! У меня как раз явилась сейчас блестящая мысль… Твоему хозяину мы сейчас зажарим кошку.
        — Кошку?
        — Ну, конечно. Мясо кошки, как две капли воды, похоже на мясо зайца. Я это отлично знаю потому, что мой отец всегда подает своим посетителям жареных кошек, говоря, что «вот вам заяц, которого я накануне сам застрелил на охоте».
        — А где же мы ее возьмем — сейчас — кошку?
        — Надо поискать. Найдем.
        — Знаешь что? Возьмем хозяйскую кошку. Она сейчас была здесь, в кузнице.
        — Отлично… Кись, кись, кись!
        — Не идет. Не хочет! Но все равно, я ее разыщу. А ты тем временем разведи в печке огонь.
        Чуффеттино кошку разыскал, но поймать ее было не легко. Предчувствуя, какая опасность ей угрожала, она делала невероятные прыжки, пряталась во все темные углы, выскакивала оттуда, когда этого всего меньше можно было ожидать, и, как безумная, носилась по всей кузнице. Тем временем Джино, стараясь изо всех сил поскорее раздуть огонь, оборвал веревку мехов, потом, чтобы лучше разгорелись щепки, наложил в печку целую охапку журналов и книг,  — все, что было в кузнице (дядюшка Теодор любил слыть за интеллигентного, интересующегося литературой человека), а когда они загорелись, немедленно залил их водой, так как ему показалось, что огонь чересчур велик. Чуффеттино, продолжая гоняться за кошкой, ронял все, что только ни попадалось ему под ноги: столы, стулья, скамейки. Наконец, желая вытащить кошку из-под шкапчика с посудой, куда ей удалось спрятаться, он свалил этот шкапчик со всеми находившимися в нем стаканами и бутылками. Вы представляете себе, что получилось? Все стаканы, графины, рюмки — все разбилось вдребезги! Разгром получился полный. Пользуясь общим смятением, кошка, улучив удобный момент,
выскочила вон из дверей и помчалась к площади. Увидя это, наш герой совсем потерял голову, и, бросив все в кузнице, как безумный кинулся за ней в погоню. Через момент его настиг и Джино. И вот оба друга, как сорвавшиеся с цепи бесенята, мчатся за кошкой! Они мчатся все дальше и дальше, по крутым извилистым тропинкам, вон из Коччапелато по направлению к большому, темному лесу, мчатся, окруженные прозрачным сумраком наступающей теплой лунной ночи.



        Глава пятая, в которой Чуффеттино из-за своих проделок принужден провести ночь в лесу, где и встречается с волком-оборотнем



        Мальчики добежали до берега моря, и, следуя вдоль пляжа, достигли соснового леса. Там, под деревьями, царил полнейший мрак, но это не остановило бегущих. Они продолжали бежать все вперед и вперед, наугад, то наталкиваясь на стволы деревьев, то попадая в густой кустарник. Они падали, поднимались и бежали дальше. Наконец, добежав до небольшой, освещенной луной, лесной полянки, они остановились. С трудом переводя дыхание, они стояли несколько минут молча, потом Чуффеттино проговорил жалобным голосом:
        — Ну как же, как же я вернусь теперь в кузницу?
        — Это ты меня спрашиваешь,  — ответил Джино, пожимая плечами.  — Но я-то тут при чем?
        — Как это ты-то тут при чем?! Да кто же съел жаркое?
        — Ты сказал: «попробуем».
        — Нет,  — это ты сказал.
        — Нет, не я, а ты.
        — Послушай, Джино, не выводи меня из терпения! Иначе, знаешь, кончится плохо.
        — Что ж, и кошку я, по-твоему, выпустил?
        — Нет, кошку выпустил я,  — я это знаю. Но если бы ты не явился в кузницу давать мне все эти благие советы!..
        — А, так вот оно что! Не даром я всегда считал тебя дурачком.
        — Ты потише! Думай, что говоришь!
        — Я не намерен говорить тебе сейчас комплименты.
        — Ну, ты смотри! Не очень-то! Ведь не так-то давно ты был избит, как осел.
        — Что?! Как осел? Я?! А не хочешь ли, чтобы я тебя опять, как следует, проучил?!.
        — Отчего нет? Пожалуй!
        И они тотчас сцепились и опять начали угощать друг друга кулаками. Через десять минут такой работы приятели разошлись. Чуффеттино — с расцарапанным вдоль и поперек лицом, а Джино — с шишками на лбу и под глазами.
        — Ну, а теперь давай мириться,  — предложил Чуффеттино.
        — Ладно. Давай мириться.
        Они подали друг другу руки, обнялись, поцеловались и поклялись больше никогда не ссориться.
        — Я думаю,  — сказал Джино,  — что так как мы кошку все равно не догоним, то нам ничего другого не остается, как вернуться сейчас домой.
        — Да, а ты знаешь, что мы, по крайней мере, за целую милю от дома?
        — Вина твоя. Зачем было так бежать?
        — Да, ведь, я бежал за кошкой.
        — Ну, а я бежал за тобой.
        — Что касается меня, то я во всяком случае сегодня домой не вернусь.
        — А как же фейерверк-то племянника Тозакани?
        — Он давно уж кончился, конечно.
        — Все равно. Я хочу вернуться, чтобы спать как следует в своей кровати.
        — А если я вернусь, то мой отец сломает свою палку о мою спину.
        — Ну, однако же, и характерец у твоего отца!
        — Да ты пойми; ведь дядюшка Теодор наверно тотчас же побежал к нему и все рассказал… Все!.. Ты понимаешь?.. У меня волосы становятся дыбом от страха, как только я об этом подумаю!.. Нет, раньше, как через неделю, я ни за, что домой не вернусь. Ни за что!
        — Пойдем, пойдем, разиня,  — я за тебя заступлюсь.
        — Хорош заступник, нечего сказать.
        — Говори окончательно: идешь или нет?
        — Нет, нет и нет.
        — Серьезно?
        — Серьезно-рассерьезно.
        — В таком случае, покойной ночи!
        — Что?! Ты оставляешь меня одного?
        — Да, ведь, если ты итти не соглашаешься!?
        — После того, как ты сам меня до всего этого довел,  — ты хочешь меня здесь бросить?!
        — Но если мне хочется спать.
        — И здесь можно отлично заснуть под любым деревом…
        — Брр… Нет, я на это не согласен. Я не привык спать в лесу… Могу еще схватить простуду… И потом, говорят, в этом лесу по ночам прогуливается волк-оборотень… Нет, лучше и ты вернись… право…
        — Я уже сказал: не пойду. Ни за что не пойду.
        — Берегись! Смотри, придет к тебе волк-оборотень.
        — Не пойду, не пойду. Ни за что.
        — Еще простудишься.
        — Все равно. Прощай.
        Джино удалился, посвистывая. Чуффеттино остался один.
        Он стоял посреди залитой луной полянки, смотрел на усеянное звездами небо и тихо бормотал себе под нос:
        — Вот и полагайся на друзей. Да, если бы я во-время послушался папы и нашего учителя, то был бы теперь дома, сидел бы сейчас за ужином и ел бы вкусную похлебку из бобов, и закусывал бы хлебом, густо намазанным маслом…
        — Мама всячески ласкала бы меня, а папа рассказывал бы интересные истории из тех времен, когда Коччапелато осаждали разбойники… Ох, лучше уж об этом не думать… А дядюшка-то Теодор, мой хозяин!.. Собственно говоря, если бы даже он меня и побил, то был бы вполне прав! Воображаю его ужас, когда он вернулся и все это увидел!!. Весь этот разгром! Мне кажется, что я отсюда слышу его крики: «Разбойник! грабитель!..» Разумеется, он тотчас же бросился к отцу:
        — Берите назад своего сына!  — Как? Почему?  — Он меня разорил — понимаете? На тысячу лир, по крайней мере!.. Вы должны мне их выплатить!  — Я? Что вы!? Да если бы даже я стал чинить сапоги в течение ста лет сряду, то и тогда не выработал бы такой суммы. А, негодяй, мошенник… тысячу лир!  — Не тысячу,  — больше. Две тысячи!.. Сто тысяч!.. И, в конце концов, выпустил мою кошку…
        — Как, еще и кошку?! Ну, вернись-ка ты только сюда… Попробуй… вернись!.. Я тебя угощу как следует… Как ты заслужил… Только вернись…
        — А я не возвращусь… Я здесь, в лесу… Один. Мне хочется спать… Я голоден… мне страшно!.. т.-е. не то, чтобы очень страшно, а так… неприятно… мне не хотелось бы встретиться с этим волком…
        Чуффеттино с невольной дрожью оглянулся и стал прислушиваться. Все было тихо. Только издалека доносились слабые звуки удалявшихся шагов Джино.  — Скотина,  — проговорил по его адресу Чуффеттино,  — Когда вернусь в Коччапелато, я покажу ему. Все это в сущности его вина. Разве без него мне пришло бы в голову дотронуться до этого жаркого и до картофеля?.. А какой он был вкусный, этот картофель!.. Соус был с чесноком!.. Лучше об этом не думать… Нужно сейчас лечь и постараться заснуть… Спать очень хочется… только вот, если бы не этот проклятый волк-оборотень… Чуффеттино опять боязливо оглянулся и прислушался. Потом энергично тряхнул головой и проговорил бодрым голосом: — Стыдись, Чуффеттино! Что с тобой сегодня? Да если бы даже ты и повстречался с волком, то что же тут такого особенною? Ты сделал бы ему низкий поклон, и сказал бы: «Добрый вечер, господин волк! Как вы себя чувствуете? Хорошо? В таком случае, пожалуйста, доставьте мне удовольствие,  — уйдите отсюда… Я совсем не знаю, как обращаться с волком… так что если не уйдете вы, то придется уйти мне»… И я уверен, что волк был бы настолько любезен,
что ответил бы мне: «Нет, нет, господин Чуффеттино, что вы?.. Зачем?.. Не беспокойтесь… я знаю приличия, я сейчас сам уйду. Спокойной ночи».
        Так бормотал Чуффеттино и то время, как мастерил себе постель из сухих листьев и травы. Бросившись на нее, он крепко зажмурился и зажал уши. Ему стало вдруг так жутко, что если бы это было возможно, он залез бы не только под листья, но под толстый слой земли. В лесу становилось совсем уж темно и было тихо-тихо. Не слышно было ни шелеста листьев, ни шума ломающихся веток, ни крика ночной птицы. Ничего. Чуффеттино было страшно. Он дрожал. И чтобы придать себе немножко бодрости, он опять начал бормотать, разговаривая сам с собой.
        — Я уверен, что, если бы и пришел сюда волк, он ровно ничего бы мне не сделал… Вес это только сказки, которыми пугают маленьких детей… Глупые сказки!..
        Не успел Чуффеттино договорить последних слов, как чье-то грозное ворчанье раздалось где-то совсем близко за его спиной… Наш герой весь съежился и еще глубже закопался в сухие листья… Ворчанье повторилось и тотчас же вслед за ним раздался страшный громовой голос:
        — Чуффеттино! Я — волк-оборотень! Вставай и иди со мной.

        Глава шестая, в которой волк прячет Чуффеттино в мешок и уносит в свою хижину



        Чуффеттино лежал, не шевелясь, задерживая дыханье.
        — Тебе говорят, вставай!  — еще громче продолжал волк-оборотень.  — Уже поздно, а дорога нам предстоит длинная.
        Чуффеттино продолжал не подавать признаков жизни.
        — Странно,  — пробормотал волк. Он нагнулся, приподнял одну ногу мальчика и снова опустил ее.  — Странно,  — повторил волк.  — Он совсем не шевелится. Точно умер…  — Он еще ниже нагнулся и прокричал над самым ухом нашего героя:
        — Да ну же, Чуффеттино, вставай! Если устанешь быстро, я в первой же харчевне, мимо которой мы пойдем угощу тебя макаронами с сыром и потрохами!
        — И с томатами?  — воскликнул неожиданно наш герой.
        Нужно сказать, что макароны с сыром и томатами были его самым любимым блюдом; у него дома оно обыкновенно подавалось только в первый день Нового Года, а так как первый день Нового Года бывает, к сожалению, только один раз в году, то ждать этой прелести ему приходилось подолгу.
        Не сумев во-время сдержаться и произнеся эти роковые слова, Чуффеттино снова весь съежился и притворился мертвым. Но было уже поздно.
        С радостным ворчаньем волк загреб его в лапы, запрятал в мешок, который у него висел за пленами, и, поднявшись на задние лапы, пошел, опираясь на толстую суковатую дубинку, с своей ношей в глубь леса. По временам он зычно покрякивал и будил этими звуками ночную тишину.
        Прошло несколько минут. Чуффеттино, расхрабрившись, решил высунуть голову в отверстие мешка и после некоторого размышления, робко спросил:
        — Извиняюсь… господин волк, но мне бы хотелось узнать, далеко еще итти?
        — А, противная обезьяна, нашел теперь небось голос! Куда ты его запрятал раньше? Отчего так долго ничего не отвечал?
        — Извиняюсь, повторил мальчик. Господин волк, пожалуйста, не сердитесь… Скажите только, далеко ли итти?
        — Ну, это смотря как,  — ответил волк насмешливым тоном: — Для меня — недалеко. Миль с сорок, должно быть…
        — 40 миль! Это немыслимо! Я не в состоянии…
        — Ничего не поделаешь, милейший мой Чуффеттино…
        — А почему вы знаете, что меня зовут Чуффеттино?
        — Потому что я слышал, что так называл тебя твой приятель.
        — А! Джино… А вам нельзя было взять его с собой?
        — Если бы я взял его, то не мог бы взять тебя.
        — А разве вам так уж непременно нужно было брать именно меня?
        — Да, потому что ты мне симпатичен.
        — Очень вам благодарен, но сделать 40 миль я все-таки не в состоянии.
        — Да кто ж тебя заставляет, глупец? Эти все мили сделаю я.
        — Но дело в том, что меня мой папа очень ждет дома.
        — Подождет.
        — И мама тоже…
        — Подождет и она…
        — Да… но видите ли… остынет суп…
        — Ну и пусть его остывает…
        — А вы, наверно, дадите мне обещанные макароны с сыром и с томатами?
        — Обязательно, увидишь, что это за прелесть. А теперь — молчи, или, еще лучше спи.
        — Мне не хочется больше спать.
        — В таком случае советую посчитать блох, которые прыгают сейчас в этом мешке.
        — Да… вот кстати о мешке. Я хотел спросить вас, не позволите ли мне идти своими ногами. Это не потому, что ваш мешок мне не нравится, а потому, что я лучше себя чувствую, когда я на ногах… Свободнее…
        — Неужели?! Скажите пожалуйста! Это для того, чтобы тебе удрать!.. Я еще с ума не сошел!..
        — Но ведь если бы я побежал, вы все равно меня бы, ведь, поймали.
        — А если бы, вдруг, тебе вздумалось влезть на дерево? Тогда что? На деревья карабкаться я не охотник… Нет, лучше слушайся моих советов: молчи и спи.
        — Ну и тип же вы!
        — Тип или не тип, советую тебе замолчать.
        — Но мне есть хочется!
        — Что?!? Тебе есть хочется!  — заорал волк, и глаза его при этих словах метнули молнии.  — Подожди, я такого задам тебе: «есть»… Сейчас замолчать у меня,  — слышишь?..
        — Я хочу к папе…
        — Поздно, мой милейший. Думал бы раньше. Хорошие дети не гуляют в лесу по ночам…
        — Но, ведь, я раскаиваюсь…
        — И это тоже — поздно. Теперь уж кончено.
        — Неправда. Нет!
        — Не нет, а да!
        Взбешенный упрямством мальчика, волк судорожно куснул палку и сломал себе два зуба.
        — Этакая тварь,  — злобно прошипел он,  — вот подожди у меня — я тебе дам отвечать!..
        — Если бы только мне удалось выскочить из мешка,  — прошептал мальчик, но волк эти слова услышал:
        — Что?!  — Страшным голосом закричал он: — Ты надеешься выскочить из мешка! Попробуй!!!



        И, доведенный до последней степени бешенства, волк пустился бежать с неимоверной быстротой, делая такие огромные прыжки, что мили мелькали, как минуты. Встречный воздух дул в лицо Чуффеттино с такой силой, что у него захватывало дыханье, точно он ехал на быстро мчавшемся локомотиве. Все продолжая свою бешеную скачку, волк добежал до открытого поля, пересек его, вбежал в другой лес, пробежал и его, выбежал на другое поле, опять в лес, и все это не умеряя быстроты своего бега. Ему хотелось попасть домой до рассвета. Усталости он не чувствовал, но голод начинал его мучить. По временам, он зевал во весь рот и так громко и зловеще, что бедный Чуффеттино трясся от страха. Понемножку от пережитых волнений и усталости, мальчик начал терять ясное сознание окружающего, и, в конце концов, крепко заснул. Сначала ему снилось, что он дома, со своими, что все сидят за ужином, мать подает его любимые макароны с томатами и жирно намазывает ему маслом ломтики хлеба… А под столом Джиджи, которому он дает здорового пинка… А потом ему снилось, что он в театре марионеток, и после представления они его пригласили на
богатую свадьбу Флориндо и Розавры. И он был на этой свадьбе и сидел рядом с самой своей большой симпатией, с Арлекином, и ему было так смешно и весело…
        Но зловещий гул, разносившийся по лесу всякий раз, когда волк начинал зевать, заставил его вздрогнуть и вернул его к окружавшей его невеселой действительности.
        Начинала уже заниматься заря. В ветвях дерев просыпались птицы и с веселым чириканьем встряхивали свои мокрые от ночной росы крылышки…
        — Господин волк,  — прошептал наш мальчуган, протирая глаза.  — Господин волк, не будете ли вы любезны дать мне хотя бы самый маленький сухарик… У меня в желудке совсем пусто…
        — И ты это говоришь… мне!?  — многозначительным тоном переспросил его волк и прибавил: — На счастье, мы сейчас у дома.
        — Дома? Т.-е. где это «дома»?
        — В моем доме, конечно… у меня.
        — Но я вовсе не хочу итти к вам в дом.
        — Хочешь, но хочешь, а итти придется.
        — Ни за что! Если даже вы подарите мне целый килограмм шоколада.
        — Ты пойдешь,  — повторил волк, и голос его был теперь похож на раскаты близкого грома.
        В эту минуту они были уже у входа в хижину, совсем черную и покривившуюся, прислоненную к стволам двух гигантских деревьев.

        Глава седьмая, в которой Чуффеттино ловко проводит волка и его супругу



        Едва волк со своей ношей подошел к двери своей хижины и вложил ключ в замочную скважину, как изнутри раздайся ворчливый, негодующий голос:
        — Опять возвращаешься так поздно!.. Бродяга! Подожди, подожди у меня! Будешь проучен, как следует.
        Волк весь трясся от страха, точно его била лихорадка. Жены своей он боялся, как огня. Осторожно, стараясь не шуметь, повернул он ключ, открыл дверь и вошел с низко опущенной головой и волоча ноги, как волк, приговоренный к смерти. Страшная мегера, в образе его супруги, уперев огромные, лохматые кулаки в свои толстые бока, встретила его градом упреков:
        — Отвечай, где ты шатался со вчерашнего вечера, а?.. Скверная морда,  — свирепо кричала она.  — Опять болтался без толку! Опять ничего не принес?! Недаром говорила мне моя бедная мама, когда я была невестой: не выходи за него, милочка,  — не выходи! Он лентяй! Он никогда не научится ничего делать.
        — Успокойся, успокойся, женушка моя ненаглядная! Красавица моя,  — вкрадчиво сладким голосом говорил волк,  — уверяю тебя, что на этот раз ты ошибаешься. Если бы ты только знала, что я тебе принес.
        Косые глаза волчихи сверкнули:
        — Что-нибудь хорошее — да? Ну, покажи-ка, покажи, разбойник!  — проговорила она более мягко.
        — Вот! Смотри,  — торжествующим тоном произнес волк, развязав мешок и схватив за шиворот полуживого от страха Чуффеттино.
        Он поднес его жене, и та пришла в такой восторг при виде мальчика, что расцеловала мужа и сделала несколько пируэтов по комнате, радостно хлопая в ладоши, как это делают дети, когда им показывают новую игрушку.
        — Какой очаровательный ребенок!  — воскликнула она и, схватив на руки нашего героя, осыпала его поцелуями.
        — Молодец муженек! Прощаю тебя за то, что так поздно вернулся. Ты приготовил мне, правда, редкий сюрприз!.. А что?  — скажи, ты верно очень голоден?
        — Очень. Я только что хотел тебе это сказать.
        — Я приготовила тебе макароны с бобами, но ты так долго не шел, что они превратились в кашу, и тебе придется удовольствоваться на сегодня только полпоросенком. Но зато уже завтра… И при этих словах волчиха многозначительно подмигнула мужу — завтра мы с тобой угостимся, как следует!
        Чуффеттино побледнел, как полотно, и едва не потерял сознание, но пересилил себя и пробормотал слабым голосом:
        — Я тоже очень, очень голоден.
        — Он голоден! Бедный малютка!  — нежным голосом проговорила волчиха, лаская мальчика.  — Нужно поскорее накормить его, бедняжечку… О, да какой он милашка!.. И какой хохолок!.. Хохолок-то лучше будет остричь…  — прибавила она, снова многозначительно подмигивая мужу.
        — Нет, нет,  — громко, с ужасом воскликнул Чуффеттино.  — Госпожа волчиха, не надо остригать хохол, пожалуйста не надо! Я умру от горя. Оставьте меня таким, как я есть… И еще я хотел попросить вас: не могли ли бы вы отослать меня домой…
        — А где же твой дом?
        — Этот мальчик из Коччапелато,  — ответил за него волк и прибавил:
        — Что же, женушка милая, будем мы сегодня ужинать или нет?
        Стол был уже накрыт, и они все втроем уселись за него. Волк ел с огромным аппетитом. Наш Чуффеттино, несмотря на весь свай страх, тоже уплетал за обе щеки. А, между тем, волчиха бросала на него по временам такие красноречивые взгляды, которые могли бы отнять аппетит у самого графа Уголино.
        — А какая вы красивая,  — проговорил вдруг наш герой, покончив со второй порцией вареной свинины и обращаясь к старой ведьме:
        — У вас удивительный цвет лица!.. А нос! знаете,  — вы редкая красавица! Я это говорю не для того, чтобы сказать вам комплимент, но мне, правда, кажется, что красивее вас нет никого на свете.
        Волчиха жеманно улыбнулась. Она всегда мечтала быть красивой.
        — Вот видишь,  — тоном упрека обратилась она к мужу: — ты все говоришь, что я старею, а, между тем, этот милый молодой человек находит, что я очень красива. Молодец! Видно, что ты умный мальчик. Как тебя зовут?
        — Чуффеттино.
        — Молодец Чуффеттино! Ты на редкость умный, правдивый мальчик, который, когда находится в обществе действительно красивой женщины, не стыдится сказать ей, что она красавица.
        — И вы, должно быть, добрая.
        — Да… И это правда: я не злая…
        — Словом вы, просто жемчужина!
        — Какой прелестный мальчик! Подожди, я сейчас принесу тебе изюму. Увидишь — какой он вкусный!
        — Хитрец этот Чуффеттино, большой хитрец,  — насмешливым тоном заметил волк.
        — Знаешь что,  — сказала волчиха, обращаясь к мужу.  — Отправим Чуффеттино сейчас на чердак. Там у нас целая гора изюма. Поди, поди, мой дорогой,  — вот по этой лестнице — и полакомься всласть… Чем больше, тем лучше. Только не медли, голубчик, иди: уже рассветает…
        Чуффеттино, поднявшись по деревянной лесенке на чердак, быстро снял там башмаки и в одних чулках неслышно снова спустился вниз, и, затаив дыханье, стал слушать у двери, что говорилось в комнате.
        — Да,  — говорила волчиха, старательно перегрызая кость, которая под ее острыми зубами превращалась в мелкий порошок — это она делала, чтобы помогать своему пищеварению,  — я должна признаться, что этот мальчик мне очень симпатичен.
        — Это потому, что он сказал тебе, что ты красавица,  — насмешливо улыбаясь, проговорил волк.
        — Ты всегда был очень глуп, таким и остался. Не понимаю, как я могла полюбить тебя настолько, чтобы выйти за тебя замуж,  — с раздражением заметила волчиха.
        — Скажи лучше, как мы его завтра приготовим, этого мальчика?  — спросил ее супруг, желая переменить разговор.
        — Сейчас скажу: мы его зажарим в духовой печке вместе с грибами. Он для этого как нельзя больше подходит: и нежен и есть жирок. Выйдет замечательно вкусно.
        При этих словах Чуффеттино задрожал, как осиновый лист, и едва не лишился сознания.
        — Ты думаешь?  — глубокомысленно спросил волк, зажигая трубку и что-то, видимо, соображая.  — Нет, по-моему его лучше будет поджарить на вертеле,  — сказал он.
        — Ты ровно ничего не понимаешь в кулинарном искусстве! Форменный осел.
        — Нет, извини,  — я волк.
        — Хорошо. Слушай же: мы поставим его в духовку…
        — Опять в духовку! Я сказал, что предпочитаю изжарить его на вертеле и подать со шпинатом.
        — Не со шпинатом, а с грибами.
        — Со шпинатом!
        — Тише, тише! Как бы он не услышал! Он не должен ничего знать, бедняжка.
        — Ну, узнать-то ему придется!..
        — Нет, я знаю, как сделать: мы дадим ему выпить вина, которое, помнишь, тебе давали от бессонницы? Знаешь, из той бутылки…
        — С желтым ярлыком? Что ж, хорошо. Стакан этого вина усыпит его на целые сутки, если не больше.
        — Вот этого-то я и хочу.
        — Мы позовем его сюда, сделаем вид, что хотим выпить с ним вместе…
        — Да, да… Кстати и я тоже вылью — настоящего вина, конечно,  — мне страшно пить сейчас хочется.
        — Отлично. Чуффеттино, Чуффеттино!
        Чуффеттино с быстротой молнии взбежал на лестницу и, перевесившись через перила, спросил:
        — Что угодно, госпожа волчиха?
        — Принеси-ка сюда пару бутылок. Мы хотим кутнуть с тобой немножко.
        — А где их взять, эти бутылки?
        — Около ящика с изюмом — ты увидишь.
        — Понимаю.
        — Принеси две. Одну с желтым ярлыком, другую — с красным.
        — Сейчас. Только плохо видно. Подождите немного.
        Чуффеттино, схватив наугад две бутылки, бросился к окошку, откуда брезжил слабый свет зари. Оказалось, что ему попались как раз те бутылки, которые были нужны: одна с желтым ярлыком, другая — с красным. Тогда, отклеив ярлыки — они держались еле-еле,  — он, при помощи разжеванного мякиша хлеба, который нашел в кармане, переклеил их с одной бутылки на другую.
        — Что ты так копаешься, Чуффеттино?! Иди же скорей,  — послышался в эту минуту нетерпеливый голос волчихи.
        — Иду… простите,  — я поскользнулся и чуть было не упал. Сию минуту.
        — Браво!  — сказал волк, беря бутылки из рук мальчика и ставя их на стол.  — Сейчас мы устроим веселую выпивку.
        — Поверь, Чуффеттино, что мы тебя искренно полюбили,  — произнесла волчиха, вздыхая и делая нежные глаза.
        — А я-то вас,  — ответил Чуффеттино, протягивая свой стакан хозяину дома, который наполнил его до краев вином из бутылки с желтым ярлыком.  — Я полюбил вас обоих от всей души. За ваше здоровье!
        — За твое!  — в один голос проговорили волки, поднимая свои стаканы с вином, налитым из другой бутылки.
        — Чтобы вы прожили еще тысячу лет!
        — И ты также, Чуффеттино.
        Волчиха вновь наполнила стаканы и, выпив, сказала с благодушной улыбкой, сладким, слегка уже начинающим пьянеть голосом:
        — А что же ты не пьешь еще, моя прелесть?.. Не церемонься, сокровище мое,  — выпей!
        — Вы думаете?  — спросил Чуффеттино.  — Что же, хорошо, я выпью еще!  — И он залпом опорожнил второй стакан.
        — А теперь иди спать! Живо,  — скомандовал волк.  — На нашей постели тебе будет отлично.
        — Да, да… иди, иди спать, радость моя…



        Чуффеттино не заставил себя уговаривать,  — ушел в соседнюю комнату, взобрался на кровать, которую ему указали, закрылся одеялом и стал напряженно прислушиваться. Волчья чета сначала громко зевала, потом начала как-то странно повизгивать, тявкать и четверти часа не прошло, как спала уже крепким сном, и так громко и страшно храпела, что скоро в лесу поблизости волчьей хижины не осталось уже ни одной птицы. Все они улетели, напуганные этими ужасными звуками.

        Глава восьмая, в которой Чуффеттино попадает, того не желая, в „Город Ученых“

        Убедившись, что водки слали крепким сном, Чуффеттино тихонько, на ципочках, задерживал дыханье, сполз с кровати, бросился в соседнюю комнату, и, сделав едящим две страшных гримасы и дав пинок ногой лежавшей на пороге кошке, распахнул выходную дверь, стремительно выскочил из нее и кинулся бежать прочь от страшной избушки. В лесу, сквозь ветви деревьев уже пробивались первые лучи восходящего солнца. Свежий утренний воздух и сознание избегнутой смертельной опасности привели мальчика в бешено-радостное настроение. Он во всю прыть мчался по лесной тропинке, высоко вскидывая ногами и проделывая самые невероятные прыжки и скачки. По временам он останавливался и напряженно прислушивался, ему казалось, что откуда-то доносились быстрые шаги, треск ломающихся веток. Но это только казалось его испуганному воображению. Волчья чета продолжала спать крепким сном и не скоро должна была проснуться.
        Чуффеттино бежал долго. Кончился лес, за ним — огромное свободное пространство, целая долина, перерезанная в некоторых местах полосами возделанных, зеленеющих полей. Под лунами сверкавшего теперь во всем своем блеске солнца, доля эти казались изумрудными. Чуффеттино показалось, что дорога, обсаженная с двух сторон деревьями, белой лентой вившаяся вдали — была ему знакома.
        — Ну, конечно!  — воскликнул он,  — это та самая дорога, которая ведет от моря в Коччапелато. Вот хорошо-то! Но как это я мог пробежать столько миль так быстро? Ведь это значит, что я уже совсем близко от дома!  — И он пошел по этой дороге. Но с каждым шагом, приближавшим его, как ему казалось, к дому, его радость уменьшалась.
        — Да,  — говорил он себе,  — возвратиться домой хорошо, но попадешь опять в ученье к дядюшке Теодору, опять раздувать меха или поступишь в аптеку… или снова ходить в школу… Весело, нечего сказать!.. Как подумаешь об этом хорошенько — так не очень-то радостно сделается на душе… Счастливцы, кто может всю жизнь странствовать и ничего не делать! Сколько можно увидать новых стран, как весело можно проводить время!.. Плохая наша участь — нас, детей!
        Рассуждая так, он шел все дальше и дальше и с каждым шагом, с замиранием сердца думал, что вот-вот скоро он и дома. Но он прошел уже порядочное расстояние, а Коччапелато все еще не показывалось. Сначала это его удивляло. Мало-по-малу его охватило беспокойство. Ему сделалось жутко. Дорога была так длинна, а кругом все было так безлюдно, так тихо-тихо…
        И вот, наконец, далеко впереди он увидал стены какого-то города, крыши домов и высокие трубы, из которых поднимались вверх густые столбы черного дыма.



        — Это не Коччапелато. Разумеется, не Коччапелато,  — рассуждал Чуффеттино.  — Но это, во всяком случае, город, а в городе живут люди и эти люди наверно дадут мне что-нибудь поесть,  — и через несколько минут мальчик уже был перед ворогами незнакомого города и собирался войти в них, когда неожиданно из будки, помещавшейся у городской стены, вышел человек необыкновенно высокого роста, чуть ли не с колокольню. Он поднял Чуффеттино за ноги, точно это была какая-нибудь кукла, и спросил его хриплым, глухим голосом.
        — Говори — кто ты и откуда?
        — Я — Чуффеттино,  — громко ответил мальчик.
        — Говори тише!.. Чуффеттино… Чуффеттино… не знаю, что это такое за штука…
        — Я — не штука, я — мальчик.
        — Все равно, я тебя не знаю.
        — И я вас тоже не знаю.
        — Говорю тебе: говори тише! Куда ты идешь?
        — Я иду домой. Но отчего надо говорить так тихо? Разве здесь кто-нибудь поблизости спит?
        — А, теперь я понял,  — проговорил великан, ставя мальчика на землю.  — Ты пришел сюда учиться.
        — Я??!.. Учиться??!..
        — А что же другое может делать мальчик в «Городе Ученых»? Молодец! Это — похвально. Ученье — хорошая вещь! Только смотри — будь осторожен. Не стучи каблук ми, когда будешь итти по улицам…
        — А вы сами что здесь делаете? Вы кто?
        — Я — стороне. Сторожу эти ворота, чтобы не пускать в город никого, кто бы мог помешать там работать. Прощай, мальчик! Да будет тебе наука легка.
        — Нет, этот город не для меня,  — говорил себе Чуффеттино, идя по его тихим и пустынным улицам.
        — Совсем не для меня,  — продолжал он рассуждать, останавливаясь по временам, чтобы прочесть по складам (мальчуган бегло читать еще не мог) надписи, во множестве красовавшиеся на углах улиц. Надписи эти были такого рода: «Да сгинет невежество», «Наука — источник всякого человеческого благополучия», «Тот, кто не любит учиться, не достоин жить на свете». «Да здравствует грамматика».
        Чуффеттино, разбирая по складам, бормотал про себя:
        — Только бы мне поскорее выбраться из этого скверного города. Съем что-нибудь и тотчас же вон. Здешний воздух мне положительно вреден. Если прожить здесь с неделю, то, наверно, получишь чахотку.
        Бормоча себе под нос, Чуффеттино тихонько дошел до перекрестка: здесь стояли на коленях, сидели на корточках и лежали плашмя на мостовой несколько человек детей, бледных и молчаливых. Одни из них были углублены в чтение огромных фолиантов и пергаментов, другие разглядывали микроскопы, третьи с большими очками на носу внимательно смотрели на небо. При виде всех этих детей Чуффеттино остановился пораженным.



        «Их здесь так много. Почему же они не шумят?» — было первой его мыслью.  — «Учатся,  — продолжал он думать,  — делают то, что я никогда не делал. А, между тем, я, вот, здоров, а у них у всех такой плохой вид»…
        Он подошел к одному из мальчиков и спросил:
        — Что ты это читаешь? Волшебные сказки?
        Мальчуган взглянул на него пристальным глубоким взглядом и медленно проговорил:
        — Историю Греции. А ты тоже хочешь читать ее вместе со мной?
        — Я?!! Я хочу есть.
        Мальчуган отвернулся от него и снова погрузился в чтение. Чуффеттино обратился к его соседу, занимавшемуся с микроскопом.
        — Можешь мне указать ближайшую харчевню?  — спросил он.
        Мальчик оторвался от своих наблюдений.
        — Здесь нет харчевни. Если хочешь, пойди в школу…
        — В школу?!?.. У меня в желудке совсем пусто.
        — Здесь едят только по вечерам. Днем все учатся… Если хочешь — иди в школу…
        — В школу?! В школу! Ни за что на свете!  — с негодованием воскликнул наш герой и отправился дальше.
        Так дошел он до самой большой площади в городе, где в этот день было заседание всех мудрецов, собравшихся для изучения квадратуры круга… Вы, кажется, смеетесь? Думаете, что я не то говорю? Нет, именно так: для изучения квадратуры круга. Едва Чуффеттино издали увидел это собрание, как принялся громко и неудержимо смеяться.

        Глава девятая, в которой Чуффеттино принужден… возвратить тот „Элексир долгой жизни“, которым его великодушно угощает профессор „Всезнайка“

        Зрелище было действительно довольно-таки странное и забавное. Представьте себе целое собрание дряхлых, лысых, тощих стариков, с длинными развевающимися бородами, у одних — совсем белыми, у других — желтоватыми, с безобразными, усеянными бородавками носами, в огромных, страшных очках. Одеты все они были в длинные, черные, расшитые золотом, мантии, на головах — высокие, остроконечные шляпы, на руках — гигантских размеров зеленые перчатки. Совсем точно нарядившиеся для какого-нибудь маскарада мертвецы.



        На асфальтовой мостовой площади был нарисован углем большой круг. Внутри этого круга двигались ученые, чертя в нем различные добавочные линии, проверяя углы, делая разные вычисления, рисуя какие-то кабалистические знаки. И все это в глубочайшем молчании. Неожиданное появление Чуффеттино прервало на несколько минут эти глубокомысленные занятия. Его громкий смех привел и негодование все собрание. Все были несказанно возмущены. Кто смел так вести себя?! Один из старцев, заметив мальчика, подошел к нему, поднял его за шиворот на высоту своих глаз и, выкрикивая слова каким-то странным горловым голосом, спросил:
        — Откуда? Из какой ты школы? Как смеешь так вести себя? Почему ты смеешься?
        Несмотря на то, что, по словам Чуффеттино, в этой минуте было скорое трагическое, чем комическое,  — он, несмотря на все усилия, никак не мог удержаться от душившего его смеха.
        — А! Ты все еще продолжаешь смеяться!  — с угрозой и негодованием в голосе проговорил державший его старец.  — Подожди же. Я выбью из тебя охоту веселиться. Подожди!
        — Виноваты в этом вы, а не я,  — ответил Чуффеттино,  — у вас нос — точно перечница.
        — И ты позволяешь себе издеваться над внешностью человека, который в течение 200 лет занимался разрешением величайших мировых задач?
        — В продолжение 200 лет!  — воскликнул с изумлением Чуффеттино.  — Вам уже 200 лет! Я бы никогда не дал вам более ста!
        Мудрец, все не выпуская Чуффеттино из рук, вернулся на площадь и представил мальчика своим коллегам.
        — Это жалкий идиот,  — особый вид миниатюрной обезьяны. Надо будет заняться его образованием,  — сказал он.
        Взоры всех мудрецов обратились на мальчика. Они разглядывали его, как какого-нибудь зверка.
        — Я думаю, надо начать с того, чтобы поместить его в одну из первоначальных школ,  — предложил старец, державший Чуффеттино.
        — Простите, господин… господин, я не знаю, как ваше имя,  — начал было Чуффеттино.
        — Меня зовут «Всезнайка».
        — Послушайте, господин «Всезнайка», ничего не имею против школы, но при условии пойти туда на сытый желудок.
        — Какой вздор! Я не ел вот уже скоро шесть месяцев.
        — А я уже десять с половиной месяцев,  — заметил другой старец, зевая.
        — Какие вы счастливые! А вот я не ел только с сегодняшнего утра и уже чувствую себя слабым, слабым.
        — С тебя будет вполне достаточно той духовной пищи, которую…  — начал было старец, но Чуффеттино перебил его:
        — А она вкусная, скажите?  — спросил он.  — И ее с хлебом можно есть?
        Мудрец поднял руки к небу.
        — О, какая бездна невежества,  — воскликнул он.  — Нужно немедленно начать обучать тебя точным наукам. Я буду заниматься с тобой математикой. Скажи, умеешь ты извлекать из чисел квадратные корни?
        — Извлекать не умею, но есть сладкие коренья с соусом — очень люблю!
        — Вы слышите, слышите!  — с ужасом воскликнул старец, обращаясь к своим коллегам, которые от ответов Чуффеттино едва не лишились сознания.  — Какие же меры наказания думаете вы применить к этому негодяю?
        — Простите, простите,  — испуганно взмолился Чуффеттино.  — Пожалуйста, позвольте мне вернуться домой к маме и, если у вас есть хоть немножко сердца, дайте мне хотя бы самый маленький кусочек булочки.
        — Булочки? Не понимаю! Что это значит?
        — Это значит, что я очень голоден.
        — Стыдись! С этими вульгарными желаниями тебе никогда не удастся подняться в заоблачные высота чистой науки… Ты никогда не найдешь квадратуры круга.
        — Найти квадратуру круга?! О, я был бы рад найти хотя бы одно вареное яйцо!
        Старец глубокомысленно молчал некоторое время. Потом спросил более мягким тоном:
        — Скажи, а если бы я тебя накормил, ты потом стал бы учиться?
        — Еще бы! Разумеется! Попробуйте только и вы увидите. О, я всегда говорил, что таких людей, как вы, немного на свете… Я сразу полюбил вас от всей души! Вы моя вторая мама!
        — Ну, а теперь, помолчи и иди за мной.
        Они пошли по направлению к дому, где жил мудрец. Старик шел так медленно, что они достигли этого дома только через 4 часа, 35 минут, а расстояние это было всего только в 200 метров длиною. Наш Чуффеттино от голода и этой медленной ходьбы едва, держался на ногах. Чтобы пройти от ворот дома до лестницы они употребили добрых полчаса.
        — Ой, я больше не могу,  — проговорил мальчик с глазами, полными слез.
        — Успокойся, сын мой. Я стар и бегать уже не могу. К тому же на все надо время…
        Наступила ночь, когда они добрались до первой площадки лестницы.
        — Скажите, сколько еще этажей?  — спросил Чуффеттино едва слышным голосом.
        — Теперь уж немного, мой мальчик, всего только двенадцать.
        — В таком случае я умру, не дойдя.
        — Успокойся дитя… успокойся.
        — Но я так хочу есть!..
        В двенадцать часов ночи они дошли до 6-го этажа.
        — Послушайте, я сейчас сяду и дальше уж не поднимусь,  — выбившись из сил, прошептал мальчик.
        — Делай, как знаешь. Я помочь тебе не в состоянии. Мне 200 лет, и летать я не могу. Когда я был твоего возраста, я употреблял, чтобы подняться на все эти этажи, не более пяти часов.
        На заре они добрались до 12-го этажи. Мудрец вложил ключ в замок, отпер дверь и вошел в свою квартиру в сопровождении Чуффеттино.
        В передней старик сел в кресло и предложил сесть также и мальчику.
        — Для чего мне садиться?  — спросил этот последний.
        — Ничего не надо делать, не подумавши. Для чего мы пришли сюда?
        — Чтобы поесть, конечно.
        — В таком случае подумаем хорошенько: действительно ли нам так нужно сейчас поесть? Мудрецы, ты знаешь, никогда не начинают никакого дела, не рассмотрев его со всех сторон.
        — Уф!..
        — Успокойся, сын мой, не забудь, что мне не 10, а 200 лет.
        Четыре часа спустя, они входили в столовую.
        — Наконец-то,  — проговорил Чуффеттино, садясь за стол в то время, как старец направился к буфету и достал из него два стакана и две бутылки странной формы. Поставив все это на стол, он наполнил оба стакана, налив в каждый из них поровну из каждой бутылки, и один из стаканов подвинул к Чуффеттино.
        — Кушай,  — сказал он ему.
        — Что кушать? Не понимаю. То, что вы даете мне — не еда, а питье.
        — Это — моя пища. С тех пор, как я потерял последние зубы, я питаюсь только вот этим «Элексиром долгой жизни».
        — Какой скверный цвет и отвратительный запах!  — проворчал Чуффеттино, зажимая нос и проглатывая залпом элексир, точно это было касторовое масло.
        — Тебе нравится?  — спросил старец, который с видимым наслаждением медленно опорожнил свой стакан и тщательно облизывал свои губы и усы.
        — Очень хорош…  — еле успел пробормотать Чуффеттино, а в следующую затем секунду он вскочил со своего места с исказившимся болезненной гримасой лицом: внезапная, мучительная судорога желудка заставила его вернуть на белоснежную скатерть стола весь проглоченный им «Элексир долгой жизни».  — Очень… очень… ой, ой… ой…



        Старец помертвел. Он грозным жестом протянул свой длинный тощий указательный палец по направлению к Чуффеттино:
        — Что?!.. Что ты сделал?  — произнес он полным негодования и угрозы голосом.
        — Что делать! В конце концов, вы сами виноваты… приглашать гостей и заставлять их пить такую…
        — Что?!? Ты осмеливаешься?
        — Да, да,  — с жаром продолжал мальчик,  — и сейчас я еще более голоден, чем раньше? Вы должны дать мне за это крылышко цыпленка или кусок колбасы…
        — А! Хорошо. Ты получишь.
        С этими словами старец подошел к Чуффеттино, взял его под мышку и потащил его через Город Ученых к городским воротам. Там он передал его уже знакомому нам сторожу.



        — Выбросьте за ворота этого круглого идиота,  — сказал он ему.  — И если только когда-нибудь он снова попробует сюда явиться…
        Сторож взял Чуффеттино и, как какой-нибудь мяч, далеко забросил его на соседнюю луговину.
        — Умираю,  — произнес мысленно наш герой, падая в мягкую траву…  — Прощай, мама… прощай, отец!..
        И решив, что он уже умер, Чуффеттино… крепко заснул. Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко на безоблачном небе.

        Глава десятая, в которой Чуффеттино объявляет, что он сын банкира, и потом соглашается… за 4 сольда и стакан вина задушить Мелампо

        — Вот что случается с такими неучами, как я,  — ворчал себе под нос Чуффеттино, удаляясь от Города Ученых.  — А хуже всего то, что я ничего не ел! И поделом мне, потому что, если бы я слушался папы и учителя, то все было бы по другому, зато когда я теперь попаду домой, то вот уж буду старательно учиться и слушаться!! Отец и мама будут плакать от радости, что у них такой хороший сын… А когда вырасту — получу великолепное место и буду загребать золото лопатами! А жители Коччапелато будут охать и ахать от изумления и говорить: «Посмотрите, ведь, это наш Чуффеттино — тот самый Чуффеттино, который раньше был таким сорванцом, таким лентяем! А теперь он председатель Совета Министров! Что за удивительный талант!» Да… А что же я сделаю на свои миллионы?!. Прежде всего куплю отцу новую пару всю из серебра и золота, а мамочке — серьги с блестящими, как солнце, камешками… А сам я ничего не буду есть кроме сливочных пирожных и буду спать на перине! А! вот, наконец, какая-то мельница. Тут-то уж мне наверно дадут поесть.
        У порога мельницы, к которой подошел наш мальчик, стоял, заложив руки за спину и покуривая из старой алебастровой трубки, сам мельник. Чуффеттино подошел к нему.



        — Добрый человек,  — сказал он ему,  — не дадите ли вы мне немножко хлеба с маслом и колбасы?
        — Нечего сказать, ты довольствуешься немногим,  — ответил мельник, смеясь.  — Но скажи мне, пожалуйста,  — почему это я должен дать тебе хлеба, масла и колбасы?
        — Почему?! Очень просто: потому что мне очень хочется есть.
        — Но ведь я, когда мне хочется есть, не прихожу к тебе и не прошу, чтобы меня покормили.
        — Это правда,  — пробормотал Чуффеттино, слегка смутившись,  — но я думал…
        — Если тебе всего этого так хочется, то ты можешь заработать.
        Чуффеттино сделал гримасу.
        — Что же я должен сделать?  — спросил он.
        — А вот что: у меня испортился сегодня мельничный жернов, помоги мне его починить.
        Чуффеттино опять сделал гримасу.
        — Ну, это дело совсем не для меня,  — сказал он,  — тут нужен рабочий…
        — В таком случае, милейший мой миллионер, оставайся со своей гордостью, а я останусь со своим хлебом.
        — Очень великодушно с вашей стороны, нечего сказать!
        — А тебе разве не стыдно в твои годы, здоровому и крепкому, не хотеть ничего делать?
        — Но если я никогда не чинил жерновов и не желаю портить рук такой работой.
        — Бездельник ты несчастный.
        — Может быть, я и бездельник, но…
        — А чем занимается твой отец, скажи-ка мне, пожалуйста?
        — Отец?  — Чуффеттино покраснел, как томат,  — отец… он… он банкир…
        При этих словах мельник разразился громким хохотом.
        — Банкир?! Но в таком случае он очевидно обанкротился!..
        — Что вы хотите сказать!?
        — Да то, что достаточно взглянуть на твои башмаки, чтобы убедиться, что ты не сын банкира.
        — Башмаки — как башмаки. В деревне все носят такие.
        — Ну, и лгунишка же ты! Так, так-то, душа моя, опять тебя спрашиваю: хочешь ты или нет помочь мне в моей работе. Мой племянник как раз сегодня утром уехал в город, и я совсем один. Если поможешь — останешься доволен. В придачу к хлебу и колбасе дам тебе еще и стакан вина.
        — Сладкого?
        — Сладкого, конечно.
        Чуффеттино поднял глаза к небу, вздохнул и жалостно протянул:
        — Хорошо! Помогу. Делать нечего. Только с условием, чтобы вы меня не очень измучили работой.
        И они пошли на мельницу. Там дело оказалось не шуточным: у жернового колеса сломался стержень. Работать пришлось во-всю. Чуффеттино в первые минуты принялся было усердно помогать мельнику, который кряхтел, пыхтел и ругался, но скоро устал, бросился на землю и решительно заявил:
        — Нет, эта работа не для меня. Я предпочитаю сделаться адвокатом.
        За такую работу мельник не дал Чуффеттино ничего кроме хлеба, потом сказал ему насмешливым тоном:
        — Если ты так желаешь без всякого труда получить и хлеб, и колбасу, и масло, то я могу предложить тебе следующее: у меня здесь есть старый Мелампо, который мне ни для чего уже больше не нужен и только мне надоедает. Убить его сам я не могу… Мне это было бы неприятно… я человек добрый… покончи с ним ты… вот здесь, в этом овраге… Совсем пустяшное дело: привяжи камень на шею и сбрось в овраг, в воду… А когда вернешься, я угощу тебя ужином и подарю 4 сольда.
        Чуффеттино почесал затылок:
        — Но я совсем не знаю этого… господина Мелампо…  — сказал он.
        — Это мой старый пес; он так стар, что только даром ест свой хлеб.
        — А! это — собака!
        — Разумеется. А что же ты думал?
        — Попробую. Но должен вам сказать, что и это дело мне не особенно нравится.
        — А в таком случае — убирайся.
        — Говорю вам: попробую. Какой у вас скверный характер, однакож, добрейший господин мельник.
        Мельник повел Чуффеттино к конуре Мелампо. Мелампо был старый пес, из породы овчарок, у которого за время его долгой и верной службы на мельнице совсем поредела шерсть, повыпадали зубы и пропали все светлые взгляды на жизнь. У него оставалось теперь только два последних зуба, которыми он с трудом разжевывал даже кашу, и всего один глаз, так как другой ему прострелили на охоте. Лаять он больше не мог, так как страдал хроническим воспалением глотки, и с трудом передвигал ногами от сильнейших подагрических болей. Он целыми днями оплакивал свое прежнее счастливое время и не в состоянии был даже защищать хозяйских кур от ночных набегов хищных хорьков, приносивших большой ущерб птичнику.
        — Вот пес, с которым тебе надо покончить,  — сказал тихо мельник и, обвязав веревкой шею бедного животного, он передал ее мальчику.
        — Иди и сделай все быстро,  — сказал он ему,  — думай об ужине с вином и о новеньких сольдах.
        Чуффеттино, таща за собой за веревку Мелампо, нехотя поплелся по извилистой дорожке к оврагу, на который ему указал мельник.



        Глава одиннадцатая, в которой Чуффеттино, тронутый мольбами старого Мелампо, решается отказаться от ужина, предложенного ему мельником

        Дорогой Чуффеттино вдруг услышал чей-то жалобный, заглушенный рыданьями голос, который говорил где-то совсем близко от него:
        — Хороша награда за столько лет верной службы. Подлый и неблагодарный род человеческий.
        Чуффеттино обернулся посмотреть, кто это говорит, но никого нигде не увидел.
        — Мне это, должно быть, послышалось,  — сказал он сам себе, качая головой, и сильнее потянул за веревку Мелампо.
        — Иди, иди, Мелампо… В сущности мне совсем не нравится удавить эту несчастную собаку, которая не сделала мне никакого зла,  — продолжал вслух думать мальчик.  — Да только я уже дал слово этому мельнику.
        В эту минуту до слуха его опять донесся тот же жалобный, прерывающийся рыданиями голос:
        — А сколько раз я спасал его дом от разбойников и воров…
        Чуффеттино остановился, поднял полову, посмотрел наверх, потом вниз, потом несколько раз обернулся и пожал с недоумевающим видом плечами.
        — Очевидно, мне это чудится,  — сказал он.
        Они подошли в это время к оврагу, по дну которого с однообразным зловещим шумом катились мутные воды. Чуффеттино вздрогнул.
        — Бедное животное!  — проговорил он мысленно,  — так кончить свою жизнь… Если бы в это дело не было замешано ужина…
        — Чуффеттино, умоляю тебя — не губи меня!  — раздался около него тот же голос.
        На этот раз мальчик понял, что это был голос Мелампо. Чуффеттино сел на обросший мхом камень и сказал, обращаясь к подползшей к его ногам и умоляюще смотревшей на него собаке:
        — Ничего не доделаешь, милейший мой Мелампо! Если бы зависело от меня, то я отпустил бы тебя на все четыре стороны. Но твоей смерти требует мельник. А мне за то, что я сброшу тебя в этот овраг, он обещает столько хороших вещей: и вина, и колбасы, и масла, и 4 сольда! А если бы ты только знал, до чего я сейчас голоден, до чего мне трудно… Кусочек хлеба, который мне дал сегодня мельник, был совсем крохотный, я и не заметил, как проглотил его… А эти четыре сольда помогут мне добраться до дому… потому что — должен тебе сказать — я заблудился, и если мне удастся вернуться домой…
        — Пожалей мою старость, милый Чуффеттино!
        — Не могу, Мелампо. Правда же, не могу.
        — Я так буду тебе благодарен!
        — Не могу!
        — Вспомни, что часто один хороший поступок заставляет прощать массу дурных.
        — Ты говоришь очень убедительно для собаки, Мелампо. Уверяю тебя, что мне хочется плакать при мысли о том, что мое придется бросить тебя в этот овраг.
        При этих словах Чуффеттино вытер слезу, показавшуюся на его реснице. Это дало Мелампо слабый луч надежды.
        — Настанет день, когда ты будешь доволен, что не исполнил просьбы этого злого человека,  — сказал он.  — Если бы ты только знал, как он меня мучил и сколько заставил съесть жесткого, как камень, хлеба… Я уверен, что если бы не такой хлеб, я до сих пор сохранил бы еще все свои зубы… У тебя, я чувствую,  — доброе сердце. Исполни мою просьбу. Умоляю тебя!
        Чуффеттино был растроган. Он отвязал веревку от шеи Мелампо и, ласково гладя его морду, сказал:
        — Ну, еще раз не поужинаю, только и всего! Зато спасу твою шкуру. Собственно, я мог бы сейчас вернуться на мельницу и сказать, что поручение я исполнил… Но говорить эту ложь мне не хочется. Очень уж много я лгал в своей жизни… Потерплю еще… Может быть, судьба мне поможет.
        Спасенный Мелампо в порыве бешеной радости, чувствуя прилив необычайной энергии и силы, вскочил на задние лапы, положил передние на плечи мальчика и в знак благодарности облизал ему все лицо своим теплым шершавым языком.
        — Дорогой Чуффеттино! Небеса да вознаградят тебя за то, что ты для меня сделал!
        — Пускай бы они указали мне дорогу домой. Большего я ничего сейчас не требую.
        — Но где же твой дом?
        — В Коччапелато.
        — Коччапелато далеко, очень далеко отсюда, за много, много миль…
        — В Коччапелато мой отец, мама…
        — Пойдем! Я доведу тебя туда.
        — Ты? Такой старый и слабый?!
        — О! Сейчас я чувствую в себе прилив новых сил, идем! А знаешь, что мне дает эта новые силы?
        — Не знаю. Что?
        — Благодарность.
        Чуффеттино и Мелампо отправились в путь. В эту ночь они оба легли спать на пустой желудок, забравшись на кучу оставленной кем-то на лугу соломы. Ярко светила луна на безоблачном небе и громко трещали кузнечики в высокой покрытой росою траве.

        Глава двенадцатая, в которой Чуффеттино решает отсрочить свое возвращение домой

        На следующий день к вечеру Чуффеттино и его новый друг подошли к перекрестку четырех дорог, одна из которых, извиваясь посреди зеленых лугов, поднималась в гору.



        — Вот и дорога в Коччапелато,  — сказал, указывая на нее, Мелампо.
        — Как? Мы уже так близко?  — изумился Чуффеттино.
        — Ну да! Если будем двигаться быстро, то часа через два будем уже там.
        Чуффеттино почесал за ухом.
        — Всего через два часа?!
        — Да, около этого.
        — Удивительно! Право, удивительно!!!
        Наступило молчание, продолжавшееся довольно долго.
        — Что же, идем, наконец?  — спросил Мелампо.  — Знаешь, для мальчика, который заблудился, ты не очень-то торопишься увидеть своих папу и маму.
        Чуффеттино опять почесал за ухом.
        — Дело в том, что я упустил из виду одну вещь…
        — Что именно?..
        — Да то, что скоро уж вечер…
        — Ну так что ж!?
        — А мои ложатся спать с курами…
        — Ничего не понимаю! Какое же это имеет отношение к твоему возвращению?
        — Очень просто, мне не хотелось бы их беспокоить… будить…
        — Ну, один-то раз.
        — Да, тебе хорошо говорить. Ты не знаешь моего отца!
        — Ты думаешь, что он будет сердиться?
        — Даже очень.
        — Э! пустяки! После такого долгого промежутка, что он тебя не видел… Ему ужасно, наверно, тяжело бедняге… Идем же, идем. Ты сам будешь ужасно рад…
        Чуффеттино наклонил голову и молчал.
        — А скажи мне?  — спросил через некоторое молчание Чуффеттино,  — куда идет вон та дорога, прямо перед нами?
        — Та? В одно маленькое местечко на берегу моря.
        — Отсюда далеко?
        — Пустяки. Какие-нибудь полмили,  — не больше.
        — А там может быть очень красиво?
        — Ничего особенного. Я был там как-то раз со своим хозяином.
        — Да, но видишь ли… ты, все-таки, прости меня,  — собака, и некоторых вещей понимать не в состоянии. Что же касается меня, то я с большим бы удовольствием взглянул на это местечко…
        — Солнце скоро сядет, Чуффеттино! Идем. Пора.
        Друзья сделали несколько шагов по дороге, которая вела в Коччапелато, но Чуффеттино вдруг остановился и решительно заявил:
        — Нет! Я сначала пойду, посмотрю местечко!
        — Чуффеттино, будь умником, не забывай, что в жизни часто приходится тяжело расплачиваться за свое легкомыслие.
        — Милый Мелампо, ты становишься очень надоедливой собакой, и если так будет продолжаться, то я попрошу тебя итти своей дорогой и оставить меня в покое.
        Мелампо вздохнул и отер своей лохматой лапой слезу.
        — Ты раскаешься, Чуффеттино!
        — Опять!
        — Хорошо. Делай, как знаешь. Но ты раскаешься.
        Чуффеттино пожал плечами и, простояв с минуту в нерешительности, пошел по той дороге, которая вела к морю. Мелампо последовал за ним.

        Глава тринадцатая, в которой Чуффеттино принужден следовать за кап. Манджиавенто в его долгое плавание

        Мелампо с Чуффеттино дошли до берега. Вдали тихо покачивалось на якоре старое торговое судно, и синие прозрачные воды отражали, как в зеркале, его неуклюжий почерневший от времени корпус. На берегу не видно было нигде никакого жилья, никакой лачужки, где можно было бы переночевать.
        — Знаешь что,  — предложил Мелампо,  — доплывем сейчас вот до этого судна и проведем там ночь, а когда рассветет, вернемся обратно в Коччапелато.  — И с этими словами Мелампо бросился в воду и энергично поплыл по направлению к судну.
        Подплыв к судну, Мелампо и Чуффеттино увидели деревянную лесенку, спускавшуюся с палубы. Внизу под нею тихо покачивалась лодка. Взобравшись в нее, наши друзья по лесенке поднялись на палубу, где на скамейках и столах лежали и крепко спали матросы. Днем они здорово выпили, когда съезжали на берег за провизией, и теперь спали, как мертвые. Никем не замеченные, наши друзья спустились в трюм, где хранились запасы сушеной рыбы и дегтя. Воздух там был такой спертый, что можно было задохнуться, но это нисколько не помешало нашему Чуффеттино растянуться на лежавших на полу канатах и, положив голову на ящик с сушеной треской, заснуть крепким сном. Мелампо некоторое время посидел около него, раздумывая о превратностях своей судьбы, потом почесал у себя за ухом, облизнулся и последовал примеру своего друга. Проснувшись, Чуффеттино увидел, что стены маленького помещения, в котором он находился, колебались. «Неужели землетрясение?  — подумал он со страхом. Он быстро встал, но ноги его не держали, и, чтобы не упасть, он принужден был опереться на ящик. Потом до слуха его донеслись какие-то странные, зловещие,
скрипящие звуки; он прислушался,  — было ясно, что скрипели самые обшивки судна… Но почему?.. Мелампо тоже казался озадаченным. Взобравшись на ящик, Чуффеттино достиг маленького окошка и высунулся из него. Ничего не было видно ни в какую сторону, кроме неба и моря, сверкавшего в пурпуровых лучах восходящего солнца.
        — Ну, что же?  — с волнением спросил Мелампо.
        — Да ничего не понимаю,  — растерянно ответил Чуффеттино, теребя свой хохол.
        — Но что же означает это движение?
        — Не понимаю. Знаю только, что я с трудом могу держаться на ногах.
        — И я тоже.
        — Знаешь что: взберемся на палубу и узнаем там, в чем дело.
        — Но если нас увидят?
        — Ну, не съедят же нас. По правде сказать, у меня что-то очень неприятное ощущение в желудке…
        — Раз ты не боишься, то я уж и подавно, конечно…
        — А ты думал, что я боюсь,  — я кажется не из трусливого десятка! Если бы ты видел, как я разговаривал с волком-оборотнем! Точно со своим хорошим знакомым… И сего женой. А ты бы только посмотрел, что это за чудовище!.. Они хотели меня поджарить вместе с луком и грибами… И мне было только смешно…
        Болтая так, наши друзья поднялись на палубу. Там все матросы были заняты по приказанию капитана исполнением какого-то сложного маневра с парусами, как того требовал внезапно переменивший направление ветер.
        Капитан был огромного роста, толстый, с быстрыми глазами, длинной спутанной бородой, с большим ртом, полным острых и крепких, как у крокодила, зубов, и с толстыми губами, всегда готовыми сложиться в добродушную улыбку. Звали его — Манджиавенто (пожиратель ветров), но, хотя король этого слова означает «еду», капитан был далеко не прожорлив и питался почти исключительно только копчеными и солеными селедками, которые, впрочем, мог съедать в неимоверном количестве.
        Этому-то капитану Манджиавенто и попались на глаза наши друзья, когда они взобрались на палубу.



        — Это еще что!  — сердито закричал капитан, подбочениваясь и обводя глазами свою команду.  — Кто из вас принял на судно этого крохотного пассажира? Говорил я вам, или нет, что больше пассажиров я не беру!?
        — Простите, но я не пассажир — проговорил Чуффеттино, подходя к капитану и снимая шляпу.
        — Нет? Так кто ж ты такой?
        — Я — Чуффеттино.
        — А куда же ты отправляешься?
        — Это уж я вас должен спросить, куда я отправляюсь?
        — Ты спрашиваешь меня?! Какой ты забавный! Похож на анчоус!
        — А вы похожи на гиппопотама.
        В эту минуту судно сильно качнуло, Чуффеттино упал и покатился прямо под ноги капитана, у которого от приступа неудержимого гомерического хохота едва не лопнуло сердце. Он был такой весельчак, добрейший капитан Манджиавенто.
        — Скажи же, откуда ты сюда явился?  — спросил он, перестав, наконец, смеяться.
        — Я и сам не знаю.
        — А что ты делаешь?
        — Ничего не делаю.
        — Тут очевидно какое-нибудь недоразумение.
        — Да и я это тоже думаю…
        — Слушай: ты находишься сейчас на корабле, который отправляется на Антильские острова.
        — Антильские острова… Простите, а что это очень далеко от Коччапелато?
        При этих словах капитан так громко расхохотался, что Чуффеттино даже вздрогнул от неожиданности.
        — От Коччапелато!.. От Коччапел… ой, ой!.. да какой же ты шутник!
        — Может быть… Только это не ответ на то, о чем я вас спрашиваю.
        — Ну, так вот слушай: Антильские острова за многое множество тысяч миль отсюда… понял, глупыш?
        — В таком случае я охать не хочу. Мне надо вернуться.
        — Вернуться теперь, когда мы уже вышли в открытое море, нельзя!
        — А когда же мы туда доедем?
        — Не знаю. Через месяц… Через два… Через шесть… Все будет зависеть от ветра.
        — Но как же тогда… как же?! папа мой… мама!  — И Чуффеттино отчаянно зарыдал.
        Я уже говорил вам, что капитан был: очень добрым человеком. Слезы мальчика его растрогали. Он взял его осторожно на руки и приподнял к самой своей бороде, от которой страшно пахло табаком. Чуффеттино чихнул и продолжал плакать.
        — Ну, ну… Брусколино… или как тебя там?..
        — Чуффеттино.
        — Перестань, Чуффеттино, не плачь… объясни мне в чем дело… Я не могу видеть, когда детишки плачут… будь умник… Увидишь, что мы все устроим… Не плачь.  — Но Чуффеттино все чихал и все продолжал плакать.  — Ты начинаешь, наконец, меня злить! Если ты не перестанешь сейчас плакать и не расскажешь все толком, я не дам тебе сегодня обедать… Слышишь, Брусса… то-бишь Чуффеттино!
        Испуганный такой угрозой Чуффеттино рассказал все, что с ним было. Капитан слушал его, скрывая улыбку. Потом он сказал ему:
        — Милый мой мальчик, твое прежнее поведение вполне заслужило полученные тобою тяжелые уроки. Скажу тебе вот что: ты останешься с нами на этом корабле, будешь работать, как все здесь работают, поедешь на Антильские острова и после года такой жизни вернешься домой излеченным от всей твоей прежней лени. У тебя будут мозолистые руки, бронзовое от загара лицо, ты выучишься трудиться, полюбишь ученье. Тебя никто не узнает. Отец твой, потеряв негодного бездельника, получит настоящего порядочного человека. И за все это он поблагодарит меня.
        Помолчав с минуту, капитан прибавил:
        — Ты, наверно, голоден, милый Буратино… то-бишь Чуффеттино. Ты любишь копченые селедки?
        Чуффеттино сделал гримасу.
        — Да? Но все-таки ты их будешь есть, так как на корабле нет ничего другого. Сейчас ты получишь две селедки, а твоя собака — миску хорошего супу… А вы, ребята,  — за дело. Живо!
        Таким-то образом, после целого ряда различных перипетий, происшедших по вине его сумасбродной головенки,  — нашему другу пришлось проститься на время с своей прекрасной родиной.

        Глава четырнадцатая, в которой Чуффеттино превращается вдруг в неутомимого работника



        В этот день Чуффеттино получил на обод конченые селедки, которые ему не понравились, а Мелампо — большую порцию вчерашнего супа, который доставил ему огромное удовольствие.
        На следующее утро капитан Манджиавенто сказал Чуффеттино тоном, не допускающим возражений.
        — Имей в виду, что здесь на корабле хлеб даром не дается. Нужно его заработать.
        Наш герой нахмурился.
        — Меня это очень удивляет,  — сказал он,  — до сих пор мне еще никогда не приходилось зарабатывать свое пропитанье.
        — Что ж? Разве по-твоему это стыдно — зарабатывать свой хлеб?.. Ну-ка, бери поскорее вон ту метлу и ведро и хорошенько вымой сейчас здесь пол.
        — Такую работу я никогда не делал и делать не намерен,  — ответил с раздражением Чуффеттино и топнул ногой.
        — Что?! Ты это серьезно?  — не возвышая голоса, спросил капитан Манджиавенто.  — В таком случае предупреждаю тебя, что сегодня за завтраком ты получишь только один сухарь.
        И, действительно, в этот день мальчик получил за завтраком вместо рыбы один только сухой и жесткий, как камень, морской сухарь, о который он едва не сломал свои зубы.
        К вечеру пол был им вымыт.
        На следующее утро капитал опять позвал к себе мальчика.
        — Взберись, пожалуйста, вон на ту мачту и поправь узел той веревки, которой прикреплен парус. Надеюсь, сегодня мне не придется повторять своего приказания два раза.
        Чуффеттино сделал величественный жест римского Цезаря.
        — Чтобы я туда влез?! Ни за что на свете!
        Капитан по своему обыкновению только слегка усмехнулся.
        — Что тут смешного?! Я говорю только, что туда не полезу, потому что мне нет никакой охоты сломать себе шею.
        — А тебе разве никогда не приходилось залезать так же высоко, когда, убегая в часы занятий из школы, ты охотился за грушами и сливами своих соседей?
        — Случалось…  — смущенно прошептал Чуффеттино.
        — Ты тогда ведь не боялся сломать себе шею?
        — Да… Но…
        — В конце концов, полезешь ты туда, или нет?
        — Ни за что! Если вы даже дадите мне за это 100 лир.
        Капитан Манджиавенто пожал плечами:
        — В таком случае опять получишь сегодня на завтрак сухарь. Пожалуйста, не выходи из себя… Совершенно напрасно. Все очень просто: ты не хочешь работать? Твое дело, голубчик… Очевидно, сухари тебе нравятся… У всякого свой вкус.
        И знаете ли, что, в конце концов, получилось? Прошло каких-нибудь пять-шесть дней, и наш Чуффеттино сделался неузнаваем. Каждое утро, как только светало, он мыл палубу, потом помогал матросам в их работах, взлезал на мачты, распутывал узлы, потом помогал матросу-повару, который готовил для капитана обед, мыл посуду и все это делал быстро, без каких бы то ни было жалоб и оханья. За его живость и веселый, добрый нрав его все скоро очень полюбили — и матросы и капитан.
        — Он ростом с горошину,  — говаривал этот последний,  — а заткнет за пояс многих сильных взрослых работников, у которых соображения столько же, сколько у улитки.



        На Мелампо спокойная жизнь, которую он вел на корабле, влияла превосходно. Он точно молодел с каждым днем. Появилась сила в лапах, вытертые места на коже снова заросли шерстью. Он производил теперь впечатление собаки среднего возраста. Бедняга так был этому рад, что начинал мечтать уже о несбыточном, и всякий раз, когда ощущал какое-нибудь болезненнее раздражение в деснах, говорил себе: «Может быть, это у меня режутся новые зубы».
        Увы! Эхо были мечты, только мечты!
        Дни шли за днями. Погода стояла чудная. Ветер дул все время попутный, и старое судно подвиглось вперед со средней скоростью. Море было совершенно спокойно и на темно-синем небе ни облачка. Если бы все так продолжалось, то через какие-нибудь два месяца путешественники наши были бы у цели. Но тут случились события…

        Глава пятнадцатая, в которой туман меняет все планы капитана Манджиавенто



        Надо вам сказать, что хотя капитан Манджиавенто продолжал быть с Чуффеттино очень строгим и не освобождал его ни от какой работы, но в глубине своей души он очень искренно привязался к мальчику, который с каждым днем нравился ему все больше и больше. Он напоминал ему его собственного сына, который умер ребенком в то время, как капитан Манджиавенто был в одном из своих дальних плаваний, зарабатывая насущный хлеб себе и своей семье. И вот этого-то горячо оплакиваемого сына Чуффеттино напоминал всем — и своим ростом, и лицом, каждым своим движением. Но, чувствуя к нему большую нежность, капитан Манджиавенто продолжал быть с ним по-прежнему очень строгим, порой даже очень резким. Это потому, что он решил,  — а когда капитан Манджиавенто что-нибудь решал, то это уже было крепко,  — исправить мальчика от всех его главных недостатков, помочь ему сделаться настоящим человеком, таким, каким бы он хотел видеть своего собственного сына. Часто, вспоминая об этом последнем, и, глядя на Чуффеттино, весело сновавшего по палубе и помогавшего матросам, капитан Манджиавенто чувствовал, как по его загорелому лицу
текли редкие жгучие слезы.
        Однажды вечером капитан сказал Чуффеттино, что так как он в течение всех последних десяти дней вел себя хорошо, то, в виде награды за такое поведение, он с этих пор будет ужинать вместе с ним в его каюте. Можете судить, как обрадовался наш мальчик! Он больше уже не мог смотреть на копченые селедки,  — так они ему надоели! В довершение удовольствия капитан с этого же дня разрешил Чуффеттино и спать в его каюте, так как он считал, что душный воздух трюма мог быть мальчику вреден. Все шло хорошо. Чуффеттино творил чудеса и в течение следующих пяти дней получил от капитана Манджиавенто всего только 12 тумаков за 12 шалостей.
        Подумайте, какой успех: за 5 дней всего-навсего 12 тумаков! И это еще не все! Представьте себе, что наш герой начал снова… писать! Это кажется совсем уж невероятным фактом — не правда ли? А, между тем, это так. Капитан подарил ему маленькую тетрадь, карандаш и перочинный, с двумя лезвеями, ножик из настоящего никеля, того самого металла, который чем дольше в употреблении, тем больше блестит. И вот, на радости Чуффеттино стал записывать в своей записной книжке все, что ему приходило в голову. Писал он неровным, дрожащим детским почерком. Вот некоторые выдержки из этой тетрадки: «Севодня с утра море опять спокойно но матросы надеютца что погода переменитца им стало скушно ничево не делать Севодня я видел повара он угостил миня одним бисквитом я его опнял, поцалавал и сказал что хотел бы получать ето кажды день».
        Эти несколько строчек были, очевидно, написаны без особого уважения к грамматике, по Чуффеттино этим нисколько не смущался. По его определению грамматика существовала только для того, чтобы с ее помощью учителям было бы удобнее мучить детей.
        Что касается Мелампо, который был без сомнения самым счастливым существом изо всех живущих на этом корабле, то он толстел и молодел с каждым днем. Единственно только зубы все еще не хотели прорезываться, но благородный пес не терял надежды и на это.
        Шли счастливые дни, недели, и капитан уже думал о близком возвращении, как вдруг произошло несчастье. Однажды с вечера встал густой туман над морем. Капитан встревожился, матросы призадумались, и недаром: на рассвете следующего дня корабль наткнулся на что-то твердое, вероятно на подводную скалу. Показалась течь и, как ни бились матросы, ясно становилось, что корабль погиб.
        Общее уныние овладело всеми, с судном сжились и оставлять его на произвол волн было жалко, и жутко было пуститься в этой мгле по морю, не зная куда.
        Но иного выхода не было, спустили шлюпки одну за другой, и вскоре все матросы оставили корабль. После всех сошел с судна капитан Манджиавенто вместе с Чуффеттино и Мелампо.
        Бросив последний взгляд на гибнущее судно, капитан сильно взмахнул веслами, и вскоре лодка вышла из полосы тумана и быстро пошла вперед.
        Подгоняемая свежим ветром, со своим белоснежным парусом, делавшим ее похожей на причудливую морскую птицу, лодка быстро неслась вперед, то поднимаясь, то опускаясь на слегка покрытых пеной лазурных волнах.
        Часы проходили за часами. В лодке дарило уныние. Капитан жалел о своем литературном труде, оставленном на корабле, Мелампо — о вкусном супе, Чуффеттино — о своей удобной кровати в каюте капитана. Все трое в течение целого дня ничего другого не делали, как только усердно, взапуски зевали, при чем Чуффеттино перещеголял своих товарищей, зевнув тысячу двести раз… Представьте себе, как устали от такой работы его скулы!..
        К вечеру нашим друзьям стало легче. Жар свалил, солнце, немилосердно обжигавшее в течение дня их головы и спины, теперь освещало своими последними пурпуровыми лучами сине-лазурные волны; повеял прохладный вечерний ветерок… Все вздохнули с облегчением.
        — Далеко еще, господин капитан?  — спросил Чуффеттино, кончая обгладывать кость от ветчинного окорока, над которой он работал в течение целого часа.  — По правде сказать, я здорово соскучился,  — прибавил он мрачно.
        — Что ж, если уж так соскучился, выйди из лодки и иди, куда тебе вздумается… И как ты, правда, можешь спрашивать, далеко ли еще нам ехать, если я даже не знаю, куда мы собственно плывем?
        — Приятная служба моряка — нечего сказать.
        — Не хуже и не лучше многих других.
        — Работай до устали, да еще и рискуй каждую минуту отправиться в рыбье царство! И все это в сущности для чего?
        — Замолчи, мальчуган, не говори глупостей. На свете всякий, кто работает, приносит пользу обществу и сознание это служит наградой за труд. Что бы было с промышленностью, с торговлей без моряков.
        — Нет, знаете ли, все-таки, кем лучше всего быть на свете?
        — Кем?
        — Богатым барином. У меня, по крайней мере, большие к этому задатки.
        — Умные речи! Нечего сказать! А я-то надеялся, что в тебе, наконец, проснулось желание работать.
        Чуффеттино смутился, но возразил:
        — Мне совсем не хочется работать.
        Капитан Манджиавенто грустно вздохнул.
        — Мне остается только пожалеть,  — сказал он,  — что твои слова не могут быть услышаны Феей Детей!.. Как хорошо было бы, если бы она их услышала! Знаешь, каким образом она бы тебя наказала? Исполнив твое желание.
        — Но Фея Детей далеко,  — грустно сказал мальчик,  — чересчур далеко… Она не услышит…
        — Кто знает!?.  — прошептал в эту минуту чей-то нежный, нежный голос у самого уха мальчика. Он быстро обернулся, взглянул сначала на Мелампо, который спокойно дремал на дне лодки, потом на капитана, который весело смеялся, глядя на его изумленное лицо, и с раздражением спросил:
        — Это вы сказали сейчас, господин капитан: «Кто знает»?
        — Я?! И не думал,  — все продолжая смеяться, ответил капитан.
        — Но в таком случае…  — Чуффеттино готов был по своему обыкновению разозлиться, но в эту минуту ему вдруг неудержимо захотелось спать.
        Он лег на скамейку, закрыл глаза и моментально заснул.
        На следующий день наших путешественников застигла страшная буря. Небо сделалось вдруг совсем черным, и на поверхности моря, накануне гладкой, как зеркало, стали вздыматься огромные водяные зеленые горы, окаймленные белой пеною. Бедную лодку подбрасывало, как щепку. Она попробовала было бороться с волнами, но тщетно. Мачта ее сломалась, парус унесло ветром, она потеряла сначала весла, потом руль, и наши друзья остались совершенно беспомощными во власти разъяренной стихни. Внезапно около самой их лодки разверзлась страшная бездна. Она была конусообразной формы, и воды, крутясь в бешеном вихре, все глубже и глубже устремлялись в эту гигантскую, черную, как ночь, воронку. Еще мгновение — стремительное течение подхватило лодку и началось страшное погружение в бездну…
        Мелампо жалобно выл, Чуффеттино громко плакал, капитан кусал свои кулаки… Всякая надежда исчезла. Неожиданно лодка ударилась о подводную скалу, раздался зловещий треск, и в следующее за этим мгновенье все исчезло в бездне…

        Глава шестнадцатая, в которой Чуффеттино пользуется всеми благами жизни в „Царстве Лентяев“

        На утро следующего дня Чуффеттино оказался лежащим на берегу какого-то острова. Берег был очень круг, и, взобравшись на него, Чуффеттино еле переводил дух от усталости. Но вся эта усталость мигом слетела с него, когда он увидел лежащим в некотором расстоянии от берега город изумительной красоты. Точно бесчисленные гигантские бриллианты и изумруды сверкали в лучах утреннего солнца золотые купола его дворцов и минаретов, и весь он тонул в темной зелени своих рощ и садов. Редкое по красоте зрелище. От восторга Чуффеттино принялся прыгать, как обезьяна. И с громкими возгласами: «Какой дивный город! Какая красота!» — бросился бежать по широкой дороге, которая вела к городским воротам. Он бежал, что есть духу, опустив голову и не глядя перед собою, и едва не натолкнулся на телегу, запряженную парой ленивых волов, медленно двигавшуюся ему навстречу. Сидевший на возу сена человек рассмеялся тихим, беззвучным смехом, потом зевнул и сонным голосом спросил Чуффеттино.
        — Куда ты торопишься, глупый малыш? Как тебе не совестно так быстро бежать? Ты мог бы размозжить свою голову, ударившись о дышло.
        Чуффеттино оглядел сначала говорившего с ним полусонного возницу, потом закрывавших глаза ленивых волов и звонким голосом крикнул:
        — Мне нечего стыдиться, что я бежал, а вот вам нужно было бы лучше править своими волами. А если вы не выспались, то оставались бы дома.
        Возница с недовольным видом зажал уши и проговорил посла небольшого зевка:
        — Ой! как ты кричишь!.. Нельзя ли потише… Ты говоришь, что я не выспался? Но я только что встал… А вот ты, должно быть, не знаешь еще, что в нашей стране бегать запрещено. Ты, очевидно, не здешний?
        — Да, я не здешний… Но все равно, мой папа никогда мне не говорил, что существуют страны, где запрещается бегать…
        — Ты находишься сейчас в «Царстве Лентяев», малютка, и нужно, чтобы ты знал законы страны. Жаль, что твой папа…
        — Что?!. Что ты сказал?!. Я в «Стране Лентяев»?! В стране, где детей не заставляют ни читать, ни писать, ни считать?! В стране, где можно спать с утра до вечера и с вечера до утра? Где нет ни учителей, ни классных наставников, ни школ, ни тетрадей, ни книг?!.
        На все эти вопросы, возница с тихим смехом утвердительно кивал родовой.
        — О! Какое счастье!  — воскликнул Чуффеттино, у которого сердце прыгало от радости.
        — Наконец-то я попал в страну, о которой столько времени мечтал! Какой восторг! Какое блаженство! Это не то, что «Город Ученых», это — «Царство Лентяев»! Я никогда, никогда не уйду отсюда. Если даже меня будут тащить на веревке, все равно не уйду!!. Кстати, объясни мне: как же мне добраться сейчас до города, если нельзя итти быстро пешком?
        — Прежде туда ходил трамвай,  — отвечал возница, снова зевая и удобнее укладываясь на сене.  — Но потом его упразднили, так как он чересчур быстро бегал. Если бы я ехал туда, я бы тебя прихватил…
        — А скажи, сколько до него отсюда?
        Возница пожал плечами, как бы желая сказать: «А кто его знает».
        — Ну, делать нечего,  — сказал Чуффеттино, слегка омрачившись,  — пойду тихонько пешком… Как это скучно.
        — Только предупреждаю тебя, будь осторожен. Не попадись городским сторожам. Иностранцев, застигнутых на месте преступления, т.-е. если они шли пешком, не имея на то специального разрешения от нашего короля, отправляют в Верховный Суд, и к ним применяют строгие меры наказания, согласно с законами страны. Только уроженцам этого острова в исключительных случаях разрешается ходить пешком. И только очень тихо. Шаг за шагом.
        — Тогда значит здесь довольно-таки странные законы!  — воскликнул Чуффеттино, и, после минутного молчания, прибавил: — Ну, будем надеяться, что меня не увидят и не схватят… Чорт возьми! Этого только бы еще не доставало! До свиданья, добрый человек.
        Но добрый человек не слышал этого приветствия, так как храпел уже во-всю. Его примеру последовали и его волы. Они разлеглись на пыльной дороге и сладко дремали. Чуффеттино отправился дальше. Сначала он помнил о словах возницы и шел очень медленно, но с каждой минутой желание его поскорее очутиться в столице «Царства Лентяев» все увеличивалось. Он начал ускорять шаги все больше и больше и скоро снова принялся бежать во весь дух…
        — Стой! Ни с места!  — услышал он вдруг у самых городских ворот чей-то возглас, произнесенный глухим, хриплым голосом.
        «Вот тебе и раз!  — подумал со страхом Чуффеттино,  — попал-таки в руки сторожам. Приятно, нечего сказать…»
        — А!.. Ты бежал?!.  — продолжал тот же голос.  — Ты иностранец?
        — Да, я приезжий — ответил Чуффеттино.
        — Разрешение у тебя есть?
        — Я забыл его дома.
        — В таком случае потрудись следовать за мной.
        — За тобой? Но куда?..
        — В тюрьму!
        Тщетно плакал Чуффеттино и умолял его не трогать. Человек, который с ним разговаривал (сам начальник городской стражи), был неумолим, да он и не слышал всех слов мальчика, так как, едва только он объявил ему, что отошлет его в тюрьму, тотчас же опустил голову на грудь и захрапел, как контрабас. Приказание его было, однако, услышано одним из младших сторожей, который и явился с веревкой в руке и, обвязав ею шею Чуффеттино, потащил его за собой. Мальчик был брошен в сырой темный чулан и ему было объявлено, что он там останется до разбирательства его дела в Верховном Суде.
        Обыкновенно обвиняемые держались в этом предварительном заключении в течение 6 -8 месяцев, но так как дело касалось иностранца, то король, который был в одно и то же время и Верховным Судьей, сделал исключение из общего правила и вызвал Чуффеттино всего только на 13 день его предварительного заключения.
        В зале суда, куда ввели Чуффеттино, все поголовно спали. Не спал только король, восседавший в особом судейском кресле. Он изо всех сил старался не давать себе заснуть и таращил глаза, желая разглядеть подсудимого, но это королю Лентяев — Пепино Косому (он был косоглаз) удалось не сразу, и он принужден был разбудить своего секретаря, крепко спавшего у его ног.
        — Скажи… где тут этот иностранец…  — шепотом спросил его царь.
        — Где?!. Да вот он там… посреди залы.
        — Ах да, да! Вижу… Теперь вижу! Только что же это такое? Жук?
        — Извините,  — закричал взбешенный таким замечанием Чуффеттино.  — Я — мальчик. И все находят меня даже очень симпатичным.
        — Гм!.. Может быть,  — ответил Пепино Косой, выпивая стакан вина, чтобы отогнать от себя сон, который все сильней и сильней охватывал его.  — Может быть. Но мне ты кажешься точь-в-точь жуком. Что же вы на это скажете, мои почтенные коллеги?  — Ответом на эти слева был только общий громкий храп.  — Они говорят, что согласны. В таком случае перейдем теперь к рассмотрению обвинения.
        Но в эту минуту захрапел и сам секретарь, к разбирательство дела было отложено до следующего дня.
        На следующем заседании знаменитый Пепино спросил мальчика, как его зовут.
        — Чуффеттино,  — ответил тот.
        — Придвинься поближе, чтобы я мог получше тебя рассмотреть, что ты такое.
        — Да, ведь, я уж сказал вам, что я мальчик… Сколько же раз вам надо это повторять?..
        — Клянусь всеми знаменитыми Пепинами моей династии, что я ничего не понимаю!.. А что говорят мои почтенные коллеги?
        Судьи храпели так же громко, как и накануне, и король Лентяев произнес с довольным видом:
        — Они со мной согласны. Скажи же мне теперь: чего ты ходишь по белу свету пешком?
        — О, опять!.. Простите, пожалуйста, но нужно иметь уши, заткнутые наклей, чтобы не слышать, что я вам говорю вот уж который раз: я — мальчик и хожу пешком, потому что у меня две ноги.
        — Клянусь богами! Ты должен был сказать мне это раньше. А разрешение у тебя есть?
        — Откуда же ему у меня быть?
        — В таком случае ты обвиняешься по 30725-ой статье Кодекса наших законов…
        С этими словами знаменитый судья уткнулся носом в толстенный фолиант, и перелистование этого последнего заняло более 2 часов. Подняв, наконец, голову и тараща глаза он спросил:
        — Эй ты!.. Обвиняемый. Куда же ты девался? Почему ничего не отвечаешь?
        Чуффеттино молчал, потому что, заразившись общим храпом, он тоже кончил тем, что крепко заснул. Тогда король Лентяев, обращаясь к храпевшему собранию, заявил:
        — Обвиняемый ничего не протестует. Он согласен. Что же касается меня, то, беря во внимание, что дело идет о жуке,  — я считал бы нужным проявить большую снисходительность. Что скажут на это мои почтенные коллеги?
        Но как раз в эту самую минуту секретарь опять захрапел, и дело было снова отложено до следующего дня.
        После восьми дней такой работы, король Лентяев, за отсутствием достаточных улик, решил обвиняемого помиловать и, в доказательство своей необычайной доброты, Пепино Косой заявил нашему приятелю:
        — Так как в течение всего процесса ты выказал себя в достаточной степени толковым и так как ты мне нравишься, потому что похож на маленькую обезьянку, а я давно уже хочу иметь ученую обезьянку, то я предлагаю тебе остаться при моем дворе и занять должность моего придворного шута.
        Польщенный таким предложением, Чуффеттино в трогательных словах поблагодарил короля и потом спросил его:
        — А что же я должен буду делать, чтобы исполнять обязанности шута?
        — Ничего, мой милейший, ровно ничего!.. В моем королевстве никогда ничего не делают… Разве ты не знаешь?! Кодекс законов говорит об этом вполне определенно!..
        — Понимаю,  — произнес мальчик с задумчивым видом.
        — Тебе это улыбается, обезьянка?  — спросил ласковым тоном король.
        — Еще бы нет, можно будет спать с утра до вечера, не правда ли?
        — Разумеется.
        — И никогда не нужно будет брать в руки книг?
        — Конечно нет, чорт возьми!
        — И ни карандаша, ни пера?
        — Употребление тех и других в моем государство не обязательно.
        — О, как я счастлив!  — хотел было радостно воскликнуть Чуффеттино, но в эту минуту Пепино Косой, свесив голову на грудь и склонившись так низко, что его подбородок коснулся его колен, захрапел не менее громко, чем все его подданные.
        Чуффеттино замолчал и, в ожидании пробуждения короля, занялся складыванием бумажных петушков из страниц толстого фолианта Коммерческих Уставов, выпавшего из рук повелителя Страны Лентяев.

        Глава семнадцатая, в которой Чуффеттино съедает полпорции сливочного мороженого и слышит голос Феи Детей



        Войдя в комнату, которую ему отвели во дворце, Чуффеттино не мог не сделать недовольной гримасы и спросил сопровождавшего его мажордома.
        — Неужели же у вас не найдется чего-нибудь получше? Сказать по правде, мне не очень-то улыбается мысль спать в этой конуре.
        При этих словах мажордом вытаращил глаза, раскрыл рот, чтобы что-то ответить, но слова от чересчур сильного волнения застряли у него в глотке. Произнеся, наконец, какие-то неясные, полные изумления и негодования восклицания, он принялся бегать по комнате с такой быстротой, точно пятки его жгли раскаленным железом. Чуффеттино громко смеялся, глядя на все эти штуки.
        — Что это значит? Что с вами случилось?  — спросил он со смехом.
        — Это я от ужаса! От ужаса, который произвели на меня ваши непочтительные слова,  — выговорил наконец мажордом, все еще продолжая носиться по комнате.
        — Да что я такое сказал?
        — Что вам не по вкусу эта… эта восхитительная комната.
        — Так это вы от этого?
        — Вы позволили себе назвать ее собачьей конурой!
        — Разумеется. Как же назвать ее иначе?
        — Назвать так… лучшую комнату во дворце…
        — В таком случае я очень жалею владельца этого дворца. Даже комната в нашем маленьком домишке в Коччапелато и то лучше. Во всяком случае — чище.
        — Коччапелато?!. Что это такое за штука?
        — Очень вкусное блюдо,  — со смехом ответил Чуффеттино.  — Я хотел сказать, что в доме моих родителей мне никогда не приходилось ходить по такой непролазной грязи.
        — О, какое преувеличение! Только немножко пыли на полу.
        — Его очевидно никогда не метут?
        — Раз в месяц, дорогой Чуффеттино. Раз в месяц. Чаще было бы чересчур утомительно.
        — А как часто делают кровать?
        — Разве ее надо делать? Кровать устраивается сама собой. Белье меняют. Это, конечно. Раз в год.
        — Великолепно! Может быть, и это чересчур утомительно?
        — Единственно, на что можно пожаловаться, это на то, что здесь не были открыты окна, и поэтому воздух немножко спёртый.
        — Немножко! Нечего сказать! Тут можно задохнуться, мой милейший.
        — Вина прислуг. Ничего не поделаешь! Их все время клонит ко сну, бедняг.
        — Понимаю… А скажите мне, мажордом, неужели и у короля нечто в этом роде?
        — Разумеется.
        — И он не протестует?
        — И не думает.
        — Счастливец! Можно ему позавидовать. Ну, а теперь, до свиданья пока, мой милейший. Постараюсь заснуть, а потом…
        Чуффеттино не договорил и громко зевнул. Мажордом, который не вполне еще простил ему обиду и которому тоже очень хотелось спать, поспешил удалиться. Он очень устал за весь этот день. У него было столько работы! Он должен был сделать вид, что прочел газету, написать письмо, подписать две иллюстрированные открытки и пришить пуговицу к рукаву своего пиджака. Можно было голову потерять от стольких дел. Но зато же он и устал! Излишнее переутомление даром ведь не проходит. Это всем известно.
        Оставшись один, Чуффеттино запер дверь и раскрыл настеж все окна, чтобы впустить струю свежего воздуха, кое-как оправил постель и вылил на пол целый кувшин воды, чтобы хоть немножко осадить пыль. Потом бросился на кровать и… моментально очутился под нею, ударившись довольно чувствительно об пол спиною.
        Случилось это потому, что деревянные доски кровати так сгнили от времени, сырости и грязи, что треснули и сломались, едва Чуффеттино надавил на них своей тяжестью, и ему ничего не оставалось делать, как улечься и заснуть на полу.
        Когда он проснулся, начинало уже темнеть. В раскрытые окна вливались последние отблески дня и доносились звонкие крики ласточек, стремительно носившихся в воздухе. Чуффеттино встал и позвонил. Но звонок не действовал, так как 50 лет назад были порваны все провода и никому не было времени их починить. Тогда Чуффеттино начал кричать так громко, как только мог:
        — Эй! Люди! Сюда! Ко мне!
        Но все было тихо. Никто не показывался.
        — Спят!  — решил наш герой.  — По правде сказать эта система постоянного сна… она, конечно, хороша, но… но… у нее есть и свои недостатки… Ничего не делать — великолепно, но «это» уже меньше, чем ничего.
        Он отправился путешествовать по дворцу, заглядывая во все корридоры и проходя через целые анфилады зал, огромных, пустых и темных, как какие-нибудь пещеры. Наконец, он наткнулся на лакея, безмятежно дремавшего, сидя на стуле.
        — Послушайте,  — громко сказал Чуффеттино, дергая его за рукав,  — я — Чуффеттино и мне нужно…
        — Что угодно его знаменитости,  — проговорят лакей, с трудом поднимаясь со стула,  — я к его услугам…
        — Скажи мне: здесь едят когда-нибудь?
        — Его знаменитость, синьор Чуффеттино, желал бы позавтракать?
        — Какой завтрак, если теперь уже ночь,  — поужинать… и, должен сказать тебе откровенно, я желал бы, чтобы ужин был посытнее… Скажи это повару…
        — Слушаюсь! Я об этом сам позабочусь.
        Слуга ушел и не возвращался очень долго. Прошло не менее двух часов, когда он, наконец, снова появился, еле двигая ногами, с таким видом, точно он только что получил здоровую трепку.
        — Ну, что ж это, наконец?  — с бешенством воскликнул Чуффеттино.  — Я уже столько времени жду!!!
        — Ваша знаменитость, дело в том, что повар в тот самый момент, когда он готовил ужин его величеству, неожиданно заснул.
        — Чорт знает что такое! Но отчего же его сейчас же не разбудили?
        — Немыслимо, ваша знаменитость, повар был бы очень рассержен. Он страшно обидчив и, кроме того… сгорели все порции…
        — Что же я получу в таком случае?
        — Ничего не поделаешь, ваша знаменитость. Из горячих блюд на сегодня вечером ничего нет… Мы все очень огорчены.
        — Можете судить, как огорчен я… Поди, принеси мне поскорее хоть фруктов… Если, конечно, они есть…
        — Фруктов больше нет.
        — Ну, в таком случае булку.
        — Хлеба не осталось ни кусочка.
        — Но что же, наконец, ты мне можешь дать?
        — Что могу дать? Адрес ближайшей кухмистерской.
        Чуффеттино с раздражением дернул себя за хохол.
        — Чтобы пойти в кухмистерскую, нужно иметь деньги… а у меня нет ни копейки.
        — Если бы ваша знаменитость согласилась удовольствоваться чем-нибудь холодным,  — робко предложил лакей.
        Глаза Чуффеттино радостно блеснули.
        — Ну, разумеется! Я уже с полчаса говорю об этом. Что у вас есть сейчас из холодного?
        — Полпорции сливочного мороженого, ваша светлость.
        И за весь этот день бедный мальчик вместо обеда и ужина получил полпорции сливочного мороженого, в которое вдобавок, по нечаянности, была положена вместо сахара — соль.
        Чуффеттино вернулся в свою комнату страшно разозленный. Улегшись на одеяле, которое он разостлал на полу, он попробовал было заснуть, но тщетно. Как он ни переворачивался с боку на бок,  — сон не приходил к нему.
        — Уф!  — говорил он себе.  — Если бы только не эта возможность с утра до вечера ничего не делать, и никогда не брать в руки книжек, то в Царстве Лентяев было бы очень, очень плохо…
        И Чуффеттино с глубоким вздохом подтянул свой кушак, который был теперь чересчур широк на его пустом желудке. Вдруг чей-то тихий, нежный голос прошептал около самого уха мальчика:
        — Кто не работает, тот не ест…
        — Что это?! Кто это сейчас говорил? Я уже слышал когда-то этот голос…  — с изумлением воскликнул Чуффеттино.
        А голос снова, прошептал:
        — Кто не работает, тот скучает.
        — Все это глупости,  — ответил мальчик, отчаянно зевая.  — Мне не скучно… Мне только очень хочется спать…
        — Кто не работает, тот не спит,  — произнес в третий раз тот же нежный голос.
        И действительно, в эту ночь Чуффеттино так и не заснул.

        Глава восемнадцатая, в которой Чуффеттино принужден исполнять роль шута для потехи короля Лентяев

        Вечером следующего дня король Лентяев прислал за Чуффеттино с требованьем — немедленно к нему явиться. Посланный застал нашего героя за благородным и в высшей степени полезным занятием: он пускал мыльные пузыри. С неудовольствием бросив веселую забаву, мальчик, ворча и еле двигая ногами, вошел в залу дворца, где великолепный Пепино вместе с высшими чинами двора занимался разбирательством наиважнейших государственных дел.
        — Как раз тебя-то и нужно,  — воскликнул повелитель Лентяев, обращаясь к мальчику.  — Как только покончим с нашими делами, ты покажешь мне свое искусство. Мы еще сегодня говорили об этом с мажордомом.
        Чуффеттино, не поняв хорошенько, что от него требуют, молча наклонил голову, и Пепино Косой продолжал, обращаясь к своим приближенным, сидевшим в своих креслах в позах людей, занятых глубокомысленным созерцанием:
        — Я вижу, что вы погружены в разрешение великих вопросов, о которых я вам говорил,  — хвалю вас. В жизни необходимо подолгу всегда обо всем соображать… Тем не менее, не надо переходить известных границ… Мы уже соображаем здесь в течение 6-ти часов. Пора закрывать заседание. Но, может быть, есть еще какие-нибудь неотложные дела?
        Полное глубокое молчание было ответом на вопрос монарха.
        — Вы меня слышали, господин докладчик?!  — пронзительно закричал король Лентяев, которому почему-то совсем не хотелось спать в этот вечер.  — Отвечайте же, какие еще есть дела?
        То же глубокое молчание.
        Тогда король, поднявшись с кресла, подошел к докладчику и прокричал ему в самое ухо:
        — Есть еще дела?
        — Что?! Что такое? Где?  — испуганно воскликнул чиновник, подпрыгнув в кресле.
        Пепино Косой с необыкновенным терпением повторил свой вопрос.
        — А! Конечно, конечно,  — ответил докладчик, протирая глаза,  — ваше величество изволило меня так напугать… Итак, я продолжаю. Жители предместья нашей столицы просят об уменьшении напоров, так как сбор картофеля в этом году был очень плох…
        — Подумаем… Ведь у нас время есть. Не правда ли?
        — Еще бы! Мы можем обсудить этот вопрос через два-три года, ваше величество… Да. Потом тут есть дело об ужасном грабителе Скварчаголе, который, помните, захватил этот великолепный замок на берегу моря?.. Вот уже семь лет, как это дело все откладывается.
        — В таком случае, какая беда, если оно отложится еще на каких-нибудь семь лет.
        — Совершенно верно, ваше величество. Этот разбойник совсем не спешит быть приговоренным. Сейчас он ест, пьет, курит и играет в карты со своими тюремными сторожами.
        — Дальше…
        — Рассмотрим теперь общественные дела. Жители Страдиаполиса все продолжают волноваться по поводу этого знаменитого моста…
        — Опять?! Все еще говорят об этом мосте?
        — Ваше величество, вот уже десять лет, как этому мосту угрожает провал. А если он провалится, то город останется разделенным рекой на две части, так как у нас другого моста нет.
        — Можно будет переезжать через реку в лодке.
        — О, разумеется!
        — В таком случае,  — подождем. К чему торопиться? Одно из двух: или мост провалится, и тогда всегда еще будет время его восстановить на старом фундаменте, или он не провалится, и тогда ни к чему все эти предварительные рассуждения… Есть еще что-нибудь?
        — Неподалеку от столицы горит село… Все жители разбежались…
        — Клянусь моим великим предком — Пепином «Сухим» — раз село уже загорелось, то надо предоставить ему гореть.
        — Вот это — мудрое решение,  — пробормотал насмешливо Чуффеттино.
        Остальные чины двора, разбуженные докладчиком, прокричали в один голос: «Ваше величество совершенно правы!» и после этих слов удалились из залы заседания.
        Оставшись наедине с нашим героем, король Лентяев долго и молча его разглядывал, при чем в его взгляде было более любопытства, чем доброжелательства.
        Чуффеттино во время этого осмотра чувствовал себя очень неловко, не знал куда смотреть и как держать руки.
        — Ты очень мал ростом,  — значительным тоном произнес Пепино после долгого молчания.
        «Удивительное открытие, нечего сказать»,  — подумал мальчик, но не произнес ни слова.
        — Совсем точно маленькая ученая обезьянка.
        — Еще что!  — прошептал сквозь зубы мальчик.
        — А теперь,  — произнес король, ложась на низкий диван и закуривая великолепную турецкую трубку,  — показывай свое искусство, шут! Развлекай меня!
        Чуффеттино с удивлением взглянул на него и не двинулся с места.
        — Ну, что же?  — с нетерпением повторил Пепино.  — Что же ты меня не развлекаешь? Ты видишь — я скучаю! Заставь меня смеяться до упаду.
        — Но я… я не знаю… я никогда не был шутом,  — с усилием выговорил Чуффеттино.  — И не знаю… Хотите, может быть, чтобы я пустил вам в нос гусара? Это заставит вас засмеяться…
        — Что такое?!  — спросил обиженным тоном король Лентяев.  — В нос гусара?! Вы забываетесь, господин Чуффеттино! Знайте, что если вы будете дурно себя вести, то я посажу вас на цепь, как непослушную обезьянку.
        — Что же мне придумать,  — со вздохом прошептал мальчуган,  — О, Фея Детей,  — помоги мне!
        — Что же ты молчишь?  — спросил снова Пепино Косой, и продолжал более мягким тоном: — Скажи, может быть, ты сумеешь глотать шпаги? Или горящий спирт?
        — Все это чересчур неудобоваримые вещи,  — ответил мальчик, стараясь себя подбодрить.
        — Но, по крайней мере ты, может быть, скажешь, о чем я сейчас думаю?.. Это уже кажется совсем не трудно,  — ответь!
        — Вы сейчас ни о чем не думаете,  — вдохновившись, ответил мальчик.
        — Молодец! Я вижу, ты не без способностей. Выучи меня какой-нибудь игре в карты!
        — Никаких карточных игр я не знаю.
        — Ну, знаешь, с тобой нужно не мало терпения, Чуффеттино. Но, так и быть, я прощу тебя, если ты мне сделаешь сейчас несколько хороших сальто-мортале.
        — Может быть, вас удовлетворит полдюжины хороших прыжков и скачков?  — предложил Чуффеттино.
        — Посмотрим…
        Мальчик начал проделывать целый ряд всевозможных прыжков, заимствованных им у марионеток,  — таких смешных, что король Лентяев разразился громким хохотом и смеялся, смеялся без конца…
        — Да… да… это очень недурно… очень!..  — выговорил он, наконец, вытирая слезы, выступившие у него на глаза от его судорожного хохота.  — Ты совсем точно настоящая обезьянка. Я доволен, я очень доволен… Может быть, знаешь еще что-нибудь в этом роде?
        — А еще вот это…
        И Чуффеттино снова начал скакать и прыгать по комнате.
        — Браво!.. Браво! Великолепно.
        Чуффеттино должен был проделать все эти свои упражнения, по крайней мере, 50 раз сряду, после чего Пепино потребовал, чтобы он опять повторил их все с самого начала. Так продолжалось до поздней ночи. Уходя из залы. Пепино сказал нашему герою:
        — Теперь я вполне убедился, что ты можешь меня отлично развлекать, и с этих пор твое присутствие во дворце становится безусловно необходимым. Это — большое удовольствие для такого занятого человека, как я, который должен подавать собой пример целому народу Лентяев, жертвуя всем для ничегонеделанья, это,  — повторяю, большое удовольствие — иметь в своем распоряжении такую маленькую грациозную ученую обезьянку.
        И, в знак своего высокого благоволения и удовольствия, Пепино Косой подарил Чуффеттино мятную карамельку — из тех, которых дают по три штуки на пятачок.

        Глава девятнадцатая, в которой Фея Детей сообщает, что тяжелые испытания Чуффеттино кончились

        После трех дней такой работы, Чуффеттино овладело страшное уныние и отвращенье. Этот король Лентяев, надоедавший ему своими вечными сравниваниями его с ученой обезьянкой; этот Страдиаполис, где все с утра до вечера спали; дворец, полный пыли, паутины и крыс; все эти мажордомы и слуги, ничего не делавшие, нечестные, ленивые; вся эта неурядица, грязь, бестолковщина,  — все это наполняло душу нашего героя чувством невыразимой усталости.
        Вечером, на третий день своей новой службы, войдя в свою комнату и увидя снова свою грязную сломанную кровать, Чуффеттино бросился на колени и горько, отчаянно зарыдал.
        — Фея Детей,  — молил он,  — Добрая Фея, помоги мне!.. Помоги! Ты добрая, ты услышишь меня! Я устал… устал ничего не делать!.. Я понял твой урок и благодарю тебя, но больше я не в силах так жить… Я хочу вернуться в страну, где дети учатся, работают… где у них книги, интересные книги, в которых написано столько прекрасных рассказов… я хочу вернуться в страну, где есть учителя; хочу увидеть своих родителей, своего учителя, наш дом, свою собаку, капитана Манджиавенто! Даже моего бывшего хозяина, кузнеца Теодора! Я наказан, наказан чересчур жестоко за свои глупые, детские фантазии. Я хотел найти страну, где не надо учиться, где не знают, что такое книги, и убедился, что несчастнее, хуже такой страны нет в целом мире!.. Сжалься, добрая Фея! Теперь я окончательно, искренно раскаиваюсь во всех тех глупостях и гадостях, которые прежде делал. Я не хочу больше развлекать прыжками и гримасами лентяя Пепино… Хочу вернуться к себе на родину… хочу доказать моим старикам и всем, всем, что я сделался хорошим, что я перестал быть глупым мальчишкой… Феечка милая… сжалься! Прелестная Фея, добрая моя Фея.
        И Чуффеттино плакал, плакал…
        И вот опять до его слуха долетел нежный, нежный, мелодичный, как соловьиная песня, голос:
        — Ты заслуживал бы, чтобы урок продолжался еще некоторое время,  — ты был очень скверным, очень глупым мальчиком… Помнишь тот раз, когда ты ехал на лодке с капитаном Манджиавенто и говорил ему разный вздор, думая, что Фея Детей тебя не слышит… а я, между тем, слышала и решила тебя наказать.
        — Я говорю тебе, что ужо достаточно наказан, прелестная Феечка!.. Прости меня!.. Поверь мне.
        — Я верю! Я знаю, что твое раскаяние теперь искренно. Ты теперь убедился, что для того, чтобы быть счастливым, для того, чтобы приносить пользу людям и сделаться хорошим гражданином, нужно иметь сильный характер, любить труд, любить ученье и презирать тщеславие и легкомыслие. Ты убедился воочию, что представляет собою «Царство Лентяев», о котором ты так мечтал?..
        — О да, я убедился! Убедился вполне…
        — Тебе не хотелось бы постоянно жить в такой стране.
        — Я бы умер от ужаса, дорогая Феечка.
        — Я читаю в твоей душе, Чуффеттино: ты выздоровел, и я хочу, чтобы ты остался доволен твоим выздоровлением.
        — Что вы хотите сказать, добрая Феечка?!
        — Тише! Увидишь! А пока возьми вот этот камешек. Когда ты убежишь из этого города, то по всей вероятности тебе встретятся разные затруднения у городских ворот. Брось тогда его. Не забудь только его потом поднять, так как он пригодится тебе в случае погони.
        Мальчик почувствовал в этот момент, что что-то лежало в его правой руке. Это был крупный блестящий камешек.
        — Спасибо, спасибо тебе, добрая Фея. Буду теперь всегда, каждый день, вспоминать о тебе… как я вспоминаю о своей маме.
        Ночью, когда все во дворце крепко спали, Чуффеттино убежал.
        Ворота Страдиаполиса он нашел наглухо запертыми, но маленький камешек, как и предсказывала Фея, не замедлил их открыть. Мальчик бросился по дороге, которая вела к морю, но скоро услышал за собой погоню. Его бегство было открыто, и слуги Пепино Косого на слонах бросились за ним. Правда, что эти слоны не очень-то торопились, но, в конце концов, слоны, даже когда им очень хочется спать, все же бегут быстрее людей. Увидав приближавшуюся погоню, Чуффеттино бросил по направлению к ней волшебный камешек, и тотчас же за ним образовалась большая пропасть, и преследовавшие его принуждены были остановиться, а Чуффеттино продолжал что есть духу мчаться по дороге к морю. Рассветало, когда он добежал до берега. К его великому удивлению, там ждала его лодочка, выдолбленная из тыквы. Лист банана развевался на ней, как парус.
        С криком восторга вскочил Чуффеттино в импровизированную лодку и оттолкнулся от берега.
        — О, Фея моя… дорогая Феечка,  — воскликнул он,  — как я счастлив! У меня теперь только одно желание — выпросить поскорее прощение у своих стариков… у папы и мамы… Только, где они!? Где, где Коччапелато!!. Куда мне плыть?!.
        Ветерок надул банановый парус, и тыква быстро помчалась вперед по волнам, освещенным первыми пурпуровыми лучами восходящего солнца.
        — Прощай, прощай навсегда, остров Лентяев,  — радостно воскликнул Чуффеттино, махая шляпой по направлению к острову.
        Но в этот момент густой туман плотной завесой окутал этот последний, и он исчез из глаз мальчика, как мираж.

        Глава двадцатая, в которой Чуффеттино чудесным образом находит капитана Манджиавенто и Мелампо, после чего возвращается к своим родителям в родное Коччапелато

        На четвертый день плаванья Чуффеттино заметил на горизонте какое-то черное пятно.
        — Корабль!.. Без сомнения, это — корабль!  — воскликнул наш герой вне себя от восторга.  — О, я спасен!
        И действительно, не прошло и двух часов, как мальчик был уже на палубе корабля. И знаете ли, что это был за корабль? Это был корабль капитана Манджиавенто.
        На палубе Чуффеттино увидел и самого добрейшего капитана, который заплакал от радости, сжимая в объятиях своего маленького любимца и верного Мелампо, осыпавшего его ласками и нежно лизавшего его своим шершавым языком. Чуффеттино и Манджиавенто наперерыв рассказывали друг другу то, что с ними произошло после того, как они так трагически расстались. Рассказ капитана Манджиавенто был не длинен; его лодку, вынырнувшую каким-то чудом из пучины, встретило большое судно, возвращавшееся в Европу, и капитан Манджиавенто и Мелампо, полуживые от всего, что они пережили, были взяты экипажем судна. А несколько дней спустя, они натолкнулись и на корабль Манджиавенто, болтавшийся по морю без руля и без парусов. При помощи спасшейся его команды, капитан исправил свое прежнее судно. И вот в то самое время, когда капитан Манджиавенто собирался отправляться разыскивать Чуффеттино, этот последний на своей маленькой лодочке подъезжал к кораблю!..
        — А что же ты думаешь делать теперь, мой мальчик?  — спросил нашего героя капитан Манджиавенто.
        — Я хочу поскорее увидеть папу и маму!  — воскликнул, не задумываясь, Чуффеттино, и корабль немедленно повернул руль по направлению к берегам Европы.
        На этот раз плаванье закончилось вполне благополучно, без каких бы то ни было инцидентов. Период тяжелых испытаний Чуффеттино был закончен. Прежде чем сойти на берег, капитан сказал мальчику:
        — Я стар и совсем одинок, я люблю тебя, как любил когда-то своего маленького сына, которого давно уже нет в живых… Но покидай меня! Я обучу тебя морскому делу… Хочешь?
        Чуффеттино вместо ответа бросился на шею своего благородного друга.
        И вот настал, наконец, день, когда наш мальчик, в сопровождении своего верного Мелампо, бежал что есть духу по узенькой тропинке, извивавшейся по холму, на склоне которого было расположено Коччапелато. Был торжественный час вечернего заката, когда Чуффеттино, чувствуя, что сердце его бьется, как молот, а ноги подкашиваются от волнения,  — достиг первых домиков своего родного местечка. Он остановился, чтобы перевести дух. Потом побежал дальше. При его приближении собаки, спокойно спавшие у дверей домиков, вскакивали и вопросительно на него поглядывали, а гуси, куры и утки разбегались в разные стороны, испуганно махая крыльями. Из них многие еще помнили прежнего Чуффеттино, грозу всех коччапелатских собак, кошек, кур, уток и гусей.



        Какой-то мальчик громко закричал, указывая на него пальцем: «Ба! Да ведь это Чуффеттино!». Но Чуффеттино ни на что не обращал внимания. Он никого не видел… Вот он уже на площади… Вот — перед мастерской дядюшки Анастасия. А вот и кошка, бедная кошка, которая получала от него столько пинков… Наш герой, ноги которого дрожали, с трудом дотащился до двери в мастерскую, но войти не решился, и остановившись на пороге, тихо прошептал:
        — Папа!
        Тетушка. Аспазия, приносившая в этот момент суп мужу, увидела мальчика и с секунду стояла, как вкопанная. Потом, узнав его, громко вскрикнула, выронила из рук миску с супом и бросилась к сыну, в порыве неожиданного безумного счастья, на которое она уже перестала надеяться:
        — Ты!.. Это ты!.. Счастье мое! Жизнь моя! Радость моя!.. Это ты!.. Ты жив!.. Он жив! Он вернулся! Вернулся к своей маме, которая его обожает!..
        На ее крики вышел из мастерской и сам дядюшка Анастасий. Вышел, взглянул… Узнал… Поднял руку к горлу и без чувств грохнулся на землю. Мальчик и тетушка. Аспазия бросились к нему.
        — Папа! Мой милый папа!  — кричал Чуффеттино, покрывал лицо старика поцелуями и слезами.
        Прошло несколько мгновений, и дядюшка Анастасий, придя в себя и справившись с охватившим его волнением, шептал сквозь радостные слезы слабым, счастливым голосом:
        — Это — ты, мой Чуффеттино!.. Это — ты!..
        Да! Это были счастливые минуты! Все смеялись. Смеялся старый башмачник, смеялась тетушка. Аспазия, смеялся Чуффеттино, смеялся Мелампо, показывая свои беззубые десны… И смеялось небо, озаренное последними лучами заходящего солнца.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к