Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Сказки И Мифы / Жуковский Василий: " Певец Во Стане Русских Воинов " - читать онлайн

Сохранить .
Певец во стане русских воинов Василий Андреевич Жуковский

        Великий поэт, основоположник романтизма в русской литературе Василий Андреевич Жуковский (1783 -1852) - выдающаяся личность первой половины XIX века, сочетавший в себе высокую гражданскую позицию, необыкновенную душевную щедрость и незаурядный поэтический талант. «… Жуковский имел решительное влияние на дух нашей словесности, к тому же переводный слог его останется всегда образцовым», - писал Пушкин, ученик поэта. Мелодическая и завораживающая поэзия Жуковского с удивительной точностью передавала лирику человеческой души и подлинного чувства.Помимо стихотворений, в книгу вошли баллады, поэмы, сказки, басни, а также избранная проза.

        ANNOTATION
        Великий поэт, основоположник романтизма в русской литературе Василий Андреевич Жуковский (1783 -1852) - выдающаяся личность первой половины XIX века, сочетавший в себе высокую гражданскую позицию, необыкновенную душевную щедрость и незаурядный поэтический талант. «… Жуковский имел решительное влияние на дух нашей словесности, к тому же переводный слог его останется всегда образцовым», - писал Пушкин, ученик поэта. Мелодическая и завораживающая поэзия Жуковского с удивительной точностью передавала лирику человеческой души и подлинного чувства.
        Помимо стихотворений, в книгу вошли баллады, поэмы, сказки, басни, а также избранная проза.

        Василий Андреевич Жуковский
        Стихотворения

        ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ ЖУКОВСКИЙ

        ПЕВЕЦ ВО СТАНЕ РУССКИХ ВОИНОВ: СТИХОТВОРЕНИЯ. БАЛЛАДЫ. ПОЭМЫ

        
        СТИХОТВОРЕНИЯ

        
        СЕЛЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ ЭЛЕГИЯ

        
        
        Уже бледнет день, скрываясь за горою;
        Шумящие стада толпятся над рекой;
        Усталый селянин медлительной стопою
        Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.
        В туманном сумраке окрестность исчезает…
        Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
        Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
        Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
        Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
        Той башни, сетует, внимаема луной,
        На возмутившего полуночным приходом
        Ее безмолвного владычества покой.
        Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
        Которые окрест, развесившись, стоят,
        Здесь праотцы села, в гробах уединенных
        Навеки затворясь, сном непробудным спят.
        Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
        Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
        Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
        Ничто не вызовет почивших из гробов.
        На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
        Их в зимни вечера не будет веселить,
        И дети резвые, встречать их выбегая,
        Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
        Как часто их серпы златую ниву жали,
        И плуг их побеждал упорные поля!
        Как часто их секир дубравы трепетали,
        И потом их лица кропилася земля!
        Пускай рабы сует их жребий унижают,
        Смеяся в слепоте полезным их трудам,
        Пускай с холодностью презрения внимают
        Таящимся во тьме убогого делам;
        На всех ярится смерть - царя, любимца славы,
        Всех ищет грозная… и некогда найдет;
        Всемощныя судьбы незыблемы уставы;
        И путь величия ко гробу нас ведет!
        А вы, наперстники фортуны ослепленны,
        Напрасно спящих здесь спешите презирать
        За то, что гробы их непышны и забвенны,
        Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
        Вотще над мертвыми, истлевшими костями
        Трофеи зиждутся, надгробия блестят,
        Вотще глас почестей гремит перед гробами —
        Угасший пепел наш они не воспалят.
        Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
        И невозвратную добычу возвратит?
        Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
        Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
        Ах! может быть под сей могилою таится
        Прах сердца нежного, умевшего любить,
        И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
        Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
        Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
        Угрюмою судьбой для них был затворен,
        Их рок обременил убожества цепями,
        Их гений строгою нуждою умерщвлен.
        Как часто редкий перл, волнами сокровенной,
        В бездонной пропасти сияет красотой;
        Как часто лилия цветет уединенно,
        В пустынном воздухе теряя запах свой.
        Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
        Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
        Иль кровию сограждан Кромвель необагренный,
        Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.
        Отечество хранить державною рукою,
        Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
        Дары обилия на смертных лить рекою,
        В слезах признательных дела свои читать —
        Того им не дал рок; но вместе преступленьям
        Он с доблестями их круг тесный положил;
        Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям,
        И быть жестокими к страдальцам запретил;
        Таить в душе своей глас совести и чести,
        Румянец робкия стыдливости терять
        И, раболепствуя, на жертвенниках лести
        Дары небесных Муз гордыне посвящать.
        Скрываясь от мирских погибельных смятений,
        Без страха и надежд, в долине жизни сей,
        Не зная горести, не зная наслаждений,
        Они беспечно шли тропинкою своей.
        И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
        И скромный памятник, в приюте сосн густых,
        С непышной надписью и резьбою простою,
        Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
        Любовь на камне сем их память сохранила,
        Их лета, имена потщившись начертать;
        Окрест библейскую мораль изобразила,
        По коей мы должны учиться умирать.
        И кто с сей жизнию без горя раставался?
        Кто прах свой по себе забвенью предавал?
        Кто в час последний свой сим миром не пленялся
        И взора томного назад не обращал?
        Ах! нежная душа, природу покидая,
        Надеется друзьям оставить пламень свой;
        И взоры тусклые, навеки угасая,
        Еще стремятся к ним с последнею слезой;
        Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
        Наш камень гробовой для них одушевлен;
        Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
        Еще огнем любви для них воспламенен.
        А ты, почивший друг, певец уединенный,
        И твой ударит час, последний, роковой;
        И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
        Чувствительный придет услышать жребий твой.
        Быть может, селянин с почтенной сединою
        Так будет о тебе пришельцу говорить:
        «Он часто по утрам встречался здесь со мною,
        Когда спешил на холм зарю предупредить.
        Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
        Поднявшей из земли косматый корень свой;
        Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
        Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
        Нередко ввечеру, скитаясь меж кустами, —
        Когда мы с поля шли и в роще соловей
        Свистал вечерню песнь,  - он томными очами
        Уныло следовал за тихою зарей.
        Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
        Он часто уходил в дубраву слезы лить,
        Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
        Которому ничем души не усладить.
        Взошла заря - но он с зарею не являлся,
        Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
        Опять заря взошла - нигде он не встречался;
        Мой взор его искал - искал - не находил.
        На утро пение мы слышим гробовое…
        Несчастного несут в могилу положить.
        Приблизься, прочитай надгробие простое,
        Чтоб память доброго слезой благословить».
        Здесь пепел юноши безвременно сокрыли;
        Что слава, счастие не знал он в мире сем;
        Но Музы от него лица не отвратили,
        И меланхолии печать была на нем.
        Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
        Чувствительным творец награду положил.
        Дарил несчастных он - чем только мог - слезою;
        В награду от творца он друга получил.
        Прохожий, помолись над этою могилой;
        Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
        Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
        С надеждою, что жив его спаситель-бог.
        Май - сентябрь 1802
        ДРУЖБА

        
        
        Скатившись с горной высоты,
        Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;
        А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый…
        О Дружба, это ты!
        Июль 1803
        ПЕСНЯ

        
        
        Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье,
        Как сон пленительный, вся жизнь моя текла.
        Но я тобой забыт,  - где счастья привиденье?
        Ах! счастием моим любовь твоя была!
        Когда я был любим, тобою вдохновенный,
        Я пел, моя душа хвалой твоей жила.
        Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный:
        Ах! гением моим любовь твоя была!
        Когда я был любим, дары благодеянья
        В обитель нищеты любовь моя несла.
        Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья!
        Ах! благостью моей любовь твоя была!
        Май 1806
        ВЕЧЕР ЭЛЕГИЯ

        
        
        Ручей, виющийся по светлому песку,
        Как тихая твоя гармония приятна!
        С каким сверканием катишься ты в реку!
        Приди, о Муза благодатна,
        В венке из юных роз, с цевницею златой;
        Склонись задумчиво на пенистые воды,
        И, звуки оживив, туманный вечер пой
        На лоне дремлющей Природы.
        Как солнца за горой пленителен закат —
        Когда поля в тени, а рощи отдаленны
        И в зеркале воды колеблющийся град
        Багряным блеском озаренны;
        Когда с холмов златых стада бегут к реке,
        И рева гул гремит звучнее над водами;
        И, сети склав, рыбак на легком челноке
        Плывет у брега меж кустами;
        Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,
        И веслами струи согласно рассекают;
        И, плуги обратив, по глыбистым браздам
        С полей оратаи съезжают…
        Уж вечер… облаков померкнули края,
        Последний луч зари на башнях умирает;
        Последняя в реке блестящая струя
        С потухшим небом угасает.
        Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;
        Простершись на траве под ивой наклоненной,
        Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,
        Поток, кустами осененной.
        Как слит с прохладою растений фимиам!
        Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
        Как тихо веянье зефира по водам,
        И гибкой ивы трепетанье!
        Чуть слышно над рекой колышется тростник;
        Глас петела вдали уснувши будит селы;
        В траве коростеля я слышу дикий крик,
        В лесу стенанье Филомелы…
        Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?
        Восточных облаков хребты воспламенились;
        Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;
        В реке дубравы отразились.
        Луны ущербный лик встает из-за холмов…
        О тихое небес задумчивых светило,
        Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!
        Как бледно брег ты озлатило!
        Сижу задумавшись; в душе моей мечты;
        К протекшим временам лечу воспоминаньем…
        О дней моих весна, как быстро скрылась ты,
        С твоим блаженством и страданьем!
        Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?
        Ужели никогда не зреть соединенья?
        Ужель иссякнули всех радостей струи?
        О вы, погибши наслажденья!
        О братья! о друзья! где наш священный круг?
        Где песни пламенны и Музам и свободе?
        Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?
        Где клятвы, данные Природе,
        Хранить с огнем души нетленность братских уз?
        И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,
        Лишенный спутников, влача сомнений груз,
        Разочарованный душою,
        Тащиться осужден до бездны гробовой?..
        Один - минутный цвет - почил, и непробудно,
        И гроб безвременный любовь кропит слезой.
        Другой… о небо правосудно!..
        А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть?
        Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,
        Иль суетная честь приятным в свете слыть
        Загладят в сердце воспоминанье
        О радостях души, о счастье юных дней,
        И дружбе, и любви, и Музам посвященных?
        Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,
        Но в сердце любит незабвенных…
        Мне Рок судил: брести неведомой стезей,
        Быть другом мирных сел, любить красы Природы,
        Дышать под сумраком дубравной тишиной,
        И, взор склонив на пенны воды,
        Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.
        О песни, чистый плод невинности сердечной!
        Блажен, кому дано цевницей оживлять
        Часы сей жизни скоротечной!
        Кто, в тихий утра час, когда туманный дым
        Ложится по полям и холмы облачает,
        И солнце, восходя, по рощам голубым
        Спокойно блеск свой разливает,
        Спешит, восторженный, оставя сельский кров,
        В дубраве упредить пернатых пробужденье,
        И, лиру соглася с свирелью пастухов,
        Поет светила возрожденье!
        Так, петь есть мой удел… но долго ль?.. Как узнать?..
        Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой
        Придет сюда Альпин в час вечера мечтать
        Над тихой юноши могилой!
        Май - июль 1806
        ТОСКА ПО МИЛОМ ПЕСНЯ

        
        
        Дубрава шумит;
        Сбираются тучи;
        На берег зыбучий
        Склонившись, сидит
        В слезах, пригорюнясь, девица-краса;
        И полночь и буря мрачат небеса;
        И черные волны, вздымаясь, бушуют;
        И тяжкие вздохи грудь белу волнуют.
        «Душа отцвела;
        Природа уныла;
        Любовь изменила,
        Любовь унесла
        Надежду, надежду - мой сладкий удел.
        Куда ты, мой ангел, куда улетел?
        Ах, полно! я счастьем мирским насладилась:
        Жила, и любила… и друга лишилась.
        Теките струей
        Вы, слезы горючи;
        Дубравы дремучи,
        Тоскуйте со мной.
        Уж боле не встретить мне радостных дней;
        Простилась, простилась я с жизнью моей:
        Мой друг не воскреснет; что было, не будет…
        И бывшего сердце вовек не забудет.
        Ах! скоро ль пройдут
        Унылые годы?
        С весною-природы
        Красы расцветут…
        Но сладкое счастье не дважды цветет.
        Пускай же драгое в слезах оживет;
        Любовь, ты погибла: ты, радость, умчалась;
        Одна о минувшем тоска мне осталась».
        18 февраль 1807
        ПЕСНЯ

        
        
        Мой друг, хранитель-ангел мой,
        О ты, с которой нет сравненья,
        Люблю тебя, дышу тобой;
        Но где для страсти выраженья?
        Во всех природы красотах
        Твой образ милый я встречаю;
        Прелестных вижу - в их чертах
        Одну тебя воображаю.
        Беру перо - им начертать
        Могу лишь имя незабвенной;
        Одну тебя лишь прославлять
        Могу на лире восхищенной.
        С тобой, один, вблизи, вдали.
        Тебя любить - одна мне радость;
        Ты мне все блага на земли;
        Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.
        В пустыне, в шуме городском
        Одной тебе внимать мечтаю;
        Твой образ, забывая сном,
        С последней мыслию сливаю;
        Приятный звук твоих речей
        Со мной во сне не расстается;
        Проснусь - и ты в душе моей
        Скорей, чем день очам коснется.
        Ах! мне ль разлуку знать с тобой?
        Ты всюду спутник мой незримый;
        Молчишь - мне взор понятен твой,
        Для всех других неизъяснимый;
        Я в сердце твой приемлю глас;
        Я пью любовь в твоем дыханье…
        Восторги, кто постигнет вас,
        Тебя, души очарованье?
        Тобой и для одной тебя
        Живу и жизнью наслаждаюсь;
        Тобою чувствую себя;
        В тебе природе удивляюсь.
        И с чем мне жребий мой сравнить?
        Чего желать в столь сладкой доле?
        Любовь мне жизнь - ах! я любить
        Еще стократ желал бы боле.
        1 апрель 1808
        ПЛАЧ ЛЮДМИЛЫ

        
        
        Ангел был он красотою!
        Маем кроткий взор блистал!
        Все великою душою
        Несравненный превышал!
        Поцелуи - сладость рая,
        Слитых пламеней струя,
        Горних арф игра святая!
        Небеса вкушала я!
        Взором взор, душа душою
        Распалялись - все цвело!
        Мир сиял для нас весною,
        Все нам радость в дар несло!
        Непостижное слиянье
        Восхищенья и тоски,
        Нежных ласк очарованье,
        Огнь сжимающей руки!
        Сердца сладостные муки —
        Все прости… его уж нет!
        Ах! прерви ж печаль разлуки,
        Смерть, души последний свет!
        1809 (?)
        МОЯ БОГИНЯ

        
        
        Какую бессмертную
        Венчать предпочтительно
        Пред всеми богинями
        Олимпа надзвездного?
        Не спорю с питомцами
        Разборчивой мудрости,
        Учеными строгими;
        Но свежей гирляндою
        Венчаю веселую,
        Крылатую, милую,
        Всегда разновидную,
        Всегда животворную,
        Любимицу Зевсову,
        Богиню Фантазию.
        Ей дал он те вымыслы,
        Те сны благотворные,
        Которыми в области
        Олимпа надзвездного
        С амврозией, с нектаром
        Подчас утешается
        Он в скуке бессмертия;
        Лелея с усмешкою
        На персях родительских,
        Ее величает он
        Богинею Радостью.
        То в утреннем веянье
        С лилейною веткою,
        Одетая ризою,
        Сотканной из нежного
        Денницы сияния,
        По долу душистому,
        По холмам муравчатым,
        По облакам утренним
        Малиновкой носится;
        На ландыш, на лилию,
        На цвет-незабудочку,
        На травку дубравную
        Спускается пчелкою;
        Устами пчелиными
        Впивается в листики,
        Пьет росу медвяную;
        То, кудри с небрежностью
        По ветру развеявши,
        Во взоре уныние,
        Тоской отуманена,
        Глава наклоненная,
        Сидит на крутой скале
        И смотрит в мечтании
        На море пустынное,
        И любит прислушивать,
        Как волны плескаются,
        О камни дробимые;
        То внемлет, задумавшись,
        Как ветер полуночный
        Порой подымается,
        Шумит над дубравою,
        Качает вершинами
        Дерев сеннолиственных;
        То в сумраке вечера
        (Когда златорогая
        Луна из-за облака
        Над рощею выглянет
        И, сливши дрожащий луч
        С вечерними тенями,
        Оденет и лес и дол
        Туманным сичнием)
        Играет с наядами
        По гладкой поверхности
        Потока дубравного,
        И, струек с журчанием
        Мешая гармонию
        Волшебного шепота,
        Наводит задумчивость,
        Дремоту и легкий сон;
        Иль, быстро с зефирами
        По дремлющим лилиям,
        Гвоздикам узорчатым,
        Фиалкам и ландышам
        Порхая, питается
        Душистым дыханием
        Цветов, ожемчуженных
        Росинками светлыми;
        Иль с сонмами гениев,
        Воздушною цепию
        Виясь, развивается,
        В мерцании месяца,
        Невидима-видима,
        По облакам носится,
        И, к роще спустившися,
        Играет листочками
        Осины трепещущей.
        Прославим создателя
        Могущего, древнего,
        Зевеса, пославшего
        Нам радость - Фантазию;
        В сей жизни, где радости
        Прямые - луч молнии,
        Он дал нам в ней счастие,
        Всегда неизменное,
        Супругу веселую,
        Красой вечно юную.
        И с нею нас цепию
        Сопряг нераздельною.
        «Да будешь,  - сказал он ей, —
        И в счастьи, и в горести
        Им верная спутница,
        Утеха, прибежище».
        Другие творения,
        С очами незрящими,
        В слепых наслаждениях,
        С печалями смутными,
        Гнетомые бременем
        Нужды непреклонныя,
        Начавшись, кончаются
        В кругу, ограниченном
        Чертой настоящего,
        Минутною жизнею;
        Но мы, отличенные
        Зевесовой благостью!..
        Он дал нам сопутницу,
        Игривую, нежную,
        Летунью, искусницу
        На милые вымыслы,
        Причудницу резвую,
        Любимую дщерь свою
        Богиню Фантазию!
        Ласкайте прелестную;
        Кажите внимание
        Ко всем ее прихотям,
        Невинным, младенческим!
        Пускай почитается
        Над вами владычицей
        И дома хозяйкою;
        Чтоб вотчиму старому,
        Брюзгливцу суровому,
        Рассудку, не вздумалось
        Ее переучивать,
        Пугать укоризнами
        И мучить уроками.
        Я знаю сестру ее,
        Степенную, тихую…
        Мой друг утешительный,
        Тогда лишь простись со мной,
        Когда из очей моих
        Луч жизни сокроется;
        Тогда лишь покинь меня,
        Причина всех добрых дел,
        Источник великого,
        Нам твердость и мужество,
        И силу дающая,
        Надежда отрадная!..
        1809
        К НЕЙ

        
        
        Имя где для тебя?
        Не сильно смертных искусство
        Выразить прелесть твою!
        Лиры нет для тебя!
        Что песни? Отзыв неверный
        Поздней молвы о тебе!
        Если бы сердце могло быть
        Им слышно, каждое чувство
        Было бы гимном тебе!
        Прелесть жизни твоей,
        Сей образ чистый, священный,
        В сердце, как тайну, ношу.
        Я могу лишь любить,
        Сказать же, как ты любима,
        Может лишь вечность одна!
        1811
        ПЕСНЯ

        
        
        О милый друг! теперь с тобою радость!
        А я один - и мой печален путь;
        Живи, вкушай невинной жизни сладость;
        В душе не изменись; достойна счастья будь…
        Но не отринь, в толпе пленяемых тобою,
        Ты друга прежнего, увядшего душою;
        Веселья их дели - ему отрадой будь;
        Его, мой друг, не позабудь.
        О милый друг, нам рок велел разлуку:
        Дни, месяцы и годы пролетят,
        Вотще к тебе простру от сердца руку —
        Ни голос твой, ни взор меня не усладят.
        Но и вдали моя душа с твоей согласна;
        Любовь ни времени, ни месту не подвластна;
        Всегда, везде ты мой хранитель-ангел будь,
        Меня, мой друг, не позабудь.
        О милый друг, пусть будет прах холодный
        То сердце, где любовь к тебе жила:
        Есть лучший мир; там мы любить свободны;
        Туда моя душа уж все перенесла;
        Туда всечасное влечет меня желанье;
        Там свидимся опять; там наше воздаянье;
        Сей верой сладкою полна в разлуке будь —
        Меня, мой друг, не позабудь.
        29 сентября 1811
        ЖЕЛАНИЕ РОМАНС

        
        
        Озарися, дол туманный:
        Расступися, мрак густой;
        Где найду исход желанный?
        Где воскресну я душой?
        Испещренные цветами,
        Красны холмы вижу там…
        Ах! зачем я не с крылами?
        Полетел бы я к холмам.
        Там поют согласны лиры;
        Там обитель тишины;
        Мчат ко мне оттоль зефиры
        Благовония весны;
        Там блестят плоды златые
        На сенистых деревах;
        Там не слышны вихри злые
        На пригорках, на лугах.
        О предел очарованья!
        Как прелестна там весна!
        Как от юных роз дыханья
        Там душа оживлена!
        Полечу туда… напрасно!
        Нет путей к сим берегам;
        Предо мной поток ужасный
        Грозно мчится по скалам.
        Лодку вижу… где ж вожатый?
        Едем!.. будь, что суждено…
        Паруса ее крылаты,
        И весло оживлено.
        Верь тому, что сердце скажет;
        Нет залогов от небес;
        Нам лишь чудо путь укажет
        В сей волшебный край чудес.
        1811
        ПЕВЕЦ

        
        
        В тени дерев, над чистыми водами
        Дерновый холм вы видете ль, друзья?
        Чуть слышно там плескает в брег струя;
        Чуть ветерок там дышит меж листами;
        На ветвях лира и венец…
        Увы! друзья, сей холм - могила;
        Здесь прах певца земля сокрыла;
        Бедный певец!
        Он сердцем прост, он нежен был душою —
        Но в мире он минутный странник был;
        Едва расцвел - и жизнь уж разлюбил;
        И ждал конца с волненьем и тоскою;
        И рано встретил он конец,
        Заснул желанным сном могилы…
        Твой век был миг, но миг унылый,
        Бедный певец!
        Он дружбу пел, дав другу нежну руку, —
        Но верный друг во цвете лет угас;
        Он пел любовь - но был печален глас;
        Увы! он знал любви одну лишь муку;
        Tеперь всему, всему конец;
        Твоя душа покой вкусила,
        Ты спишь; тиха твоя могила,
        Бедный певец!
        Здесь у ручья вечернею порою,
        Прощальну песнь он заунывно пел:
        «О красный мир, где я вотще расцвел
        Прости навек: с обманутой душою
        Я счастья ждал - мечтам конец;
        Погибло все, умолкни, лира;
        Скорей, скорей в обитель мира,
        Бедный певец!
        Что жизнь, когда в ней нет очарованья?
        Блаженство знать, к нему лететь душой,
        Но пропасть зреть меж ним и меж собой;
        Желать всяк час и трепетать желанья…
        О пристань горестных сердец,
        Могила, вечный путь к покою,
        Когда же будет взят тобою
        Бедный певец!»
        И нет певца… его не слышно лиры…
        Его следы исчезли в сих местах;
        И скорбно все в долине, на холмах;
        И все молчит… лишь тихие зефиры,
        Колебля вянущий венец,
        Порою веют над могилой,
        И лира вторит им уныло:
        Бедный певец!
        1811
        ПЛОВЕЦ

        
        
        Вихрем бедствия гонимый,
        Без кормила и весла,
        В океан неисходимый
        Буря челн мой занесла.
        В тучах звездочка светилась;
        «Не скрывался!» - я взывал;
        Непреклонная сокрылась;
        Якорь был - и тот пропал.
        Все оделось черной мглою;
        Всколыхалися валы;
        Бездны в мраке предо мною;
        Вкруг ужасные скалы.
        «Нет надежды на спасенье!» —
        Я роптал, уныв душой…
        О безумец! Провиденье
        Было тайный кормщик твой.
        Невидимою рукою,
        Сквозь режущие валы,
        Сквозь одеты бездны мглою
        И грозящие скалы,
        Мощный вел меня хранитель.
        Вдруг - все тихо! мрак исчез;
        Вижу райскую обитель…
        В ней трех ангелов небес…
        О спаситель-провиденье!
        Скорбный ропот мой утих;
        На коленах, в восхищенье,
        Я смотрю на образ их.
        О! кто прелесть их опишет?
        Кто их силу над душой?
        Все окрест их небом дышит
        И невинностью святой.
        Неиспытанная радость —
        Ими жить, для них дышать;
        Их речей, их взоров сладость
        В душу, в сердце принимать.
        О судьба! одно желанье:
        Дай все блага им вкусить;
        Пусть им радость - мне страданье;
        Но… не дай их пережить.
        Июль (?) 1812
        МЕЧТЫ ПЕСНЯ

        
        
        Зачем так рано изменила?
        С мечтами, радостью, тоской,
        Куда полет свой устремила?
        Неумолимая, постой!
        О дней моих весна златая,
        Постой… тебе возврата нет…
        Летит, молитве не внимая;
        И все за ней помчалось вслед.
        О! где ты, луч, путеводитель
        Веселых юношеских дней?
        Где ты, надежда, обольститель
        Неопытной души моей?
        Уж нет ее, сей веры милой
        К твореньям пламенной мечты…
        Добыча истине унылой
        Призраков прежних красоты.
        Как древле рук своих созданье
        Боготворил Пигмалион —
        И мрамор внял любви стенанье,
        И мертвый был одушевлен —
        Так пламенно объята мною
        Природа хладная была;
        И, полная моей душою,
        Она подвиглась, ожила.
        И, юноши деля желанье,
        Немая обрела язык:
        Мне отвечала на лобзанье,
        И сердца глас в нее проник.
        Тогда и древо жизнь прияло,
        И чувство ощутил ручей,
        И мертвое отзывом стало
        Пылающей души моей.
        И неестественным стремленьем
        Весь мир в мою теснился грудь;
        Картиной, звуком, выраженьем
        Во все я жизнь хотел вдохнуть.
        И в нежном семени сокрытой
        Сколь пышным мне казался свет…
        Но ах! сколь мало в нем развито!
        И малое - сколь бедный цвет.
        Как бодро, следом за мечтою
        Волшебным очарован сном,
        Забот не связанный уздою,
        Я жизни полетел путем.
        Желанье было - исполненье;
        Успех отвагу пламенил:
        Ни высота, ни отдаленье
        Не ужасали смелых крыл.
        И быстро жизни колесница
        Стезею младости текла;
        Ее воздушная станица
        Веселых призраков влекла:
        (Любовь) с прелестными дарами,
        С алмазным (Счастие) ключом,
        И (Слава) с звездными венцами,
        И с ярким (Истина) лучом.
        Но ах!.. еще с полудороги,
        Наскучив резвою игрой,
        Вожди отстали быстроноги…
        За роем вслед умчался рой.
        Украдкой (Счастие) сокрылось;
        Изменой (Знание) ушло;
        Сомненья тучей обложилось
        Священной (Истины) чело.
        Я зрел, как дерзкою рукою
        Презренный славу похищал;
        И быстро с быстрою весною
        Прелестный цвет (Любви) увял.
        И все пустынно, тихо стало
        Окрест меня и предо мной!
        Едва (Надежды) лишь сияло
        Светило над моей тропой.
        Но кто ж из сей толпы крылатой
        Один с любовью мне вослед,
        Мой до могилы провожатый,
        Участник радостей и бед?..
        Ты, уз житейских облегчитель,
        В душевном мраке милый свет,
        Ты, (Дружба), сердца исцелитель,
        Мой добрый гений с юных лет.
        И ты, товарищ мой любимый,
        Души хранитель, как она,
        Друг верный, (Труд) неутомимый,
        Кому святая власть дана:
        Всегда творить, не разрушая,
        Мирить печального с судьбой
        И, силу в сердце водворяя,
        Беречь в нем ясность и покой.
        1812
        ЭЛИЗИУМ ПЕСНЯ

        
        
        Роща, где, податель мира,
        Добрый Гений смерти спит,
        Где румяный блеск эфира
        С тенью зыбких сеней слит,
        Где источника журчанье,
        Как далекий отзыв лир,
        Где печаль, забыв роптанье,
        Обретает сладкий мир:
        С тайным трепетом, смятенна,
        В упоении богов,
        Для бессмертья возрожденна,
        Сбросив пепельный покров,
        Входит в сумрак твой Психея;
        Неприкованна к земле,
        Юной жизнью пламенея,
        Развила она криле.
        Полетела в тихом свете,
        С обновленною красой,
        В дол туманный, к тайной Лете;
        Мнилось, легкою рукой
        Гений влек ее незримый;
        Видит мирные луга;
        Видит Летою кропимы
        Очарованны брега.
        В ней надежда, ожиданье;
        Наклонилася к водам,
        Усмиряющим страданье…
        Лик простерся по струям;
        Так безоблачен играет
        В море месяц молодой:
        Так в источнике сверкает
        Факел Геспера златой.
        Лишь фиал воды забвенья
        Поднесла к устам она —
        Дней минувших привиденья
        Скрылись легкой тенью сна.
        Заблистала, полетела
        К очарованным холмам,
        Где журчат, как Филомела,
        Светлы воды по цветам.
        Все в торжественном молчанье.
        Притаились ветерки;
        Лавров стихло трепетанье;
        Спят на розах мотыльки.
        Так молчало все творенье —
        Море, воздух, берег дик —
        Зря пенистых вод рожденье,
        Анадиомены лик.
        Всюду яркий блеск Авроры.
        Никогда такой красой
        Не сияли рощи, горы,
        Обновленные весной.
        Мирты с зыбкими листами
        Тонут в пурпурных лучах;
        Розы светлыми звездами
        Отразилися в водах.
        Так волшебный луч Селены
        В лес Карийский проникал,
        Где, ловитвой утомленный,
        Сладко друг Дианы спал;
        Как струи ленивой ропот,
        Как воздушной арфы звон,
        Разливался в лесе шопот:
        Пробудись, Эндимион!
        Апрель 1812
        УЗНИК К МОТЫЛЬКУ, ВЛЕТЕВШЕМУ В ЕГО ТЕМНИЦУ

        
        
        Откуда ты, эфира житель?
        Скажи, нежданный гость небес,
        Какой зефир тебя занес
        В мою печальную обитель?
        Увы! денницы милый свет
        До сводов сих не достигает;
        В сей бездне ужас обитает;
        Веселья здесь и следу нет.
        Сколь сладостно твое явленье!
        Знать, милый гость мой, с высоты
        Страдальца вздох услышал ты —
        Тебя примчало сожаленье;
        Увы! убитая тоской
        Душа весь мир в тебе узрела,
        Надежда ясная влетела
        В темницу к узнику с тобой.
        Скажи ж, любимый друг природы,
        Все те же ль неба красоты?
        По-прежнему ль в лугах цветы?
        Душисты ль рощи? ясны ль воды?
        По-прежнему ль в тиши ночной
        Поет дубравная певица?
        Увы! скажи мне, где денница?
        Скажи, что сделалось с весной?
        Дай весть услышать о свободе;
        Слыхал ли песнь ее в горах?
        Ее видал ли на лугах
        В одушевленном хороводе?
        Ах! зрел ли милую страну,
        Где я был счастлив в прежни годы?
        Все та же ль там краса природы?
        Все так ли там, как в старину?
        Весна сих сводов не видала:
        Ты не найдешь на них цветка;
        На них затворников рука
        Страданий повесть начертала!
        Не долетает к сим стенам
        Зефира легкое дыханье:
        Ты внемлешь здесь одно стенанье;
        Ты здесь порхаешь по цепям.
        Лети ж, лети к свободе в поле;
        Оставь сей бездны глубину;
        Спеши прожить твою весну —
        Другой весны не будет боле;
        Спеши, творения краса!
        Тебя зовут луга шелковы:
        Там прихоти - твои оковы;
        Твоя темница - небеса.
        Будь весел, гость мой легкокрылый,
        Резвяся в поле по цветам…
        Быть может, двух младенцев там
        Ты встретишь с матерью унылой.
        Ах, если б мог ты усладить
        Их муку радости словами;
        Сказать: он жив! он дышит вами!
        Но… ты не можешь говорить.
        Увы! хоть крыльями златыми
        Моих младенцев ты прельсти;
        По травке тихо полети,
        Как бы хотел быть пойман ими;
        Тебе помчатся вслед они,
        Добычи милыя желая;
        Ты их, с цветка на цвет порхая,
        К моей темнице примани.
        Забав их зритель равнодушный,
        Пойдет за ними вслед их мать —
        Ты будешь путь их услаждать
        Своею резвостью воздушной.
        Любовь их - мой последний щит:
        Они страдальцу провиденье;
        Сирот священное моленье
        Тюремных стражей победит.
        Падут железные затворы —
        Детей, супругу, небеса,
        Родимый край, холмы, леса
        Опять мои увидят взоры…
        Но что?… я цепью загремел;
        Сокрылся призрак-обольститель…
        Вспорхнул эфирный посетитель…
        Постой!.. но он уж улетел.
        Начало 1813
        СВЕТЛАНЕ

        
        
        Хочешь видеть жребий свой
        В зеркале, Светлана?
        Ты спросись с своей душой!
        Скажет без обмана.
        Что тебе здесь суждено!
        Там душа - зерцало!
        Все в ней, все заключено,
        Что нам обещало
        Провиденье в жизни сей!
        Милый друг, в душе твоей
        Непорочной, ясной,
        С восхищеньем вижу я,
        Что сходна судьба твоя
        С сей душой прекрасной!
        Непорочность - спутник твой
        И веселость - гений
        Всюду будут пред тобой
        С чашей наслаждений.
        Лишь тому, в ком чувства нет,
        Путь земной ужасен!
        Счастье в нас, и божий свет
        Нами лишь прекрасен.
        Милый друг, спокойна будь,
        Безопасен твой здесь путь:
        Сердце твой хранитель!
        Все судьбою в нем дано:
        Будет здесь тебе оно
        К счастью предводитель!
        1813 (?)
        К САМОМУ СЕБЕ

        
        
        Ты унываешь о днях, невозвратно протекших,
        Горестной мыслью, тоской безнадежной их призывая, —
        Будь настоящее твой утешительный гений!
        Веря ему, свой день проводи безмятежно!
        Легким полетом несутся дни быстрые жизни!
        Только успеем достигнуть до полныя зрелости мыслей,
        Только увидим достойную цель пред очами —
        Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья,
        Призрак фантазии, то представляющей взору
        Луг, испещренный цветами, веселые холмы, долины;
        То пролетающей в мрачной одежде печали
        Дикую степь, леса и ужасные бездны.
        Следуй же мудрым! Всегда неизменный душою,
        Что посылает судьба, принимай и не сетуй! Безумно
        Скорбью бесплодной о благе навеки погибшем
        То отвергать, что нам предлагает минута!
        1813 (?)
        СЛАВЯНКА ЭЛЕГИЯ

        
        
        Славянка тихая, сколь ток приятен твой,
        Когда, в осенний день, в твои глядятся воды
        Холмы, одетые последнею красой
        Полуотцветшия природы.
        Спешу к твоим брегам… свод неба тих и чист;
        При свете солнечном прохлада повевает;
        Последний запах свой осыпавшийся лист
        С осенней свежестью сливает.
        Иду под рощею излучистой тропой;
        Что шаг, то новая в глазах моих картина,
        То вдруг сквозь чащу древ мелькает предо мной,
        Как в дыме, светлая долина;
        То вдруг исчезло все… окрест сгустился лес;
        Все дико вкруг меня, и сумрак и молчанье;
        Лишь изредка, струей сквозь темный свод древес
        Прокравшись, дневное сиянье
        Верхи поблеклые и корни золотит;
        Лишь, сорван ветерка минутным дуновеньем,
        На сумраке листок трепещущий блестит,
        Смущая тишину паденьем…
        И вдруг пустынный храм в дичи передо мной;
        Заглохшая тропа; кругом кусты седые;
        Между багряных лип чернеет дуб густой
        И дремлют ели гробовые.
        Воспоминанье здесь унылое живет;
        Здесь, к урне преклонясь задумчивой главою,
        Оно беседует о том, чего уж нет,
        С неизменяющей Мечтою.
        Все к размышленью здесь влечет невольно нас;
        Все в душу томное уныние вселяет;
        Как будто здесь оно из гроба важный глас
        Давно минувшего внимает.
        Сей храм, сей темный свод, сей тихий мавзолей,
        Сей факел гаснущий и долу обращенный,
        Все здесь свидетель нам, сколь блага наших дней,
        Сколь все величия мгновенны.
        И нечувствительно с превратности мечтой
        Дружится здесь мечта бессмертия и славы:
        Сей витязь, на руку склонившийся главой;
        Сей громоносец двоеглавый,
        Под шуйцей твердою седящий на щите;
        Сия печальная семья кругом царицы;
        Сии небесные друзья на высоте,
        Младые спутники денницы…
        О! сколь они, в виду сей урны гробовой,
        Для унывающей души красноречивы:
        Тоскуя ль полетит она за край земной —
        Там все утраченные живы;
        К земле ль наклонит взор - великий ряд чудес:
        Борьба за честь; народ, покрытый блеском славным;
        И мир, воскреснувший по манию небес,
        Спокойный под щитом державным.
        Но вкруг меня опять светлеет частый лес;
        Опять река вдали мелькает средь долины,
        То в свете, то в тени, то в ней лазурь небес,
        То обращенных древ вершины.
        И вдруг открытая равнина предо мной:
        Там мыза, блеском дня под рощей озаренна;
        Спокойное село над ясною рекой,
        Гумно и нива обнаженна.
        Все здесь оживлено: с овинов дым седой,
        Клубяся, по браздам ложится и редеет,
        И нива под его прозрачной пеленой
        То померкает, то светлеет.
        Там слышен на току согласный стук цепов;
        Там песня пастуха и шум от стад бегущих;
        Там медленно, скрыпя, тащится ряд возов,
        Тяжелый груз снопов везущих.
        Но солнце катится беззнойное с небес;
        Окрест него закат свободно пламенеет;
        Завесой огненной подернут старый лес;
        Восток безоблачный синеет.
        Спускаюсь в дол к реке: брег темен надо мной,
        И на воды легли дерев кудряв тени;
        Противный брег горит, осыпанный зарей;
        В волнах блестят прибрежны сени;
        То отраженный в них сияет мавзолей;
        То холм муравчатый, усыпаный древами;
        То ива дряхлая, до свившихся корней
        Склонившись гибкими ветвями,
        Сенистую главу купает в их струях;
        Здесь храм между берез и яворов мелькает;
        Там лебедь, притаясь у берега в кустах,
        Недвижим в сумраке сияет.
        Вдруг гладким озерком является река;
        Сколь здесь ее брегов пленительна картина;
        В лазоревый кристалл, слиясь вкруг челнока,
        Яснеет вод ее равнина.
        Но гаснет день… в тени склонился лес к водам;
        Древа облечены вечерней темнотою;
        Лишь простирается по тихим их верхам
        Заря багряной полосою;
        Лишь ярко заревом восточный брег облит,
        И пышный дом царей на скате озлащенном,
        Как исполин, глядясь в зерцало вод, блестит
        В величии уединенном.
        Но вечер на него покров накинул свой;
        И рощи и брега, смешавшись, побледнели,
        Последни облака, блиставшие зарей,
        С небес потухнув, улетели:
        И воцарилася повсюду тишина;
        Все спит… лишь изредка в далекой тьме промчится
        Невнятный глас… или колышется волна…
        Иль сонный лист зашевелится
        Я на брегу один… окрестность вся молчит…
        Как привидение, в тумане предо мною
        Семья младых берез недвижимо стоит
        Над усыпленною водою.
        Вхожу с волнением под их священный кров;
        Мой слух в сей тишине приветный голос слышит:
        Как бы эфирное там веет меж листов,
        Как бы невидимое дышит;
        Как бы сокрытая под юных древ корой,
        С сей очарованной мешаясь тишиною.
        Душа незримая подъемлет голос свой
        С моей беседовать душою.
        И некто урне сей безмолвной приседит;
        И, мнится, на меня вперил он темны очи;
        Без образа лицо, и зрак туманный слит
        С туманным мраком полуночи.
        Смотрю… и, мнится, все, что было жертвой лет,
        Опять в видении прекрасном воскресает;
        И все, что жизнь сулит, и все, чего в ней нет,
        С надеждой к сердцу прилетает.
        Но где он?… скрылось все… лишь только в тишине
        Как бы знакомое мне слышится призванье,
        Как будто Гений путь указывает мне
        На неизвестное свиданье.
        О! кто ты, тайный вождь? душа тебе вослед!
        Скажи: бессмертный ли пределов сих хранитель
        Иль гость минутный их? Скажи, земной ли свет
        Иль небеса твоя обитель?..
        И ангел от земли в сиянье предо мной
        Взлетает; на лице величие смиренья;
        Взор к небу устремлен: над юною главой
        Горит звезда преображенья.
        Помедли улетать, прекрасный сын небес;
        Младая жизнь в слезах простерта пред тобою…
        Но где я?.. Все вокруг молчит… призрак исчез,
        И небеса покрыты мглою.
        Одна лишь смутная мечта в душе моей:
        Как будто мир земной в ничто преобратился;
        Как будто та страна знакома стала ей,
        Куда сей чистый ангел скрылся.
        Сентябрь - октябрь 1815
        ГОЛОС С ТОГО СВЕТА

        
        
        Не узнавай, куда я путь склонила,
        В какой предел из мира перешла…
        О друг, я все земное совершила;
        Я на земле любила и жила.
        Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?
        Без страха верь: обмана сердцу нет;
        Сбылося все: я в стороне свиданья;
        И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.
        Друг, на земле великое не тщетно;
        Будь тверд, а здесь тебе не изменят;
        О милый, здесь не будет безответно
        Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.
        Не унывай: минувшее с тобою;
        Незрима я, но в мире мы одном;
        Будь верен мне прекрасною душою;
        Сверши один начатое вдвоем.
        1815
        ПЕСНЯ

        
        
        Розы расцветают,
        Сердце, отдохни;
        Скоро засияют
        Благодатны дни;
        Все с зимой ненастной
        Грустное пройдет;
        Сердце будет ясно;
        Розою прекрасной
        Счастье расцветет.
        Розы расцветают —
        Сердце, уповай;
        Есть, нам обещают,
        Где-то лучший край.
        Вечно молодая
        Там весна живет;
        Там, в долине рая,
        Жизнь для нас иная
        Розой расцветет.
        1815
        ПЕСНЯ

        
        
        К востоку, все к востоку
        Стремление земли —
        К востоку, все к востоку
        Летит моя душа;
        Далеко на востоке,
        За синевой лесов,
        За синими горами
        Прекрасная живет.
        И мне в разлуке с нею
        Все мнится, что она —
        Прекрасное преданье
        Чудесной старины,
        Что мне она явилась
        Когда-то в древни дни,
        Что мне об ней остался
        Один блаженный сон.
        1815
        ПЕСНЯ

        
        
        Птичкой-певицею
        Быть бы хотел;
        С юной денницею
        Я б прилетел
        Первый к твоим дверям;
        В них бы порхнул,
        И к молодым грудям
        Милой прильнул.
        Будь я сиянием
        Дневных лучей,
        Слитых с пыланием
        Ярких очей,
        Щеки б румяные
        Жарко лобзал,
        В перси бы рдяные
        Вкравшись, пылал.
        Если б я сладостным
        Был ветерком,
        Веяньем радостным
        Тайно кругом
        Милой летал бы я;
        С долов, с лугов
        К ней привевал бы я
        Запах цветов.
        Стал бы я, стал бы я
        Эхом лесов;
        Все повторял бы я
        Милой: любовь…
        Ах! но напрасное
        Я загадал;
        Тайное, страстное
        Кто выражал?
        Птичка, небесный цвет,
        Бег ветерка,
        Эха лесной привет
        Издалека —
        Быстры, но ясное
        Нам без речей,
        Тайное, страстное
        Всё их быстрей.
        1815
        ВОСПОМИНАНИЕ

        
        
        Прошли, прошли вы, дни очарованья!
        Подобных вам уж сердцу не нажить!
        Ваш след в одной тоске воспоминанья!
        Ах! лучше б вас совсем мне позабыть!
        К вам часто мчит привычное желанье —
        И слез любви нет сил остановить!
        Несчастие - об вас воспоминанье!
        Но более несчастье - вас забыть!
        О, будь же грусть заменой упованья!
        Отрада нам - о счастье слезы лить!
        Мне умереть с тоски воспоминанья!
        Но можно ль жить,  - увы! и позабыть!
        Начало 1816
        «КТО СЛЕЗ НА ХЛЕБ СВОЙ НЕ РОНЯЛ…»

        
        
        Кто слез на хлеб свой не ронял,
        Кто близ одра, как близ могилы,
        В ночи, бессонный, не рыдал, —
        Тот вас не знает, вышни силы!
        На жизнь мы брошены от вас!
        И вы ж, дав знаться нам с виною,
        Страданью выдаете нас,
        Вину преследуете мздою.
        Начало 1816
        «ТАМ НЕБЕСА И ВОДЫ ЯСНЫ!..»

        
        
        Там небеса и воды ясны!
        Там песни птичек сладкогласны!
        О родина! все дни твои прекрасны!
        Где б ни был я, но все с тобой
        Душой.
        Ты помнишь ли, как под горою,
        Осеребряемый росою,
        Белелся луч вечернею порою
        И тишина слетала в лес
        С небес?
        Ты помнишь ли наш пруд спокойный,
        И тень от ив в час полдня знойный,
        И над водой от стада гул нестройный,
        И в лоне вод, как сквозь стекло,
        Село?
        Там на заре пичужка пела;
        Даль озарялась и светлела;
        Туда, туда душа моя летела:
        Казалось сердцу и очам
        Всё там!..
        Сентябрь - октябрь 1816
        ПЕСНЯ

        
        
        Кольцо души-девицы
        Я в море уронил;
        С моим кольцом я счастье
        Земное погубил.
        Мне, дав его, сказала:
        «Носи! не забывай!
        Пока твое колечко,
        Меня своей считай!»
        Не в добрый час я невод
        Стал в море полоскать;
        Кольцо юркнуло в воду;
        Искал… но где сыскать!..
        С тех пор мы как чужие!
        Приду к ней - не глядит!
        С тех пор мое веселье
        На дне морском лежит!
        О ветер полуночный,
        Проснися! будь мне друг!
        Схвати со дна колечко
        И выкати на луг.
        Вчера ей жалко стало:
        Нашла меня в слезах!
        И что-то, как бывало,
        Зажглось у ней в глазах!
        Ко мне подсела с лаской,
        Мне руку подала;
        И что-то ей хотелось
        Сказать, но не могла!
        На что твоя мне ласка!
        На что мне твой привет!
        Любви, любви хочу я…
        Любви-то мне и нет!
        Ищи, кто хочет, в море
        Богатых янтарей…
        А мне мое колечко
        С надеждою моей.
        1816
        СОН

        
        
        Заснув на холме луговом,
        Вблизи большой дороги,
        Я унесен был легким сном
        Туда, где жили боги.
        Но я проснулся, наконец,
        И смутно озирался:
        Дорогой шел младой певец
        И с пеньем удалялся.
        Вдали пропал за рощей он —
        Но струны все звенели.
        Ах! не они ли дивный сон
        Мне на душу напели?
        1816
        ПЕСНЯ БЕДНЯКА

        
        
        Куда мне голову склонить?
        Покинут я и сир;
        Хотел бы весело хоть раз
        Взглянуть на божий мир.
        И я в семье моих родных
        Когда-то счастлив был;
        Но горе спутник мой с тех пор,
        Как я их схоронил.
        Я вижу замки богачей
        И их сады кругом…
        Моя ж дорога мимо их
        С заботой и трудом.
        Но я счастливых не дичусь;
        Моя печаль в тиши;
        Я всем веселым рад сказать:
        Бог помочь! от души.
        О щедрый бог, не вовсе ж я
        Тобою позабыт;
        Источник милости твоей
        Для всех равно открыт.
        В селенье каждом есть свой храм
        С сияющим крестом,
        С молитвой сладкой и с твоим
        Доступным алтарем.
        Мне светит солнце и луна;
        Любуюсь на зарю;
        И, слыша благовест, с тобой,
        Создатель, говорю.
        И знаю: будет добрый пир
        В небесной стороне;
        Там буду праздновать и я;
        Там место есть и мне.
        1816
        ВЕСЕННЕЕ ЧУВСТВО

        
        
        Легкий, легкий ветерок,
        Что так сладко, тихо веешь?
        Что играешь, что светлеешь,
        Очарованный поток?
        Чем опять душа полна?
        Что опять в ней пробудилось?
        Что с тобой к ней возвратилось,
        Перелетная весна?
        Я смотрю на небеса…
        Облака, летя, сияют
        И, сияя, улетают
        За далекие леса.
        Иль опять от вышины
        Весть знакомая несется?
        Или снова раздается
        Милый голос старины?
        Или там, куда летит
        Птичка, странник поднебесный,
        Все еще сей неизвестный,
        Край желанного сокрыт?..
        Кто ж к неведомым брегам
        Путь неведомый укажет?
        Ах! найдется ль, кто мне скажет,
        Очарованное Там ?
        1816
        СЧАСТИЕ ВО СНЕ

        
        
        Дорогой шла девица;
        С ней друг ее младой:
        Болезнены их лица;
        Наполнен взор тоской.
        Друг друга лобызают
        И в очи и в уста —
        И снова расцветают
        В них жизнь и красота.
        Минутное веселье!
        Двух колоколов звон:
        Она проснулась в келье ;
        В тюрьме проснулся он.
        1816
        ЯВЛЕНИЕ БОГОВ

        
        
        Знайте, с Олимпа
        Являются боги
        К нам не одни;
        Только что Бахус придет говорливый,
        Мчится Эрот, благодатный младенец;
        Следом за ними и сам Аполлон.
        Слетелись, слетелись
        Все жители неба,
        Небесными полно
        Земное жилище.
        Чем угощу я,
        Земли уроженец,
        Вечных богов?
        Дайте мне вашей, бессмертные, жизни!
        Боги! что, смертный, могу поднести вам?
        К вашему небу возвысьте меня!
        Прекрасная радость
        Живет у Зевеса!
        Где нектар? налейте,
        Налейте мне чашу!
        Нектара чашу
        Певцу, молодая
        Геба, подай!
        Очи небесной росой окропите;
        Пусть он не зрит ненавистного Стикса,
        Быть да мечтает одним из богов!
        Шумит, заблистала
        Небесная влага,
        Спокоилось сердца,
        Провидели очи.
        1816
        ЖАЛОБА ПАСТУХА

        
        
        На ту знакомую гору
        Сто раз я в день прихожу;
        Стою, склоняся на посох,
        И в дол с вершины гляжу.
        Вздохнув, медлительным шагом
        Иду вослед я овцам,
        И часто, часто в долину
        Схожу, не чувствуя сам.
        Весь луг по-прежнему полон
        Младой цветов красоты;
        Я рву их - сам же не знаю,
        Кому отдать мне цветы.
        Здесь часто в дождик и в грозу
        Стою, к земле пригвожден;
        Все жду, чтоб дверь отворилась…
        Но то обманчивый сон.
        Над милой хижинкой светит,
        Видаю, радуга мне…
        К чему? Она удалилась!
        Она в чужой стороне!
        Она все дале! все дале!
        И скоро слух замолчит!
        Бегите ж, овцы, бегите!
        Здесь горе душу томит!
        Конец 1817
        УТЕШЕНИЕ В СЛЕЗАХ

        
        
        «Скажи, что так задумчив ты?
        Все весело вокруг;
        В твоих глазах печали след;
        Ты, верно, плакал, друг?»
        «О чем грущу, то в сердце мне
        Запало глубоко;
        А слезы… слезы в радость нам;
        От них душе легко».
        «К тебе ласкаются друзья,
        Их ласки не дичись;
        И что бы ни утратил ты,
        Утратой поделись».
        «Как вам, счастливцам, то понять,
        Что понял я тоской?
        О чем… но нет! оно мое,
        Хотя и не со мной».
        «Не унывай же, ободрись;
        Еще ты в цвете лет;
        Ищи - найдешь; отважным, друг,
        Несбыточного нет».
        «Увы! Напрасные слова!
        Найдешь,  - сказать легко;
        Мне до него, как до звезды
        Небесной, далеко».
        «На что ж искать далеких звезд?
        Для неба их краса;
        Любуйся ими в ясну ночь,
        Не мысли в небеса».
        «Ах! я любуюсь в ясный день;
        Нет сил и глаз отвесть;
        А ночью… ночью плакать мне,
        Покуда слезы есть».
        Конец 1817
        МИНА РОМАНС

        
        
        Я знаю край! там негой дышит лес,
        Златой лимон горит во мгле древес,
        И ветерок жар неба охладит,
        И тихо мирт и гордо лавр стоит…
        Там счастье, друг! туда! туда
        Мечта зовет! Там сердцем я всегда!
        Там светлый дом! на мраморных столбах
        Поставлен свод; чертог горит в лучах;
        И ликов ряд недвижимых стоит;
        И, мнится, их молчанье говорит…
        Там счастье, друг! туда! туда
        Мечта зовет! Там сердцем я всегда!
        Гора там есть с заоблачной тропой!
        В туманах мул там путь находит свой;
        Драконы там мутят ночную мглу;
        Летит скала и воды на скалу!..
        О друг, пойдем! туда! туда
        Мечта зовет!.. Но быть ли там когда?
        Конец 1817
        К МЕСЯЦУ

        
        
        Снова лес и дол покрыл
        Блеск туманный твой:
        Он мне душу растворил
        Сладкой тишиной.
        Ты блеснул… и просветлел
        Тихо темный луг:
        Так улыбкой наш удел
        Озаряет друг.
        Скорбь и радость давних лет
        Отозвались мне,
        И минувшего привет
        Слышу в тишине.
        Лейся, мой ручей, стремись!
        Жизнь уж отцвела;
        Так надежды пронеслись;
        Так любовь ушла.
        Ах! то было и моим,
        Чем так сладко жить,
        То, чего, расставшись с ним,
        Вечно не забыть.
        Лейся, лейся, мой ручей,
        И журчанье струй
        С одинокою моей
        Лирой согласуй.
        Счастлив, кто от хлада лет
        Сердце охранил,
        Кто без ненависти свет,
        Бросил и забыл,
        Кто делит с душой родной,
        Втайне от людей,
        То, что презрено толпой
        Или чуждо ей.
        Конец 1817
        НОВАЯ ЛЮБОВЬ - НОВАЯ ЖИЗНЬ

        
        
        Что с тобой вдруг, сердце, стало?
        Что ты ноешь? Что опять
        Закипело, запылало?
        Как тебя растолковать?
        Все изчезло, чем ты жило,
        Чем так сладостно грустило!
        Где беспечность? где покой?..
        Ах! что сделалось с тобой?
        Расцветающая ль младость,
        Речи ль, полные душой,
        Взора ль пламенная сладость
        Овладели так тобой?
        Захочу ли ободриться,
        Оторваться, удалиться —
        Бросить томный, томный взгляд!
        Ах! я к ней лечу назад!
        Я неволен, очарован!
        Я к неволе золотой,
        Обессиленный, прикован
        Шелковинкою одной!
        И бежать очарованья
        Нет ни силы, ни желанья!
        Рад тоске! хочу любить!..
        Видно, сердце, так и быть!
        Январь или февраль 1818
        ГОРНАЯ ДОРОГА

        
        
        Над страшной бездной дорога бежит,
        Меж жизнью и смертию мчится;
        Толпа великанов ее сторожит;
        Погибель над нею гнездится.
        Страшись пробужденья лавины ужасной:
        В молчанье пройди по дороге опасной.
        Там мост через бездну отважной дугой
        С скалы на скалу перегнулся;
        Не смертною был он поставлен рукой —
        Кто смертный к нему бы коснулся?
        Поток под него разъяренный бежит;
        Сразить его рвется и ввек не сразит.
        Там, грозно раздавшись, стоят ворота;
        Мнишь, область теней пред тобою;
        Пройди их - долина, долин красота,
        Там осень играет с весною.
        Приют сокровенный! Желанный предел!
        Туда бы от жизни ушел, улетел!
        Четыре потока оттуда шумят —
        Не зрели их выхода очи.
        Стремятся они на восток, на закат;
        Стремятся к полудню, к полночи;
        Рождаются вместе; родясь, расстаются;
        Бегут без возврата и ввек не сольются.
        Там в блеске небес два утеса стоят,
        Превыше всего, что земное:
        Кругом облака золотые кипят,
        Эфира семейство младое;
        Ведут хороводы в стране голубой;
        Там не был, не будет свидетель земной.
        Царица сидит высоко и светло
        На вечно незыблемом троне;
        Чудесной красой обвивает чело
        И блещет в алмазной короне;
        Напрасно там солнцу сиять и гореть:
        Ее золотит, но не может согреть.
        Март - начало апреля 1818
        ПЕСНЯ

        
        
        Минувших дней очарованье,
        Зачем опять воскресло ты?
        Кто разбудил воспоминанье
        И замолчавшие мечты?
        Шепнул душе привет бывалый;
        Душе блеснул знакомый взор;
        И зримо ей минуту стало
        Незримое с давнишних пор.
        О милый гость, святое Прежде,
        Зачем в мою теснишься грудь?
        Могу ль сказать: живи надежде?
        Скажу ль тому, что было: будь?
        Могу ль узреть во блеске новом
        Мечты увядшей красоту?
        Могу ль опять одеть покровом
        Знакомой жизни наготу?
        Зачем душа в тот край стремится,
        Где были дни, каких уж нет?
        Пустынный край не населится;
        Не узрит он минувших лет;
        Там есть один жилец безгласный,
        Свидетель милой старины;
        Там вместе с ним все дни прекрасны
        В единый гроб положены.
        Июль - ноябрь 1818
        МЕЧТА

        
        
        Ах! если б мой милый был роза-цветок,
        Его унесла бы я в свой уголок;
        И там украшал бы мое он окно;
        И с ним я душой бы жила заодно.
        К нему бы в окно ветерок прилетал,
        И свежий мне запах на грудь навевал;
        И я б унывала, им сладко дыша,
        И с милым бы, тая, сливалась душа.
        Его бы и ранней и поздней порой
        Я, нежа, поила струей ключевой;
        Ко мне прилипая, живые листы
        Шептали б: «Я милый, а милая ты».
        Не села бы пчелка на милый мой цвет;
        Сказала б я: «Меду для пчелки здесь нет;
        Для пчелки-летуньи есть шелковый луг;
        Моим без раздела останься, мой друг».
        Сильфиды бы легкой слетелись толпой
        К нему любоваться его красотой;
        И мне бы шепнули, целуя листы:
        «Мы любим, что мило, мы любим, как ты».
        Тогда б встрепенулся мой милый цветок,
        С цветка сорвался бы румяный листок,
        К моей бы щеке распаленной пристал,
        И пурпурным жаром на ней заиграл.
        Родная б спросила: «Что, друг мой, с тобой?
        Ты вся разгорелась, как день молодой». —
        «Родная, родная,  - сказала бы я, —
        Мне в душу свой запах льет роза моя».
        1818
        <В. А. ПЕРОВСКОМУ>

        
        
        Товарищ! Вот тебе рука!
        Ты другу вовремя сказался;
        К любви душа была близка:
        Уже в ней пламень загорался,
        Животворитель бытия,
        И жизнь отцветшая моя
        Надеждой снова зацветала!
        Опять о счастье мне шептала
        Мечта, знакомец старины…
        Дорогой странник утомленный,
        Узрев с холма неотдаленный
        Предел родимой стороны,
        Трепещет, сердцем оживает,
        И жадным взором различает
        За горизонтом отчий кров,
        И слышит снова шум дубов,
        Которые давно шумели
        Над ним, игравшим в колыбели,
        В виду родительских гробов.
        Он небо узнает родное,
        Под коим счастье молодое
        Ему сказалося впервой!
        Прискорбно-радостным желаньем,
        Невыразимым упованьем,
        Невыразимою мечтой
        Живым утраченное мнится;
        Он снова гость минувших дней,
        И снова жизнь к нему теснится
        Всей милой прелестью своей…
        Таков был я одно мгновенье!
        Прелестно-быстрое виденье,
        Давно не посещавший друг,
        Меня внезапно навестило,
        Меня внезапно уманило
        На первобытный в жизни луг!
        Любовь мелькнула предо мною.
        С возобновленною душою
        Я к лире бросился моей,
        И под рукой нетерпеливой
        Бывалый звук раздался в ней!
        И мертвое мне стало живо,
        И снова на бездушный свет
        Я оглянулся как поэт!..
        Но удались, мой посетитель!
        Не у меня тебе гостить!
        Не мне о жизни возвестить
        Тебе, святой благовеститель!
        Товарищ! мной ты не забыт!
        Любовь - друзей не раздружит.
        Сим несозревшим упованьем,
        Едва отведанным душой,
        Подорожу ль перед тобой?
        Сравню ль его с твоим страданьем?
        Я вижу, молодость твоя
        В прекрасном цвете умирает
        И страсть, убийца бытия,
        Тебя безмолвно убивает!
        Давно веселости уж нет!
        Где остроты приятной живость,
        С которой ты являлся в свет?
        Угрюмый спутник - молчаливость
        Повсюду следом за тобой.
        Ты молча радостных дичишься
        И, к жизни охладев, дружишься
        С одной убийственной тоской,
        Владельцем сердца одиноким.
        Мой друг! с участием глубоким
        Я часто на лице твоем
        Ловлю души твоей движенья!
        Болезнь любви без утешенья
        Изображается на нем.
        Сие смятение во взоре,
        Склоненном робко перед ней;
        Несвязность смутная речей
        В желанном сердцу разговоре;
        Перерывающийся глас;
        К тому, что окружает нас,
        Задумчивое невниманье;
        Присутствия очарованье,
        И неприсутствия тоска,
        И трепет, признак страсти тайной,
        Когда послышится случайно
        Любимый глас издалека,
        И это все, что сердцу ясно,
        А выраженью неподвластно,
        Сии приметы знаю я!..
        Мой жребий дал на то мне право!
        Но то, в чем сладость бытия,
        Должно ли быть ему отравой?
        Нет, милый! ободрись! она
        Столь восхитительна недаром:
        Души глубокой чистым жаром
        Сия краса оживлена!
        Сей ясный взор - он не обманчив:
        Не прелестью ума одной,
        Он чувства прелестью приманчив!
        Под сей веселостью живой
        Задумчивое что-то скрыто,
        Уныло-сладостное слито
        С сей оживленной красотой;
        В ней что-то искреннее дышит,
        И в милом голосе ея
        Доверчиво душа твоя
        Какой-то звук знакомый слышит,
        Всему в нем лучшему родной,
        В нее участие лиющий
        И без усилия дающий
        Ей убежденье и покой.
        О, верь же, друг, душе прекрасной!
        Ужель природою напрасно
        Ей столько милого дано?
        Люби! любовь и жизнь - одно!
        Отдайся ей, забудь сомненье
        И жребий жизни соверши;
        Она поймет твое мученье,
        Она поймет язык души!
        23 июля - 2 августа 1819
        ЖИЗНЬ

        
        
        Отуманенным потоком
        Жизнь унылая плыла;
        Берег в сумраке глубоком;
        На холодном небе мгла;
        Тьмою звезды обложило;
        Бури нет - один туман;
        И вдали ревет уныло
        Скрытый мглою океан.
        Было время - был день ясный,
        Были пышны берега.
        Были рощи сладкогласны,
        Были зелены луга.
        И за ней вились толпою
        Светлокрылые друзья:
        Юность легкая с Мечтою
        И живых Надежд семья.
        К ней теснились, услаждали
        Мирный путь ее игрой
        И над нею расстилали
        Благодатный парус свой.
        К ней Фантазия летала
        В блеске радужных лучей
        И с небес к ней прикликала
        Очарованных гостей:
        Вдохновение с звездою
        Над возвышенной главой
        И Хариту с молодою
        Музой , Гения сестрой;
        И она, их внемля пенье,
        Засыпала в тишине
        И ловила привиденье
        Счастья милого во сне!..
        Bсе пропало, изменило;
        Разлетелися друзья;
        В бездне брошена унылой
        Одинокая ладья;
        Року странница послушна,
        Не желает и не ждет
        И прискорбно-равнодушна
        В беспредельное плывет.
        Что же вдруг затрепетало
        Над поверхностью зыбей?
        Что же прелестью бывалой
        Вдруг повеяло над ней?
        Легкой птичкой встрепенулся
        Пробужденный ветерок;
        Сонный парус развернулся;
        Дрогнул руль; быстрей челнок.
        Смотрит… ангелом прекрасным
        Кто-то светлый прилетел,
        Улыбнулся взором ясным
        Подарил и в лодку сел;
        И запел он песнь надежды;
        Жизнь очнулась, ожила
        И с волненьем робким вежды
        На красавца подняла.
        Видит… мрачность разлетелась;
        Снова зеркальна вода;
        И приветно загорелась
        В небе яркая звезда;
        И в нее проникла радость,
        Прежней веры тишина,
        И как будто снова младость
        С упованьем отдана.
        О хранитель, небом данный!
        Пой, небесный, и ладьей
        Правь ко пристани желанной
        За попутною звездой.
        Будь сиянье, будь ненастье;
        Будь, что надобно судьбе;
        Все для Жизни будет счастье,
        Добрый спутник, при тебе.
        10 августа 1819
        НЕВЫРАЗИМОЕ (ОТРЫВОК)

        
        
        Что наш язык земной пред дивною природой?
        С какой небрежною и легкою свободой
        Она рассыпала повсюду красоту
        И разновидное с единством согласила!
        Но где, какая кисть ее изобразила?
        Едва, едва одну ее черту
        С усилием поймать удастся вдохновенью…
        Но льзя ли в мертвое живое передать?
        Кто мог создание в словах пересоздать?
        Невыразимое подвластно ль выраженью?..
        Святые таинства, лишь сердце знает вас.
        Не часто ли в величественный час
        Вечернего земли преображенья —
        Когда душа сметенная полна
        Пророчеством великого виденья
        И в беспредельное унесена, —
        Спирается в груди болезненное чувство,
        Хотим прекрасное в полете удержать,
        Ненареченному хотим названье дать —
        И обессиленно безмолствует искусство!
        Что видимо очам - сей пламень облаков,
        По небу тихому летящих,
        Сие дрожанье вод блестящих,
        Сии картины берегов
        В пожаре пышного заката —
        Сии столь яркие черты —
        Легко их ловит мысль крылата,
        И есть слова для их блестящей красоты.
        Но то, что слито с сей блестящей красотою —
        Сие столь смутное, волнующее нас,
        Сей внемлемый одной душою
        Обворожающего глас,
        Сие к далекому стремленье,
        Сей миновавшего привет
        (Как прилетевшее незапно дуновенье)
        От луга родины, где был когда-то цвет,
        Святая молодость , где жило упованье),
        Сие шепнувшее душе воспоминанье
        О милом радостном и скорбном старины,
        Сия сходящая святыня с вышины,
        Сие присутствие создателя в созданье —
        Какой для них язык?.. Горе душа летит,
        Все необъятное в единый вздох теснится,
        И лишь молчание приятно говорит.
        Август 1819
        «ВЗОШЛА ЗАРЯ. ДЫХАНИЕМ ПРИЯТНЫМ…»

        
        
        Взошла заря. Дыханием приятным
        Сманила сон с моих она очей;
        Из хижины за гостем благодатным
        Я восходил на верх горы моей;
        Жемчуг росы по травкам ароматным
        Уже блистал младым огнем лучей,
        И день взлетел, как гений светлокрылый!
        И жизнью все живому сердцу было.
        Я восходил; вдруг тихо закурился
        Туманный дым в долине над рекой;
        Густел, редел, тянулся и клубился
        И вдруг взлетел крылатый надо мной,
        И яркий день с ним в бледный сумрак слился,
        Задернулась окрестность пеленой
        И влажною пустыней окруженный
        Я в облаках изчез уединенный…
        27 ноября 1819
        ТРИ ПУТНИКА

        
        
        В свой край возвратяся из дальней земли,
        Три путника в гости к старушке зашли.
        «Прими, приюти нас на темную ночь;
        Но где же красавица? Где твоя дочь?» —
        «Принять, приютить вас готова, друзья;
        Скончалась красавица дочка моя».
        В светлице свеча пред иконой горит:
        В светлице красавица в гробе лежит.
        И первый, поднявши покров гробовой,
        На мертвую смотрит с унылой душой:
        «Ах, если б на свете еще ты жила,
        Ты мною б отныне любимой была».
        Другой покрывало опять наложил,
        И горько заплакал, и взор опустил:
        «Ах, милая, милая, ты ль умерла?
        Ты мною так долго любима была».
        Но третий опять покрывало поднял,
        И мертвую в бледны уста целовал:
        «Тебя я любил; мне тебя не забыть;
        Тебя я и в вечности буду любить».
        Начало 1820
        ПЕСНЯ

        
        
        Отымает наши радости
        Без замены хладный свет;
        Вдохновенье нашей младости
        Гаснет с чувством жертвой лет;
        Не одно ланит пылание
        Тратим с юностью живой —
        Видим сердца увядание
        Прежде юности самой.
        Наше счастие разбитое
        Видим мы игрушкой волн;
        И в далекий мрак сердитое
        Море мчит наш бедный челн;
        Стрелки нет путеводительной
        Иль вотще ее магнит
        В бурю к пристани спасительной
        Челн беспарусный манит?
        Хлад, как будто ускоренная
        Смерть заходит в душу к нам;
        К наслажденью охлажденная,
        Охладев к самим бедам,
        Без стремленья, без желанья,
        В нас душа заглушена
        И навек очарования
        Слез отрадных лишена.
        На минуту ли улыбкою
        Мертвый лик наш оживет,
        Или прежнее ошибкою
        В сердце сонное зайдет —
        То обман; то плющ, играющий
        По развалинам седым;
        Сверху лист благоухающий —
        Прах и тление под ним.
        Оживите сердце вялое;
        Дайте быть по старине;
        Иль оплакивать бывалое
        Слез бывалых дайте мне.
        Сладко, сладко появление
        Ручейка в пустой глуши;
        Так и слезы - освежение
        Запустевшия души.
        1820
        ЛАЛЛА РУК

        
        
        Милый сон, души пленитель,
        Гость прекрасный с вышины,
        Благодарный посетитель
        Поднебесной стороны,
        Я тобою насладился
        На минуту, но вполне:
        Добрым вестником явился
        Здесь небесного ты мне.
        Мнил я быть в обетованной
        Toй земле, где вечный мир;
        Мнил я зреть благоуханный
        Безмятежный Кашемир;
        Видел я: торжествовали
        Праздник розы и весны
        И пришелицу встречали
        Из далекой стороны.
        И блистая, и пленяя —
        Словно ангел неземной —
        Непорочность молодая
        Появилась предо мной;
        Светлый завес покрывала
        Оттенял ее черты,
        И застенчиво склоняла
        Взор умильный с высоты.
        Все - и робкая стыдливость
        Под сиянием венца,
        И младенческая живость,
        И величие лица,
        И в чертах глубокость чувства
        С безмятежной тишиной —
        Все в ней было без искусства
        Неописанной красой.
        Я смотрел - а призрак мимо
        (Увлекая душу вслед)
        Пролетал невозвратимо;
        Я за ним - его уж нет!
        Посетил, как упованье;
        Жизнь минуту озарил;
        И оставил лишь преданье,
        Что когда-то в жизни был.
        Ах! не с вами обитает
        Гений чистый красоты;
        Лишь порой он навещает
        Нас с небесной высоты;
        Он поспешен, как мечтанье,
        Как воздушный утра сон;
        Но в святом воспоминанье
        Неразлучен с сердцем он.
        Он лишь в чистые мгновенья
        Бытия бывает к нам,
        И приносит откровенья,
        Благотворные сердцам;
        Чтоб о небе сердце знало
        В темной области земной,
        Нам туда сквозь покрывало
        Он дает взглянуть порой;
        И во всем, что здесь прекрасно,
        Что наш мир животворит,
        Убедительно и ясно
        Он с душою говорит;
        А когда нас покидает,
        В дар любви у нас в виду
        В нашем небе зажигает
        Он прощальную звезду.
        15 января - 7 февраля 1821
        «ТЕСНЯТСЯ ВСЕ К ТЕБЕ ВО ХРАМ…»

        
        
        Теснятся все к тебе во храм,
        И все с коленопреклоненьем
        Тебе приносят фимиам,
        Тебя гремящим славят пеньем;
        Я одинок в углу стою,
        Как жизнью, полон я тобою,
        И жертву тайную мою
        Я приношу тебе душою.
        4 февраля 1821
        ВОСПОМИНАНИЕ

        
        
        О милых спутниках, которые наш свет
        Своим сoпутствием для нас животворили,
        Не говори с тоской: их нет;
        Но с благодарностию: были.
        16 февраля 1821
        ПОБЕДИТЕЛЬ

        
        
        Сто красавиц светлооких
        Председали на турнире.
        Все - цветочки полевые;
        А моя одна как роза.
        На нее глядел я смело,
        Как орел глядит на солнце.
        Как от щек моих горячих
        Разгоралося забрало!
        Как рвалось пробиться сердце
        Сквозь тяжелый, твердый панцирь!
        Тихих взоров светлый пламень
        Стал душе моей пожаром;
        Сладкошепчущие речи
        Стали сердцу бурным вихрем;
        И она - младое утро —
        Стала мне грозой могучей;
        Я помчался, я ударил —
        И ничто не устояло.
        1822
        БЛИЗОСТЬ ВЕСНЫ

        
        
        На небе тишина;
        Таинственно луна
        Сквозь тонкий пар сияет;
        Звезда любви играет
        Над темною горой;
        И в бездне голубой
        Бесплотные, летая,
        Чаруя, оживляя
        Ночную тишину,
        Приветствуют весну.
        1822
        МОРЕ ЭЛЕГИЯ

        
        
        Безмолвное море, лазурное море,
        Стою очарован над бездной твоей.
        Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
        Тревожною думой наполнено ты.
        Безмолвное море, лазурное море,
        Открой мне глубокую тайну твою:
        Что движет твое необъятное лоно?
        Чем дышит твоя напряженная грудь?
        Иль тянет тебя из земныя неволи
        Далекое, светлое небо к себе?..
        Таинственной, сладостной полное жизни,
        Ты чисто в присутствии чистом его.
        Ты льешься его светозарной лазурью,
        Вечерним и утренним светом горишь,
        Ласкаешь его облака золотые
        И радостно блещешь звездами его.
        Когда же сбираются темные тучи,
        Чтоб ясное небо отнять у тебя —
        Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
        Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу…
        И мгла исчезает, и тучи уходят;
        Но, полное прошлой тревоги своей,
        Ты долго вздымаешь испуганны волны,
        И сладостный блеск возвращенных небес
        Не вовсе тебе тишину возвращает;
        Обманчив твоей неподвижности вид:
        Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,
        Ты, небом любуясь, дрожишь за него.
        1822
        9 МАРТА 1823

        
        
        Ты предо мною
        Стояла тихо;
        Твой взор унылый
        Был полон чувств!
        Он мне напомнил
        О милом прошлом…
        Он был последний
        На здешнем свете.
        Ты удалилась,
        Как тихий ангел!
        Твоя могила,
        Как рай, спокойна!
        Там все земные
        О небе мысли.
        Звезды небес!
        Тихая ночь!..
        Март 1823
        ПРИВИДЕНИЕ

        
        
        В тени дерев, при звуке струн, в сиянье
        Вечерних гаснущих лучей,
        Как первыя любви очарованье,
        Как прелесть первых юных дней —
        Явилася она передо мною
        В одежде белой, как туман;
        Воздушною лазурной пеленою
        Был окружен воздушный стан;
        Таинственно она ее свивала
        И развивала над собой;
        То, сняв ее, открытая стояла
        С темнокудрявой головой;
        То, вдруг всю ткань чудесно распустивши,
        Как призрак, исчезала в ней;
        То, перст к устам и голову склонивши,
        Огнем задумчивых очей
        Задумчивость на сердце наводила.
        Вдруг… покрывало подняла…
        Трикраты им куда-то поманила…
        И скрылася… как не была!
        Вотще продлить хотелось упоенье…
        Не возвратилася она;
        Лишь грустию по милом привиденье
        Душа осталася полна.
        1823
        НОЧЬ

        
        
        Уже утомившийся день
        Склонился в багряные воды,
        Темнеют лазурные своды,
        Прохладная стелется тень;
        И ночь молчаливая мирно
        Пошла по дороге эфирной,
        И Геспер летит перед ней
        С прекрасной звездою своей.
        Сойди, о небесная, к нам
        С волшебным твоим покрывалом,
        С целебным забвенья фиалом,
        Дай мира усталым сердцам.
        Своим миротворным явленьем,
        Своим усыпительным пеньем,
        Томимую душу тоской,
        Как матерь дитя, успокой.
        1823
        «Я МУЗУ ЮНУЮ, БЫВАЛО…»

        
        
        Я Музу юную, бывало,
        Встречал в подлунной стороне,
        И Вдохновение летало
        С небес, незванное, ко мне;
        На все земное наводило
        Животворящий луч оно —
        И для меня в то время было
        Жизнь и Поэзия одно.
        Но дарователь песнопений
        Меня давно не посещал;
        Бывалых нет в душе видений,
        И голос арфы замолчал.
        Его желанного возврата
        Дождатся ль мне когда опять?
        Или навек моя утрата,
        И вечно арфе не звучать?
        Но все, что от времен прекрасных,
        Когда он мне доступен был,
        Все, что от милых темных, ясных
        Минувших дней я сохранил —
        Цветы мечты уединенной
        И жизни лучшие цветы —
        Кладу на твой алтарь священный,
        О Гений чистой красоты!
        Не знаю, светлых вдохновений
        Когда воротится чреда, —
        Но ты знаком мне, чистый Гений!
        И светит мне твоя звезда!
        Пока еще ее сиянье
        Душа умеет различать:
        Не умерло очарованье!
        Былое сбудется опять.
        1822 -1824 (?)
        ТАИНСТВЕННЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ

        
        
        Кто ты, призрак, гость прекрасный?
        К нам откуда прилетал?
        Безответно и безгласно,
        Для чего от нас пропал?
        Где ты? Где твое селенье?
        Что с тобой? Куда исчез?
        И зачем твое явленье
        В поднебесную с небес?
        Не Надежда ль ты младая,
        Приходящая порой
        Из неведомого края
        Под волшебной пеленой?
        Как она, неумолимо
        Радость милую на час
        Показал ты, с нею мимо
        Пролетел и бросил нас.
        Не Любовь ли нам собою
        Тайно ты изобразил?..
        Дни любви, когда одною
        Мир для нас прекрасен был,
        Ах! тогда сквозь покрывало
        Неземным казался он…
        Снят покров; любви не стало;
        Жизнь пуста, и счастье - сон.
        Не волшебница ли Дума
        Здесь в тебе явилась нам?
        Удаленная от шума,
        И мечтательно к устам
        Приложивши перст, приходит
        К нам, как ты, она порой
        И в минувшее уводит
        Нас безмолвно за собой.
        Иль в тебе сама святая
        Здесь Поэзия была?..
        К нам, как ты, она из рая
        Два покрова принесла:
        Для небес лазурно-ясный,
        Чистый, белый для земли:
        С ней все близкое прекрасно;
        Все знакомо, что вдали,
        Иль Предчувствие сходило
        К нам во образе твоем
        И понятно говорило
        О небесном, о святом?
        Часто в жизни так бывало:
        Кто-то светлый к нам летит,
        Подымает покрывало
        И в далекое манит.
        1824
        МОТЫЛЕК И ЦВЕТЫ

        
        
        Поляны мирной украшенье,
        Благоуханные цветы,
        Минутное изображенье
        Земной, минутной красоты;
        Вы равнодушно расцветаете,
        Глядяся в воды ручейка,
        И равнодушно упрекаете
        В непостоянстве мотылька.
        Во дни весны с востока ясного,
        Младой денницей побужден,
        В пределы бытия прекрасного
        От высоты спустился он.
        Исполненный воспоминанием
        Небесной, чистой красоты,
        Он вашим радостным сиянием
        Пленился, милые цветы.
        Он мнил, что вы с ним однородные
        Переселенцы с вышины,
        Что вам, как и ему, свободные
        И крылья и душа даны:
        Но вы к земле, цветы, прикованы;
        Вам на земле и умереть;
        Глаза лишь вами очарованы,
        А сердца вам не разогреть.
        Не рождены вы для внимания;
        Вам непонятен чувства глас;
        Стремишься к вам без упования;
        Без горя забываешь вас.
        Пускай же к вам резвясь ласкается,
        Как вы, минутный ветерок;
        Иною прелестью пленяется
        Бессмертья вестник мотылек.
        Но есть меж вами два избранные,
        Два ненадменные цветка:
        Их имена, им сердцем данные,
        К ним привлекают мотылька.
        Они без пышного сияния;
        Едва приметны красотой:
        Один есть цвет воспоминания,
        Сердечной думы цвет другой.
        О милое воспоминание
        О том, чего уж мире нет!
        О дума сердца - упование
        На лучший, неизменный свет!
        Блажен, кто вас среди губящего
        Волненья жизни сохранил
        И с вами низость настоящего
        И пренебрег и позабыл.
        1824
        К ГЁТЕ

        
        
        Творец великих вдохновений!
        Я сохраню в душе моей
        Очарование мгновений,
        Столь счастливых в близи твоей!
        Твое вечернее сиянье
        Не о закате говорит!
        Ты юноша среди созданья!
        Твой гений, как творил, творит.
        Я в сердце уношу надежду
        Еще здесь встретиться с тобой:
        Земле знакомую одежду
        Не скоро скинет гений твой.
        В далеком полуночном свете
        Твоею Музою я жил,
        И для меня мой гений Гёте
        Животворитель жизни был!
        Почто судьба мне запретила
        Тебя узреть в моей весне?
        Тогда душа бы воспалила
        Свой пламень на твоем огне.
        Тогда б вокруг меня создался
        Иной, чудесно-пышный свет;
        Тогда б и обо мне остался
        В потомстве слух: он был поэт!
        22 -26 августа 1827
        МОГИЛА

        
        
        В лоне твоем глубоком и темном покоится тайно
        Весь человеческий жребий. Скорби рыданье, волнение
        Страсти навеки в твой засыпают целебный приют,
        Мука любви и блаженство любви не тревожат там боле
        Груди спокойной. О жизнь, ты полная трепета буря!
        Только в безмолвно-хранительном мраке могилы безвластен
        Рок… Мы там забываемся сном беспробудным, быть может
        Сны прекрасные видя… О! там не кипит, не пылает
        Кровь, и терзания жизни не рвут охладевшего сердца.
        1828 (?)
        ЛЮБОВЬ

        
        
        На воле природы,
        На луге душистом,
        В цветущей долине,
        И в пышном чертоге,
        И в звездном блистанье
        Безмолвный ночи —
        Дышу лишь тобою.
        Глубокую сладость,
        Глубокое пламя
        В меня ты вливаешь.
        В весне животворной,
        В цветах благовонных
        Меня ты объемлешь
        Спокойствием неба,
        Святая любовь!
        1828 (?)
        К СЕСТРАМ И БРАТЬЯМ

        
        
        Рано от печальной
        Жизни вы сокрылись.
        Но об вас ли плакать?
        Вы давно в могиле
        Сном спокойным спите.
        Вас, друзья, в лицо я
        Прежде не видала,
        Вас в печальной жизни
        Вечно я не встречу.
        Но за вами сердцем
        Я из жизни рвуся;
        И глубоко в сердце
        Слышится мне голос:
        Всё, мне говорит он,
        Живо здесь любовью;
        Ею к нам нисходит
        Наш Создатель с неба,
        И к нему на небо
        Ею мы восходим.
        1828 (?)
        HOMER

        
        
        Веки идут, и веки уходят, а песни Гомера
        Все раздаются, и вечен Гомеров венец.
        Долго думав, природа вдруг создала и, создавши,
        Молила так: одного будет Гомера земле!
        1829
        ДВЕ ЗАГАДКИ

        
        
        I
        Не человечьими руками
        Жемчужный разноцветный мост
        Из вод построен над водами,
        Чудесный вид! огромный рост!
        Раскинув паруса шумящи,
        Не раз корабль под ним проплыл;
        Но на хребет его блестящий
        Еще никто не восходил!
        Идешь к нему - он прочь стремится,
        И в то же время недвижим;
        С своим потоком он родится
        И вместе исчезает с ним.
        II
        На пажити необозримой,
        Не убавляясь никогда,
        Скитаются неисчислимо
        Сереброрунные стада.
        В рожок серебряный играет
        Пастух, приставленный к стадам:
        Он их в златую дверь впускает
        И счет ведет им по ночам.
        И, недочета им не зная,
        Пасет он их давно, давно;
        Стада поит вода живая,
        И умирать им не дано.
        Они одной дорогой бродят,
        Под стражей пастырской руки,
        И юноши их там находят,
        Где находили старики;
        У них есть вождь - Овен прекрасный
        Их сторожит огромный Пес,
        Есть Лев меж ними неопасный
        И Дева - чудо из чудес.
        10 -17 марта 1831
        ЗАМОК НА БЕРЕГУ МОРЯ

        
        
        «Ты видел ли замок на бреге морском?
        Играют, сияют над ним облака;
        Лазурное море прекрасно кругом».
        «Я замок тот видел на бреге морском;
        Сияла над ним одиноко луна;
        Над морем клубился холодный туман».
        «Шумели ль, плескали ль морские валы?
        С их шумом, с их плеском сливался ли глас
        Веселого пенья, торжественных струн?»
        «Был ветер спокоен; молчала волна;
        Мне слышалась в замке печальная песнь;
        Я плакал от жалобных криков ея».
        «Царя и царицу ты видел ли там?
        Ты видел ли с ними их милую дочь,
        Младую, как утро весеннего дня?»
        «Царя и царицу я видел… Вдвоем
        Безгласны, печальны сидели они;
        Но милой их дочери не было там».
        28 марта 1831
        ПРИХОД ВЕСНЫ

        
        
        Зелень нивы, рощи лепет,
        В небе жаворонка трепет,
        Теплый дождь, сверканье вод, —
        Вас назвавши, что прибавить?
        Чем иным тебя прославить,
        Жизнь души, весны приход?
        Март 1831
        НОЧНОЙ СМОТР

        
        
        В двенадцать часов по ночам
        Из гроба встает барабанщик;
        И ходит он взад и вперед,
        И бьет он проворно тревогу.
        И в темных гробах барабан
        Могучую будит пехоту:
        Встают молодцы-егеря,
        Встают старики-гренадеры,
        Встают из-под русских снегов,
        С роскошных полей Италийских,
        Встают с Африканских степей,
        С горючих песков Палестины.
        В двенадцать часов по ночам
        Выходит трубач из могилы;
        И скачет он взад и вперед,
        И громко трубит он тревогу.
        И в темных могилах труба
        Могучую конницу будит:
        Седые гусары встают,
        Встают усачи кирасиры;
        И с севера, с юга летят,
        С востока и с запада мчатся
        На легких воздушных конях
        Один за другим эскадроны.
        В двенадцать часов по ночам
        Из гроба встает полководец;
        На нем сверх мундира сюртук;
        Он с маленькой шляпой и шпагой
        На старом коне боевом
        Он медленно едет по фрунту;
        И маршалы едут за ним,
        И едут за ним адъютанты;
        И армия честь отдает.
        Становится он перед нею;
        И с музыкой мимо его
        Проходят полки за полками.
        И всех генералов своих
        Потом он в кружок собирает,
        И ближнему на ухо сам
        Он шепчет пароль свой и лозунг;
        И армии всей отдают
        Они тот пароль и тот лозунг:
        И Франция - тот их пароль,
        Тот лозунг - Святая Елена.
        Так к старым солдатам своим
        На смотр генеральный из гроба
        В двенадцать часов по ночам
        Встает император усопший.
        Январь - март (?) 1836
        СУДЬБА

        
        
        С светлой главой, на тяжких свинцовых ногах между нами
        Ходит судьба! Человек, прямо и смело иди!
        Если, ее повстречав, не потупишь очей и спокойным
        Оком ей взглянешь в лицо - сам просветлеешь лицом;
        Если ж, испуганный ею, пред нею падешь ты - наступит
        Тяжкой ногой на тебя, будешь затоптан в грязи!
        1837
        <А. С. ПУШКИН>

        
        
        Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе
        Руки свои опустив. Голову тихо склоня,
        Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем
        Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза,
        Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,
        Что выражалось на нем,  - в жизни такого
        Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья
        Пламень на нем; не сиял острый ум;
        Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью
        Было объято оно: мнилося мне, что ему
        В этот миг предстояло как будто какое виденье,
        Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось: что видишь?
        1837
        ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ ЛЕБЕДЬ

        
        
        Лебедь белогрудый, лебедь белокрылый,
        Как же нелюдимо ты, отшельник хилый,
        Здесь сидишь на лоне вод уединенных!
        Спутников давнишних, прежней современных
        Жизни, переживши, сетуя глубоко,
        Их ты понимаешь думой одинокой!
        Сумрачный пустынник, из уединенья
        Ты на молодое смотришь поколенье
        Грустными очами; прежнего единый
        Брошенный обломок, в новый лебединый
        Свет на пир веселый гость неприглашенный,
        Ты вступить дичишься в круг неблагосклонный
        Резвой молодежи. На водах широких,
        На виду царевых теремов высоких,
        Пред Чесменской гордо блещущей колонной,
        Лебеди младые голубое лоно
        Озера тревожат плаваньем, плесканьем,
        Боем крыл могучих, белых шей купаньем;
        День они встречают, звонко окликаясь;
        В зеркале прозрачной влаги отражаясь,
        Длинной вереницей, белым флотом стройно
        Плавают в сиянье солнца по спокойной
        Озера лазури; ночью ж меж звездами
        В небе, повторенном тихими водами,
        Облаком перловым, вод не зыбля, реют
        Иль двойною тенью, дремля, в них белеют;
        А когда гуляет месяц меж звездами,
        Влагу расшибая сильными крылами,
        В блеске волн, зажженных месячным сияньем,
        Окруженны брызгов огненных сверканьем,
        Кажутся волшебным призраков явленьем —
        Племя молодое, полное кипеньем
        Жизни своевольной. Ты ж старик печальный,
        Молодость их образ твой монументальный
        Резвую пугает; он на них наводит
        Скуку, и в приют твой ни один не входит
        Гость из молодежи, ветрено летящей
        Вслед за быстрым мигом жизни настоящей.
        Но не сетуй, старец, пращур лебединый:
        Ты родился в славный век Екатерины,
        Был ее ласкаем царскою рукою, —
        Памятников гордых битве под Чесмою,
        Битве при Кагуле воздвиженье зрел ты;
        С веком Александра тихо устарел ты;
        И, почти столетний, в веке Николая
        Видишь, угасая, как вся Русь святая
        Вкруг царевой силы,  - вековой зеленый
        Плющ вкруг силы дуба,  - вьется, под короной
        Царской, от окрестных бурь ища защиты.
        Дни текли за днями. Лебедь позабытый
        Таял одиноко; а младое племя
        В шуме резвой жизни забывало время…
        Раз среди их шума раздался чудесно
        Голос, всю пронзивший бездну поднебесной;
        Лебеди, услышав голос, присмирели,
        И, стремимы тайной силой, полетели
        На голос: пред ними, вновь помолоделый,
        Радостно вздымая перья груди белой,
        Голову на щее гордо распрямленной
        К небесам подъемля - весь воспламененный
        Лебедь благородный дней Екатерины
        Пел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый!
        А когда допел он - на небо взглянувши
        И крылами сильно дряхлыми взмахнувши —
        К небу, как во время оное бывало,
        Он с земли рванулся… и его не стало
        В высоте… и навзничь с высоты упал он;
        И прекрасен мертвый на хребте лежал он,
        Широко раскинув крылья, как летящий,
        В небеса вперяя взор, уж не горящий.
        Ноябрь или декабрь 1851
        РОЗЫ

        
        
        Розы цветущие, розы душистые, как вы прекрасно
        В пестрый венок сплетены милой рукой для меня!
        Светлое, чистое девственной кисти созданье, глубокий
        Смысл заключается здесь в легких воздушных чертах.
        Роз разновидных семья на одном окруженном шипами
        Стебле - не вся ли тут жизнь? Корень же твердый цветов —
        Крест, претворяющий чудно своей жизнедательной силой
        Стебля терновый венец в свежий венок из цветов?
        Веры хранительный стебель, цветущие почки надежды,
        Цвет благовонный любви в образ один здесь слились, —
        Образ великий, для нас бытия выражающий тайну;
        Все, что пленяет, как цвет, все, что пронзает, как терн,
        Радость и скорбь на земле знаменуют одно: их в единый
        Свежий сплетает венок Промысл тайной рукой.
        Розы прекрасные! в этом венке очарованном здесь вы
        Будете свежи всегда: нет увяданья для вас;
        Будете вечно душисты; здесь памятью сердца о милой
        Вас здесь собравшей руке будет ваш жив аромат.
        Не ранее марта 1852
        БАЛЛАДЫ

        
        ЛЮДМИЛА

        
        
        «Где ты, милый? Что с тобою?
        С чужеземною красою,
        Знать, в далекой стороне
        Изменил, неверный, мне;
        Иль безвременно могила
        Светлый взор твой угасила».
        Так Людмила, приуныв,
        К персям очи преклонив,
        На распутии вздыхала.
        «Возвратится ль он,  - мечтала, —
        Из далеких, чуждых стран
        С грозной ратию славян?»
        Пыль туманит отдаленье;
        Светит ратных ополченье;
        Топот, ржание коней;
        Трубный треск и стук мечей;
        Прахом панцири покрыты;
        Шлемы лаврами обвиты:
        Близко, близко ратных строй;
        Мчатся шумною толпой
        Жены, чада, обрученны…
        «Возвратились, незабвенны!..»
        А Людмила? Ждет-пождет…
        «Там дружину он ведет;
        Сладкий час - соединенье!..»
        Вот проходит ополченье;
        Миновался ратных строй…
        Где ж, Людмила, твой герой?
        Где твоя, Людмила, радость?
        Ах! прости, надежда-сладость!
        Все погибло: друга нет.
        Тихо в терем свой идет,
        Томну голову склонила:
        «Расступись, моя могила;
        Гроб, откройся; полно жить:
        Дважды сердцу не любить».
        «Что с тобой, моя Людмила? —
        Мать со страхом возопила. —
        О, спокой тебя творец!» —
        «Милый друг, всему конец;
        Что прошло - невозвратимо;
        Небо к нам неумолимо;
        Царь небесный нас забыл…
        Мне ль он счастья не сулил?
        Где ж обетов исполненье?
        Где святое провиденье?
        Нет, немилостив творец;
        Все прости; всему конец».
        «О Людмила, грех роптанье;
        Скорбь - создателя посланье;
        Зла создатель не творит;
        Мертвых стон не воскресит». —
        «Ах! родная, миновалось!
        Сердце верить отказалось!
        Я ль, с надеждой и мольбой,
        Пред иконою святой
        Не точила слез ручьями?
        Нет, бесплодными мольбами
        Не призвать минувших дней;
        Не цвести душе моей.
        Рано жизнью насладилась,
        Рано жизнь моя затмилась,
        Рано прежних лет краса.
        Что взирать на небеса?
        Что молить неумолимых?
        Возвращу ль невозвратимых?» —
        «Царь небес, то скорби глас!
        Дочь, воспомни смертный час;
        Кратко жизни сей страданье;
        Рай - смиренным воздаянье,
        Ад - бунтующим сердцам;
        Будь послушна небесам».
        «Что, родная, муки ада?
        Что небесная награда?
        С милым вместе - всюду рай;
        С милым розно - райский край
        Безотрадная обитель.
        Нет, забыл меня спаситель!» —
        Так Людмила жизнь кляла,
        Так творца на суд звала…
        Вот уж солнце за горами;
        Вот усыпала звездами
        Ночь спокойный свод небес;
        Мрачен дол, и мрачен лес.
        Вот и месяц величавый
        Встал над тихою дубравой:
        То из облака блеснет,
        То за облако зайдет;
        С гор простерты длинны тени;
        И лесов дремучих сени,
        И зерцало зыбких вод,
        И небес далекий свод
        В светлый сумрак облеченны…
        Спят пригорки отдаленны,
        Бор заснул, долина спит…
        Чу!.. полночный час звучит.
        Потряслись дубов вершины;
        Вот повеял от долины
        Перелетный ветерок…
        Скачет по полю ездок:
        Борзый конь и ржет и пышет.
        Вдруг… идут… (Людмила слышит)
        На чугунное крыльцо…
        Тихо брякнуло кольцо…
        Тихим шепотом сказали…
        (Все в ней жилки задрожали.)
        То знакомый голос был,
        То ей милый говорил:
        «Спит иль нет моя Людмила?
        Помнит друга иль забыла?
        Весела иль слезы льет?
        Встань, жених тебя зовет». —
        «Ты ль? Откуда в час полночи?
        Ах! едва прискорбны очи
        Не потухнули от слез.
        Знать, тронулся царь небес
        Бедной девицы тоскою?
        Точно ль милый предо мною?
        Где же был? Какой судьбой
        Ты опять в стране родной?»
        «Близ Наревы дом мой тесный.
        Только месяц поднебесный
        Над долиною взойдет,
        Лишь полночный час пробьет —
        Мы коней своих седлаем,
        Темны кельи покидаем.
        Поздно я пустился в путь.
        Ты моя; моею будь…
        Чу! совы пустынной крики.
        Слышишь? Пенье, брачны лики.
        Слышишь? Борзый конь заржал.
        Едем, едем, час настал».
        «Переждем хоть время ночи;
        Ветер встал от полуночи;
        Хладно в поле, бор шумит;
        Месяц тучами закрыт». —
        «Ветер буйный перестанет:
        Стихнет бор, луна проглянет;
        Едем, нам сто верст езды.
        Слышишь? Конь грызет бразды,
        Бьет копытом с нетерпенья.
        Миг нам страшен замедленья;
        Краткий, краткий дан мне срок;
        Едем, едем, путь далек».
        «Ночь давно ли наступила?
        Полночь только что пробила.
        Слышишь? Колокол гудит». —
        «Ветер стихнул; бор молчит;
        Месяц в водный ток глядится:
        Мигом борзый конь домчится».
        «Где ж, скажи, твой тесный дом?»
        «Там, в Литве, краю чужом:
        Хладен, тих, уединенный,
        Свежим дерном покровенный;
        Саван, крест, и шесть досток.
        Едем, едем, путь далек».
        Мчатся всадник и Людмила.
        Робко дева обхватила
        Друга нежною рукой,
        Прислонясь к нему главой.
        Скоком, лётом по долинам,
        По буграм и по равнинам;
        Пышет конь, земля дрожит;
        Брызжут искры от копыт;
        Пыль катится вслед клубами;
        Скачут мимо них рядами
        Рвы, поля, бугры, кусты:
        С громом зыблются мосты.
        «Светит месяц, дол сребрится;
        Мертвый с девицею мчится;
        Путь их к келье гробовой.
        Страшно ль, девица, со мной?» —
        «Что до мертвых? что до гроба?
        Мертвых дом земли утроба». —
        «Чу! в лесу потрясся лист.
        Чу! в глуши раздался свист.
        Черный ворон встрепенулся;
        Вздрогнул конь и отшатнулся;
        Вспыхнул в поле огонек». —
        «Близко ль, милый?» - «Путь далек».
        Слышат шорох тихих теней:
        В час полуночных видений,
        В дыме облака, толпой,
        Прах оставя гробовой
        С поздним месяца восходом,
        Легким, светлым хороводом
        В цепь воздушную свились;
        Вот за ними понеслись;
        Вот поют воздушны лики:
        Будто в листьях повилики
        Вьется легкий ветерок;
        Будто плещет ручеек.
        «Светит месяц, дол сребрится;
        Мертвый с девицею мчится;
        Путь их к келье гробовой.
        Страшно ль, девица, со мной?» —
        «Что до мертвых? что до гроба?
        Мертвых дом земли утроба». —
        «Конь, мой конь, бежит песок;
        Чую ранний ветерок;
        Конь, мой конь, быстрее мчися;
        Звезды утренни зажглися,
        Месяц в облаке потух.
        Конь, мой конь, кричит петух».
        «Близко ль, милый?» - «Вот примчались».
        Слышат: сосны зашатались;
        Слышат: спал с ворот запор;
        Борзый конь стрелой на двор.
        Что же, что в очах Людмилы?
        Камней ряд, кресты, могилы,
        И среди них божий храм.
        Конь несется по гробам;
        Стены звонкий вторят топот;
        И в траве чуть слышный шепот,
        Как усопших тихий глас…
        Вот денница занялась.
        Что же чудится Людмиле?..
        К свежей конь примчась могиле
        Бух в нее и с седоком.
        Вдруг - глухой подземный гром;
        Страшно доски затрещали;
        Кости в кости застучали;
        Пыль взвилася; обруч хлоп;
        Тихо, тихо вскрылся гроб…
        Что же, что в очах Людмилы?..
        Ах, невеста, где твой милый?
        Где венчальный твой венец?
        Дом твой - гроб; жених - мертвец.
        Видит труп оцепенелый;
        Прям, недвижим, посинелый,
        Длинным саваном обвит.
        Страшен милый прежде вид;
        Впалы мертвые ланиты;
        Мутен взор полуоткрытый;
        Руки сложены крестом.
        Вдруг привстал… манит перстом…
        «Кончен путь: ко мне, Людмила;
        Нам постель - темна могила;
        Завес - саван гробовой;
        Сладко спать в земле сырой».
        Что ж Людмила?.. Каменеет,
        Меркнут очи, кровь хладеет,
        Пала мертвая на прах.
        Стон и вопли в облаках;
        Визг и скрежет под землею;
        Вдруг усопшие толпою
        Потянулись из могил;
        Тихий, страшный хор завыл:
        «Смертных ропот безрассуден;
        Царь всевышний правосуден;
        Твой услышал стон творец:
        Час твой бил, настал конец».
        14 апреля 1808
        КАССАНДРА

        
        
        Всё в обители Приама
        Возвещало брачный час,
        Запах роз и фимиама,
        Гимны дев и лирный глас.
        Спит гроза минувшей брани,
        Щит, и меч, и конь забыт,
        Облечен в пурпурны ткани
        С Поликсеною Пелид.
        Девы, юноши четами
        По узорчатым коврам,
        Украшенные венками,
        Идут веселы во храм;
        Стогны дышат фимиамом;
        В злато царский дом одет;
        Снова счастье над Пергамом…
        Для Кассандры счастья нет.
        Уклонясь от лирных звонов,
        Нелюдима и одна,
        Дочь Приама в Аполлонов
        Древний лес удалена.
        Сводом лавров осененна,
        Сбросив жрический покров,
        Провозвестница священна
        Так роптала на богов:
        «Там шумят веселых волны;
        Всем душа оживлена;
        Мать, отец надеждой полны;
        В храм сестра приведена.
        Я одна мечты лишенна;
        Ужас мне - что радость там;
        Вижу, вижу: окрыленна
        Мчится Гибель на Пергам.
        Вижу факел - он светлеет
        Не в Гименовых руках;
        И не жертвы пламя рдеет
        На сгущенных облаках;
        Зрю пиров уготовленье…
        Но… горе, по небесам,
        Слышно бога приближенье,
        Предлетящего бедам.
        И вотще мое стенанье,
        И печаль моя мне стыд:
        Лишь с пустынями страданье
        Сердце сирое делит.
        От счастливых отчужденна,
        Веселящимся позор,
        Я тобой всех благ лишенна,
        О предведения взор!
        Что Кассандре дар вещанья
        В сем жилище скромных чад
        Безмятежного незнанья,
        И блаженных им стократ?
        Ах! почто она предвидит
        То, чего не отвратит?..
        Неизбежное приидет,
        И грозящее сразит.
        И спасу ль их, открывая
        Близкий ужас их очам?
        Лишь незнанье - жизнь прямая;
        Знанье - смерть прямая нам.
        Феб, возьми твой дар опасный,
        Очи мне спеши затмить;
        Тяжко истины ужасной
        Смертною скуделью быть…
        Я забыла славить радость,
        Став пророчицей твоей.
        Слепоты погибшей сладость,
        Мирный мрак минувших дней,
        С вами скрылись наслажденья!
        Он мне будущее дал,
        Но веселие мгновенья
        Настоящего отнял.
        Никогда покров венчальный
        Мне главы не осенит:
        Вижу факел погребальный;
        Вижу: ранний гроб открыт.
        Я с родными скучну младость
        Всю утратила в тоске —
        Ах, могла ль делить их радость,
        Видя скорбь их вдалеке?
        Их ласкает ожиданье;
        Жизнь, любовь передо мной;
        Всё окрест очарованье —
        Я одна мертва душой.
        Для меня весна напрасна;
        Мир цветущий пуст и дик…
        Ах! сколь жизнь тому ужасна,
        Кто во глубь ее проник!
        Сладкий жребий Поликсены!
        С женихом рука с рукой,
        Взор, любовью распаленный,
        И гордясь сама собой,
        Благ своих не постигает:
        В сновидениях златых
        И бессмертья не желает
        За один с Пелидом миг.
        И моей любви открылся
        Тот, кого мы ждем душой:
        Милый взор ко мне стремился,
        Полный страстною тоской…
        Но - для нас перед богами
        Брачный гимн не возгремит;
        Вижу: грозно между нами
        Тень стигийская стоит.
        Духи, бледною толпою
        Покидая мрачный ад,
        Вслед за мной и предо мною,
        Неотступные, летят;
        В резвы юношески лики
        Вносят ужас за собой;
        Внемля радостные клики,
        Внемлю их надгробный вой.
        Там сокрытый блеск кинжала;
        Там убийцы взор горит;
        Там невидимого жала
        Яд погибелью грозит.
        Всё предчувствуя и зная,
        В страшный путь сама иду:
        Ты падешь, страна родная;
        Я в чужбине гроб найду…»
        И слова еще звучали…
        Вдруг… шумит священный лес.
        И зефиры глас примчали:
        «Пал великий Ахиллес!»
        Машут Фурии змиями,
        Боги мчатся к небесам…
        И карающий громами
        Грозно смотрит на Пергам.
        Сентябрь (?) 1809
        СВЕТЛАНА

        
        
        А. А. Воейковой
        
        Раз в крещенский вечерок
        Девушки гадали:
        За ворота башмачок,
        Сняв с ноги, бросали;
        Снег пололи; под окном
        Слушали; кормили
        Счетным курицу зерном;
        Ярый воск топили;
        В чашу с чистою водой
        Клали перстень золотой,
        Серьги изумрудны;
        Расстилали белый плат
        И над чашей пели в лад
        Песенки подблюдны.
        Тускло светится луна
        В сумраке тумана —
        Молчалива и грустна
        Милая Светлана.
        «Что, подруженька, с тобой?
        Вымолви словечко;
        Слушай песни круговой;
        Вынь себе колечко.
        Пой, красавица: «Кузнец,
        Скуй мне злат и нов венец,
        Скуй кольцо златое;
        Мне венчаться тем венцом,
        Обручаться тем кольцом
        При святом налое».
        «Как могу, подружки, петь?
        Милый друг далёко;
        Мне судьбина умереть
        В грусти одинокой.
        Год промчался - вести нет;
        Он ко мне не пишет;
        Ах! а им лишь красен свет,
        Им лишь сердце дышит…
        Иль не вспомнишь обо мне?
        Где, в какой ты стороне?
        Где твоя обитель?
        Я молюсь и слезы лью!
        Утоли печаль мою,
        Ангел-утешитель».
        Вот в светлице стол накрыт
        Белой пеленою;
        И на том столе стоит
        Зеркало с свечою;
        Два прибора на столе,
        «Загадай, Светлана;
        В чистом зеркала стекле
        В полночь, без обмана
        Ты узнаешь жребий свой:
        Стукнет в двери милый твой
        Легкою рукою;
        Упадет с дверей запор;
        Сядет он за свой прибор
        Ужинать с тобою».
        Вот красавица одна;
        К зеркалу садится;
        С тайной робостью она
        В зеркало глядится;
        Темно в зеркале; кругом
        Мертвое молчанье;
        Свечка трепетным огнем
        Чуть лиет сиянье…
        Робость в ней волнует грудь,
        Страшно ей назад взглянуть,
        Страх туманит очи…
        С треском пыхнул огонек,
        Крикнул жалобно сверчок,
        Вестник полуночи.
        Подпершися локотком,
        Чуть Светлана дышит…
        Вот… легохонько замком
        Кто-то стукнул, слышит;
        Робко в зеркало глядит:
        За ее плечами
        Кто-то, чудилось, блестит
        Яркими глазами…
        Занялся от страха дух…
        Вдруг в ее влетает слух
        Тихий, легкий шепот:
        «Я с тобой, моя краса;
        Укротились небеса;
        Твой услышан ропот!»
        Оглянулась… милый к ней
        Простирает руки.
        «Радость, свет моих очей,
        Нет, для нас разлуки.
        Едем! Поп уж в церкви ждет
        С дьяконом, дьячками;
        Хор венчальну песнь поет;
        Храм блестит свечами».
        Был в ответ умильный взор;
        Идут на широкий двор,
        В ворота тесовы;
        У ворот их санки ждут;
        С нетерпенья кони рвут
        Повода шелковы.
        Сели… кони с места враз;
        Пышут дым ноздрями;
        От копыт их поднялась
        Вьюга над санями.
        Скачут… пусто все вокруг,
        Степь в очах Светланы:
        На луне туманный круг;
        Чуть блестят поляны.
        Сердце вещее дрожит;
        Робко дева говорит:
        «Что ты смолкнул, милый?»
        Ни полслова ей в ответ:
        Он глядит на лунный свет,
        Бледен и унылый.
        Кони мчатся по буграм;
        Топчут снег глубокий…
        Вот в сторонке божий храм
        Виден одинокий;
        Двери вихорь отворил;
        Тьма людей во храме;
        Яркий свет паникадил
        Тускнет в фимиаме;
        На средине черный гроб;
        И гласит протяжно поп:
        «Буди взят могилой!»
        Пуще девица дрожит;
        Кони мимо; друг молчит,
        Бледен и унылый.
        Вдруг метелица кругом;
        Снег валит клоками;
        Черный вран, свистя крылом,
        Вьется над санями;
        Ворон каркает: печаль!
        Кони торопливы
        Чутко смотрят в темну даль,
        Подымая гривы;
        Брезжит в поле огонек;
        Виден мирный уголок,
        Хижинка под снегом.
        Кони борзые быстрей,
        Снег взрывая, прямо к ней
        Мчатся дружным бегом.
        Вот примчалися… и вмиг
        Из очей пропали:
        Кони, сани и жених
        Будто не бывали.
        Одинокая, впотьмах,
        Брошена от друга,
        В страшных девица местах;
        Вкруг метель и вьюга.
        Возвратиться - следу нет…
        Виден ей в избушке свет:
        Вот перекрестилась;
        В дверь с молитвою стучит…
        Дверь шатнулася… скрыпит…
        Тихо растворилась.
        Что ж?.. В избушке гроб; накрыт
        Белою запоной;
        Спасов лик в ногах стоит;
        Свечка пред иконой…
        Ах! Светлана, что с тобой?
        В чью зашла обитель?
        Страшен хижины пустой
        Безответный житель.
        Входит с трепетом, в слезах;
        Пред иконой пала в прах,
        Спасу помолилась;
        И с крестом своим в руке,
        Под святыми в уголке
        Робко притаилась.
        Все утихло… вьюги нет…
        Слабо свечка тлится,
        То прольет дрожащий свет,
        То опять затмится…
        Все в глубоком, мертвом сне,
        Страшное молчанье…
        Чу, Светлана!.. в тишине
        Легкое журчанье…
        Вот глядит: к ней в уголок
        Белоснежный голубок
        С светлыми глазами,
        Тихо вея, прилетел,
        К ней на перси тихо сел,
        Обнял их крылами.
        Смолкло все опять кругом…
        Вот Светлане мнится,
        Что под белым полотном
        Мертвый шевелится…
        Сорвался покров; мертвец
        (Лик мрачнее ночи)
        Виден весь - на лбу венец,
        Затворёны очи.
        Вдруг… в устах сомкнутых стон;
        Силится раздвинуть он
        Руки охладелы…
        Что же девица?.. Дрожит…
        Гибель близко… но не спит
        Голубочек белый.
        Встрепенулся, развернул
        Легкие он крилы;
        К мертвецу на грудь вспорхнул…
        Всей лишенный силы,
        Простонав, заскрежетал
        Страшно он зубами
        И на деву засверкал
        Грозными очами…
        Снова бледность на устах;
        В закатившихся глазах
        Смерть изобразилась…
        Глядь, Светлана… о творец!
        Милый друг ее - мертвец!
        Ах!.. и пробудилась.
        Где ж?.. У зеркала, одна
        Посреди светлицы;
        В тонкий занавес окна
        Светит луч денницы;
        Шумным бьет крылом петух,
        День встречая пеньем;
        Все блестит… Светланин дух
        Смутен сновиденьем.
        «Ах! ужасный, грозный сон!
        Не добро вещает он —
        Горькую судьбину;
        Тайный мрак грядущих дней,
        Что сулишь душе моей,
        Радость иль кручину?»
        Села (тяжко ноет грудь)
        Под окном Светлана;
        Из окна широкий путь
        Виден сквозь тумана;
        Снег на солнышке блестит,
        Пар алеет тонкий…
        Чу!.. в дали пустой гремит
        Колокольчик звонкий;
        На дороге снежный прах;
        Мчат, как будто на крылах,
        Санки кони рьяны;
        Ближе; вот уж у ворот;
        Статный гость к крыльцу идет.
        Кто?.. Жених Светланы.
        Что же твой, Светлана, сон,
        Прорицатель муки?
        Друг с тобой; все тот же он
        В опыте разлуки;
        Та ж любовь в его очах,
        Те ж приятны взоры;
        Те ж на сладостных устах
        Милы разговоры.
        Отворяйся ж, божий храм;
        Вы летите к небесам,
        Верные обеты;
        Соберитесь, стар и млад;
        Сдвинув звонки чаши, в лад
        Пойте: многи леты!

        * * *
        Улыбнись, моя краса,
        На мою балладу;
        В ней большие чудеса,
        Очень мало складу.
        Взором счастливый твоим,
        Не хочу и славы;
        Слава - нас учили - дым;
        Свет - судья лукавый.
        Вот баллады толк моей:
        «Лучший друг нам в жизни сей
        Вера в провиденье.
        Благ зиждителя закон:
        Здесь несчастье - лживый сон;
        Счастье - пробужденье».
        О! не знай сих страшных снов
        Ты, моя Светлана…
        Будь, Создатель, ей покров!
        Ни печали рана,
        Ни минутной грусти тень
        К ней да не коснется;
        В ней душа как ясный день;
        Ах! да пронесется
        Мимо - Бедствия рука;
        Как приятный ручейка
        Блеск на лоне луга,
        Будь вся жизнь ее светла,
        Будь веселость, как была,
        Дней ее подруга.
        1808 -1812
        ИВИКОВЫ ЖУРАВЛИ

        
        
        На Посидонов пир веселый,
        Куда стекались чада Гелы
        Зреть бег коней и бой певцов,
        Шел Ивик, скромный друг богов.
        Ему с крылатою мечтою
        Послал дар песней Аполлон:
        И с лирой, с легкою клюкою,
        Шел, вдохновенный, к Истму он.
        Уже его открыли взоры
        Вдали Акрокоринф и горы,
        Слиянны с синевой небес.
        Он входит в Посидонов лес…
        Все тихо: лист не колыхнется;
        Лишь журавлей по вышине
        Шумящая станица вьется
        В страны полуденны к весне.
        «О спутники, ваш рой крылатый,
        Досель мой верный провожатый,
        Будь добрым знамением мне.
        Сказав: прости! родной стране,
        Чужого брега посетитель,
        Ищу приюта, как и вы;
        Да отвратит Зевес-хранитель
        Беду от странничьей главы».
        И с твердой верою в Зевеса
        Он в глубину вступает леса;
        Идет заглохшею тропой…
        И зрит убийц перед собой.
        Готов сразиться он с врагами;
        Но час судьбы его приспел:
        Знакомый с лирными струнами,
        Напрячь он лука не умел.
        К богам и к людям он взывает…
        Лишь эхо стоны повторяет —
        В ужасном лесе жизни нет.
        «И так погибну в цвете лет,
        Истлею здесь без погребенья
        И не оплакан от друзей;
        И сим врагам не будет мщенья,
        Ни от богов, ни от людей».
        И он боролся уж с кончиной…
        Вдруг… шум от стаи журавлиной;
        Он слышит (взор уже угас)
        Их жалобно-стенящий глас.
        «Вы, журавли под небесами,
        Я вас в свидетели зову!
        Да грянет, привлеченный вами,
        Зевесов гром на их главу».
        И труп узрели обнаженный:
        Рукой убийцы искаженны
        Черты прекрасного лица.
        Коринфский друг узнал певца.
        «И ты ль недвижим предо мною?
        И на главу твою, певец,
        Я мнил торжественной рукою
        Сосновый положить венец».
        И внемлют гости Посидона,
        Что пал наперсник Аполлона…
        Вся Греция поражена;
        Для всех сердец печаль одна.
        И с диким ревом исступленья
        Пританов окружил народ,
        И вопит: «Старцы, мщенья, мщенья!
        Злодеям казнь, их сгибни род!»
        Но где их след? Кому приметно
        Лицо врага в толпе несметной
        Притекших в Посидонов храм?
        Они ругаются богам.
        И кто ж - разбойник ли презренный
        Иль тайный враг удар нанес?
        Лишь Гелиос то зрел священный,
        Все озаряющий с небес.
        С подъятой, может быть, главою,
        Между шумящею толпою,
        Злодей сокрыт в сей самый час
        И хладно внемлет скорби глас;
        Иль в капище, склонив колени,
        Жжет ладан гнусною рукой;
        Или теснится на ступени
        Амфитеатра за толпой,
        Где, устремив на сцену взоры
        (Чуть могут их сдержать подпоры),
        Пришед из ближних, дальних стран,
        Шумя, как смутный океан,
        Над рядом ряд, сидят народы;
        И движутся, как в бурю лес,
        Людьми кипящи переходы,
        Всходя до синевы небес.
        И кто сочтет разноплеменных,
        Сим торжеством соединенных?
        Пришли отвсюду: от Афин,
        От древней Спарты, от Микин,
        С пределов Азии далекой,
        С Эгейских вод, с Фракийских гор…
        И сели в тишине глубокой,
        И тихо выступает хор.
        По древнему обряду, важно,
        Походкой мерной и протяжной,
        Священным страхом окружен,
        Обходит вкруг театра он.
        Не шествуют так персти чада;
        Не здесь их колыбель была.
        Их стана дивная громада
        Предел земного перешла.
        Идут с поникшими главами
        И движут тощими руками
        Свечи, от коих темный свет;
        И в их ланитах крови нет;
        Их мертвы лица, очи впалы;
        И свитые меж их власов
        Эхидны движут с свистом жалы,
        Являя страшный ряд зубов.
        И стали вкруг, сверкая взором;
        И гимн запели диким хором,
        В сердца вонзающий боязнь;
        И в нем преступник слышит: казнь!
        Гроза души, ума смутитель,
        Эринний страшный хор гремит;
        И, цепенея, внемлет зритель;
        И лира, онемев, молчит:
        «Блажен, кто незнаком с виною,
        Кто чист младенчески душою!
        Мы не дерзнем ему вослед;
        Ему чужда дорога бед…
        Но вам, убийцы, горе, горе!
        Как тень, за вами всюду мы,
        С грозою мщения во взоре,
        Ужасные созданья тьмы.
        Не мнится скрыться - мы с крылами;
        Вы в лес, вы в бездну - мы за вами;
        И, спутав вас в своих сетях,
        Растерзанных бросаем в прах.
        Вам покаянье не защита;
        Ваш стон, ваш плач - веселье нам;
        Терзать вас будем до Коцита,
        Но не покинем вас и там».
        И песнь ужасных замолчала;
        И над внимавшими лежала,
        Богинь присутствием полна,
        Как над могилой, тишина.
        И тихой, мерною стопою
        Они обратно потекли,
        Склонив главы, рука с рукою,
        И скрылись медленно вдали.
        И зритель - зыблемый сомненьем
        Меж истиной и заблужденьем —
        Со страхом мнит о Силе той,
        Которая, во мгле густой
        Скрываяся, неизбежима,
        Вьет нити роковых сетей,
        Во глубине лишь сердца зрима,
        Но скрыта от дневных лучей.
        И всё, и всё еще в молчанье…
        Вдруг на ступенях восклицанье:
        «Парфений, слышишь?.. Крик вдали —
        То Ивиковы журавли!..»
        И небо вдруг покрылось тьмою;
        И воздух весь от крыл шумит;
        И видят… черной полосою
        Станица журавлей летит.
        «Что? Ивик!..» Все поколебалось —
        И имя Ивика помчалось
        Из уст в уста… шумит народ,
        Как бурная пучина вод.
        «Наш добрый Ивик! наш сраженный
        Врагом незнаемым поэт!..
        Что, что в сем слове сокровенно?
        И что сих журавлей полет?»
        И всем сердцам в одно мгновенье,
        Как будто свыше откровенье,
        Блеснула мысль: «Убийца тут;
        То Эвменид ужасных суд;
        Отмщенье за певца готово;
        Себе преступник изменил.
        К суду и тот, кто молвил слово,
        И тот, кем он внимаем был!»
        И бледен, трепетен, смятенный,
        Незапной речью обличенный,
        Исторгнут из толпы злодей:
        Перед седалище судей
        Он привлечен с своим клевретом;
        Смущенный вид, склоненный взор
        И тщетный плач был их ответом;
        И смерть была им приговор.
        ВАРВИК

        
        
        Никто не зрел, как ночью бросил в волны
        Эдвина злой Варвик;
        И слышали одни брега безмолвны
        Младенца жалкий крик.
        От подданных погибшего губитель
        Владыкой признан был —
        И в Ирлингфор уже как повелитель
        Торжественно вступил.
        Стоял среди цветущия равнины
        Старинный Ирлингфор,
        И пышные с высот его картины
        Повсюду видел взор.
        Авон, шумя под древними стенами,
        Их пеной орошал,
        И низкий брег с лесистыми холмами
        В струях его дрожал.
        Там пламенел брегов на тихом склоне
        Закат сквозь редкий лес;
        И трепетал во дремлющем Авоне
        С звездами свод небес.
        Вдали, вблизи рассыпанные села
        Дымились по утрам;
        От резвых стад равнина вся шумела,
        И вторил лес рогам.
        Спешил, с пути прохожий совратяся,
        На Ирлингфор взглянуть,
        И, красотой картин его пленяся,
        Он забывал свой путь.
        Один Варвик был чужд красам природы:
        Вотще в его глазах
        Цветут леса, вияся блещут воды,
        И радость на лугах.
        И устремить, трепещущий, не смеет
        Он взора на Авон:
        Оттоль зефир во слух убийцы веет
        Эдвинов жалкий стон.
        И в тишине безмолвной полуночи
        Все тот же слышен крик,
        И чудятся блистающие очи
        И бледный, страшный лик.
        Вотще Варвик с родных брегов уходит —
        Приюта в мире нет:
        Страшилищем ужасным совесть бродит
        Везде за ним вослед.
        И он пришел опять в свою обитель:
        А сладостный покой,
        И бедности веселый посетитель,
        В дому его чужой.
        Часы стоят, окованы тоскою;
        А месяцы бегут…
        Бегут - и день убийства за собою
        Невидимо несут.
        Он наступил; со страхом провожает
        Варвик ночную тень:
        Дрожи! (ему глас совести вещает)
        Эдвинов смертный день.
        Ужасный день: от молний небо блещет;
        Отвсюду вихрей стон;
        Дождь ливмя льет; волнами с воем плещет
        Разлившийся Авон.
        Вотще Варвик, среди веселий шума,
        Цедит в бокал вино:
        С ним за столом садится рядом Дума, —
        Питье отравлено.
        Тоскующий и грозный призрак бродит
        В толпе его гостей;
        Везде пред ним: с лица его не сводит
        Пронзительных очей.
        И день угас, Варвик спешит на ложе…
        Но и в тиши ночной,
        И на одре уединенном то же;
        Там сон, а не покой.
        И мнит он зреть пришельца из могилы,
        Тень брата пред собой;
        В чертах болезнь, лик бледный, взор унылый
        И голос гробовой.
        Таков он был, когда встречал кончину;
        И тот же слышен глас,
        Каким молил он быть отцом Эдвину
        Варвика в смертный час:
        «Варвик, Варвик, свершил ли данно слово?
        Исполнен ли обет?
        Варвик, Варвик, возмездие готово;
        Готов ли твой ответ?»
        Воспрянул он - глас смолкнул - разъяренно
        Один во мгле ночной
        Ревел Авон,  - но для души смятенной
        Был сладок бури вой.
        Но вдруг - и въявь средь шума и волненья
        Раздался смутный крик:
        «Спеши, Варвик, спастись от потопленья,
        Беги, беги, Варвик!»
        И к берегу он мчится - под стеною
        Уже Авон кипит;
        Глухая ночь; одето небо мглою;
        И месяц в тучах скрыт.
        И молит он с подъятыми руками:
        «Спаси, спаси, творец!»
        И вдруг - мелькнул челнок между волнами;
        И в челноке пловец.
        Варвик зовет, Варвик манит рукою —
        Не внемля шума волн,
        Пловец сидит спокойно над кормою
        И правит к брегу челн.
        И с трепетом Варвик в челнок садится —
        Стрелой помчался он…
        Молчит пловец… молчит Варвик… вот, мнится,
        Им слышен тяжкий стон.
        На спутника уставил кормщик очи:
        «Не слышался ли крик?» —
        «Нет; просвистал в твой парус ветер ночи, —
        Смутясь, сказал Варвик. —
        Правь, кормщик, правь, не скоро челн домчится,
        Гроза со всех сторон».
        Умолкнули… плывут… вот снова, мнится,
        Им слышен тяжкий стон.
        «Младенца крик! Он борется с волною;
        На помощь он зовет!» —
        «Правь, кормщик, правь, река покрыта мглою,
        Кто там его найдет?»
        «Варвик, Варвик, час смертный зреть ужасно;
        Ужасно умирать;
        Варвик, Варвик, младенцу ли напрасно
        Тебя на помощь звать?
        Во мгле ночной он бьется меж водами;
        Облит он хладом волн;
        Еще его не видим мы очами;
        Но он… наш видит челн!»
        И снова крик слабеющий, дрожащий,
        И близко челнока…
        Вдруг в высоте рог месяца блестящий
        Прорезал облака;
        И с яркими слиялася лучами,
        Как дым прозрачный, мгла,
        Зрят на скале дитя между волнами;
        И тонет уж скала.
        Пловец гребет; челнок летит стрелою;
        В смятении Варвик;
        И озарен младенца лик луною;
        И страшно бледен лик.
        Варвик дрожит - и руку, страха полный,
        К младенцу протянул —
        И со скалы спрыгнув младенец в волны
        К его руке прильнул.
        И вмиг… дитя, челнок, пловец незримы;
        В руках его мертвец:
        Эдвинов труп, холодный, недвижимый,
        Тяжелый, как свинец.
        Утихло все - и небеса и волны:
        Исчез в водах Варвик;
        Лишь слышали одни брега безмолвны
        Убийцы страшный крик.
        БАЛЛАДА, В КОТОРОЙ ОПИСЫВАЕТСЯ, КАК ОДНА СТАРУШКА ЕХАЛА НА ЧЕРНОМ КОНЕ ВДВОЕМ И КТО СИДЕЛ ВПЕРЕДИ

        
        
        На кровле ворон дико прокричал —
        Старушка слышит и бледнеет.
        Понятно ей, что ворон тот сказал:
        Слегла в постель, дрожит, хладеет.
        И вопит скорбно: «Где мой сын-чернец?
        Ему сказать мне слово дайте;
        Увы! я гибну; близок мой конец;
        Скорей, скорей! не опоздайте!»
        И к матери идет чернец святой:
        Ее услышать покаянье;
        И тайные дары несет с собой,
        Чтоб утолить ее страданье.
        Но лишь пришел к одру с дарами он,
        Старушка в трепете завыла;
        Как смерти крик ее протяжный стон…
        «Не приближайся!  - возопила. —
        Не подноси ко мне святых даров;
        Уже не в пользу покаянье…»
        Был страшен вид ее седых власов
        И страшно груди колыханье.
        Дары святые сын отнес назад
        И к страждущей приходит снова;
        Кругом бродил ее потухший взгляд;
        Язык искал, немея, слова.
        «Вся жизнь моя в грехах погребена,
        Меня отвергнул искупитель;
        Твоя ж душа молитвой спасена,
        Ты будь души моей спаситель.
        Здесь вместо дня была мне ночи мгла;
        Я кровь младенцев проливала,
        Власы невест в огне волшебном жгла
        И кости мертвых похищала.
        И казнь лукавый обольститель мой
        Уж мне готовит в адской злобе;
        И я, смутив чужих гробов покой,
        В своем не успокоюсь гробе.
        Ах! не забудь моих последних слов:
        Мой труп, обвитый пеленою,
        Мой гроб, мой черный гробовой покров
        Ты окропи святой водою.
        Чтоб из свинца мой крепкий гроб был слит,
        Семью окован обручами,
        Во храм внесен, пред алтарем прибит
        К помосту крепкими цепями.
        И цепи окропи святой водой;
        Чтобы священники собором
        И день и ночь стояли надо мной
        И пели панихиду хором;
        Чтоб пятьдесят на крылосах дьячков
        За ними в черных рясах пели;
        Чтоб день и ночь свечи у образов
        Из воску ярого горели;
        Чтобы звучней во все колокола
        С молитвой день и ночь звонили;
        Чтоб заперта во храме дверь была;
        Чтоб дьяконы пред ней кадили;
        Чтоб крепок был запор церковных врат;
        Чтобы с полуночного бденья
        Он ни на миг с растворов не был снят
        До солнечного восхожденья.
        С обрядом тем молитеся три дня,
        Три ночи сряду надо мною:
        Чтоб не достиг губитель до меня,
        Чтоб прах мой принят был землею».
        И глас ее быть слышен перестал;
        Померкши очи закатились;
        Последний вздох в груди затрепетал;
        Уста, охолодев, раскрылись.
        И хладный труп, и саван гробовой,
        И гроб под черной пеленою
        Священники с приличною мольбой
        Опрыскали святой водою.
        Семь обручей на гроб положены;
        Три цепи тяжкими винтами
        Вонзились в гроб и с ним утверждены
        В помост пред царскими дверями.
        И вспрыснуты они святой водой;
        И все священники в собранье:
        Чтоб день и ночь душе на упокой
        Свершать во храме поминанье.
        Поют дьячки все в черных стихарях
        Медлительными голосами;
        Горят свечи надгробны в их руках,
        Горят свечи пред образами.
        Протяжный глас, и бледный лик певцов,
        Печальный, страшный сумрак храма,
        И тихий гроб, и длинный ряд попов
        В тумане зыбком фимиама,
        И горестный чернец пред алтарем,
        Творящий до земли поклоны,
        И в высоте дрожащим свеч огнем
        Чуть озаренные иконы…
        Ужасный вид! колокола звонят;
        Уж час полуночного бденья…
        И заперлись затворы тяжких врат
        Перед начатием моленья.
        И в перву ночь от свеч веселый блеск.
        И вдруг… к полночи за вратами
        Ужасный вой, ужасный шум и треск;
        И слышалось: гремят цепями.
        Железных врат запор, стуча, дрожит;
        Звонят на колокольне звонче;
        Молитву клир усерднее творит,
        И пение поющих громче.
        Гудят колокола, дьячки поют,
        Попы молитвы вслух читают,
        Чернец в слезах, в кадилах ладан жгут,
        И свечи яркие пылают.
        Запел петух… и, смолкнувши, бегут
        Враги, не совершив ловитвы;
        Смелей дьячки на крылосах поют,
        Смелей попы творят молитвы.
        В другую ночь от свеч темнее свет,
        И слабо теплятся кадилы,
        И гробовой у всех на лицах цвет,
        Как будто встали из могилы.
        И снова рев, и шум, и треск у врат;
        Грызут замок, в затворы рвутся;
        Как будто вихрь, как будто шумный град,
        Как будто воды с гор несутся.
        Пред алтарем чернец на землю пал,
        Священники творят поклоны,
        И дым от свеч туманных побежал,
        И потемнели все иконы.
        Сильнее стук - звучней колокола,
        И трепетней поющих голос:
        В крови их хлад, объемлет очи мгла,
        Дрожат колена, дыбом волос.
        Запел петух… и прочь враги бегут,
        Опять не совершив ловитвы;
        Смелей дьячки на крылосах поют,
        Попы смелей творят молитвы.
        На третью ночь свечи едва горят;
        И дым густой, и запах серный;
        Как ряд теней, попы во мгле стоят;
        Чуть виден гроб во мраке черный.
        И стук у врат: как будто океан
        Под бурею ревет и воет,
        Как будто степь песчаную оркан
        Свистящими крылами роет.
        И звонари от страха чуть звонят,
        И руки им служить не вольны;
        Час от часу страшнее гром у врат,
        И звон слабее колокольный.
        Дрожа, упал чернец пред алтарем;
        Молиться силы нет; во прахе
        Лежит, к земле приникнувши лицом;
        Поднять глаза не смеет в страхе.
        И певчих хор, досель согласный, стал
        Нестройным криком от смятенья:
        Им чудилось, что церковь зашатал
        Как бы удар землетрясенья.
        Вдруг затускнел огонь во всех свечах,
        Погасли все и закурились;
        И замер глас у певчих на устах,
        Все трепетали, все крестились.
        И раздалось… как будто оный глас,
        Который грянет над гробами;
        И храма дверь со стуком затряслась
        И на пол рухнула с петлями.
        И он предстал весь в пламени очам,
        Свирепый, мрачный, разъяренный;
        И вкруг него огромный божий храм
        Казался печью раскаленной!
        Едва сказал: «Исчезните!» цепям —
        Они рассыпались золою;
        Едва рукой коснулся обручам —
        Они истлели под рукою.
        И вскрылся гроб. Он к телу вопиет:
        «Восстань, иди вослед владыке!»
        И проступил от слов сих хладный пот
        На мертвом, неподвижном лике.
        И тихо труп со стоном тяжким встал,
        Покорен страшному призванью;
        И никогда здесь смертный не слыхал
        Подобного тому стенанью.
        И ко вратам пошла она с врагом…
        Там зрелся конь чернее ночи.
        Храпит и ржет и пышет он огнем,
        И как пожар пылают очи.
        И на коня с добычей прянул враг;
        И труп завыл; и быстротечно
        Конь полетел, взвивая дым и прах;
        И слух об ней пропал навечно.
        Никто не зрел, как с нею мчался он…
        Лишь страшный след нашли на прахе;
        Лишь внемля крик, всю ночь сквозь тяжкий сон
        Младенцы вздрагивали в страхе.
        Октябрь 1814
        АХИЛЛ

        
        
        Отуманилася Ида;
        Омрачился Илион;
        Спит во мраке стан Атрида;
        На равнине битвы сон.
        Тихо все… курясь, сверкает
        Пламень гаснущих костров,
        И протяжно окликает
        Стражу стража близ шатров.
        Над Эгейских вод равниной
        Светел всходит рог луны;
        Звезды спящею пучиной
        И брега отражены;
        Виден в поле опустелом
        С колесницею Приам:
        Он за Гекторовым телом
        От шатров идет к стенам.
        И на бреге близ кургана
        Зрится сумрачный Ахилл;
        Он один, далек от стана;
        Он главу на длань склонил.
        Смотрит вдаль - там с колесницей
        На пути Приама зрит:
        Отирает багряницей
        Слезы бедный царь с ланит.
        Лиру взял; ударил в струны;
        Тих его печальный глас:
        «Старец, пал твой Гектор юный;
        Свет души твоей угас;
        И Гекуба, Андромаха
        Ждут тебя у градских врат
        С ношей милого им праха…
        Жизнь и смерть им твой возврат.
        И с денницею печальной
        Воскурится фимиам,
        Огласятся погребальной
        Песнью каждый дом и храм;
        Мать, отец, вдова с мольбою
        Пепел в урну соберут,
        И молитвы их герою
        Мир в стране теней дадут.
        О Приам, ты пред Ахиллом
        Здесь во прах главу склонял;
        Здесь молил о сыне милом,
        Здесь, несчастный, ты лобзал
        Руку, слез твоих причину…
        Ах! не сетуй; глас небес
        Нам одну изрек судьбину:
        И меня постиг Зевес.
        Близок час мой; роковая
        Приготовлена стрела;
        Парка, жребию внимая,
        Дни мои уж отвила;
        И скрыпят врата Аида;
        И вещает грозный глас:
        Все свершилось для Пелида;
        Факел дней его угас.
        Верный друг мой взят могилой;
        Брата бой меня лишил —
        Вслед за ним с земли унылой
        Удалится и Ахилл.
        Так судил мне рок жестокий;
        Я паду в весне моей
        На чужом брегу, далеко
        От Пелеевых очей.
        Ах! и сердце запрещает
        Доле жить в земном краю,
        Где уж друг не услаждает
        Душу сирую мою.
        Гектор пал - его паденьем
        Тень Патрокла я смирил;
        Но себе за друга мщеньем
        Путь к Тенару проложил.
        Ты не жди, Менетий, сына;
        Не придет он в отчий дом…
        Здесь Эгейская пучина
        Пред его шумит холмом;
        Спит он… смерть сковала длани,
        Позабыл ко славе путь;
        И призывный голос брани
        Не вздымает хладну грудь.
        И Ахилл не возвратится;
        В доме отчем пустота
        Скоро, скоро водворится…
        О Пелей, ты сирота.
        Пронесется буря брани —
        Ты Ахилла будешь ждать
        И чертог свой в новы ткани
        Для приема убирать;
        Будешь с берега уныло
        Ты смотреть - в пустой дали
        Не белеет ли ветрило,
        Не плывут ли корабли?
        Корабли придут от Трои —
        А меня ни на одном;
        Там, где билися герои,
        Буду спать - и вечным сном.
        Тщетно, смертною борьбою
        Мучим, будешь сына звать
        И хладеющей рукою
        Вкруг себя его искать —
        С милым светом разлученья
        Глас его не усладит;
        И на брег воды забвенья
        Зов отца не долетит.
        Край отчизны, светлы воды,
        Очарованны места,
        Мирт, олив и лавров своды,
        Пышных долов красота,
        Расцветайте, убирайтесь,
        Как и прежде, красотой;
        Как и прежде, оглашайтесь,
        Кликом радости одной;
        Но Патрокла и Ахилла
        Никогда вам не видать!
        Воды Сперхия, сулила
        Вам рука моя отдать
        Волоса с моей от брани
        Уцелевшей головы…
        Все Патроклу в дар, и дани
        Уж моей не ждите вы.
        Кони быстрые, из боя
        (Тайный рок вас удержал)
        Вы не вынесли героя —
        И на щит он мертвый пал;
        Кони бодрые, ретивы,
        Что ж теперь так мрачны вы?
        По земле влачатся гривы;
        Наклонилися главы;
        Позабыта пища вами;
        Груди мощные дрожат;
        Слышу стон ваш, и слезами
        Очи гордые блестят.
        Знать, Ахиллов пред собою
        Зрите вы последний час;
        Знать, внушен был вам судьбою
        Мне конец вещавший глас…
        Скоро!.. лук свой напрягает
        Неизбежный Аполлон,
        И пришельца ожидает
        К Стиксу черному Харон.
        И Патрокл с брегов забвенья
        В полуночной тишине
        Легкой тенью сновиденья
        Прилетал уже ко мне.
        Как зефирово дыханье,
        Он провеял надо мной;
        Мне послышалось призванье,
        Сладкий глас души родной;
        В нежном взоре скорбь разлуки
        И следы минувших слез…
        Я простер ко брату руки…
        Он во мгле пустой исчез.
        От Скироса вдаль влекомый,
        Поплывет Неоптолем;
        Брег увидит незнакомый
        И зеленый холм на нем;
        Кормщик юноше укажет,
        Полный думы, на курган —
        «Вот Ахиллов гроб (он скажет);
        Там вблизи был греков стан.
        Там, ужасный, на ограде
        Нам явился он в ночи —
        Нестерпимый блеск во взгляде,
        С шлема грозные лучи —
        И трикраты звучным криком
        На врага он грянул страх,
        И троянец с бледным ликом
        Бросил щит и меч во прах.
        Там, Атриду дав десницу,
        С ним союз запечатлел;
        Там, гремящий, в колесницу
        Прянув, к Трое полетел;
        Там по праху за собою
        Тело Гекторово мчал
        И на трепетную Трою
        Взглядом мщения сверкал!»
        И сойдешь на брег священный
        С корабля, Неоптолем,
        Чтоб на холм уединенный
        Положить и меч и шлем;
        Вкруг уж пусто… смолкли бои;
        Тихи Ксант и Симоис;
        И уже на грудах Трои
        Плющ и терние свились.
        Обойдешь равнину брани…
        Там, где ратовал Ахилл,
        Уж стадятся робки лани
        Вкруг оставленных могил;
        И услышишь над собою
        Двух невидимых полет…
        Это мы… рука с рукою…
        Мы, друзья минувших лет.
        Вспомяни тогда Ахилла:
        Быстро в мире он протек;
        Здесь судьба ему сулила
        Долгий, но бесславный век;
        Он мгновение со славой,
        Хладну жизнь презрев, избрал
        И на друга труп кровавый,
        До могилы верный, пал».
        Он умолк… в тумане Ида;
        Отуманен Илион;
        Спит во мраке стан Атрида;
        На равнине битвы сон;
        И курясь, едва сверкает
        Пламень гаснущих костров;
        И протяжно окликает
        Стража стражу близ шатров.
        1812 -1814
        ЭОЛОВА АРФА

        
        
        Владыко Морвены,
        Жил в дедовском замке могучий Ордал;
        Над озером стены
        Зубчатые замок с холма возвышал;
        Прибрежны дубравы
        Склонялись к водам,
        И стлался кудрявый
        Кустарник по злачным окрестным холмам.
        Спокойствие сеней
        Дубравных там часто лай псов нарушал;
        Рогатых еленей
        И вепрей и ланей могучий Ордал
        С отважными псами
        Гонял по холмам;
        И долы с холмами,
        Шумя, отвечали зовущим рогам.
        В жилище Ордала
        Веселость из ближних и дальних краев
        Гостей собирала;
        И убраны были чертоги пиров
        Еленей рогами;
        И в память отцам
        Висели рядами
        Их шлемы, кольчуги, щиты по стенам.
        И в дружных беседах
        Любил за бокалом рассказы Ордал
        О древних победах
        И взоры на брони отцов устремлял:
        Чеканны их латы
        В глубоких рубцах;
        Мечи их зубчаты;
        Щиты их и шлемы избиты в боях.
        Младая Минвана
        Красой озаряла родительский дом;
        Как зыби тумана,
        Зарею златимы над свежим холмом,
        Так кудри густые
        С главы молодой
        На перси младые,
        Вияся, бежали струей золотой.
        Приятней денницы
        Задумчивый пламень во взорах сиял:
        Сквозь темны ресницы
        Он сладкое в душу смятенье вливал;
        Потока журчанье —
        Приятность речей;
        Как роза дыханье;
        Душа же прекрасней и прелестей в ней.
        Гремела красою
        Минвана и в ближних и в дальних краях;
        В Морвену толпою
        Стекалися витязи, славны в боях;
        И дщерью гордился
        Пред ними отец…
        Но втайне делился
        Душою с Минваной Арминий-певец.
        Младой и прекрасный,
        Как свежая роза - утеха долин,
        Певец сладкогласный…
        Но родом не знатный, не княжеский сын:
        Минвана забыла
        О сане своем
        И сердцем любила,
        Невинная, сердце невинное в нем.
        На темные своды
        Багряным щитом покатилась луна;
        И озера воды
        Струистым сияньем покрыла она;
        От замка, от сеней
        Дубрав по брегам
        Огромные теней
        Легли великаны по гладким водам.
        На холме, где чистым
        Потоком источник бежал из кустов,
        Под дубом ветвистым —
        Свидетелем тайных свиданья часов —
        Минвана младая
        Сидела одна,
        Певца ожидая,
        И в страхе таила дыханье она.
        И с арфою стройной
        Ко древу к Минване приходит певец.
        Все было спокойно,
        Как тихая радость их юных сердец:
        Прохлада и нега,
        Мерцанье луны,
        И ропот у брега
        Дробимыя с легким плесканьем волны.
        И долго, безмолвны,
        Певец и Минвана с унылой душой
        Смотрели на волны,
        Златимые тихо блестящей луной.
        «Как быстрые воды
        Поток свой лиют —
        Так быстрые годы
        Веселье младое с любовью несут».
        «Что ж сердце уныло?
        Пусть воды лиются, пусть годы бегут,
        О верный! о милый!
        С любовию годы и жизнь унесут». —
        «Минвана, Минвана,
        Я бедный певец;
        Ты ж царского сана,
        И предками славен твой гордый отец».
        «Что в славе и сане?
        Любовь - мой высокий, мой царский венец.
        О милый, Минване
        Всех витязей краше смиренный певец.
        Зачем же уныло
        На радость глядеть?
        Все близко, что мило;
        Оставим годам за годами лететь».
        «Минутная сладость
        Веселого вместе, помедли, постой;
        Кто скажет, что радость
        Навек не умчится с грядущей зарей!
        Проглянет денница —
        Блаженству конец;
        Опять ты царица,
        Опять я ничтожный и бедный певец».
        «Пускай возвратится
        Веселое утро, сияние дня;
        Зарей озарится
        Тот свет, где мой милый живет для меня.
        Лишь царским убором
        Я буду с толпой;
        А мыслию, взором,
        И сердцем, и жизнью, о милый, с тобой».
        «Прости, уж бледнеет
        Рассветом далекий, Минвана, восток;
        Уж утренний веет
        С вершины кудрявых холмов ветерок». —
        «О нет! то зарница
        Блестит в облаках;
        Не скоро денница;
        И тих ветерок на кудрявых холмах».
        «Уж в замке проснулись;
        Мне слышался шорох и звук голосов». —
        «О нет! встрепенулись
        Дремавшие пташки на ветвях кустов». —
        «Заря уж багряна», —
        «О милый, постой». —
        «Минвана, Минвана,
        Почто ж замирает так сердце тоской?»
        И арфу унылый
        Певец привязал под наклоном ветвей:
        «Будь, арфа, для милой
        Залогом прекрасных минувшего дней;
        И сладкие звуки
        Любви не забудь;
        Услада разлуки
        И вестник души неизменныя будь.
        Когда же мой юный,
        Убитый печалию, цвет опадет,
        О верные струны,
        В вас с прежней любовью душа перейдет.
        Как прежде, взыграет
        Веселие в вас,
        И друг мой узнает
        Привычный, зовущий к свиданию глас.
        И думай, их пенью
        Внимая вечерней, Минвана, порой,
        Что легкою тенью,
        Все верный, летает твой друг над тобой;
        Что прежние муки:
        Превратности страх,
        Томленье разлуки,
        Все с трепетной жизнью он бросил во прах.
        Что, жизнь переживши,
        Любовь лишь одна не рассталась с душой;
        Что робко любивший
        Без робости любит и более твой.
        А ты, дуб ветвистый,
        Ее осеняй;
        И, ветер душистый,
        На грудь молодую дышать прилетай».
        Умолк - и с прелестной
        Задумчивых долго очей не сводил…
        Как бы неизвестный
        В нем голос: навеки прости! говорил.
        Горячей рукою
        Ей руку пожал
        И, тихой стопою
        От ней удаляся, как призрак пропал…
        Луна воссияла…
        Минвана у древа… но где же певец?
        Увы! предузнала
        Душа, унывая, что счастью конец;
        Молва о свиданье
        Достигла отца…
        И мчит уж в изгнанье
        Ладья через море младого певца.
        И поздно и рано
        Под древом свиданья Минвана грустит.
        Уныло с Минваной
        Один лишь нагорный поток говорит;
        Все пусто; день ясный
        Взойдет и зайдет —
        Певец сладкогласный
        Минваны под древом свиданья не ждет.
        Прохладою дышит
        Там ветер вечерний, и в листьях шумит,
        И ветви колышет,
        И арфу лобзает… но арфа молчит.
        Творения радость,
        Настала весна —
        И в свежую младость,
        Красу и веселье земля убрана.
        И ярким сияньем
        Холмы осыпал вечереющий день:
        На землю с молчаньем
        Сходила ночная, росистая тень;
        Уж синие своды
        Блистали в звездах;
        Сровнялися воды;
        И ветер улегся на спящих листах.
        Сидела уныло
        Минвана у древа… душой вдалеке…
        И тихо все было…
        Вдруг… к пламенной что-то коснулось щеке;
        И что-то шатнуло
        Без ветра листы;
        И что-то прильнуло
        К струнам, невидимо слетев с высоты…
        И вдруг… из молчанья
        Поднялся протяжно задумчивый звон;
        И тише дыханья
        Играющей в листьях прохлады был он.
        В ней сердце смутилось:
        То друга привет!
        Свершилось, свершилось!..
        Земля опустела, и милого нет.
        От тяжкия муки
        Минвана упала без чувства на прах,
        И жалобней звуки
        Над ней застенали в смятенных струнах.
        Когда ж возвратила
        Дыханье она,
        Уже восходила
        Заря, и над нею была тишина.
        С тех пор, унывая,
        Минвана, лишь вечер, ходила на холм
        И, звукам внимая,
        Мечтала о милом, о свете другом,
        Где жизнь без разлуки,
        Где все не на час —
        И мнились ей звуки,
        Как будто летящий от родины глас.
        «О милые струны,
        Играйте, играйте… мой час недалек;
        Уж клонится юный
        Главой недоцветшей ко праху цветок.
        И странник унылый
        Заутра придет
        И спросит: где милый
        Цветок мой?.. и боле цветка не найдет».
        И нет уж Минваны…
        Когда от потоков, холмов и полей
        Восходят туманы
        И светит, как в дыме, луна без лучей,
        Две видятся тени:
        Слиявшись, летят
        К знакомой им сени…
        И дуб шевелится, и струны звучат.
        Ноябрь 1814
        МЩЕНИЕ

        
        
        Изменой слуга паладина убил:
        Убийце завиден сан рыцаря был.
        Свершилось убийство ночною порой —
        И труп поглощен был глубокой рекой.
        И шпоры и латы убийца надел
        И в них на коня паладинова сел.
        И мост на коне проскакать он спешит:
        Но конь поднялся на дыбы и храпит.
        Он шпоры вонзает в крутые бока:
        Конь бешеный сбросил в реку седока.
        Он выплыть из всех напрягается сил:
        Но панцирь тяжелый его утопил.
        1816
        ГАРАЛЬД

        
        
        Перед дружиной на коне
        Гаральд, боец седой,
        При свете полныя луны,
        Въезжает в лес густой.
        Отбиты вражьи знамена
        И веют и шумят,
        И гулом песней боевых
        Кругом холмы гудят.
        Но что порхает по кустам?
        Что зыблется в листах?
        Что налетает с вышины
        И плещется в волнах?
        Что так ласкает, так манит?
        Что нежною рукой
        Снимает меч, с коня влечет
        И тянет за собой?
        То феи… в легкий хоровод
        Слетелись при луне.
        Спасенья нет; уж все бойцы
        В волшебной стороне.
        Лишь он, бесстрашный вождь Гаральд,
        Один не побежден:
        В нетленный с ног до головы
        Булат закован он.
        Пропали спутники его;
        Там брошен меч, там щит,
        Там ржет осиротелый конь
        И дико в лес бежит.
        И едет, сумрачно-уныл,
        Гаральд, боец седой,
        При свете полныя луны
        Один сквозь лес густой.
        Но вот шумит, журчит ручей —
        Гаральд с коня спрыгнул,
        И снял он шлем и влаги им
        Студеной зачерпнул.
        Но только жажду утолил,
        Вдруг обессилел он;
        На камень сел, поник главой
        И погрузился в сон.
        И веки на утесе том,
        Главу склоня, он спит:
        Седые кудри, борода;
        У ног копье и щит.
        Когда ж гроза, и молний блеск,
        И лес ревет густой, —
        Сквозь сон хватается за меч
        Гаральд, боец седой.
        1816
        ТРИ ПЕСНИ

        
        
        «Споет ли мне песню веселую скальд?» —
        Спросил, озираясь, могучий Освальд.
        И скальд выступает на царскую речь,
        Под мышкою арфа, на поясе меч.
        «Три песни я знаю: в одной старина!
        Тобою, могучий, забыта она;
        Ты сам ее в лесе дремучем сложил;
        Та песня: отца моего ты убил.
        Есть песня другая: ужасна она;
        И мною под бурей ночной сложена;
        Пою ее ранней и поздней порой;
        И песня та: бейся, убийца, со мной!»
        Он в сторону арфу, и меч наголо;
        И бешенство грозные лица зажгло;
        Запрыгали искры по звонким мечам —
        И рухнул Освальд - голова пополам.
        «Раздайся ж, последняя песня моя;
        Ту песню и утром и вечером я
        Греметь не устану пред девой любви;
        Та песня: убийца повержен в крови».
        1816
        ДВЕНАДЦАТЬ СПЯЩИХ ДЕВ СТАРИННАЯ ПОВЕСТЬ В ДВУХ БАЛЛАДАХ

        
        
        Опять ты здесь, мой благодатный Гений,
        Воздушная подруга юных дней;
        Опять с толпой знакомых привидений
        Теснишься ты, Мечта, к душе моей…
        Приди ж, о друг! дай прежних вдохновений.
        Минувшею мне жизнию повей,
        Побудь со мной, продли очарованья,
        Дай сладкого вкусить воспоминанья.
        Ты образы веселых лет примчала —
        И много милых теней восстает;
        И то, чем жизнь столь некогда пленяла,
        Что Рок, отняв, назад не отдает,
        То все опять душа моя узнала;
        Проснулась Скорбь, и Жалоба зовет
        Сопутников, с пути сошедших прежде
        И здесь вотще поверивших надежде.
        К ним не дойдут последней песни звуки;
        Рассеян круг, где первую я пел;
        Не встретят их простертые к ним руки;
        Прекрасный сон их жизни улетел.
        Других умчал могущий Дух разлуки;
        Счастливый край, их знавший, опустел;
        Разбросаны по всем дорогам мира —
        Не им поет задумчивая лира.
        И снова в томном сердце воскресает
        Стремленье в оный таинственный свет;
        Давнишний глас на лире оживает,
        Чуть слышимый, как Гения полет;
        И душу хладную разогревает
        Опять тоска по благам прежних лет:
        Все близкое мне зрится отдаленным,
        Отжившее, как прежде, оживленным.
        БАЛЛАДА ПЕРВАЯ ГРОМОБОЙ

        
        
        Leicht aufzuritzen ist das Reich der Geister;
        Sie liegen wartend unter dnner Decke
        Und, leise hrend, strmen sie herauf.
        Schiller [1]
        
        Александре Андреевне Воейковой
        
        Моих стихов желала ты —
        Желанье исполняю;
        Тебе досуг мой и мечты
        И лиру посвящаю.
        Вот повесть прадедовских лет.
        Еще ж одно - желанье:
        Цвети, мой несравненный цвет,
        Сердец очарованье;
        Печаль по слуху только знай;
        Будь радостию света;
        Моих стихов хоть не читай,
        Но другом будь поэта.

        * * *
        Над пенистым Днепром-рекой,
        Над страшною стремниной,
        В глухую полночь Громобой
        Сидел один с кручиной;
        Окрест него дремучий бор;
        Утесы под ногами;
        Туманен вид полей и гор;
        Туманы над водами;
        Подернут мглою свод небес;
        В ущельях ветер свищет;
        Ужасно шепчет темный лес,
        И волк во мраке рыщет.
        Сидит с поникшей головой
        И думает он думу:
        «Печальный, горький жребий мой!
        Кляну судьбу угрюму;
        Дала мне крест тяжелый несть;
        Всем людям жизнь отрада:
        Тем злато, тем покой и честь —
        А мне сума награда;
        Нет крова защитить главу
        От бури, непогоды…
        Устал я, в помощь вас зову,
        Днепровски быстры воды».
        Готов он прянуть с крутизны…
        И вдруг пред ним явленье:
        Из темной бора глубины
        Выходит привиденье,
        Старик с шершавой бородой,
        С блестящими глазами,
        В дугу сомкнутый над клюкой,
        С хвостом, когтьми, рогами.
        Идет, приблизился, грозит
        Клюкою Громобою…
        И тот как вкопанный стоит,
        Зря диво пред собою.
        «Куда?» - неведомый спросил.
        «В волнах скончать мученья». —
        «Почто ж, бессмысленный, забыл
        Во мне искать спасенья?» —
        «Кто ты?» - воскликнул Громобой,
        От страха цепенея.
        «Заступник, друг, спаситель твой:
        Ты видишь Асмодея».
        «Творец небесный!» - «Удержись!
        В молитве нет отрады;
        Забудь о боге - мне молись;
        Мои верней награды.
        Прими от дружбы, Громобой,
        Полезное ученье:
        Постигнут ты судьбы рукой,
        И жизнь тебе мученье;
        Но всем бедам найти конец
        Я способы имею;
        К тебе нежалостлив творец, —
        Прибегни к Асмодею.
        Могу тебе я силу дать
        И честь и много злата,
        И грудью буду я стоять
        За друга и за брата.
        Клянусь… свидетель ада бог,
        Что клятвы не нарушу;
        А ты, мой друг, за то в залог
        Свою отдай мне душу».
        Невольно вздрогнул Громобой,
        По членам хлад стремится;
        Земли невзвидел под собой,
        Нет сил перекреститься.
        «О чем задумался, глупец?» —
        «Страшусь мучений ада». —
        «Но рано ль, поздно ль… наконец
        Все ад твоя награда.
        Тебе на свете жить - беда;
        Покинуть свет - другая;
        Останься здесь - поди туда, —
        Везде погибель злая.
        Ханжи-причудники твердят:
        Лукавый бес опасен.
        Не верь им - бредни; весел ад,
        Лишь в сказках он ужасен.
        Мы жизнь приятную ведем;
        Наш ад не хуже рая;
        Ты скажешь сам, ликуя в нем:
        Лишь в аде жизнь прямая.
        Тебе я терем пышный дам
        И тьму людей на службу;
        К боярам, витязям, князьям
        Тебя введу я в дружбу;
        Досель красавиц ты пугал —
        Придут к тебе толпою;
        И, словом,  - вздумал, загадал,
        И все перед тобою.
        И вот в задаток кошелек:
        В нем вечно будет злато.
        Но десять лет - не боле - срок
        Тебе так жить богато.
        Когда ж последний день от глаз
        Исчезнет за горою,
        В последний полуночный час
        Приду я за тобою».
        Стал думу думать Громобой,
        Подумал, согласился
        И обольстителю душой
        За злато поклонился.
        Разрезав руку, написал
        Он кровью обещанье;
        Лукавый принял - и пропал,
        Сказавши: «До свиданья!»
        И вышел в люди Громобой —
        Откуда что взялося!
        И счастье на него рекой
        С богатством полилося;
        Как княжеский, разубран дом;
        Подвалы полны злата;
        С заморским выходы вином,
        И редкостей палата;
        Пиры - хоть пост, хоть мясоед;
        Музыка роговая;
        Для всех - чужих, своих - обед
        И чаша круговая.
        Возможно все в его очах,
        Всему он повелитель:
        И сильным бич, и слабым страх,
        И хищник, и грабитель.
        Двенадцать дев похитил он
        Из отческой их сени;
        Презрел невинных жалкий стон
        И родственников пени;
        И в год двенадцать дочерей
        Имел от обольщенных;
        И был уж чужд своих детей
        И крови уз священных.
        Но чад оставленных щитом
        Был ангел их хранитель:
        Он дал им пристань - божий дом,
        Смирения обитель.
        В святых стенах монастыря
        Сокрыл их с матерями:
        Да славят вышнего царя
        Невинных уст мольбами.
        И горней благодати сень
        Была над их главою;
        Как вешний ароматный день,
        Цвели они красою.
        От ранних колыбельных лет
        До юности златыя
        Им ведом был лишь божий свет,
        Лишь подвиги благие;
        От сна вставая с юным днем,
        Стекалися во храме;
        На клиросе, пред алтарем,
        Кадильниц в фимиаме,
        В священный литургии час
        Их слышалося пенье —
        И сладкий непорочных глас
        Внимало провиденье.
        И слезы нежных матерей
        С молитвой их сливались,
        Когда во храме близ мощей
        Они распростирались.
        «О! дай им кров, небесный царь
        (То было их моленье);
        Да будет твой святой алтарь
        Незлобных душ спасенье;
        Покинул их родной отец,
        Дав бедным жизнь постылу;
        Но призри ты сирот, творец,
        И грешника помилуй…»
        Но вот… настал десятый год;
        Уже он на исходе;
        И грешник горьки слезы льет:
        Всему он чужд в природе.
        Опять украшены весной
        Луга, пригорки, долы;
        И пахарь весел над сохой,
        И счастья полны селы;
        Не зрит лишь он златой весны:
        Его померкли взоры;
        В туман для них погребены
        Луга, долины, горы.
        Денница ль красная взойдет —
        «Прости,  - гласит,  - денница».
        В дубраве ль птичка пропоет —
        «Прости, весны певица…
        Прости, и мирные леса,
        И нивы золотые,
        И неба светлая краса,
        И радости земные».
        И вспомнил он забытых чад;
        К себе их призывает;
        И мнит: они творца смягчат;
        Невинным бог внимает.
        И вот… настал последний день;
        Уж солнце за горою;
        И стелется вечерня тень
        Прозрачной пеленою;
        Уж сумрак… смерклось… вот луна
        Блеснула из-за тучи;
        Легла на горы тишина;
        Утих и лес дремучий;
        Река сровнялась в берегах;
        Зажглись светила ночи;
        И сон глубокий на полях;
        И близок час полночи…
        И, мучим смертною тоской,
        У спасовой иконы
        Без веры ищет Громобой
        От ада обороны.
        И юных чад к себе призвал —
        Сердца их близки раю —
        «Увы! молитесь (вопиял),
        Молитесь, погибаю!»
        Младенца внятен небу стон:
        Невинные молились;
        Но вдруг… на них находит сон…
        Замолкли… усыпились.
        И все в ужасной тишине;
        Окрестность как могила;
        Вот… каркнул ворон на стене;
        Вот… стая псов завыла;
        И вдруг… протяжно полночь бьет;
        Нашли на небо тучи;
        Река надулась; бор ревет;
        И мчится прах летучий.
        Увы!.. последний страшный бой
        Отгрянул за горами…
        Гул тише… смолк… и Громобой
        Зрит беса пред очами.
        «Ты видел,  - рек он,  - день из глаз
        Сокрылся за горою;
        Ты слышал: бил последний час;
        Пришел я за тобою». —
        «О! дай, молю, хоть малый срок;
        Терзаюсь, ад ужасен». —
        «Свершилось! неизбежен рок,
        И поздний вопль напрасен». —
        «Минуту!» - «Слышишь? Цепь звучит».
        «О страшный час! помилуй!» —
        «И гроб готов, и саван сшит,
        И роют уж могилу.
        Заутра день взойдет во мгле.
        Подымутся стенанья;
        Увидят труп твой на столе,
        Недвижный, без дыханья;
        Кадил и свеч в дыму густом,
        При тихом ликов пенье,
        Тебя запрут в подземный дом
        Навеки в заточенье;
        И страшно заступ застучит
        Над кровлей гробовою;
        И тихо клир провозгласит:
        «Усопший, мир с тобою!»
        И мир не будет твой удел:
        Ты адово стяжанье!
        Но время… идут… час приспел.
        Внимай их завыванье;
        Сошлись… призывный слышу клич.
        Их челюсти зияют;
        Смола клокочет… свищет бич…
        Оковы разжигают». —
        «Спаситель-царь, вонми слезам!» —
        «Напрасное моленье!» —
        «Увы! позволь хоть сиротам
        Мне дать благословенье».
        Младенцев спящих видит бес —
        Сверкнули страшно очи!
        «Лишить их царствия небес,
        Предать их адской ночи…
        Вот слава! мне восплещет ад
        И с гордым Сатаною».
        И, усмирив грозящий взгляд,
        Сказал он Громобою:
        «Я внял твоей печали глас;
        Есть средство избавленья;
        Покорен будь, иль в ад сей час
        На скорби и мученья.
        Предай мне души дочерей
        За временну свободу,
        И дам, по милости своей,
        На каждую по году». —
        «Злодей! губить невинных чад!» —
        «Ты медлишь? Приступите!
        Низриньте грешника во ад!
        На части разорвите!»
        И вдруг отвсюду крик и стон;
        Земля затрепетала;
        И грянул гром со всех сторон;
        И тьма бесов предстала.
        Чудовищ адских грозный сонм;
        Бегут, гремят цепями,
        И стали грешника кругом
        С разверзтыми когтями.
        И ниц повергся Громобой,
        Бесчувствен, полумертвый;
        И вопит: «Страшный враг, постой!
        Постой, готовы жертвы!»
        И скрылись все. Он будит чад…
        Он пишет их рукою…
        О страх! свершилось… плещет ад
        И с гордым Сатаною.
        Ты казнь отсрочил, Громобой,
        И дверь сомкнулась ада;
        Но жить, погибнувши душой, —
        Коль страшная отрада!
        Влачи унылы дни, злодей,
        В болезни ожиданья;
        Веселья нет душе твоей,
        И нет ей упованья;
        Увы! и красный божий мир
        И жизнь ему постылы;
        Он в людстве дик, в семействе сир.
        Он вживе снедь могилы.
        Напрасно веет ветерок
        С душистыя долины;
        И свет луны сребрит поток
        Сквозь темны лип вершины;
        И ласточка зари восход
        Встречает щебетаньем;
        И роща в тень свою зовет
        Листочков трепетаньем;
        И шум бегущих с поля стад
        С пастушьими рогами
        Вечерний мрак животворят,
        Теряясь за холмами…
        Его доселе светлый дом
        Уж сумрака обитель.
        Угрюм, с нахмуренным лицом
        Пиров веселых зритель,
        Не пьет кипящего вина
        Из чаши круговыя…
        И страшен день; и ночь страшна;
        И тени гробовыя
        Он всюду слышит грозный вой;
        И в час глубокой ночи
        Бежит одра его покой;
        И сон забыли очи.
        И тьмы лесов страшится он:
        Там бродит привиденье;
        То чудится полночный звон,
        То погребально пенье;
        Страшит его и бури свист,
        И грозных туч молчанье,
        И с шорохом падущий лист,
        И рощи содроганье.
        Прокатится ль по небу гром —
        Бледнеет, дыбом волос;
        «То мститель, послан божеством;
        То казни страшный голос».
        И вид прелестный юных чад
        Ему не наслажденье.
        Их милый, чувства полный взгляд,
        Спокойствие, смиренье,
        Краса - веселие очей,
        И гласа нежны звуки,
        И сладость ласковых речей
        Его сугубят муки.
        Как роза - благовонный цвет
        Под сению надежной,
        Они цветут: им скорби нет;
        Их сердце безмятежно.
        А он?.. Преступник… он, в тоске
        На них подъемля очи,
        Отверзту видит вдалеке
        Пучину адской ночи.
        Он плачет; он судьбу клянет;
        «О милые творенья,
        Какой вас лютый жребий ждет!
        И где искать спасенья?
        Напрасно вам дана краса;
        Напрасно сердцу милы;
        Закрыт вам путь на небеса;
        Цветете для могилы.
        Увы! пора любви придет:
        Вам сердце тайну скажет,
        Для вас украсит божий свет,
        Вам милого покажет;
        И взор наполнится тоской,
        И тихим грудь желаньем,
        И, распаленные душой,
        Влекомы ожиданьем,
        Для вас взойдет краснее день,
        И будет луг душистей,
        И сладостней дубравы тень
        И птичка голосистей.
        И дни блаженства не придут;
        Страшитесь милой встречи;
        Для вас не брачные зажгут,
        А погребальны свечи.
        Не в божий, гимнов полный, храм
        Пойдете с женихами…
        Ужасный гроб готовят нам;
        Прокляты небесами.
        И наш удел тоска и стон
        В обителях геенны…
        О, грозный жребия закон,
        О, жертвы драгоценны!..»
        Но взор возвел он к небесам
        В душевном сокрушенье
        И мнит: «Сам бог вещает нам —
        В раскаянье спасенье.
        Возносятся пред вышний трон
        Преступников стенанья…»
        И дом свой обращает он
        В обитель покаянья:
        Да странник там найдет покой,
        Вдова и сирый друга,
        Голодный сладку снедь, больной
        Спасенье от недуга.
        С утра до ночи у ворот
        Служитель настороже;
        Он всех прохожих в дом зовет:
        «Есть хлеб-соль, мягко ложе».
        И вот уже из всех краев,
        Влекомые молвою,
        Идут толпы сирот, и вдов,
        И нищих к Громобою;
        И всех приемлет Громобой,
        Всем дань его готова;
        Он щедрой злато льет рукой
        От имени Христова.
        И божий он воздвигнул дом;
        Подобье светла рая,
        Обитель иноков при нем
        Является святая;
        И в той обители святой,
        От братии смиренной
        Увечный, дряхлый, и больной,
        И скорбью убиенный
        Приемлют именем творца
        Отраду, исцеленье:
        Да воскрешаемы сердца
        Узнают провиденье.
        И славный мастер призван был
        Из города чужого;
        Он в храме лик изобразил
        Угодника святого;
        На той иконе Громобой
        Был видим с дочерями,
        И на молящихся святой
        Взирал любви очами.
        И день и ночь огонь пылал
        Пред образом в лампаде,
        В златом венце алмаз сиял,
        И перлы на окладе.
        И в час, когда редеет тень,
        Еще дубрава дремлет
        И воцаряющийся день
        Полнеба лишь объемлет;
        И в час вечерней тишины —
        Когда везде молчанье
        И свечи, в храме возжжены,
        Льют тихое сиянье, —
        В слезах раскаянья, с мольбой,
        Пред образом смиренно
        Распростирался Громобой,
        Веригой отягченный…
        Но быстро, быстро с гор текут
        В долину вешни воды —
        И невозвратные бегут
        Дни, месяцы и годы.
        Уж время с годом десять лет
        Невидимо умчало;
        Последнего двух третей нет —
        И будто не бывало;
        И некий неотступный глас
        Вещает Громобою:
        «Всему конец! твой близок час!
        Погибель над тобою!»
        И вот… недуг повергнул злой
        Его на одр мученья.
        Растерзан лютою рукой,
        Не чая исцеленья,
        Всечасно пред собой он зрит
        Отверзту дверь могилы;
        И у возглавия сидит
        Над ним призрак унылый.
        И нет уж сил ходить во храм
        К иконе чудотворной —
        Лишь взор стремит он к небесам,
        Молящий, но покорный.
        Увы! уж и последний день
        Край неба озлащает;
        Сквозь темную дубравы сень
        Блистанье проникает;
        Все тихо, весело, светло;
        Все негой сладкой дышит;
        Река прозрачна, как стекло;
        Едва, едва колышет
        Листами легкий ветерок;
        В полях благоуханье,
        К цветку прилипнул мотылек
        И пьет его дыханье.
        Но грешник сей встречает день
        Со стоном и слезами.
        «О, рано ты, ночная тень,
        Рассталась с небесами!
        Сойдитесь, дети, одр отца
        С молитвой окружите
        И пред судилище творца
        Стенания пошлите.
        Ужасен нам сей ночи мрак;
        Взывайте: искупитель,
        Смягчи грозящий гнева зрак;
        Не будь нам строгий мститель!»
        И страшного одра кругом —
        Где бледен, изможденный,
        С обезображенным челом,
        Все кости обнаженны,
        Брада до чресл, власы горой,
        Взор дикий, впалы очи,
        Вопил от муки Громобой
        С утра до поздней ночи —
        Стеклися девы, ясный взор
        На небо устремили
        И в тихий к провиденью хор
        Сердца совокупили.
        О вид, угодный небесам!
        Так ангелы спасенья,
        Вонмя раскаянья слезам,
        С улыбкой примиренья,
        В очах отрада и покой,
        От горнего чертога
        Нисходят с милостью святой,
        Предшественники бога,
        К одру болезни в смертный час…
        И, утомлен страданьем,
        Сын гроба слышит тихий глас:
        «Отыди с упованьем!»
        И девы, чистые душой,
        Подъемля к небу руки,
        Смиренной мыслили мольбой
        Отца спокоить муки:
        Но ужас близкого конца
        Над ним уже носился;
        Язык коснеющий творца
        Еще молить стремился;
        Тоскуя, взором он искал
        Сияния денницы…
        Но взор недвижный угасал,
        Смыкалися зеницы.
        «О дети, дети, гаснет день». —
        «Нет, утро; лишь проснулась
        Заря на холме; черна тень
        По долу протянулась;
        И нивы пусты… в высоте
        Лишь жаворонок вьется». —
        «Увы! заутра в красоте
        Опять сей день проснется!
        Но мы… уж скрылись от земли;
        Уже нас гроб снедает;
        И место, где поднесь цвели,
        Нас боле не признает.
        Несчастные, дерзну ль на вас
        Изречь благословенье?
        И в самой вечности для нас
        Погибло примиренье.
        Но не сопутствуйте отцу
        С проклятием в могилу;
        Молитесь, воззовем к творцу:
        Разгневанный, помилуй!»
        И дети, страшных сих речей
        Не всю объемля силу,
        С невинной ясностью очей
        Воскликнули: «Помилуй!»
        «О дети, дети, ночь близка». —
        «Лишь полдень наступает:
        Пастух у вод для холодка
        Со стадом отдыхает;
        Молчат поля; в долине сон;
        Пылает небо знойно». —
        «Мне чудится надгробный стон». —
        «Все тихо и спокойно;
        Лишь свежий ветерок, порой
        Подъемлясь с поля, дует;
        Лишь иволга в глуши лесной
        Повременно воркует».
        «О дети, светлый день угас». —
        «Уж солнце за горою;
        Уж по закату разлилась
        Багряною струею
        Заря, и с пламенных небес
        Спокойный вечер сходит,
        На зареве чернеет лес,
        В долине сумрак бродит». —
        «О вечер сумрачный, постой!
        Помедли, день прелестный!
        Помедли, взор не узрит мой
        Тебя уж в поднебесной!..
        О дети, дети, ночь близка». —
        «Заря уж догорела;
        В туман оделася река;
        Окрестность побледнела;
        И на распутии пылят
        Стада, спеша к селенью». —
        «Спасите! полночь бьет!» - «Звонят
        В обители к моленью:
        Отцы поют хвалебный глас;
        Огнями храм блистает». —
        «При них и грешник в страшный час
        К тебе, творец, взывает!..
        Не тмится ль, дети, неба свод?
        Не мчатся ль черны тучи?
        Не вздул ли вихорь бурных вод?
        Не вьется ль прах летучий?» —
        «Все тихо… служба отошла;
        Обитель засыпает;
        Луна полнеба протекла;
        И божий храм сияет
        Один с холма в окрестной мгле;
        Луга, поля безмолвны;
        Огни потухнули в селе;
        И рощи спят и волны».
        И всюду тишина была;
        И вся природа, мнилось,
        Предустрашенная ждала,
        Чтоб чудо совершилось…
        И вдруг… как будто ветерок
        Повеял от востока,
        Чуть тронул дремлющий листок,
        Чуть тронул зыбь потока…
        И некий глас промчался с ним…
        Как будто над звездами
        Коснулся арфы серафим
        Эфирными перстами.
        И тихо, тихо божий храм
        Отверзся… Неизвестный
        Явился старец дев очам;
        И лик красы небесной
        И кротость благостных очей
        Рождали упованье;
        Одеян ризою лучей,
        Окрест главы сиянье,
        Он не касался до земли
        В воздушном приближенье…
        Пред ним незримые текли
        Надежда и Спасенье.
        Сердца их ужас обуял…
        «Кто этот, в славе зримый?»
        Но близ одра уже стоял
        Пришлец неизъяснимый.
        И к девам прикоснулся он
        Полой своей одежды:
        И тихий во мгновенье сон
        На их простерся вежды.
        На искаженный старца лик
        Он кинул взгляд укора:
        И трепет в грешника проник
        От пламенного взора.
        «О! кто ты, грозный сын небес?
        Твой взор мне наказанье».
        Но, страшный строгостью очес,
        Пришлец хранит молчанье…
        «О, дай, молю, твой слышать глас!
        Одно надежды слово!
        Идет неотразимый час!
        Событие готово!» —
        «Вы лик во храме чтили мой;
        И в том изображенье
        Моя десница над тобой
        Простерта во спасенье».
        «Ах! Что ж могущий повелел?» —
        «Надейся и страшися». —
        «Увы! какой нас ждет удел?
        Что жребий их?» - «Молися».
        И, руки положив крестом
        На грудь изнеможенну,
        Пред неиспытанным творцом
        Молитву сокрушенну
        Умолкший пролиял в слезах;
        И тяжко грудь дышала,
        И в призывающих очах
        Вся скорбь души сияла…
        Вдруг начал тмиться неба свод —
        Мрачнее и мрачнее;
        За тучей грозною ползет
        Другая вслед грознее;
        И страшно сшиблись над главой;
        И небо заклубилось;
        И вдруг… повсюду с черной мглой
        Молчанье воцарилось…
        И близок час полночи был…
        И ризою святою
        Угодник спящих дев накрыл,
        Отступника - десною.
        И, устремленны на восток,
        Горели старца очи…
        И вдруг, сквозь сон и мрак глубок,
        В пучине черной ночи,
        Завыл протяжно вещий бой —
        Окрестность с ним завыла;
        Вдруг… страшной молния струей
        Свод неба раздвоила,
        По тучам вихорь пробежал,
        И с сильным грома треском
        Ревущей буре бес предстал,
        Одеян адским блеском.
        И змеи в пламенных власах —
        Клубясь, шипят и свищут;
        И радость злобная в очах —
        Кругом, сверкая, рыщут;
        И тяжкой цепью он гремел —
        Увлечь добычу льстился;
        Но старца грозного узрел —
        Утихнул и смирился;
        И вдруг гордыни блеск угас;
        И, смутен, вопрошает:
        «Что, мощный враг, тебя в сей час
        К сим падшим призывает?»
        «Я зрел мольбу их пред собой». —
        «Они мое стяжанье». —
        «Перед небесным судией
        Всесильно покаянье». —
        «И час суда его притек:
        Их жребий совершися». —
        «Еще ко благости не рек
        Он в гневе: удалися!» —
        «Он прав - и я владыка им». —
        «Он благ - я их хранитель». —
        «Исчезни! ад неотразим». —
        «Ответствуй, Искупитель!»
        И гром с востока полетел;
        И бездну туч трикраты
        Рассек браздами ярких стрел
        Перун огнекрылатый;
        И небо с края в край зажглось
        И застонало в страхе;
        И дрогнула земная ось…
        И, воющий во прахе,
        Творца грядуща слышит бес;
        И молится хранитель…
        И стал на высоте небес
        Средь молний ангел-мститель.
        «Гряду! и вечный божий суд
        Несет моя десница!
        Мне казнь и благость предтекут…
        Во прах, чадоубийца!»
        О всемогущество словес!
        Уже отступник тленье;
        Потух последний свет очес;
        В костях оцепененье;
        И лик кончиной искажен;
        И сердце охладело;
        И от сомкнувшихся устен
        Дыханье отлетело.
        «И праху обладатель ад,
        И гробу отверженье,
        Доколь на погубленных чад
        Не снидет искупленье.
        И чадам непробудный сон;
        И тот, кто чист душою,
        Кто, их не зревши, распален
        Одной из них красою,
        Придет, житейское презрев,
        В забвенну их обитель;
        Есть обреченный спящих дев
        От неба искупитель.
        И будут спать: и к ним века
        В полете не коснутся;
        И пройдет тления рука
        Их мимо; и проснутся
        С неизменившейся красой
        Для жизни обновленной;
        И низойдет тогда покой
        К могиле искупленной;
        И будет мир в его костях;
        И претворенный в радость,
        Творца постигнув в небесах,
        Речет: господь есть благость!..»
        Уж вестник утра в высоте;
        И слышен громкий петел;
        И день в воздушной красоте
        Летит, как радость светел…
        Узрели дев, объятых сном,
        И старца труп узрели;
        И мертвый страшен был лицом,
        Глаза, не зря, смотрели;
        Как будто, страждущ, прижимал
        Он к хладным персям руки,
        И на устах его роптал,
        Казалось, голос муки.
        И спящих лик покоен был:
        Невидимо крылами
        Их тихий ангел облачил;
        И райскими мечтами
        Чудесный был исполнен сон;
        И сладким их дыханьем
        Окрест был воздух растворен,
        Как роз благоуханьем;
        И расцветали их уста
        Улыбкою прелестной,
        И их являлась красота
        В спокойствии небесной.
        Но вот - уж гроб одет парчой;
        Отверзлася могила;
        И слышен колокола вой;
        И теплятся кадила;
        Идут и стар и млад во храм;
        Подъемлется рыданье;
        Дают бесчувственным устам
        Последнее лобзанье;
        И грянул в гроб ужасный млат;
        И взят уж гроб землею;
        И лик воспел: «Усопший брат,
        Навеки мир с тобою!»
        И вот - и стар и млад пошли
        Обратно в дом печали;
        Но вдруг пред ними из земли
        Вкруг дома грозно встали
        Гранитны стены - верх зубчат,
        Бока одеты лесом, —
        И, сгрянувшись, затворы врат
        Задвинулись утесом.
        И вспять погнал пришельцев страх:
        Бегут, не озираясь;
        «Небесный гнев на сих стенах!» —
        Вещают, содрогаясь.
        И стала та страна с тех пор
        Добычей запустенья;
        Поля покрыл дремучий бор;
        Рассыпались селенья.
        И человечий глас умолк —
        Лишь филин на утесе
        И в ночь осенню гладный волк
        Там воет в черном лесе;
        Лишь дико меж седых брегов,
        Спираема корнями
        Изрытых бурею дубов,
        Река клубит волнами.
        Где древле окружала храм
        Отшельников обитель,
        Там грозно свищет по стенам
        Змея, развалин житель;
        И гимн по сводам не гремит —
        Лишь веющий порою
        Пустынный ветер шевелит
        В развалинах травою;
        Лишь, отторгаяся от стен,
        Катятся камни с шумом,
        И гул, на время пробужден,
        Шумит в лесу угрюмом.
        И на туманистом холме
        Могильный зрится камень.
        Над ним всегда в полночной тьме
        Сияет бледный пламень.
        И крест поверженный обвит
        Листами повилики:
        На нем угрюмый вран сидит,
        Могилы сторож дикий.
        И все как мертвое окрест:
        Ни лист не шевелится,
        Ни зверь близ сих не пройдет мест,
        Ни птица не промчится.
        Но полночь лишь сойдет с небес —
        Вран черный встрепенется,
        Зашепчет пробужденный лес,
        Могила потрясется;
        И видима бродяща тень
        Тогда в пустыне ночи:
        Как бледный на тумане день,
        Ее сияют очи;
        То взор возводит к небесам,
        То, с видом тяжкой муки,
        К непроницаемым стенам,
        Моля, подъемлет руки.
        И в недре неприступных стен
        Молчание могилы;
        Окрест их, мглою покровен,
        Седеет лес унылый:
        Там ветер не шумит в листах,
        Не слышно вод журчанья,
        Ни благовония в цветах,
        Ни в травке нет дыханья.
        И девы спят - их сон глубок;
        И жребий искупленья,
        Безвестно, близок иль далек;
        И нет им пробужденья.
        Но в час, когда поля заснут
        И мглой земля одета
        (Между торжественных минут
        Полночи и рассвета),
        Одна из спящих восстает —
        И, странник одинокий,
        Свой срочный начинает ход
        Кругом стены высокой;
        И смотрит в даль и ждет с тоской:
        «Приди, приди, спаситель!»
        Но даль покрыта черной мглой…
        Нейдет, нейдет спаситель!
        Когда ж исполнится луна,
        Чреда приходит смены;
        В урочный час пробуждена,
        Одна идет на стены,
        Другая к ней со стен идет,
        Встречается и руку,
        Вздохнув, пришелице дает
        На долгую разлуку;
        Потом к почиющим сестрам,
        Задумчива, отходит,
        А та печально по стенам
        Одна до смены бродит.
        И скоро ль? Долго ль?.. Как узнать?
        Где вестник искупленья?
        Где тот, кто властен побеждать
        Все ковы обольщенья,
        К прелестной прилеплен мечте?
        Кто мог бы, чист душою,
        Небесной верен красоте,
        Непобедим земною,
        Все предстоящее презреть
        И с верою смиренной,
        Надежды полон, в даль лететь
        К награде сокровенной?..
        1810
        Баллада вторая
        Вадим
        
        Du mut glauben, du mut wagen,
        Denn die Gtter leih’n kein Pfand:
        Nur ein Wunder kann dich tragen
        In das schne Wunderland.
        Schiller [2]
        
        Дмитрию Николаевичу Блудову
        
        Вот повести моей конец —
        И другу посвященье;
        Певцу ж смиренному венец
        Будь дружбы одобренье.
        Вадим мой рос в твоих глазах;
        Твой вкус был мне учитель;
        В моих запутанных стихах,
        Как тайный вождь-хранитель,
        Он путь мне к цели проложил.
        Но в пользу ли услуга?
        Не знаю… Дев я разбудил,
        Не усыпить бы друга.

        * * *
        В великом Новграде Вадим
        Пленял всех красотою,
        И дерзким мужеством своим,
        И сердца простотою.
        Его утеха - по лесам
        Скитаться за зверями;
        Ужасный вепрям и волкам
        Разящими стрелами,
        В осенний хлад и летний зной
        Он с верным псом на ловле;
        Ему постелей - мох лесной,
        А свод небесный - кровлей.
        Уже двадцатая весна
        Вадимова настала;
        И, чувства тайного полна,
        Душа в нем унывала.
        «Чего искать? В каких странах?
        К чему стремить желанье?»
        Но все - и тишина в лесах,
        И быстрых вод журчанье.
        И дня меняющийся вид
        На облаке небесном,
        Все, все Вадиму говорит
        О чем-то неизвестном.
        Однажды, ловлей утомлен,
        Близ Волхова на бреге
        Он погрузился в легкий сон…
        Струи в свободном беге
        Шумели, по корням древес
        С плесканьем разливаясь;
        Душой весны был полон лес;
        Листочки, развиваясь,
        Дышали жизнью молодой;
        Все благовонно было…
        И солнце с тверди голубой
        К холмам уж нисходило.
        И к утру видит сон Вадим:
        Одеян ризой белой,
        Предстал чудесный муж пред ним
        Во взоре луч веселый,
        Лик важный светел, стан высок,
        На сединах блистанье,
        В руке серебряный звонок,
        На персях крест в сиянье;
        Он шел, как будто бы летел,
        И, осенив перстами,
        Благовестящими воззрел
        На юношу очами.
        «Вадим, желанное вдали;
        Верь небу; жди смиренно;
        Все изменяет на земли,
        А небо неизменно;
        Стремись, я провожатый твой!»
        Сказал - и в то ж мгновенье
        В дали явилось голубой
        Прелестное виденье:
        Младая дева, лик закрыт
        Завесою туманной,
        И на главе ее лежит
        Венок благоуханный.
        Вздыхая жалобно, рукой
        Манило привиденье
        Идти Вадима за собой…
        И юноша в смятенье
        К ней, сердцем вспыхнув, полетел..
        Но вдруг… призрак сокрылся,
        Вдали звонок один гремел,
        И бледный луч светился;
        И вместе с девою пропал
        Старик в одежде белой…
        Вадим проснулся: день сиял,
        А в вышине… звенело.
        Он смотрит вдаль на светлый юг:
        Там ясно все и чисто;
        Оттоль через обширный луг
        Струею серебристой
        Катился Волхов; небеса
        Сливались там с землею;
        Туда, за холмы, за леса,
        Мчал облака толпою
        Летучий, вешний ветерок…
        Смятенный, в ожиданье,
        Он смотрит, слушает… звонок
        Умолк - и все в молчанье.
        Три сряду утра тот же сон;
        Душа его в волненье.
        «О, что же ты,  - взывает он, —
        Прекрасное явленье?
        Куда зовешь, волшебный глас?
        Кто ты, пришлец священный?
        Ах! где она? Увижу ль вас?
        И сердцу откровенный
        Предел откроется ль очам?»
        Но тщетно он очами
        Летит к далеким небесам…
        Туман под небесами.
        И целый мир его мечтой
        Пред ним одушевился.
        Восток ли свежею красой
        Денницы золотился —
        Ему являлся там покров
        На образе прелестном.
        Дышал ли запахом цветов —
        В нем скорбь о неизвестном,
        Стремленье в даль, любви тоска,
        Томление разлуки;
        И в каждом шуме ветерка
        Звонка призывны звуки.
        И он, не властный победить
        Могущего стремленья,
        К отцу и к матери просить
        Идет благословенья.
        «Куда (печальная, в слезах,
        Сказала матерь сыну)?
        В чужих испытывать странах
        Неверную судьбину?
        Постой; на родине твоей
        Дом отчий безопасный;
        Здесь сладостна любовь друзей;
        Здесь девицы прекрасны».
        «Увы! желанного здесь нет;
        Спокой себя, родная;
        Меня от вас в далекий свет
        Ведет рука святая.
        И не задремлет ни на час
        Хранитель постоянный.
        Но где он? Чей я слышал глас?
        Кто вождь сей безымянный?
        Куда ведет? Какой стезей?
        Не знаю - и напрасен
        В незнанье страх… жив спутник мой:
        Путь веры безопасен».
        Надев на сына крест златой,
        Ответствует родная:
        «Прости, да будет над тобой
        Его любовь святая!»
        Снимает со стены отец
        Свои доспехи ратны:
        «Прости, вот меч мой кладенец,
        Мой щит и шлем булатный».
        Сын в землю матери, отцу;
        Целует образ; плачет;
        Конь борзый подведен к крыльцу;
        Он сел - он крикнул - скачет…
        И пыльный по дороге след
        Поднял конь быстроногий;
        Но вот уже и следу нет:
        И пыль слилась с дорогой…
        Вздохнул отец; со вздохом мать
        Пошла в свою светлицу;
        Ей долго ночь в слезах встречать,
        В слезах встречать денницу;
        Перед владычицей зажгла
        С молитвою лампаду:
        Чтобы ему покров была,
        Чтоб ей дала отраду.
        Вот на распутии Вадим.
        Весь мир неизмеримый
        Ему открыт; за ним, пред ним
        Поля необозримы;
        В чужбине он; в желанный край
        Неведома дорога.
        «Что ж медлишь? Верь - не выбирай;
        Вперед, во имя бога;
        Куда и как привесть меня.
        То вождь мой знает боле».
        Так он подумал - и коня
        Пустил бежать по воле.
        И добрый конь как будто сам
        Свою дорогу знает;
        Он все на юг; он по полям
        Путь новый пробивает;
        Поток ли встретит - и в поток;
        Лишь только пена прыщет.
        Ко рву ль примчится - разом скок,
        Лишь только воздух свищет.
        Заглох ли лес - с ним широка
        Дорога в чаще леса;
        Утес ли крут - он седока
        Стрелой на круть утеса.
        Бегут за днями дни; Вадим
        Все дале; конь послушный
        Не устает: и всюду им
        В пути прием радушный:
        Ко граду ль случай заведет,
        К селу ль, к лачужке ль дымной —
        Везде пришельцу у ворот
        Привет гостеприимный;
        Везде заботливо дают
        Хлеб-соль на подкрепленье,
        На темну ночь святой приют,
        На путь благословенье.
        Когда ж застигнет мрак ночной
        В лесу иль в поле чистом —
        Наш витязь, щит под головой,
        Спит на ковре росистом
        Благоуханной муравы;
        Над ним катясь, сияют
        Ночные звезды; вкруг главы
        Младые сны летают;
        И конь, не дремля, сторожит;
        И к стороне той, мнится,
        И зверь опасный не бежит
        И змей приползть боится.
        И дни бегут - весна прошла,
        И соловьи отпели,
        И липа в рощах зацвела,
        И нивы пожелтели.
        Вадим все дале; уж пред ним
        Широкий Днепр сияет;
        Он едет берегом крутым,
        И взор его летает
        С высот по злачным берегам:
        Здесь видит луг цветущий,
        Там златоверхий город, там
        Близ вод рыбачьи кущи.
        Однажды - вечер знойный рдел
        На небе; лес дремучий
        Сквозь пламень зарева синел,
        И громовые тучи,
        Вслед за багровою луной,
        С востока поднимались,
        И яркой молнии змеей
        В их недре извивались —
        Вадим въезжает в темный лес;
        Там все в тени молчало;
        Лишь трепетание древес
        Грозу предвозвещало.
        И дичь являлася кругом;
        Чуть небеса сквозь сени
        Светили гаснущим лучом;
        И дерева, как тени,
        Мелькали в бездне темноты
        С разверзтыми ветвями.
        Вадим вперед - хрустят кусты
        Под конскими ногами;
        Везде плетень из сучьев им
        Дорогу задвигает…
        Но их мечом крушит Вадим,
        Конь грудью разрывает.
        И едет он уж целый час;
        Вдруг - жалобные крики;
        То нежный и молящий глас,
        То яростный и дикий.
        Зажглась в нем кровь; на вопли он
        Сквозь чащу ветвей рвется;
        Конь пышет, лес трещит, и стон
        Все ближе раздается;
        И вдруг под ним в дичи глухой,
        Как будто из тумана,
        Чуть освещенная луной,
        Открылася поляна.
        И что ж у витязя в глазах?
        Шумя между кустами,
        С медвежьей кожей на плечах,
        С дубиной за плечами,
        Огромный великан бежит
        И на руках могучих
        Красавицу младую мчит;
        Она, в слезах горючих,
        То силится бороться с ним,
        То скорбно вопит к богу…
        «Стой!» - крикнул хищнику Вадим
        И заслонил дорогу.
        Ни слова тот на грозну речь;
        Как бешеный отпрянул,
        Сорвал дубину с крепких плеч,
        Взмахнул, в Вадима грянул,
        И очи вспыхнули, как жар…
        Конь легкий отшатнулся,
        В корнистый дуб пришел удар,
        И дуб, треща, погнулся;
        Вадим всей силою меча
        Ударил в исполина —
        Рука отпала от плеча,
        И в прах легла дубина.
        И хищник, рухнув, захрипел
        Под конскими ногами;
        Рванулся встать; оцепенел
        И стих, грозя очами;
        И смерть молчаньем заперла
        Уста, вопить отверзты;
        И, роя землю, замерла
        Рука, разинув персты.
        Спешит к похищенной Вадим;
        Она как лист дрожала
        И, севши на коня за ним,
        В слезах к нему припала.
        «Скажи мне, девица, кто ты?
        Кто буйный оскорбитель
        Твоей девичьей красоты?
        И где твоя обитель?»
        «Князь киевский родитель мой;
        Град Киев недалеко;
        Проедем скоро лес густой,
        Увидим брег высокий:
        Под брегом тем кипят, шумят
        В скалах струи Днепровы,
        На бреге том и Киев-град,
        Озолоченны кровы;
        Я там дни мирные вела,
        Не знаяся с кручиной,
        И в старости отцу была
        Утехою единой.
        Не в добрый час литовский князь,
        Враг церкви православной,
        Меня узрел и, распалясь
        Душою зверонравной,
        Послал к нам в Киев-град гонца,
        Чтоб, тайною рукою
        Меня похитив у отца,
        Умчал в Литву с собою.
        Он скрылся на Днепре-реке
        В лесном уединенье,
        От Киева невдалеке;
        О дерзком замышленье
        Никто и сонный не мечтал;
        Губитель не встречался
        В лесу ни с кем; как волк, он ждал
        Добычи - и дождался.
        Я нынче раннею порой
        В луг вышла, полевые
        Сбирать цветки; пошли со мной
        Подружки молодые.
        Мы росу брали на цветах,
        Росою умывались,
        И рвали ягоды в кустах,
        И громко окликались.
        Уж солнце жгло с полунебес;
        Я шла одна; кустами
        Вилась дорожка; темный лес
        Чернел перед глазами.
        Вдруг шум… смотрю… злодей за мной:
        Страх подкосил мне ноги;
        Он сильною меня рукой
        Схватил - и в лес с дороги.
        Ах! что б в удел досталось мне,
        Что было бы со мною,
        Когда б не ты? В чужой стране
        Изныла б сиротою.
        От милых ближних вдалеке
        Живет ли сердцу радость?
        И в безутешной бы тоске
        Моя увяла младость;
        И с горем дряхлый мой отец
        Повлекся бы ко гробу…
        Но слабость защитил творец,
        Сразил всевышний злобу».
        Меж тем с поляны в гущину
        Въезжает витязь; тучи,
        Толпясь, заволокли луну;
        Стал душен лес дремучий…
        Гроза сбиралась; меж листов
        Дождь крупный пробивался,
        И шум тяжелых облаков
        С их ропотом мешался…
        Вдруг вихорь набежал на лес
        И взрыл дерев вершины,
        И загорелися небес
        Кипящие пучины.
        И все взревело… дождь рекой;
        Гром страшный, треск за треском:
        И шум воды, и вихря вой;
        И поминутным блеском
        Воспламеняющийся лес;
        И встречу, справа, слева
        Ряды валящихся древес;
        Конь рвется; в страхе дева;
        И, заслонив ее щитом,
        Вадим смятенный ищет,
        Где б приютиться… но кругом
        Все дичь, и буря свищет.
        И вдруг уж нет дороги им;
        Стена из камней мшистых:
        Гром мчался по бокам крутым;
        В расселинах лесистых
        Спираясь, вихорь бушевал,
        И молнии горели,
        И в бездне бури груды скал
        Сверкали и гремели.
        Вадим назад… но вдруг удар!
        Ель, треснув, запылала;
        По ветвям пробежал пожар,
        Окрестность заблистала.
        И в зареве открылась им
        Пещера под скалою.
        Спешит к убежищу Вадим;
        Заботливой рукою
        Он снял сопутницу с коня,
        Сложил с рамен кольчугу,
        Зажег костер и близ огня,
        Взяв на руки подругу,
        На броню сел. Дымясь, сверкал
        В костре огонь трескучий;
        Поверх пещеры гром летал,
        И бунтовали тучи.
        И прислонив к груди своей
        Вадим княжну младую
        Из золотых ее кудрей
        Жал влагу дождевую;
        И, к персям девственным уста
        Прижав, их грел дыханьем;
        И в них вливалась теплота;
        И с тихим трепетаньем
        Они касалися устам;
        И девица молчала;
        И, к юноши прильнув плечам,
        Рука ее пылала.
        Лазурны очи опустя,
        В объятиях Вадима
        Она, как тихое дитя,
        Лежала недвижима;
        И что с невинною душой
        Сбылось - не постигала;
        Лишь сердце билось, и порой,
        Вся вспыхнув, трепетала;
        Лишь пламень гаснущий сиял
        Сквозь тень ресниц склоненных,
        И вздох невольный вылетал
        Из уст воспламененных.
        А витязь?.. Что с его душой?..
        Увы! сих взоров сладость,
        Сих чистых, под его рукой
        Горящих персей младость,
        И мягкий шелк кудрей густых,
        По раменам разлитых,
        И свежий блеск ланит младых,
        И уст полуоткрытых
        Палящий жар, и тихий глас,
        И милое смятенье,
        И ночи таинственный час,
        И вкруг уединенье —
        Все чувства разжигало в нем…
        О власть очарованья!
        Уже, исполнены огнем
        Кипящего лобзанья,
        На девственных ее устах
        Его уста горели
        И жарче розы на щеках
        Дрожащей девы рдели;
        И все… но вдруг смутился он
        И в радостном волненье
        Затрепетал… знакомый звон
        Раздался в отдаленье.
        И долго, жалобно звенел
        Он в бездне поднебесной;
        И кто-то, чудилось, летел,
        Незримый, но известный;
        И взор, исполненный тоской,
        Мелькал сквозь покрывало;
        И под воздушной пеленой
        Печальное вздыхало…
        Но вдруг сильней потрясся лес,
        И небо зашумело…
        Вадим взглянул - призрак исчез;
        А в вышине… звенело.
        И вслед за милою мечтой
        Душа его стремится:
        Уже, подернувшись золой,
        Едва-едва курится
        В костре огонь; на небесах
        Нет туч, не слышно рева;
        Небрежно на его руках,
        Припав к ним грудью, дева
        Младенческий вкушает сон
        И тихо, тихо дышит;
        И близок уж рассвет; а он
        Не видит и не слышит.
        Стал веять свежий ветерок,
        Взошла звезда денницы,
        И обагрянился восток,
        И пробудились птицы;
        Копытом топнув, конь заржал;
        Вадим очнулся - ясно
        Все было вкруг; но сон смыкал
        Глаза княжны прекрасной;
        К ней тихо прикоснулся он;
        Вздохнув, она одела
        Власами грудь сквозь тонкий сон,
        Взглянула - покраснела.
        И витязь в шлеме и броне
        Из-под скалы с княжною
        Выходит. Солнце в вышине
        Горело; под горою,
        Сияя, пену расстилал
        По камням Днепр широкий;
        И лес кругом благоухал;
        И благовест далекий
        Был слышен. На коня Вадим,
        Перекрестясь, садится;
        Княжна по-прежнему за ним;
        И конь по брегу мчится.
        Вдруг путь широкий меж древес:
        Их чаща раздалася,
        И в голубой дали небес,
        Как звездочка, зажглася
        Глава Печерская с крестом.
        Конь скачет быстрым скоком;
        Уж в граде он; уж пред дворцом;
        И видят: на высоком
        Крыльце великий князь стоит;
        В очах его кручина;
        Перед крыльцом народ кипит,
        И строится дружина.
        И смелых вызывает он
        В погоню за княжною
        И избавителю свой трон
        Сулит с ее рукою.
        Но топот слышен в тишине;
        Густая пыль клубится;
        И видят, с девой на коне
        Красивый всадник мчится.
        Народ отхлынул, как волна;
        Дружина расступилась;
        И на руках отца княжна
        При кликах очутилась.
        Обняв Вадима, князь сказал:
        «Я не нарушу слова;
        В тебе господь мне сына дал
        Заменою родного.
        Я стар: будь хилых старца дней
        Опорой и усладой;
        А смелой доблести твоей
        Будь дочь моя наградой.
        Когда ж наступит мой конец,
        Тогда мою державу
        И светлый княжеский венец
        Наследуй в честь и славу».
        И громко, громко раздалось
        Дружины восклицанье;
        И зашумело, полилось
        По граду ликованье;
        Богатый пир на весь народ;
        Весь город изукрашен;
        Кипит в заздравных кружках мед,
        Столы трещат от брашен;
        Поют певцы; колокола
        Гудят не умолкая;
        И от огней потешных мгла
        Зарделася ночная.
        Веселье всем; один Вадим
        Не весел - мысль далеко.
        Сердечной думою томим,
        Безмолвен, одинокий,
        Ни песням, ни приветам он
        Не внемлет, равнодушный;
        Он ступит шаг - и слышит звон;
        Подымет взор - воздушный
        Призрак летает перед ним
        В знакомом покрывале;
        Преклонит слух - твердят: «Вадим,
        Не забывайся, дале!»
        Идет к Днепровым берегам
        Он тихими шагами
        И, смутен, взор склонил к водам…
        Небесная с звездами
        Была в них твердь отражена;
        Вдали, против заката,
        Всходила полная луна;
        Вадим глядит… меж злата
        Осыпанных луною волн
        Как будто бы чернеет,
        В зыбях ныряя, легкий челн,
        За ним струя белеет.
        Глядит Вадим… челнок плывет…
        Натянуто ветрило;
        Но без гребца весло гребет;
        Без кормщика кормило,
        Вадим к нему… К Вадиму он…
        Садится… челн помчало…
        И вдруг… как будто с юга звон;
        И вдруг… все замолчало…
        Плывет челнок; Вадим глядит;
        Сверкая, волны плещут;
        Лесистый брег назад бежит;
        Ночные звезды блещут.
        Быстрей, быстрей в реке волна;
        Челнок быстрей, быстрее;
        Светлее на небе луна;
        На бреге лес темнее.
        И дале, дале… все кругом
        Молчит… как великаны,
        Скалы нагнулись над Днепром;
        И, черен, сквозь туманы
        Глядится в реку тихий лес
        С утесистой стремнины;
        И уж луна почти небес
        Дошла до половины.
        Сидит, задумавшись, Вадим;
        Вдруг… что-то пролетело;
        И облачко луну, как дым
        Невидимый, одело;
        Луна померкла; по волнам,
        По тихим сеням леса,
        По брегу, по крутым скалам
        Раскинулась завеса;
        Шатнул ветрилом ветерок,
        И руль зашевелился,
        Ко брегу повернул челнок,
        Доплыл, остановился.
        Вадим на брег; от брега челн;
        Ветрило заиграло;
        И вдруг вдали, с зыбями волн
        Смешавшись, все пропало.
        В недоумении Вадим;
        Кругом скалы как тучи;
        Безмолвен, дик, необозрим,
        По камням бор дремучий
        С реки до брега вышины
        Восходит; все в молчанье…
        И тускло падает луны
        На мглу вершин сиянье.
        И тихо по скалам крутым,
        Влекомый тайной силой,
        Наверх взбирается Вадим.
        Он смотрит - все уныло;
        Как трупы, сосны под травой
        Обрушенные тлеют;
        На сучьях мох висит седой;
        Разинувшись, чернеют
        Расселины дуплистых пней,
        И в них глазами блещет
        Сова, иль чешуями змей,
        Ворочаясь, трепещет.
        И, мнится, жизни в той стране
        От века не бывало;
        Как бы с созданья в мертвом сне
        Древа, и не смущало
        Их сна ничто: ни ветерка
        Перед денницей шепот,
        Ни легкий шорох мотылька,
        Ни вепря тяжкий топот.
        Уже Вадим на вышине;
        Вдруг бор редеет темный;
        Раздвинулся… и при луне
        Явился холм огромный.
        И на вершине древний храм;
        Блестящими крестами
        Увенчаны главы, к дверям
        Тяжелыми винтами
        Огромный пригвожден затвор;
        Вкруг храма переходы,
        Столбы, обрушенный забор,
        Растреснутые своды
        Трапезы, келий ряд пустых,
        И всюду по колени
        Полынь, и длинные от них
        По скату холма тени.
        Вадим подходит: невдали
        Могильный виден камень,
        Крест наклонился до земли,
        И легкий, бледный пламень,
        Как свечка, теплится над ним;
        И ворон, птица ночи,
        На нем, как призрак, недвижим
        Сидит, унылы очи
        Вперив на месяц. Вдруг, крылом
        Взмахнув, он пробудился,
        Взвился… и на небе пустом,
        Трикраты крикнув, скрылся.
        Объял Вадима тайный страх;
        Глядит в недоуменье —
        И дивное тогда в глазах
        Вадимовых явленье:
        Он видит, некто приподнял
        Иссохшими руками
        Могильный камень, бледен встал,
        Туманными очами
        Блеснул, возвел их к небесам,
        Как будто бы моляся,
        Пошел, стучаться начал в храм…
        Но дверь не отперлася.
        Вздохнув, повлекся дале он,
        И тихий под стопами
        Был слышен шум, и долго, стон
        Пуская, меж стенами,
        Между обломками столбов,
        Как бледный дым, мелькала
        Бредуща тень… вдруг меж кустов
        Вдали она пропала.
        Там, бором покровен, утес
        Вздымался, крут и страшен,
        И при луне из-за древес
        Являлись кровы башен.
        Вадим туда: уединен,
        На груде скал мохнатых,
        Над черным бором, обнесен
        Оградой стен зубчатых,
        Стоит там замок, тих, как сна
        Безмолвное жилище,
        И вся окрест его страна
        Угрюма, как кладбище;
        И башни по углам стоят,
        Как призраки седые,
        И сгромоздилися у врат
        Скалы сторожевые.
        Душа Вадимова полна
        Смятенным ожиданьем —
        И светит сумрачным луна
        Сквозь облако сияньем.
        Но вдруг… слетел с луны туман,
        И бор засеребрился,
        И замок весь, как великан,
        Над бором осветился;
        И от востока ветерок
        Подул передрассветный,
        И, чу!.. из-за стены звонок
        Послышался приветный.
        И что ж он видит? По стене,
        Как тень уединенна,
        С восточной к западной стране,
        Туманным облеченна
        Покровом, девица идет;
        Навстречу к ней другая;
        И та, приближась, подает
        Ей руку и, вздыхая,
        Путь одинокий вдоль стены
        На запад продолжает;
        Другая ж, к замку с вышины
        Спустившись, исчезает.
        И за идущею вослед
        Вадим летит очами;
        Уж, ясен, молодой рассвет
        Встает меж облаками;
        Уж загорается восток…
        Она все дале, дале;
        И тихо ранний ветерок
        Играет в покрывале;
        Идет - глаза опущены,
        Глава на грудь склонилась —
        Пришла на поворот стены;
        Поворотилась; скрылась.
        Стоит как вкопанный Вадим;
        Душа в нем замирает:
        Как будто лик свой перед ним
        Судьба разоблачает.
        Бледнее тусклая луна;
        Светлей восток багровый;
        И озаряется стена,
        И ярко блещут кровы;
        К восточной обратясь стране,
        Ждет витязь… вдруг вспылала
        В нем кровь… глядит… там на стене
        Идущая предстала.
        Идет; на темный смотрит бор;
        Как будто ждет в волненье;
        Как бы чего-то ищет взор
        В пустынном отдаленье…
        Вдруг солнце в пламени лучей
        На крае неба стало…
        И витязь в блеске перед ней!
        Как облак, покрывало
        Слетело с юного чела —
        Их встретилися взоры;
        И пала от ворот скала,
        И раздались их створы.
        Стремится на ограду он;
        Идет она с ограды;
        Сошлись… о вещий, верный сон!
        О час святой награды!
        Свершилось! все - и ранних лет
        Прекрасные желанья,
        И озаряющие свет
        Младой души мечтанья,
        И все, чего мы здесь не зрим,
        Что вере лишь открыто, —
        Все вдруг явилось перед ним,
        В единый образ слито!
        Глядят на небо, слезы льют,
        Восторгом слов лишенны…
        И вдруг из терема идут
        К ним девы пробужденны:
        Как звезды, блещут очеса;
        На ясных лицах радость,
        И искупления краса,
        И новой жизни младость.
        О сладкий воскресенья час!
        Им мнилось: мир рождался!
        Вдруг… звучно благовеста глас
        В тиши небес раздался.
        И что ж? храм божий отворен;
        Там слышится моленье;
        Они туда: храм освещен;
        В кадильницах куренье;
        Перед угодником горит,
        Как в древни дни, лампада,
        И благодатное бежит
        Сияние от взгляда:
        И некто, светел, в алтаре
        Простерт перед потиром,
        И возглашается горе
        Хвала незримым клиром.
        Молясь, с подругой стал Вадим
        Пред царскими дверями,
        И вдруг… святой налой пред ним;
        Главы их под венцами;
        В руках их свечи зажжены;
        И кольца обручальны
        На персты их возложены;
        И слышен гимн венчальный…
        И вдруг… все тихо! гимн молчит;
        Безмолвны своды храма;
        Один лишь, таинствен, блестит
        Алтарь средь фимиама.
        И в сем молчанье кто-то к ним
        Приветный подлетает,
        Их кличет именем родным,
        Их нежно отзывает…
        Куда же?.. о священный вид!
        Могила перед ними;
        И в ней спокойно; дерн покрыт
        Цветами молодыми;
        И дышит ветерок окрест,
        Как дух бесплотный вея;
        И обвивает светлый крест
        Прекрасная лилея.
        Они упали ниц в слезах;
        Их сердце вести ждало,
        И трепетом священный прах
        Могилы вопрошало…
        И было все для них ответ:
        И холм помолоделый,
        И луга обновленный цвет,
        И бег реки веселый,
        И воскрешенны древеса
        С вершинами живыми,
        И, как бессмертье, небеса
        Спокойные над ними…
        Промчались веки вслед векам…
        Где замок? где обитель?
        Где чудом освященный храм?
        Все скрылось… лишь, хранитель
        Давно минувшего, живет
        На прахе их преданье.
        Есть место… там игривых вод
        Пленительно сверканье;
        Там вечно зелен пышный лес;
        Там сладок ветра шепот
        И с тихим говором древес
        Волны слиянный ропот.
        На месте оном - так гласит
        Правдивое преданье —
        Был пепел инокинь сокрыт:
        В посте и покаянье
        При гробе грешника-отца
        Они кончины ждали
        И примиренного творца
        В молитвах прославляли…
        И улетела к небесам
        С земли их жизнь святая,
        Как улетает фимиам
        С кадил, благоухая.
        На месте оном - в светлый час
        Земли преображенья —
        Когда, послышав утра глас,
        С звездою пробужденья,
        Востока ангел в тишине
        На край небес взлетает
        И по туманной вышине
        Зарю распростирает,
        Когда и холм, и луг, и лес —
        Все оживленным зрится
        И пред святилищем небес,
        Как жертва, все дымится, —
        Бывают тайны чудеса,
        Невиданные взором:
        Отшельниц слышны голоса;
        Горе хвалебным хором
        Поют; сквозь занавес зари
        Блистает крест; слиянны
        Из света зрятся алтари;
        И, яркими венчанны
        Звездами, девы предстоят
        С молитвой их святыне,
        И серафимов тьмы кипят
        В пылающей пучине.
        1814 -1817
        РЫБАК

        
        
        Бежит волна, шумит волна!
        Задумчив, над рекой
        Сидит рыбак; душа полна
        Прохладной тишиной.
        Сидит он час, сидит другой;
        Вдруг шум в волнах притих..
        И влажною всплыла главой
        Красавица из них.
        Глядит она, поет она:
        «Зачем ты мой народ
        Манишь, влечешь с родного дна
        В кипучий жар из вод?
        Ax! если б знал, как рыбкой жить
        Привольно в глубине,
        Не стал бы ты себя томить
        На знойной вышине.
        Не часто ль солнце образ свой
        Купает в лоне вод?
        Не свежей ли горит красой
        Его из них исход?
        Не с ними ли свод неба слит
        Прохладно-голубой?
        Не в лоно ль их тебя манит
        И лик твой молодой?»
        Бежит волна, шумит волна…
        На берег вал плеснул!
        В нем вся душа тоски полна.
        Как будто друг шепнул!
        Она поет, она манит —
        Знать, час его настал!
        К нему она, он к ней бежит…
        И след навек пропал.
        Январь 1818
        ЛЕСНОЙ ЦАРЬ

        
        
        Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
        Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
        К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
        Обняв, его держит и греет старик.
        «Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»
        «Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
        Он в темной короне, с густой бородой».
        «О нет, то белеет туман над водой».
        «Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
        Веселого много в моей стороне:
        Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
        Из золота слиты чертоги мои».
        «Родимый, лесной царь со мной говорит:
        Он золото, перлы и радость сулит».
        «О нет, мой младенец, ослышался ты:
        То ветер, проснувшись, колыхнул листы».
        «Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
        Узнаешь прекрасных моих дочерей:
        При месяце будут играть и летать,
        Играя, летая, тебя усыплять».
        «Родимый, лесной царь созвал дочерей:
        Мне, вижу, кивают из темных ветвей».
        «О нет, все спокойно в ночной глубине:
        То ветлы седые стоят в стороне».
        «Дитя, я пленился твоей красотой:
        Неволей иль волей, а будешь ты мой».
        «Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
        Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».
        Ездок оробелый не скачет, летит;
        Младенец тоскует, младенец кричит;
        Ездок погоняет, ездок доскакал…
        В руках его мертвый младенец лежал.
        Март (?) 1818
        ЗАМОК СМАЛЬГОЛЬМ, ИЛИ ИВАНОВ ВЕЧЕР

        
        
        До рассвета поднявшись, коня оседлал
        Знаменитый Смальгольмский барон;
        И без отдыха гнал, меж утесов и скал,
        Он коня, торопясь в Бротерстон.
        Не с могучим Боклю совокупно спешил
        На военное дело барон;
        Не в кровавом бою переведаться мнил
        За Шотландию с Англией он;
        Но в железной броне он сидит на коне;
        Наточил он свой меч боевой;
        И покрыт он щитом; и топор за седлом
        Укреплен двадцатифунтовой.
        Через три дни домой возвратился барон,
        Отуманен и бледен лицом;
        Через силу и конь, опенен, запылен,
        Под тяжелым ступал седоком.
        Анкрамморския битвы барон не видал,
        Где потоками кровь их лилась,
        Где на Эверса грозно Боклю напирал,
        Где за родину бился Дуглас;
        Но железный шелом был иссечен на нем,
        Был изрублен и панцирь и щит,
        Был недавнею кровью топор за седлом,
        Но не английской кровью покрыт.
        Соскочив у часовни с коня за стеной,
        Притаяся в кустах, он стоял;
        И три раза он свистнул - и паж молодой
        На условленный свист прибежал.
        «Подойди, мой малютка, мой паж молодой,
        И присядь на колена мои;
        Ты младенец, но ты откровенен душой,
        И слова непритворны твои.
        Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;
        Мне теперь ты всю правду скажи:
        Что заметил? Что было с твоей госпожой?
        И кто был у твоей госпожи?»
        «Госпожа по ночам к отдаленным скалам,
        Где маяк, приходила тайком
        (Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам
        Не прокрасться во мраке ночном).
        И на первую ночь непогода была,
        И без умолку филин кричал;
        И она в непогоду ночную пошла
        На вершину пустынную скал.
        Тихомолком подкрался я к ней в темноте;
        И сидела одна - я узрел;
        Не стоял часовой на пустой высоте;
        Одиноко маяк пламенел.
        На другую же ночь - я за ней по следам
        На вершину опять побежал, —
        О творец, у огня одинокого там
        Мне неведомый рыцарь стоял.
        Подпершися мечом, он стоял пред огнем,
        И беседовал долго он с ней;
        Но под шумным дождем, но при ветре ночном
        Я расслушать не мог их речей.
        И последняя ночь безненастна была,
        И порывистый ветер молчал;
        И к маяку она на свиданье пошла;
        У маяка уж рыцарь стоял.
        И сказала (я слышал): «В полуночный час,
        Перед светлым Ивановым днем,
        Приходи ты; мой муж не опасен для нас:
        Он теперь на свиданье ином;
        Он с могучим Боклю ополчился теперь:
        Он в сраженье забыл про меня —
        И тайком отопру я для милого дверь
        Накануне Иванова дня».
        «Я не властен прийти, я не должен прийти,
        Я не смею прийти (был ответ);
        Пред Ивановым днем одиноким путем
        Я пойду… мне товарища нет».
        «О, сомнение прочь! безмятежная ночь
        Пред великим Ивановым днем
        И тиxa и темна, и свиданьям она
        Благосклонна в молчанье своем.
        Я собак привяжу, часовых уложу,
        Я крыльцо пересыплю травой,
        И в приюте моем, пред Ивановым днем,
        Безопасен ты будешь со мной».
        «Пусть собака молчит, часовой не трубит,
        И трава не слышна под ногой, —
        Но священник есть там; он не спит по ночам;
        Он приход мой узнает ночной».
        «Он уйдет к той поре: в монастырь на горе
        Панихиду он позван служить:
        Кто-то был умерщвлен; по душе его он
        Будет три дни поминки творить».
        Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел,
        Он ужасен стоял при огне.
        «Пусть о том, кто убит, он поминки творит:
        То, быть может, поминки по мне.
        Но полуночный час благосклонен для нас:
        Я приду под защитою мглы».
        Он сказал… и она… я смотрю… уж одна
        У маяка пустынной скалы».
        И Смальгольмский барон, поражен, раздражен,
        И кипел, и горел, и сверкал.
        «Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец?
        Он, клянусь небесами, пропал!»
        «Показалося мне при блестящем огне:
        Был шелом с соколиным пером,
        И палаш боевой на цепи золотой,
        Три звезды на щите голубом».
        «Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой;
        Сей полуночный мрачный пришлец
        Был не властен прийти: он убит на пути;
        Он в могилу зарыт, он мертвец».
        «Нет! не чудилось мне; я стоял при огне,
        И увидел, услышал я сам,
        Как его обняла, как его назвала:
        То был рыцарь Ричард Кольдингам».
        И Смальгольмский барон, изумлен, поражен,
        И хладел, и бледнел, и дрожал.
        «Нет! в могиле покой; он лежит под землей
        Ты неправду мне, паж мой, сказал.
        Где бежит и шумит меж утесами Твид,
        Где подъемлется мрачный Эльдон,
        Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам
        Потаенным врагом умерщвлен.
        Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд:
        Оглушен был ты бурей ночной;
        Уж три ночи, три дня, как поминки творят
        Чернецы за его упокой».
        Он идет в ворота, он уже на крыльце,
        Он взошел по крутым ступеням
        На площадку, и видит: с печалью в лице,
        Одиноко-унылая, там
        Молодая жена - и тиха, и бледна,
        И в мечтании грустном глядит
        На поля, небеса, на Мертонски леса,
        На прозрачно бегущую Твид.
        «Я с тобою опять, молодая жена».
        «В добрый час, благородный барон.
        Что расскажешь ты мне? Решена ли война?
        Поразил ли Боклю иль сражен?»
        «Англичанин разбит; англичанин бежит
        С Анкрамморских кровавых полей;
        И Боклю наблюдать мне маяк мой велит
        И беречься недобрых гостей».
        При ответе таком изменилась лицом
        И ни слова… ни слова и он;
        И пошла в свой покой с наклоненной главой,
        И за нею суровый барон.
        Ночь покойна была, но заснуть не дала.
        Он вздыхал, он с собой говорил:
        «Не пробудится он; не подымется он;
        Мертвецы не встают из могил».
        Уж заря занялась; был таинственный час
        Меж рассветом и утренней тьмой;
        И глубоким он сном пред Ивановым днем
        Вдруг заснул близ жены молодой.
        Не спалося лишь ей, не смыкала очей…
        И бродящим, открытым очам,
        При лампадном огне, в шишаке и броне
        Вдруг явился Ричард Кольдингам.
        «Воротись, удалися»,  - она говорит.
        «Я к свиданью тобой приглашен;
        Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит, —
        Не страшись, не услышит нас он.
        Я во мраке ночном потаенным врагом
        На дороге изменой убит;
        Уж три ночи, три дня, как монахи меня
        Поминают - и труп мой зарыт.
        Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!
        И ужасный теперь ему сон!
        И надолго во мгле на пустынной скале,
        Где маяк, я бродить осужден;
        Где видалися мы под защитою тьмы,
        Там скитаюсь теперь мертвецом;
        И сюда с высоты не сошел бы… но ты
        Заклинала Ивановым днем».
        Содрогнулась она и, смятенья полна,
        Вопросила: «Но что же с тобой?
        Дай один мне ответ - ты спасен ли иль нет?..»
        Он печально потряс головой.
        «Выкупается кровью пролитая кровь, —
        То убийце скажи моему.
        Беззаконную небо карает любовь, —
        Ты сама будь свидетель тому».
        Он тяжелою шуйцей коснулся стола;
        Ей десницею руку пожал —
        И десница как острое пламя была,
        И по членам огонь пробежал.
        И печать роковая в столе вожжена:
        Отразилися пальцы на нем;
        На руке ж - но таинственно руку она
        Закрывала с тех пор полотном.
        Есть монахиня в древних Драйбургских стенах:
        И грустна и на свет не глядит;
        Есть в Мельрозской обители мрачный монах:
        И дичится людей и молчит.
        Сей монах молчаливый и мрачный - кто он?
        Та монахиня - кто же она?
        То убийца, суровый Смальгольмский барон;
        То его молодая жена.
        Июль (?) 1822
        ТОРЖЕСТВО ПОБЕДИТЕЛЕЙ

        
        
        Пал Приамов град священный;
        Грудой пепла стал Пергам;
        И, победой насыщенны,
        К острогрудым кораблям
        Собрались эллены - тризну
        В честь минувшего свершить
        И в желанную отчизну,
        К берегам Эллады плыть.
        Пойте, пойте гимн согласный:
        Корабли обращены
        От враждебной стороны
        К нашей Греции прекрасной.
        Брегом шла толпа густая
        Илионских дев и жен:
        Из отеческого края
        Их вели в далекий плен.
        И с победной песнью дикой
        Их сливался тихий стон
        По тебе, святой, великий,
        Невозвратный Илион.
        Вы, родные холмы, нивы,
        Нам вас боле не видать;
        Будем в рабстве увядать…
        О, сколь мертвые счастливы!
        И с предведеньем во взгляде
        Жертву сам Калхас заклал:
        Грады зиждущей Палладе
        И губящей (он воззвал),
        Буреносцу Посидону,
        Воздымателю валов,
        И носящему Горгону
        Богу смертных и богов!
        Суд окончен; спор решился;
        Прекратилася борьба;
        Все исполнила Судьба:
        Град великий сокрушился.
        Царь народов, сын Атрея
        Обозрел полков число:
        Вслед за ним на брег Сигея
        Много, много их пришло…
        И незапный мрак печали
        Отуманил царский взгляд:
        Благороднейшие пали…
        Мало с ним пойдет назад.
        Счастлив тот, кому сиянье
        Бытия сохранено,
        Тот, кому вкусить дано
        С милой родиной свиданье!
        И не всякий насладится
        Миром в свой пришедши дом:
        Часто злобный ков таится
        За домашним алтарем;
        Часто Марсом пощаженный
        Погибает от друзей
        (Рек, Палладой вдохновенный,
        Хитроумный Одиссей).
        Счастлив тот, чей дом украшен
        Скромной верностью жены!
        Жены алчут новизны:
        Постоянный мир им страшен.
        И стоящий близ Елены
        Менелай тогда сказал:
        Плод губительный измены —
        Ею сам изменник пал;
        И погиб виной Парида
        Отягченный Илион…
        Неизбежен суд Кронида,
        Все блюдет с Олимпа он.
        Злому злой конец бывает:
        Гибнет жертвой Эвменид,
        Кто безумно, как Парид,
        Право гостя оскверняет.
        Пусть веселый взор счастливых
        (Оилеев сын сказал)
        Зрит в богах богов правдивых;
        Суд их часто слеп бывал:
        Скольких бодрых жизнь поблёкла!
        Скольких низких рок щадит!..
        Нет великого Патрокла;
        Жив презрительный Терсит.
        Смертный, царь Зевес Фортуне
        Своенравной предал нас:
        Уловляй же быстрый час,
        Не тревожа сердца втуне.
        Лучших бой похитил ярый!
        Вечно памятен нам будь,
        Ты, мой брат, ты, под удары
        Подставлявший твердо грудь,
        Ты, который нас, пожаром
        Осажденных, защитил…
        Но коварнейшему даром
        Щит и меч Ахиллов был.
        Мир тебе во тьме Эрева!
        Жизнь твою не враг отнял:
        Ты своею силой пал,
        Жертва гибельного гнева.
        О Ахилл! о мой родитель!
        (Возгласил Неоптолем)
        Быстрый мира посетитель,
        Жребий лучший взял ты в нем.
        Жить в любви племен делами —
        Благо первое земли;
        Будем вечны именами
        И сокрытые в пыли!
        Слава дней твоих нетленна;
        В песнях будет цвесть она:
        Жизнь живущих неверна,
        Жизнь отживших неизменна!
        Смерть велит умолкнуть злобе
        (Диомед провозгласил):
        Слава Гектору во гробе!
        Он краса Пергама был;
        Он за край, где жили деды,
        Веледушно пролил кровь;
        Победившим - честь победы!
        Охранявшему - любовь!
        Кто, на суд явясь кровавый,
        Славно пал за отчий дом:
        Тот, почтенный и врагом,
        Будет жить в преданьях славы.
        Нестор, жизнью убеленный,
        Нацедил вина фиал
        И Гекубе сокрушенной
        Дружелюбно выпить дал.
        Пей страданий утоленье;
        Добрый Вакхов дар вино:
        И веселость и забвенье
        Проливает в нас оно.
        Пей, страдалица! печали
        Услаждаются вином:
        Боги жалостные в нем
        Подкрепленье сердцу дали.
        Вспомни матерь Ниобею:
        Что изведала она!
        Сколь ужасная над нею
        Казнь была совершена!
        Но и с нею, безотрадной,
        Добрый Вакх недаром был:
        Он струею виноградной
        Вмиг тоску в ней усыпил.
        Если грудь вином согрета
        И в устах вино кипит:
        Скорби наши быстро мчит
        Их смывающая Лета.
        И вперила взор Кассандра,
        Вняв шепнувшим ей богам,
        На пустынный брег Скамандра,
        На дымящийся Пергам.
        Все великое земное
        Разлетается, как дым:
        Ныне жребий выпал Трое,
        Завтра выпадет другим…
        Смертный, силе, нас гнетущей,
        Покоряйся и терпи;
        Спящий в гробе, мирно спи;
        Жизнью пользуйся, живущий.
        1828
        КУБОК

        
        
        «Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой.
        В ту бездну прыгнет с вышины?
        Бросаю мой кубок туда золотой:
        Кто сыщет во тьме глубины
        Мой кубок и с ним возвратится безвредно,
        Тому он и будет наградой победной».
        Так царь возгласил, и с высокой скалы,
        Висевшей над бездной морской,
        В пучину бездонной, зияющей мглы
        Он бросил свой кубок златой.
        «Кто, смелый, на подвиг опасный решится?
        Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?»
        Но рыцарь и латник недвижно стоят;
        Молчанье - на вызов ответ;
        В молчанье на грозное море глядят;
        За кубком отважного нет.
        И в третий раз царь возгласил громогласно:
        «Отыщется ль смелый на подвиг опасный?»
        И все безответны… вдруг паж молодой
        Смиренно и дерзко вперед;
        Он снял епанчу, и снял пояс он свой;
        Их молча на землю кладет…
        И дамы и рыцари мыслят, безгласны:
        «Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?»
        И он подступает к наклону скалы
        И взор устремил в глубину…
        Из чрева пучины бежали валы,
        Шумя и гремя, в вышину;
        И волны спирались и пена кипела:
        Как будто гроза, наступая, ревела.
        И воет, и свищет, и бьет, и шипит,
        Как влага, мешаясь с огнем,
        Волна за волною; и к небу летит
        Дымящимся пена столбом;
        Пучина бунтует, пучина клокочет…
        Не море ль из моря извергнуться хочет?
        И вдруг, успокоясь, волненье легло;
        И грозно из пены седой
        Разинулось черною щелью жерло;
        И воды обратно толпой
        Помчались во глубь истощенного чрева;
        И глубь застонала от грома и рева.
        И он, упредя разъяренный прилив,
        Спасителя-бога призвал.
        И дрогнули зрители, все возопив, —
        Уж юноша в бездне пропал.
        И бездна таинственно зев свой закрыла:
        Его не спасет никакая уж сила.
        Над бездной утихло… в ней глухо шумит…
        И каждый, очей отвести
        Не смея от бездны, печально твердит:
        «Красавец отважный, прости!»
        Все тише и тише на дне ее воет…
        И сердце у всех ожиданием ноет.
        «Хоть брось ты туда свой венец золотой,
        Сказав: кто венец возвратит,
        Тот с ним и престол мой разделит со мной!  —
        Меня твой престол не прельстит.
        Того, что скрывает та бездна немая,
        Ничья здесь душа не расскажет живая.
        Немало судов, закруженных волной,
        Глотала ее глубина:
        Все мелкой назад вылетали щепой
        С ее неприступного дна…»
        Но слышится снова в пучине глубокой
        Как будто роптанье грозы недалекой.
        И воет, и свищет, и бьет, и шипит,
        Как влага, мешаясь с огнем,
        Волна за волною; и к небу летит
        Дымящимся пена столбом…
        И брызнул поток с оглушительным ревом,
        Извергнутый бездны зияющим зевом.
        Вдруг… что-то сквозь пену седой глубины
        Мелькнуло живой белизной…
        Мелькнула рука и плечо из волны…
        И борется, спорит с волной…
        И видят - весь берег потрясся от клича —
        Он левою правит, а в правой добыча.
        И долго дышал он, и тяжко дышал,
        И божий приветствовал свет…
        И каждый с весельем: «Он жив!  - повторял. —
        Чудеснее подвига нет!
        Из темного гроба, из пропасти влажной
        Спас душу живую красавец отважный».
        Он на берег вышел; он встречен толпой;
        К царевым ногам он упал;
        И кубок у ног положил золотой;
        И дочери царь приказал:
        Дать юноше кубок с струей винограда;
        И в сладость была для него та награда.
        «Да здравствует царь! Кто живет на земле,
        Тот жизнью земной веселись!
        Но страшно в подземной таинственной мгле.
        И смертный пред богом смирись:
        И мыслью своей не желай дерзновенно
        Знать тайны, им мудро от нас сокровенной.
        Стрелою стремглав полетел я туда…
        И вдруг мне навстречу поток;
        Из трещины камня лилася вода;
        И вихорь ужасный повлек
        Меня в глубину с непонятною силой…
        И страшно меня там кружило и било.
        Но богу молитву тогда я принес,
        И он мне спасителем был:
        Торчащий из мглы я увидел утес
        И крепко его обхватил;
        Висел там и кубок на ветви коралла:
        В бездонное влага его не умчала.
        И смутно все было внизу подо мной
        В пурпуровом сумраке там;
        Все спало для слуха в той бездне глухой;
        Но виделось страшно очам,
        Как двигались в ней безобразные груды,
        Морской глубины несказанные чуды.
        Я видел, как в черной пучине кипят,
        В громадный свиваяся клуб,
        И млат водяной, и уродливый скат,
        И ужас морей однозуб;
        И смертью грозил мне, зубами сверкая,
        Мокой ненасытный, гиена морская.
        И был я один с неизбежной судьбой,
        От взора людей далеко;
        Один меж чудовищ с любящей душой,
        Во чреве земли, глубоко
        Под звуком живым человечьего слова,
        Меж страшных жильцов подземелья немова.
        И я содрогался… вдруг слышу: ползет
        Стоногое грозно из мглы,
        И хочет схватить, и разинулся рот…
        Я в ужасе прочь от скалы!..
        То было спасеньем: я схвачен приливом
        И выброшен вверх водомета порывом».
        Чудесен рассказ показался царю:
        «Мой кубок возьми золотой;
        Но с ним я и перстень тебе подарю,
        В котором алмаз дорогой,
        Когда ты на подвиг отважишься снова
        И тайны все дна перескажешь морскова».
        То слыша, царевна с волненьем в груди,
        Краснея, царю говорит:
        «Довольно, родитель; его пощади!
        Подобное кто совершит?
        И если уж должно быть опыту снова,
        То рыцаря вышли, не пажа младова».
        Но царь, не внимая, свой кубок златой
        В пучину швырнул с высоты:
        «И будешь здесь рыцарь любимейший мой,
        Когда с ним воротишься ты;
        И дочь моя, ныне твоя предо мною
        Заступница, будет твоею женою».
        В нем жизнью небесной душа зажжена;
        Отважность сверкнула в очах;
        Он видит: краснеет, бледнеет она ;
        Он видит: в ней жалость и страх…
        Тогда, неописанной радостью полный,
        На жизнь и погибель он кинулся в волны…
        Утихнула бездна… и снова шумит…
        И пеною снова полна…
        И с трепетом в бездну царевна глядит…
        И бьет за волною волна…
        Приходит, уходит волна быстротечно:
        А юноши нет и не будет уж вечно.
        1825 (?) - 1831
        ПОЛИКРАТОВ ПЕРСТЕНЬ

        
        
        На кровле он стоял высоко
        И на Самос богатый око
        С весельем гордым преклонял.
        «Сколь щедро взыскан я богами!
        Сколь счастлив я между царями!» —
        Царю Египта он сказал.
        «Тебе благоприятны боги;
        Они к твоим врагам лишь строги
        И всех их предали тебе;
        Но жив один, опасный мститель;
        Пока он дышит… победитель,
        Не доверяй своей судьбе».
        Еще не кончил он ответа,
        Как из союзного Милета
        Явился присланный гонец:
        «Победой ты украшен новой;
        Да обовьет опять лавровый
        Главу властителя венец;
        Твой враг постигнут строгой местью;
        Меня послал к вам с этой вестью
        Наш полководец Полидор».
        Рука гонца сосуд держала:
        В сосуде голова лежала;
        Врага узнал в ней царский взор.
        И гость воскликнул с содроганьем:
        «Страшись! Судьба очарованьем
        Тебя к погибели влечет.
        Неверные морские волны
        Обломков корабельных полны:
        Еще не в пристани твой флот».
        Еще слова его звучали…
        А клики брег уж оглашали,
        Народ на пристани кипел;
        И в пристань, царь морей крылатый,
        Дарами дальних стран богатый,
        Флот торжествующий влетел.
        И гость, увидя то, бледнеет.
        «Тебе Фортуна благодеет…
        Но ты не верь, здесь хитрый ков,
        Здесь тайная погибель скрыта:
        Разбойники морские Крита
        От здешних близко берегов».
        И только выронил он слово,
        Гонец вбегает с вестью новой:
        «Победа, царь! Судьбе хвала!
        Мы торжествуем над врагами:
        Флот критский истреблен богами;
        Его их буря пожрала».
        Испуган гость нежданной вестью…
        «Ты счастлив; но судьбины лестью
        Такое счастье мнится мне:
        Здесь вечны блага не бывали,
        И никогда нам без печали
        Не доставалися оне.
        И мне все в жизни улыбалось;
        Неизменяемо, казалось,
        Я силой вышней был храним;
        Все блага прочил я для сына…
        Его, его взяла судьбина;
        Я долг мой сыном заплатил.
        Чтоб верной избежать напасти,
        Моли невидимые власти
        Подлить печали в твой фиал.
        Судьба и в милостях мздоимец:
        Какой, какой ее любимец
        Свой век не бедственно кончал?
        Когда ж в несчастье рок откажет,
        Исполни то, что друг твой скажет:
        Ты призови несчастье сам.
        Твои сокровища несметны:
        Из них скорей, как дар заветный,
        Отдай любимое богам».
        Он гостю внемлет с содроганьем:
        «Моим избранным достояньем
        Доныне этот перстень был;
        Но я готов властям незримым
        Добром пожертвовать любимым…»
        И перстень в море он пустил.
        Наутро, только луч денницы
        Озолотил верхи столицы,
        К царю является рыбарь:
        «Я рыбу, пойманную мною,
        Чудовище величиною,
        Тебе принес в подарок, царь!»
        Царь изъявил благоволенье…
        Вдруг царский повар в исступленье
        С нежданной вестию бежит:
        «Найден твой перстень драгоценный,
        Огромной рыбой поглощенный,
        Он в ней ножом моим открыт».
        Тут гость, как пораженный громом,
        Сказал: «Беда над этим домом!
        Нельзя мне другом быть твоим;
        На смерть ты обречен судьбою:
        Бегу, чтоб здесь не пасть с тобою…»
        Сказал и разлучился с ним.
        Март 1831
        СУД БОЖИЙ НАД ЕПИСКОПОМ

        
        
        Были и лето и осень дождливы;
        Были потоплены пажити, нивы;
        Хлеб на полях не созрел и пропал;
        Сделался голод; народ умирал.
        Но у епископа милостью неба
        Полны амбары огромные хлеба;
        Жито сберег прошлогоднее он:
        Был осторожен епископ Гаттон.
        Рвутся толпой и голодный и нищий
        В двери епископа, требуя пищи;
        Скуп и жесток был епископ Гаттон:
        Общей бедою не тронулся он.
        Слушать их вопли ему надоело;
        Вот он решился на страшное дело:
        Бедных из ближних и дальних сторон,
        Слышно, скликает епископ Гаттон.
        «Дожили мы до нежданного чуда:
        Вынул епископ добро из-под спуда;
        Бедных к себе на пирушку зовет», —
        Так говорил изумленный народ.
        К сроку собралися званые гости,
        Бледные, чахлые, кожа да кости;
        Старый, огромный сарай отворен:
        В нем угостит их епископ Гаттон.
        Вот уж столпились под кровлей сарая
        Все пришлецы из окружного края…
        Как же их принял епископ Гаттон?
        Был им сарай и с гостями сожжен.
        Глядя епископ на пепел пожарный
        Думает: «Будут мне все благодарны;
        Разом избавил я шуткой моей
        Край наш голодный от жадных мышей».
        В замок епископ к себе возвратился,
        Ужинать сел, пировал, веселился,
        Спал, как невинный, и снов не видал…
        Правда! но боле с тех пор он не спал.
        Утром он входит в покой, где висели
        Предков портреты, и видит, что съели
        Мыши его живописный портрет,
        Так, что холстины и признака нет.
        Он обомлел; он от страха чуть дышит…
        Вдруг он чудесную ведомость слышит:
        «Наша округа мышами полна,
        В житницах съеден весь хлеб до зерна».
        Вот и другое в ушах загремело:
        «Бог на тебя за вчерашнее дело!
        Крепкий твой замок, епископ Гаттон,
        Мыши со всех осаждают сторон».
        Ход был до Рейна от замка подземный;
        В страхе епископ дорогою темной
        К берегу выйти из замка спешит:
        «В Рейнской башне спасусь» (говорит).
        Башня из рейнских вод подымалась;
        Издали острым утесом казалась,
        Грозно из пены торчащим, она;
        Стены кругом ограждала волна.
        В легкую лодку епископ садится;
        К башне причалил, дверь запер и мчится
        Вверх по гранитным крутым ступеням:
        В страхе один затворился он там.
        Стены из стали казалися слиты,
        Были решетками окна забиты,
        Ставни чугунные, каменный свод,
        Дверью железною запертый вход.
        Узник не знает, куда приютиться;
        На пол, зажмурив глаза, он ложится…
        Вдруг он испуган стенаньем глухим:
        Вспыхнули ярко два глаза над ним.
        Смотрит он… кошка сидит и мяучит;
        Голос тот грешника давит и мучит;
        Мечется кошка; невесело ей:
        Чует она приближенье мышей.
        Пал на колени епископ и криком
        Бога зовет в исступлении диком.
        Воет преступник… а мыши плывут…
        Ближе и ближе… доплыли… ползут.
        Вот уж ему в расстоянии близком
        Слышно, как лезут с роптаньем и писком;
        Слышно, как стену их лапки скребут;
        Слышно, как камень их зубы грызут.
        Вдруг ворвались неизбежные звери;
        Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,
        Спереди, сзади, с боков, с высоты…
        Что тут, епископ, почувствовал ты?
        Зубы об камни они навострили,
        Грешнику в кости их жадно впустили,
        Весь по суставам раздернут был он…
        Так был наказан епископ Гаттон.
        Март 1831
        АЛОНЗО

        
        
        Из далекой Палестины
        Возвратясь, певец Алонзо
        К замку Бальби приближался,
        Полон песней вдохновенных:
        Там красавица младая,
        Струны звонкие подслушав,
        Обомлеет, затрепещет
        И с альтана взор наклонит.
        Он приходит в замок Бальби,
        И под окнами поет он
        Все, что сердце молодое
        Втайне выдумать умело.
        И цветы с высоких окон,
        Видит он, к нему склонились;
        Но царицы сладких песней
        Меж цветами он не видит.
        И ему тогда прохожий
        Прошептал с лицом печальным:
        «Не тревожь покоя мертвых;
        Спит во гробе Изолина».
        И на то певец Алонзо
        Не ответствовал ни слова:
        Но глаза его потухли,
        И не бьется боле сердце.
        Как незапным дуновеньем
        Ветерок лампаду гасит,
        Так угас в одно мгновенье
        Молодой певец от слова.
        Но в старинной церкви замка,
        Где пылали ярко свечи,
        Где во гробе Изолина
        Под душистыми цветами
        Бледноликая лежала,
        Всех проник незапный трепет:
        Оживленная, из гроба
        Изолина поднялася…
        От бесчувствия могилы
        Возвратясь незапно к жизни,
        В гробовой она одежде,
        Как в уборе брачном, встала;
        И, не зная, что с ней было,
        Как объятая виденьем,
        Изумленная спросила:
        «Не пропел ли здесь Алонзо?..»
        Так, пропел он, твой Алонзо!
        Но ему не петь уж боле:
        Пробудив тебя из гроба,
        Сам заснул он, и навеки.
        Там, в стране преображенных,
        Ищет он свою земную,
        До него с земли на небо
        Улетевшую подругу…
        Небеса кругом сияют,
        Безмятежны и прекрасны…
        И, надеждой обольщенный,
        Их блаженства пролетая,
        Кличет там он: «Изолина!»
        И спокойно раздается:
        «Изолина! Изолина!» —
        Там в блаженствах безответных.
        26 -28 марта 1831
        ПОКАЯНИЕ

        
        
        Был папа готов литургию свершать,
        Сияя в святом облаченье,
        С могуществом, данным ему, отпускать
        Всем грешникам их прегрешенья.
        И папа обряд очищенья свершал;
        Во прахе народ простирался;
        И кто с покаянием прах лобызал,
        От всех тот грехов очищался.
        Органа торжественный гром восходил
        Горе во святом фимиаме.
        И страх соприсутствия божия был
        Разлит благодатно во храме.
        Святейшее слово он хочет сказать —
        Устам не покорствуют звуки;
        Сосуд живоносный он хочет поднять —
        Дрожащие падают руки.
        «Есть грешник великий во храме святом!
        И бремя на нем святотатства!
        Нет части ему в разрешенье моем:
        Он здесь не от нашего братства.
        Нет слова, чтоб мир водворило оно
        В душе погубленной отныне;
        И он обретет осужденье одно
        В чистейшей небесной святыне.
        Беги ж, осужденный; отвергнись от нас:
        Не жди моего заклинанья;
        Беги: да свершу невозбранно в сей час
        Великий обряд покаянья».
        С толпой на коленях стоял пилигрим,
        В простую одет власяницу;
        Впервые узрел он сияющий Рим,
        Великую веры столицу.
        Молчанье храня, он пришел из своей
        Далекой отчизны как нищий;
        И целые сорок он дней и ночей
        Почти не касался до пищи;
        И в храме, в святой покаяния час,
        Усердней никто не молился…
        Но грянул над ним заклинательный глас
        Он бледен поднялся и скрылся.
        Спешит запрещенный покинуть он Рим;
        Преследуем словом ужасным,
        К шотландским идет он горам голубым,
        К озерам отечества ясным.
        Когда ж возвратился в отечество он,
        В старинную дедов обитель:
        Вассалы к нему собрались на поклон
        И ждали, что скажет властитель.
        Но прежний властитель, дотоле вождем
        Их бывший ко славе победной,
        Их принял с унылым, суровым лицом,
        С потухшими взорами, бледный.
        Сложил он с вассалов подданства обет
        И с ними безмолвно простился;
        Покинул он замок, покинул он свет
        И в келью отшельником скрылся.
        Себя он обрек на молчанье и труд;
        Без сна проводил он все ночи;
        Как бледный убийца, ведомый на суд,
        Бродил он, потупивши очи.
        Не знал он покрова ни в холод, ни в дождь;
        В раздранной ходил власянице;
        И в келье, бывалый властитель и вождь,
        Гнездился, как мертвый в гробнице.
        В святой монастырь богоматери дал
        Он часть своего достоянья:
        Чтоб там о погибших собор совершал
        Вседневно обряд поминанья.
        Когда ж поминанье собор совершал,
        Моляся в усердии теплом,
        Он в храм не входил; перед дверью лежал
        Он в прахе, осыпанный пеплом.
        Окрест сторона та прекрасна была:
        Река, наравне с берегами,
        По зелени яркой лазурно текла
        И зелень поила струями;
        Живые дороги вились по полям;
        Меж нивами села блистали;
        Пестрели стада; отвечая рогам,
        Долины и холмы звучали;
        Святой монастырь на пригорке стоял
        За темною кленов оградой:
        Меж ними - в то время, как вечер сиял, —
        Багряной горел он громадой.
        Но грешным очам неприметна краса
        Веселой окрестной природы;
        Без блеска для мертвой души небеса,
        Без голоса рощи и воды.
        Есть место - туда, как могильная тень,
        Одною дорогой он ходит;
        Там часто, задумчив, сидит он весь день,
        Там часто и ночи проводит.
        В лесном захолустье, где сонный ворчит
        Источник, влачася лениво,
        На дикой поляне часовня стоит
        В обломках, заглохших крапивой;
        И черны обломки: пожар там прошел;
        Золою, стопившейся в камень,
        И падшею кровлей задавленный пол,
        Решетки, стерпевшие пламень,
        И полосы дыма на голых стенах,
        И древний алтарь без святыни,
        Все сердцу твердит, пробуждая в нем страх,
        О тайне сей мрачной пустыни.
        Ужасное дело свершилося там:
        В часовне пустынного места,
        В час ночи, обет принося небесам,
        Стояли жених и невеста.
        К красавице бурною страстью пылал
        Округи могучий властитель;
        Но нравился боле ей скромный вассал,
        Чем гордый его повелитель.
        Соперника ревность была им страшна:
        И втайне их брак совершился.
        Уж клятва любви небесам предана,
        И пастырь над ними молился…
        Вдруг топот и клики и пламя кругом!
        Их тайна открыта; в кипенье
        Обиды, любви, обезумлен вином,
        Дерзнул он на страшное мщенье:
        Захлопнуты двери; часовня горит;
        Стенаньям смеется губитель;
        Все пышет, валится, трещит и гремит,
        И в пепле святыни обитель.
        Был вечер прекрасен, и тих, и душист;
        На горных вершинах сияло;
        Свод неба глубокий был темен и чист;
        Торжественно все утихало.
        В обители иноков слышался звон:
        Там было вечернее бденье;
        И иноки пели хвалебный канон,
        И было их сладостно пенье.
        По-прежнему грустен, по-прежнему дик
        (Уж годы прошли в покаянье),
        На место, где сердце он мучить привык,
        Он шел, погруженный в молчанье.
        Но вечер невольно беседовал с ним
        Своей миротворной красою,
        И тихой земли усыпленьем святым,
        И звездных небес тишиною.
        И воздух его обнимал теплотой,
        И пил аромат он целебный,
        И в слух долетал издалека порой
        Отшельников голос хвалебный.
        И с чувством, давно позабытым, поднял
        На небо он взор свой угрюмый,
        И долго смотрел, и недвижим стоял,
        Окованный тайною думой…
        Но вдруг содрогнулся - как будто о чем
        Ужасном он вспомнил,  - глубоко
        Вздохнул, стал бледней и обычным путем
        Пошел, как мертвец, одиноко.
        Главу опустя, безнадежно уныл,
        Отчаянно стиснувши руки,
        Приходит туда он, куда приходил
        Уж годы вседневно для муки.
        И видит… у входа часовни сидит
        Чернец в размышленье глубоком,
        Он чуден лицом; на него он глядит
        Пронзающим внутренность оком.
        И тихо сказал наконец он: «Христос
        Тебя сохрани и помилуй!»
        И грешнику душу привет сей потрёс,
        Как луч воскресенья могилу.
        «Ответствуй мне, кто ты? (чернец вопросил)
        Свою мне поведай судьбину;
        По виду ты странник; быть может, ходил,
        Свершая обет, в Палестину?
        Или ко гробам чудотворцев святых
        Свое приносил поклоненье?
        С собою мощей не принес ли каких,
        Дарующих грешным спасенье?»
        «Мощей не принес я; к гробам не ходил,
        Спасающим нас благодатью;
        Не зрел Палестины… Но в Риме я был
        И предан навеки проклятью».
        «Проклятия вечного нет для живых:
        Есть верный за падших заступник.
        Приди, исповедайся в тайных своих
        Грехах предо мною, преступник».
        «Что сделать не властен святейший отец,
        Владыка и божий наместник,
        Тебе ли то сделать? И кто ты, чернец?
        Кем послан ты, милости вестник?»
        «Я здесь издалека: был в той стороне,
        Где ведома участь земного;
        Здесь память загладить позволено мне
        Ужасного дела ночного».
        При слове сем грешник на землю упал…
        Все члены его трепетали…
        Он исповедь начал… но что он сказал,
        Того на земле не узнали.
        Лишь месяц их тайным свидетелем был,
        Смотря сквозь древесные сени;
        И, мнилось, в то время, когда он светил,
        Две легкие веяли тени;
        Двумя облачками казались оне;
        Все выше, все выше взлетали;
        И все неразлучны; и вдруг в вышине
        С лазурью слились и пропали.
        И он на земле не встречался с тех пор.
        Одно сохранилось в преданье:
        С обычным обрядом священный собор
        Во храме свершал поминанье;
        И пеньем торжественным полон был храм,
        И тихо дымились кадилы,
        И вместе с земными невидимо там
        Служили небесные силы.
        И в храм он вошел, к алтарю приступил,
        Пречистых даров причастился,
        На небо сияющий взор устремил,
        Сжал набожно руки… и скрылся.
        Конец марта - начало апреля 1831
        СТАРЫЙ РЫЦАРЬ

        
        
        Он был весной своей
        В земле обетованной
        И много славных дней
        Провел в тревоге бранной.
        Там ветку от святой
        Оливы оторвал он;
        На шлем железный свой
        Ту ветку навязал он.
        С неверным он врагом,
        Нося ту ветку, бился
        И с нею в отчий дом
        Прославлен возвратился.
        Ту ветку посадил
        Сам в землю он родную
        И часто приносил
        Ей воду ключевую.
        Он стал старик седой,
        И сила мышц пропала;
        Из ветки молодой
        Олива древом стала.
        Под нею часто он
        Сидит, уединенный,
        В невыразимый сон
        Душою погруженный.
        Над ним, как друг, стоит,
        Обняв его седины,
        И ветвями шумит
        Олива Палестины;
        И, внемля ей во сне,
        Вздыхает он глубоко
        О славной старине
        И о земле далекой.
        26 ноября 1832
        БРАТОУБИЙЦА

        
        
        На скале приморской мшистой,
        Там, где берег грозно дик,
        Богоматери пречистой
        Чудотворный зрится лик;
        С той крутой скалы на воды
        Матерь божия глядит
        И пловца от непогоды
        Угрожающей хранит.
        Каждый вечер, лишь молебный
        На скале раздастся звон,
        Глас ответственный хвалебный
        Восстает со всех сторон;
        Пахарь пеньем освящает
        Дня и всех трудов конец,
        И на пaлубе читает
        «Ave Maria» пловец.
        Благодатного Успенья
        Светлый праздник наступил;
        Все окрестные селенья
        Звон призывный огласил;
        Солнце радостно и ярко,
        Бездна вод светла до дна,
        И природа, мнится, жаркой
        Вся молитвою полна.
        Все пути кипят толпами,
        Все блестит вдали, вдали;
        Убралися вымпелами
        Челноки и корабли;
        И, в один слиявшись крестный
        Богомольно-шумный ход,
        Вьется лестницей небесной
        По святой скале народ.
        Сзади, в грубых власяницах,
        Слезы тяжкие в очах,
        Бледный пост на мрачных лицах,
        На главе зола и прах,
        Идут грешные в молчанье;
        Им с другими не вступить
        В храм святой; им в покаянье
        Перед храмом слезы лить.
        И от всех других далеко
        Мертвецом бредет один:
        Щеки впалы; тускло око;
        Полон мрачный лоб морщин;
        Из железа пояс ржавый
        Тело чахлое гнетет,
        И, к ноге прильнув кровавой,
        Злая цепь ее грызет.
        Брата некогда убил он;
        Изломав проклятый меч,
        Сталь убийства обратил он
        В пояс; латы скинул с плеч,
        И в оковах, как колодник,
        Бродит он с тех пор и ждет,
        Что какой-нибудь угодник
        Чудом цепь с него сорвет.
        Бродит он, бездомный странник,
        Бродит много, много лет;
        Но прощения посланник
        Им не встречен; чуда нет.
        Смутен день, бессонны ночи,
        Скорбь с людьми и без людей,
        Вид небес пугает очи,
        Жизнь страшна, конец страшней.
        Вот, как бы дорогой терний,
        Тяжко к храму всходит он;
        В храме все молчат, вечерний
        Внемля благовеста звон.
        Стал он в страхе пред дверями:
        Девы лик сквозь фимиам
        Блещет, обданный лучами
        Дня, сходящего к водам.
        И окрест благоговенья
        Распростерлась тишина:
        Мнится, таинством Успенья
        Вся земля еще полна,
        И на облаке сияет
        Возлетевшей девы след,
        И она благословляет,
        Исчезая, здешний свет.
        Все пошли назад толпами;
        Но преступник не спешит
        Им вослед, перед дверями,
        Бледен ликом, он стоит:
        Цепи все еще вкруг тела,
        Ими сжатого, лежат,
        А душа уж улетела
        В град свободы, в божий град.
        1832
        ПОЭМЫ. ПОВЕСТИ В СТИХАХ. СКАЗКИ

        
        ПЕВЕЦ ВО СТАНЕ РУССКИХ ВОЙНОВ

        
        
        Певец
        На поле бранном тишина;
        Огни между шатрами;
        Друзья, здесь светит нам луна,
        Здесь кров небес над нами.
        Наполним кубок круговой!
        Дружнее! руку в руку!
        Запьем вином кровавый бой
        И с падшими разлуку.
        Кто любит видеть в чашах дно,
        Тот бодро ищет боя…
        О всемогущее вино,
        Веселие героя!
        Воины
        Кто любит видеть в чашах дно,
        Тот бодро ищет боя…
        О всемогущее вино,
        Веселие героя!
        Певец
        Сей кубок чадам древних лет!
        Вам слава, наши деды!
        Друзья, уже могущих нет;
        Уж нет вождей победы;
        Их домы вихорь разметал;
        Их гробы срыли плуги;
        И пламень ржавчины сожрал
        Их шлемы и кольчуги;
        Но дух отцов воскрес в сынах;
        Их поприще пред нами…
        Мы там найдем их славный прах
        С их славными делами.
        Смотрите, в грозной красоте,
        Воздушными полками,
        Их тени мчатся в высоте
        Над нашими шатрами…
        О Святослав, бич древних лет,
        Се твой полет орлиный.
        «Погибнем! мертвым срама нет!»
        Гремит перед дружиной.
        И ты, неверных страх, Донской,
        С четой двух соименных,
        Летишь погибленной грозой
        На рать иноплеменных.
        И ты, наш Петр , в толпе вождей.
        Внимайте клич: Полтава!
        Орды пришельца - снедь мечей,
        И мир взывает: слава!
        Давно ль, о хищник, пожирал
        Ты взором наши грады?
        Беги! твой конь и всадник пал;
        Твой след - костей громады;
        Беги! и стыд и страх сокрой
        В лесу с твоим Сарматом;
        Отчизны враг сопутник твой;
        Злодей владыке братом.
        Но кто сей рьяный великан,
        Сей витязь полуночи?
        Друзья, на спящий вражий стан
        Вперил он страшно очи;
        Его завидя в облаках,
        Шумящим, смутным роем
        На снежных Альпов высотах
        Взлетели тени с воем;
        Бледнеет Галл, дрожит Сармат
        В шатрах от гневных взоров…
        О горе! горе, супостат!
        То грозный наш Суворов!
        Хвала вам, чада прежних лет,
        Хвала вам, чада славы!
        Дружиной смелой вам во след
        Бежим на пир кровавый;
        Да мчится наш победный строй
        Пред нашими орлами;
        Да сеет, нам предтеча в бой,
        Погибель над врагами;
        Наполним кубок! меч во длань!
        Внимай нам, вечный Мститель!
        За гибель - гибель, брань - за брань,
        И казнь тебе, губитель!
        Воины
        Наполним кубок! меч во длань!
        Внимай нам, вечный Мститель!
        За гибель - гибель, брань - за брань,
        И казнь тебе губитель!
        Певец
        Отчизне кубок сей, друзья!
        Страна, где мы впервые
        Вкусили сладость бытия,
        Поля, холмы родные,
        Родного неба милый свет,
        Знакомые потоки,
        Златые игры первых лет
        И первых лет уроки,
        Что вашу прелесть заменит?
        О родина святая,
        Какое сердце не дрожит,
        Тебя благословляя?
        Там все - там родших милый дом;
        Там наши жены, чада;
        О нас их слезы пред творцом;
        Мы жизни их ограда;
        Там девы - прелесть наших дней,
        И сонм друзей бесценный,
        И царский трон, и прах царей,
        И предков прах священный.
        За них, друзья, всю нашу кровь!
        На вражьи грянем силы;
        Да в чадах к родине любовь
        Зажгут отцов могилы.
        Воины
        За них, за них всю нашу кровь!
        На вражьи грянем силы;
        Да в чадах к родине любовь
        Зажгут отцов могилы.
        Певец
        Тебе сей кубок, русский царь!
        Цвети твоя держава;
        Священный трон твой нам алтарь;
        Пред ним обет наш: слава.
        Не изменим: мы от отцов
        Прияли верность с кровью;
        О царь, здесь сонм твоих певцов,
        К тебе горим любовью;
        Наш каждый ратник славянин;
        Все долгу здесь послушны;
        Бежит предатель сих дружин,
        И чужд им малодушный.
        Воины
        Не изменим: мы от отцов
        Прияли верность с кровью;
        О царь, здесь сонм твоих певцов,
        К тебе горим любовью;
        Певец
        Сей кубок, ратным и вождям!
        В шатрах, на поле чести,
        И жизнь, и смерть - все пополам;
        Там дружество без лести,
        Решимость, правда, простота
        И нравов непритворство,
        И смелость - бранных простота,
        И твердость, и покорство.
        Друзья, мы чужды низких уз;
        К венцам стезею правой!
        Опасность - твердый наш союз;
        Одной пылаем славой.
        Тот наш, кто первый в бой летит
        На гибель супостата,
        Kто слабость падшего щадит
        И грозно мстит за брата;
        Он взором жизнь дает полкам;
        Он махом мощной длани
        Их мчит во сретенье врагам,
        В средину шумной брани;
        Ему веселье битвы глас,
        Спокоен под громами:
        Он свой последний видит час
        Бесстрашными очами.
        Хвала тебе, наш бодрый вождь,
        Герой под сединами!
        Как юный ратник, вихрь и дождь,
        И труд он делит с нами.
        О сколь с израненным челом
        Пред строем он прекрасен!
        И сколь он хладен пред врагом
        И сколь врагу ужасен!
        О диво! се орел пронзил
        Пред ним небес равнины…
        Могущий вождь главу склонил;
        Ура! кричат дружины.
        Лети ко прадедам, орел,
        Пророком славной мести!
        Мы тверды: вождь наш перешел
        Путь гибели и чести;
        С ним опыт, сын труда и лет;
        Он бодр и с сединою;
        Ему знаком победы след…
        Доверенность к герою!
        Нет, други, нет!
        Не предана Москва на расхищенье;
        Там стены!.. в Россах вся она;
        Мы здесь - и бог наш мщенье.
        Хвала сподвижникам-вождям!
        Ермолов, витязь юный,
        Ты ратным брат, ты жизнь полкам
        И страх твои перуны.
        Раевский, слава наших дней,
        Хвала! перед рядами
        Он первый грудь против мечей
        С отважными сынами.
        Наш Милорадович, хвала!
        Где он промчался с бранью,
        Там, мнится, смерть сама прошла
        С губительною дланью.
        Наш Витгенштейн, вождь-герой,
        Петрополя спаситель,
        Хвала!.. Он щит стране родной,
        Он хищных истребитель.
        О сколь величественный вид,
        Когда перед рядами,
        Один, склонясь на твердый щит,
        Он грозными очами
        Блюдет противников полки,
        Им гибель устрояет
        И вдруг… движением руки
        Их сонмы рассыпает.
        Хвала тебе, славян любовь,
        Наш Коновницын смелый!..
        Ничто ему толпы врагов,
        Ничто мечи и стрелы;
        Пред ним, за ним перун гремит
        И пышет пламень боя…
        Он весел, он на гибель зрит
        С спокойствием героя;
        Себя забыл… одним врагам
        Готовит истребленье;
        Пример и ратным и вождям
        И смелым удивленье.
        Хвала, наш вихорь-Атаман;
        Вождь невредимых, Платов!
        Твой очарованный аркан
        Гроза для супостатов.
        Орлом шумишь по облакам,
        По полю волком рыщешь,
        Летаешь страхом в тыл врагам,
        Бедой им в уши свищешь;
        Они лишь к лесу - ожил лес,
        Деревья сыплют стрелы;
        Они лишь к мосту - мост исчез;
        Лишь к селам - пышут селы.
        Хвала, наш Нестор - Бенингсон!
        И вождь и муж совета,
        Блюдет врагов не дремля он,
        Как птиц орел с полета.
        Хвала, наш Остерман-герой,
        В час битвы ратник смелый!
        И Тормасов, летящий в бой,
        Как юноша веселый!
        И Багговут, среди громов,
        Средь копий безмятежный!
        И Дохтуров, гроза врагов,
        К победе вождь надежный!
        Наш твердый Воронцов, хвала!
        О други, сколь смутилась
        Вся рать славян, когда стрела
        В бесстрашного вонзилась;
        Когда полмертв, окровавлен,
        С потухшими очами,
        Он на щите был изнесен
        За ратный строй друзьями.
        Смотрите… язвой роковой
        К постеле пригвожденный,
        Он страждет, братскою толпой
        Увечных окруженный.
        Ему возглавье - бранный щит;
        Незыблемый в мученье,
        Он с ясным взором говорит:
        «Друзья, бедам презренье!»
        И в их сердцах героя речь
        Веселье пробуждает,
        И, оживясь, до полы меч
        Рука их обнажает.
        Спеши ж, о витязь наш! воспрянь;
        Уж ангел истребленья
        Горе подъял ужасну длань,
        И близок час отмщенья.
        Хвала, Щербатов, вождь младой!
        Среди грозы военной,
        Друзья, он сетует душой
        О трате незабвенной.
        О витязь, ободрись!.. она
        Твой спутник невидимый,
        И ею свыше знамена
        Дружин твоих хранимы.
        Любви и скорби оживить
        Твои для мщенья силы:
        Рази дерзнувших возмутить
        Покой ее могилы.
        Хвала, наш Пален, чести сын!
        Kак бурею носимый,
        Везде впреди своих дружин
        Разит, неотразимый.
        Наш смелый Строганов, хвала!
        Он жаждет чистой славы;
        Она из мира увлекла
        Его на путь кровавый…
        О храбрых сонм, хвала и честь!
        Свершайте истребленье,
        Отчизна к вам взывает: месть!
        Вселенная: спасенье!
        Хвала бестрепетным вождям!
        На конях окрыленных,
        По долам скачут, по горам,
        Вослед врагов смятенных;
        Днем мчатся строй на строй; в ночи
        Страшат, как привиденья;
        Блистают смертью их мечи;
        От стрел их нет спасенья;
        По всем рассыпаны путям,
        Невидимы и зримы;
        Сломили здесь; сражают там,
        И всюду невредимы.
        Наш Фигнер старцем в стан врагов
        Идет во мраке ночи;
        Как тень прокрался вкруг шатров
        Все зрели быстры очи…
        И стан еще в глубоком сне,
        День светлый не проглянул —
        А он уж, витязь, на коне,
        Уже с дружиной грянул.
        Сеславин - где ни пролетит
        С крылатыми полками:
        Там брошен в прах и меч, и щит,
        И устлан путь врагами.
        Давыдов, пламенный боец,
        Он вихрем в бой кровавый;
        Он в мире счастливый певец
        Вина, любви и славы.
        Кудашев скоком через ров
        И лётом на стремнину;
        Бросает взглядом Чернышов
        На меч и гром дружину;
        Орлов отважностью орел;
        И мчит грозу ударов
        Сквозь дым и огнь, по грудам тел,
        В среду врагов Кайсаров.
        Воины
        Вожди славян, хвала и честь!
        Свершайте истребленье,
        Отчизна к вам взывает: месть!
        Вселенная: спасенье!
        Певец
        Друзья, кипящий кубок сей
        Вождям, сраженным в бое.
        Уже не придут в сонм друзей,
        Не встанут в ратном строе,
        Уж для врага их грозный лик
        Не будет вестник мщенья,
        И не помчит их мощный клик
        Дружину в пыл сраженья;
        Их празден меч, безмолвен щит,
        Их ратники унылы,
        И сир могучих конь стоит
        Близ тихой их могилы.
        Где Кульнев наш, рушитель сил,
        Свирепый пламень брани?
        Он пал - главу на щит склонил,
        И стиснул меч во длани.
        Где жизнь судьба ему дала,
        Там брань его сразила;
        Где колыбель его была,
        Там днесь его могила.
        И тих его последний час:
        С молитвою священной
        О милой матери угас
        Герой наш незабвенный.
        A ты, Кутайсов, вождь младой…
        Где прелести? где младость?
        Увы! Он видом и душой
        Прекрасен был, как радость;
        В броне ли, грозный, выступал —
        Бросали смерть перуны;
        Во струны ль арфы ударял —
        Одушевлялись струны…
        О горе! Верный конь бежит
        Окровавлен из боя;
        На нем его разбитый щит…
        И нет на нем героя.
        И где же твой, о витязь, прах?
        Какою взят могилой?..
        Пойдет прекрасная в слезах
        Искать, где пепел милый…
        Там чище ранняя роса,
        Tам зелень ароматней,
        И сладостней цветов краса,
        И светлый день приятней;
        И тихий дух твой прилетит
        Из таинственной сени;
        И трепет сердца возвестит
        Ей близость дружней тени.
        И ты… и ты, Багратион?
        Вотще друзей молитвы,
        Вотще их плач… во гробе он,
        Добыча лютой битвы.
        Еще дружин надежда в нем;
        Все мнит: с одра восстанет;
        И робко шепчет враг с врагом:
        «Увы нам! Скоро грянет».
        А он… навеки взор смежил
        Решитель бранных споров,
        Он в область храбрых воспарил,
        К тебе, отец Суворов.
        И честь вам, падшие друзья!
        Ликуйте в горней сени;
        Там ваша верная семья —
        Вождей минувших тени.
        Хвала вам будет оживлять
        И поздних лет беседы.
        «От них учитесь умирать!» —
        Так скажут внукам деды;
        При вашем имени вскипит
        В вожде ретивом пламя;
        Он на твердыню с ним взлетит
        И водрузит там знамя.
        Воины
        При вашем имени вскипит
        В вожде ретивом пламя;
        Он на твердыню с ним взлетит
        И водрузит там знамя.
        Певец
        Сей кубок мщенью! други, в строй!
        И к небу грозны длани!
        Сразить иль пасть! наш роковой
        Обет пред богом брани.
        Вотще, о враг, из тьмы племен
        Ты зиждешь ополченья:
        Они бегут твоих знамен
        И жаждут низложенья.
        Сокровищ нет у нас в домах;
        Там стрелы и кольчуги;
        Мы села - в пепел; грады - в прах;
        В мечи - серпы и плуги.
        Злодей! он лестью приманил
        К Москве свои дружины;
        Он низким миром нам грозил
        С кремлевския вершины.
        «Пойду по стогнам с торжеством!
        Пойду… и все восплещет!
        И в прах падут с своим царем!..»
        Пришел… и сам трепещет;
        Подвигло мщение Москву:
        Вспылала над врагами
        И грянулась на их главу
        Губящими стенами.
        Веди ж своих царей-рабов
        С их стаей в область хлада;
        Пробей тропу среди снегов
        Во сретение глада…
        Зима, союзник наш, гряди!
        Им заперт путь возвратный;
        Пустыни в пепле позади;
        Пред ними - сонмы ратны.
        Отведай, хищник, что сильней:
        Дух алчности иль мщенье?
        Пришлец, мы в родине своей;
        За правых провиденье!
        Воины
        Отведай, хищник, что сильней:
        Дух алчности иль мщенье?
        Пришлец, мы в родине своей;
        За правых провиденье!
        Певец
        Святому братству сей фиал
        От верных братий круга!
        Блажен, кому создатель дал
        Усладу жизни, друга;
        С ним счастье вдвое; в скорбный час
        Он сердцу утешенье;
        Он наша совесть; он для нас
        Второе провиденье.
        О! будь же, други, святость уз
        Закон наш пред шатрами;
        Написан кровью наш союз:
        И жить и пасть друзьями.
        Воины
        О! будь же, други, святость уз
        Закон наш пред шатрами;
        Написан кровью наш союз:
        И жить и пасть друзьями.
        Певец
        Любви сей полный кубок в дар!
        Среди борьбы кровавой,
        Друзья, святой питайте жар:
        Любовь одно со славой.
        Кому здесь жребий уделен
        Знать тайну страсти милой,
        Кто сердцем сердцу обручен,
        Тот смело, с бодрой силой
        На все великое летит;
        Нет страха; нет преграды;
        Чего, чего не совершит
        Для сладостной награды?
        Ах! мысль о той, кто все для нас,
        Нам спутник неизменный;
        Везде знакомый слышим глас,
        Зрим образ незабвенный;
        Она на бранных знаменах;
        Она в пылу сраженья;
        И в шуме стана, и в мечтах
        Веселых сновиденья.
        Отведай, враг, исторгнуть щит,
        Рукою данный милой;
        Святой обет на нем горит:
        Твоя и за могилой!
        О сладость тайныя мечты!
        Там, там за синей далью
        Твой ангел, дева красоты,
        Одна с своей печалью,
        Грустит о друге, слезы льет;
        Душа ее в молитве,
        Боится вести, вести ждет:
        «Увы! не пал ли в битве?»
        И мыслит: «Скоро ль, дружний глас,
        Твои мне слышать звуки?
        Лети, лети, свиданья час,
        Сменить тоску разлуки».
        Друзья! блаженнейшая часть:
        Любезных быть спасеньем.
        Когда ж предел наш в битве пасть —
        Погибнем с наслажденьем;
        Святое имя призовем
        В минуту смертной муки;
        Кем мы дышали в мире сем,
        С той нет и там разлуки:
        Туда душа перенесет
        Любовь и образ милой…
        О други, смерть не все возьмет;
        Есть жизнь и за могилой.
        Воины
        Туда душа перенесет
        Любовь и образ милой…
        О други, смерть не все возьмет;
        Есть жизнь и за могилой.
        Певец
        Сей кубок чистым музам в дар!
        Друзья, они в героя
        Вливают бодрость, славы жар,
        И месть, и жажду боя.
        Гремят их лиры - стар и млад
        Оделись в бранны латы:
        Ничто им стрел свистящих град,
        Ничто твердынь раскаты.
        Певцы - сотрудники вождям:
        Их песни - жизнь победам,
        И внуки, внемля их струнам,
        В слезах дивятся дедам.
        О радость древних лет, Боян!
        Ты, арфой ополченный,
        Летал пред строями славян,
        И гимн гремел священный.
        Петру возник среди снегов
        Певец - податель славы;
        Честь Задунайскому - Петров.
        О камские дубравы,
        Гордитесь, ваш Державин-сын!
        Готовь свои перуны,
        Суворов, чудо-исполин —
        Державин грянет в струны.
        О старец! Да услышим твой
        Днесь голос лебединый:
        Не тщетной славы пред тобой,
        Но мщения дружины;
        Простерли не к добычам длань,
        Бегут не за венками —
        Их подвиг свят: то правых брань
        С злодейскими ордами.
        Пришло разрушить их мечам
        Племен порабощенье;
        Самим губителя рабам
        Победы их - спасенье.
        Так, братья, чадам Муз хвала!..
        Но я, певец ваш юный…
        Увы! почто судьба дала
        Незвучные мне струны?
        Доселе тихим лишь полям
        Mоя играла лира…
        Вдруг жребий выпал: к знаменам!
        Прости и сладость мира,
        И отчий край, и круг друзей,
        И труд уединенный,
        И все… я там, где стук мечей,
        Где ужасы военны.
        Но буду ль ваши петь дела
        И хищных истребленье?
        Быть может, ждет меня стрела,
        И мне удел - паденье.
        Но что ж… навеки ль смертный час
        Мой след изгладит в мире?
        Останется привычный глас
        В осиротевшей лире.
        Пускай губителя во прах
        Низринет месть кровава —
        Родится жизнь в ее струнах,
        И звучно грянут: слава!
        Воины
        Хвала возвышенным певцам!
        Их песни - жизнь победам;
        И внуки, внемля их струнам,
        В слезах дивятся дедам.
        Певец
        Подымем чашу!.. Богу сил!
        О братья, на колена!
        Он искони благословил
        Славянские знамена.
        Бессильным щит его закон,
        И гибнущим спаситель;
        Всегда союзник правых он
        И гордых истребитель.
        О братья, взоры к небесам!
        Там жизни сей награда!
        Оттоль отец незримый нам
        Гласит: мужайтесь, чада!
        Бессмертье, тихий, светлый брег,
        Наш путь - к нему стремленье.
        Покойся, кто свой кончил бег!
        Вы странники, терпенье!
        Блажен, кого постигнул бой!
        Пусть долго, с жизнью хилой,
        Старик трепещущей ногой
        Влачится над могилой;
        Сын брани мигом ношу в прах
        С могучих плеч свергает
        И, бодр, на молнийных крылах
        В мир лучший улетает.
        А мы?.. Доверенность к творцу!
        Что б ни было - незримый
        Ведет нас к лучшему концу
        Стезей непостижимой.
        Ему, друзья, отважно вслед!
        Прочь, низкое! прочь, злоба!
        Дух бодрый на дороге бед,
        До самой двери гроба;
        В высокой доле - простота;
        Нежадность - в наслажденье;
        В союзе с ровным - правота;
        В могуществе - смиренье.
        Обетам - вечность; чести - честь;
        Покорность - правой власти;
        Для дружбы - все, что в мире есть;
        Любви - весь пламень страсти;
        Утеха - скорби; просьбе - дань,
        Погибели - спасенье;
        Могущему пороку - брань;
        Бессильному - презренье;
        Неправде - грозный правды глас;
        Заслуге - воздаянье;
        Спокойствие - в последний час;
        При гробе - упованье.
        О! будь же, русский бог, нам щит!
        Прострешь твою десницу —
        И мститель-гром твой раздробит
        Коня и колесницу.
        Как воск перед лицом огня,
        Растает враг пред нами…
        О страх карающего дня!
        Бродя окрест очами,
        Речет пришлец: «Врагов я зрел;
        И мнил: земли им мало;
        И взор их гибелью горел;
        Протек - врагов не стало!»
        Воины
        Речет пришлец: «Врагов я зрел;
        И мнил: земли им мало;
        И взор их гибелью горел;
        Протек - врагов не стало!»
        Певец
        Но светлых облаков гряда
        Уж утро возвещает;
        Уже восточная звезда
        Над холмами играет;
        Редеет сумрак; сквозь туман
        Проглянули равнины,
        И дальний лес, и тихий стан,
        И спящие дружины.
        О други, скоро!.. день грядет…
        Недвижны рати бурны…
        Но… Рок уж жребии берет
        Из таинственной урны.
        О новый день, когда твой свет
        Исчезнет за холмами,
        Сколь многих взор наш не найдет
        Меж нашими рядами!.
        И он блеснул!.. Чу!.. вестовой
        Перун по холмам грянул;
        Внимайте: в поле шум глухой!
        Смотрите: стан воспрянул!
        И кони ржут, грызя бразды;
        И строй сомкнулся с строем;
        И вождь летит перед ряды;
        И пышет ратник боем.
        Друзья, прощанью кубок сей!
        И смело в бой кровавый
        Под вихорь стрел, под ряд мечей,
        За смертью иль за славой…
        О вы, которых и вдали
        Боготворим сердцами,
        Вам, вам все блага на земли!
        Щит промысла над вами!..
        Всевышний царь, благослови!
        A вы, друзья, лобзанье
        В завет: здесь верныя любви,
        Там сладкого свиданья!
        Воины
        Всевышний царь, благослови!
        А вы, друзья, лобзанье
        В завет: здесь верныя любви,
        Там сладкого свиданья!
        Сентябрь —
        начало (до 6) октября 1812
        ШИЛЬОНСКИЙ УЗНИК ПОВЕСТЬ

        
        Замок Шильон - в котором с 1530 по 1537 заключен был знаменитый Бонивар, женевский гражданин, мученик веры и патриотизма - находится между Клараном и Вильневом, у самых восточных берегов Женевского озера (Лемана). Из окон его видны с одной стороны устье Роны, долина, ведущая к Сен-Морицу и Мартиньи, снежные Валлизские горы и высокие утесы Мельери; а с другой - Монтре, Шателар, Кларан, Веве, множество деревень и замков; пред ним расстилается необъятная равнина вод, ограниченная в отдалении низкими голубыми берегами, на которых, как светлые точки, сияют Лозанна, Морж и Ролль; а позади его падает с холма шумный поток. Он со всех сторон окружен озером, которого глубина в этом месте простирается до восьмисот французских футов. Можно подумать, что он выходит из воды, ибо совсем не видно утеса, служащего ему основанием: где кончится поверхность озера, там начинаются крепкие стены замка. Темница, в которой страдал несчастный Бонивар, до половины выдолблена в гранитном утесе: своды ее, поддерживаемые семью колоннами, опираются на дикую, необтесанную скалу; на одной из колонн висит еще то кольцо, к которому
была прикреплена цепь Бониварова; а на полу, у подошвы той же колонны, заметна впадина, вытоптанная ногами несчастного узника, который столько времени принужден был ходить на цепи своей все по одному месту. Неподалеку от устья Роны, вливающейся в Женевское озеро, недалеко от Вильнева, находится небольшой островок, единственный на всем пространстве Лемана; он неприметен, когда плывешь по озеру, но его можно легко различить из окон замка.
        
        I
        Взгляните на меня: я сед,
        Но не от хилости и лет;
        Не страх незапный в ночь одну
        До срока дал мне седину.
        Я сгорблен, лоб наморщен мой,
        Но не труды, не хлад, не зной —
        Тюрьма разрушила меня.
        Лишенный сладостного дня,
        Дыша без воздуха, в цепях,
        Я медленно дряхлел и чах,
        И жизнь казалась без конца.
        Удел несчастного отца —
        За веру смерть и стыд цепей —
        Уделом стал и сыновей.
        Нас было шесть - пяти уж нет.
        Отец, страдалец с юных лет,
        Погибший старцем на костре,
        Два брата, падшие во пре,
        Отдав на жертву честь и кровь,
        Спасли души своей любовь.
        Три заживо схоронены
        На дне тюремной глубины —
        И двух сожрала глубина;
        Лишь я, развалина одна,
        Себе на горе уцелел,
        Чтоб их оплакивать удел.
        II
        На лоне вод стоит Шильон;
        Там, в подземелье, семь колонн
        Покрыты влажным мохом лет.
        На них печальный брезжит свет —
        Луч, ненароком с вышины
        Упавший в трещину стены
        И заронившийся во мглу.
        И на сыром тюрьмы полу
        Он светит тускло-одинок,
        Как над болотом огонек,
        Во мраке веющий ночном.
        Колонна каждая с кольцом;
        И цепи в кольцах тех висят;
        И тех цепей железо - яд;
        Мне в члены вгрызлося оно;
        Не будет ввек истреблено
        Клеймо, надавленное им.
        И день тяжел глазам моим,
        Отвыкнувшим столь давних лет
        Глядеть на радующий свет;
        И к воле я душой остыл
        С тех пор, как брат последний был
        Убит неволей предо мной
        И рядом с мертвым я, живой,
        Терзался на полу тюрьмы.
        III
        Цепями теми были мы
        К колоннам тем пригвождены,
        Хоть вместе, но разлучены;
        Мы шагу не могли ступить,
        В глаза друг друга различить
        Нам бледный мрак тюрьмы мешал.
        Он нам лицо чужое дал —
        И брат стал брату незнаком.
        Была услада нам в одном:
        Друг другу голос подавать,
        Друг другу сердце пробуждать
        Иль былью славной старины,
        Иль звучной песнию войны —
        Но скоро то же и одно
        Во мгле тюрьмы истощено;
        Наш голос страшно одичал,
        Он хриплым отголоском стал
        Глухой тюремныя стены;
        Он не был звуком старины
        В те дни, подобно нам самим,
        Могучим, вольным и живым!
        Мечта ль?.. но голос их и мой
        Всегда звучал мне как чужой.
        IV
        Из нас троих я старший был;
        Я жребий собственный забыл,
        Дыша заботою одной,
        Чтоб им не дать упасть душой.
        Наш младший брат - любовь отца…
        Увы! черты его лица
        И глаз умильная краса,
        Лазоревых, как небеса,
        Напоминали нашу мать.
        Он был мне все - и увядать
        При мне был должен милый цвет,
        Прекрасный, как тот дневный свет,
        Который с неба мне светил,
        В котором я на воле жил.
        Как утро, был он чист и жив:
        Умом младенчески-игрив,
        Беспечно весел сам с собой…
        Но перед горестью чужой
        Из голубых его очей
        Бежали слезы, как ручей.
        V
        Другой был столь же чист душой,
        Но дух имел он боевой:
        Могуч и крепок, в цвете лет,
        Рад вызвать к битве целый свет
        И в первый ряд на смерть готов…
        Но без терпенья для оков.
        И он от звука их завял!
        Я чувствовал, как погибал,
        Как медленно в печали гас
        Наш брат, незримый нам, близ нас;
        Он был стрелок, жилец холмов,
        Гонитель вепрей и волков —
        И гроб тюрьма ему была;
        Неволи сила не снесла.
        VI
        Шильон Леманом окружен,
        И вод его со всех сторон
        Неизмерима глубина;
        В двойную волны и стена
        Тюрьму совокупились там;
        Печальный свод, который нам
        Могилой заживо служил,
        Изрыт в скале подводной был;
        И день и ночь была слышна
        В него биющая волна
        И шум над нашей головой
        Струй, отшибаемых стеной.
        Случалось - бурей до окна
        Бывала взброшена волна,
        И брызгов дождь нас окроплял;
        Случалось - вихорь бушевал,
        И содрогалася скала;
        И с жадностью душа ждала,
        Что рухнет и задавит нас:
        Свободой был бы смертный час!
        VII
        Середний брат наш - я сказал —
        Душой скорбел и увядал.
        Уныл, угрюм, ожесточен,
        От пищи отказался он:
        Еда тюремная жестка;
        Но для могучего стрелка
        Нужду переносить легко.
        Нам коз альпийских молоко
        Сменила смрадная вода;
        А хлеб наш был, какой всегда —
        С тех пор как цепи созданы —
        Слезами смачивать должны
        Невольники в своих цепях.
        Не от нужды скорбел и чах
        Мой брат: равно завял бы он,
        Когда б и негой окружен
        Без воли был… Зачем молчать?
        Он умер… я ж ему подать
        Руки не мог в последний час,
        Не мог закрыть потухших глаз;
        Вотще я цепи грыз и рвал —
        Со мною рядом умирал
        И умер брат мой, одинок;
        Я близко был - и был далек.
        Я слышать мог, как он дышал,
        Как он дышать переставал,
        Как вздрагивал в цепях своих
        И как ужасно вдруг затих
        Во глубине тюремной мглы…
        Они, сняв с трупа кандалы,
        Его без гроба погребли
        В холодном лоне той земли,
        На коей он невольник был.
        Вотще я их в слезах молил,
        Чтоб брату там могилу дать,
        Где мог бы дневный луч сиять;
        То мысль безумная была,
        Но душу мне она зажгла:
        Чтоб волен был хоть в гробе он.
        «В темнице, мнил я, мертвых сон
        Не тих…» Но был ответ слезам
        Холодный смех; и брат мой там
        В сырой земле тюрьмы зарыт,
        И в головах его висит
        Пук им оставленных цепей:
        Убийц достойный мавзолей.
        VIII
        Но он - наш милый, лучший цвет,
        Наш ангел с колыбельных лет,
        Сокровище семьи родной,
        Он - образ матери душой
        И чистой прелестью лица,
        Мечта любимая отца,
        Он - для кого я жизнь щадил,
        Чтоб он бодрей в неволе был,
        Чтоб после мог и волен быть…
        Увы! он долго мог сносить
        С младенческою тишиной,
        С терпеньем ясным жребий свой:
        Не я ему - он для меня
        Подпорой был… Вдруг день от дня
        Стал упадать, ослабевал,
        Грустил, молчал и молча вял.
        О боже! боже! страшно зреть,
        Как силится преодолеть
        Смерть человека… я видал,
        Как ратник в битве погибал;
        Я видел, как пловец тонул
        С доской, к которой он прильнул
        С надеждой гибнущей своей;
        Я зрел, как издыхал злодей
        С свирепой дикостью в чертах,
        С богохуленьем на устах,
        Пока их смерть не заперла;
        Но там был страх - здесь скорбь была
        Болезнь глубокая души.
        Смиренным ангелом, в тиши,
        Он гас, столь кротко-молчалив,
        Столь безнадежно-терпелив,
        Столь грустно-томен, нежно-тих.
        Без слез, лишь помня о своих
        И обо мне… Увы! он гас,
        Как радуга, пленяя нас,
        Прекрасно гаснет в небесах;
        Ни вздоха скорби на устах;
        Ни ропота на жребий свой;
        Лишь слово изредка со мной
        О наших прошлых временах,
        О лучших будущего днях,
        Об упованье… но, объят
        Сей тратой, горшею из трат,
        Я был в свирепом забытьи.
        Вотще, кончаясь, он свои
        Терзанья смертные скрывал…
        Вдруг реже, трепетнее стал
        Дышать, и вдруг умолкнул он…
        Молчаньем страшным пробужден,
        Я вслушиваюсь… тишина!
        Кричу как бешеный… стена
        Откликнулась… и умер гул…
        Я цепь отчаянно рванул
        И вырвал… К брату - брата нет!
        Он на столбе - как вешний цвет,
        Убитый хладом,  - предо мной
        Висел с поникшей головой.
        Я руку тихую поднял;
        Я чувствовал, как исчезал
        В ней след последней теплоты;
        И мнилось, были отняты
        Все силы у души моей;
        Все страшно вдруг сперлося в ней;
        Я дико по тюрьме бродил —
        Но в ней покой ужасный был,
        Лишь веял от стены сырой
        Какой-то холод гробовой;
        И, взор на мертвого вперив,
        Я знал лишь смутно, что я жив.
        О! сколько муки в знанье том,
        Когда мы тут же узнаем,
        Что милому уже не быть!
        И миг тот мог я пережить!
        Не знаю - вера ль то была,
        Иль хладность к жизни жизнь спасла?
        IX
        Но что потом сбылось со мной,
        Не помню… Свет казался тьмой,
        Тьма - светом; воздух исчезал;
        В оцепенении стоял,
        Без памяти, без бытия,
        Меж камней хладным камнем я;
        И виделось, как в тяжком сне,
        Все бледным, темным, тусклым мне;
        Все в мутную слилося тень;
        То не было ни ночь, ни день,
        Ни тяжкий свет тюрьмы моей,
        Столь ненавистный для очей:
        То было тьма без темноты;
        То было бездна пустоты
        Без протяженья и границ;
        То были образы без лиц;
        То страшный мир какой-то был,
        Без неба, света и светил,
        Без времени, без дней и лет,
        Без промысла, без благ и бед,
        Ни жизнь, ни смерть - как сон гробов,
        Как океан без берегов,
        Задавленный тяжелой мглой,
        Недвижный, темный и немой.
        X
        Вдруг луч незапный посетил
        Мой ум… то голос птички был.
        Он умолкал; он снова пел;
        И мнилось, с неба он летел;
        И был утешно-сладок он.
        Им очарован, оживлен,
        Заслушавшись, забылся я.
        Но ненадолго… мысль моя
        Стезей привычною пошла,
        И я очнулся… и была
        Опять передо мной тюрьма,
        Молчанье то же, та же тьма;
        Как прежде, бледною струей
        Прокрадывался луч дневной
        В стенную скважину ко мне…
        Но там же, в свете, на стене
        И мой певец воздушный был:
        Он трепетал, он шевелил
        Своим лазоревым крылом;
        Он озарен был ясным днем;
        Он пел приветно надо мной…
        Как много было в песне той!
        И все то было - про меня!
        Ни разу до того я дня
        Ему подобного не зрел!
        Как я, казалось, он скорбел
        О брате, и покинут был;
        И он с любовью навестил
        Меня тогда, как ни одним
        Уж сердцем не был я любим;
        И в сладость песнь его была:
        Душа невольно ожила.
        Но кто ж он сам был, мой певец?
        Свободный ли небес жилец?
        Или, недавно от цепей,
        По случаю к тюрьме моей,
        Играя в небе, залетел
        И о свободе мне пропел?
        Скажу ль?.. Мне думалось порой,
        Что у меня был не земной,
        А райский гость; что братний дух
        Порадовать мой взор и слух
        Примчался птичкою с небес…
        Но утешитель вдруг исчез;
        Он улетел в сиянье дня…
        Нет, нет, то не был брат… меня
        Покинуть так не мог бы он,
        Чтоб я, с ним дважды разлучен,
        Остался вдвое одинок,
        Как труп меж гробовых досок.
        XI
        Вдруг новое в судьбе моей:
        К душе тюремных сторожей
        Как будто жалость путь нашла;
        Дотоле их душа была
        Бесчувственней желез моих;
        И что разжалобило их?
        Что милость вымолило мне,
        Не знаю… но опять к стене
        Уже прикован не был я;
        Оборванная цепь моя
        На шее билася моей;
        И по тюрьме я вместе с ней
        Вдоль стен, кругом столбов бродил,
        Не смея братних лишь могил
        Дотронуться моей ногой,
        Чтобы последния земной
        Святыни там не оскорбить.
        XII
        И мне оковами прорыть
        Ступени удалось в стене;
        Но воля не входила мне
        И в мысли… я был сирота,
        Мир стал чужой мне, жизнь пуста,
        С тюрьмой я жизнь сдружил мою:
        В тюрьме я всю свою семью,
        Все, что знавал, все, что любил,
        Невозвратимо схоронил,
        И в области веселой дня
        Никто уж не жил для меня;
        Без места на пиру земном,
        Я был бы лишний гость на нем,
        Как облако при ясном дне,
        Потерянное в вышине
        И в радостных его лучах
        Ненужное на небесах…
        Но мне хотелось бросить взор
        На красоту знакомых гор,
        На их утесы, их леса,
        На близкие к ним небеса.
        XIII
        Я их увидел - и оне
        Все были те ж: на вышине
        Веков создание - снега,
        Под ними Альпы и луга,
        И бездна озера у ног,
        И Роны блещущий поток
        Между зеленых берегов;
        И слышен был мне шум ручьев,
        Бегущих, бьющих по скалам;
        И по лазоревым водам
        Сверкали ясны облака;
        И быстрый парус челнока
        Между небес и вод летел;
        И хижины веселых сел,
        И кровы светлых городов
        Сквозь пар мелькали вдоль брегов…
        И я приметил островок:
        Прекрасен, свеж, но одинок
        В пространстве был он голубом;
        Цвели три дерева на нем,
        И горный воздух веял там
        По мураве и по цветам,
        И воды были там живей,
        И обвивалися нежней
        Кругом родных брегов оне.
        И видел я: к моей стене
        Челнок с пловцами приставал,
        Гостил у брега, отплывал
        И, при свободном ветерке
        Летя, скрывался вдалеке;
        И в облаках орел играл,
        И никогда я не видал
        Его столь быстрым - то к окну
        Спускался он, то в вышину
        Взлетал - за ним душа рвалась;
        И слезы новые из глаз
        Пошли, и новая печаль
        Мне сжала грудь… мне стало жаль
        Моих покинутых цепей.
        Когда ж на дно тюрьмы моей
        Опять сойти я должен был —
        Меня, казалось, обхватил
        Холодный гроб; казалось, вновь
        Моя последняя любовь,
        Мой милый брат передо мной
        Был взят несытою землей;
        Но как ни тяжко ныла грудь —
        Чтоб от страданья отдохнуть,
        Мне мрак тюрьмы отрадой был.
        XIV
        День приходил, день уходил,
        Шли годы - я их не считал:
        Я, мнилось, память потерял
        О переменах на земли.
        И люди наконец пришли
        Мне волю бедную отдать.
        За что и как? О том узнать
        И не помыслил я - давно
        Считать привык я за одно:
        Без цепи ль я, в цепи ль я был,
        Я безнадежность полюбил;
        И им я холодно внимал,
        И равнодушно цепь скидал,
        И подземелье стало вдруг
        Мне милой кровлей… там все друг,
        Все однодомец было мой:
        Паук темничный надо мной
        Там мирно ткал в моем окне;
        За резвой мышью при луне
        Я там подсматривать любил;
        Я к цепи руку приучил;
        И… столь себе неверны мы! —
        Когда за дверь своей тюрьмы
        На волю я перешагнул —
        Я о тюрьме своей вздохнул.
        4 сентября 1821 - начало апреля 1822
        ПЕРЧАТКА ПОВЕСТЬ

        
        
        Перед своим зверинцем,
        С баронами, с наследным принцем,
        Король Франциск сидел;
        С высокого балкона он глядел
        На поприще, сраженья ожидая;
        За королем, обворожая
        Цветущей прелестию взгляд,
        Придворных дам являлся пышный ряд.
        Король дал знак рукою —
        Со стуком растворилась дверь,
        И грозный зверь
        С огромной головою,
        Косматый лев
        Выходит;
        Кругом глаза угрюмо водит;
        И вот, все оглядев,
        Наморщил лоб с осанкой горделивой,
        Пошевелил густою гривой,
        И потянулся, и зевнул,
        И лег. Король опять рукой махнул —
        Затвор железной двери грянул,
        И смелый тигр из-за решетки прянул;
        Но видит льва, робеет и ревет,
        Себя хвостом по ребрам бьет,
        И крадется, косяся взглядом,
        И лижет морду языком,
        И, обошедши льва кругом,
        Рычит и с ним ложится рядом.
        И в третий раз король махнул рукой —
        Два барса дружною четой
        В один прыжок над тигром очутились;
        Но он удар им тяжкой лапой дал,
        А лев с рыканьем встал…
        Они смирились,
        Оскалив зубы, отошли,
        И зарычали, и легли.
        И гости ждут, чтоб битва началася.
        Вдруг женская с балкона сорвалася
        Перчатка… все глядят за ней…
        Она упала меж зверей.
        Тогда на рыцаря Делоржа с лицемерной
        И колкою улыбкою глядит
        Его красавица и говорит:
        «Когда меня, мой рыцарь верный,
        Ты любишь так, как говоришь,
        Ты мне перчатку возвратишь».
        Делорж, не отвечав ни слова,
        К зверям идет.
        Перчатку смело он берет
        И возвращается к собранью снова.
        У рыцарей и дам при дерзости такой
        От страха сердце помутилось;
        А витязь молодой,
        Как будто ничего с ним не случилось,
        Спокойно всходит на балкон;
        Рукоплесканьем встречен он;
        Его приветствуют красавицыны взгляды…
        Но, холодно приняв привет ее очей,
        В лицо перчатку ей
        Он бросил и сказал: «Не требую награды».
        Март 1831
        УНДИНА СТАРИННАЯ ПОВЕСТЬ

        
        
        Бывали дни восторженных видений;
        Моя душа поэзией цвела;
        Ко мне летал с вестями чудный Гений;
        Природа вся мне песнию была.
        Оно прошло, то время золотое;
        С природы снят магический венец;
        Свет узнанный свое лицо земное
        Разоблачил, и призракам конец.
        Но о Мечте, как о весенней птичке,
        Певавшей мне, с усладой помню я;
        И Прелести явленьем по привычке
        Любуется, как встарь, душа моя.
        Здесь есть одна - жива как вдохновенье,
        Как ясная надежда молода —
        На душу мне ее одно явленье
        Поэзию наводит завсегда…
        Перед пустой когда-то колыбелью
        Задумчиво-безмолвен я стоял.
        «Кто обречен святому новоселью
        Тобой в жильцы?» - судьбу я вопрошал.
        И с первою блеснувшей мне денницей
        Уж милый гость в той колыбели был;
        Он в ней лежал под царской багряницей,
        Прекрасен, тих, как божий ангел мил.
        Года прошли - и мой расцвел младенец,
        Прекрасен, тих, как божий ангел мил;
        И мнится мне, что неба уроженец
        Утехой в нем на землю прислан был.
        Его-то я порою здесь встречаю,
        Как чистую Поэзию мою;
        Им иногда я душу воскрешаю;
        При нем подчас, забывшись, и пою.
        Глава I
        О том, как рыцарь приехал в хижину рыбака
        
        Лет за пятьсот и поболе случилось, что в ясный весенний
        Вечер сидел перед дверью избушки своей престарелый
        Честный рыбак и починивал сеть. Сторона та, в которой
        Жил он, была прекрасное место. Луг, где стояла
        Хижина, длинной косою входил в широкое лоно
        Моря: можно было подумать, что берег душистый
        В светло-лазурные, чудно-прозрачные воды с любовью
        Нежной теснился, что море, влажной трепещущей грудью
        Нежно прижавшись к нему и его обнимая, пленялось
        Свежестью шелковой зелени, блеском цветов и прохладой
        Темных сеней древесных. Правда, в краю том немного
        Было людей: рыбак с женою, и только; дремучий
        Лес отделял полуостров от твердой земли. И ужасен
        Был тот лес своей темнотой неприступной; и слухи
        Страшные были об нем в народе; там было нечисто:
        Злые духи гнездилися в нем и пугали прохожих
        Так, что не смели и близко к нему подходить. Но смиренный
        Старый рыбак не боялся враждебных духов; на продажу
        Рыбу носил он в город, лежавший за лесом; полон
        Набожных мыслей, входил он в его глубину, и ни разу
        Там ничего он не встретил, хранимый небесною силой.
        Сидя беспечно в тот вечер за неводом, вдруг он услышал
        Шум в лесу, как будто бы топот коня и железной
        Брони звук; он слушает: шум приближается; робость
        Им овладела, и все, что до тех пор в ненастные ночи
        Снилось ему о таинственном лесе, представилось разом
        Мыслям его; особливо ж один, великанского роста,
        Белый, всегда головою странно кивающий. В темный
        Лес он со страхом глядит, и ему показалось, что в самом
        Деле сквозь черные ветви смотрит кивающий призрак.
        Вспомнив, однако, что все никакой еще не случилось
        С ним беды ни в лесу, ни в избушке, в которой так долго
        Жил он с женою вдвоем, что нечистый над ними не властен,
        Он ободрился, прочел молитву, и сделалось скоро
        Даже ему и смешно, когда он увидел, какую
        Шутку с ним глупая робость сыграла: кивающий образ
        Был не что иное, как быстрый ручей, из средины
        Леса бегущий и с пеной впадающий в озеро; шум же,
        Слышанный им, был от рыцаря: шагом на белом
        Бодром коне из чащи лесной он ехал и прямо
        К хижине их приближался. Мантией алого цвета
        Был покрыт его фиолетовый, золотом шитый
        Стройный колет; на бархатном черном берете вилися
        Белые перья; висел у бедра на цепи драгоценной
        Меч с золотой рукоятью искусной работы; а белый
        Рыцарев конь был статен, силен и жив; он, копытом
        Легким едва к луговой мураве прикасаясь, воздушной
        Поступью шел и, сгибая красивую шею, как лебедь,
        Грыз узду, облитую пеной. Старик, пораженный
        Видом статного рыцаря, невод покинул и, снявши
        Шляпу, смотрел на него с приветной улыбкой. Приближась,
        Рыцарь сказал: «Могу ль я с конем найти здесь на эту
        Ночь убежище?» - «Милости просим, гость благородный;
        Лучшим стойлом будут коню твоему наш зеленый
        Луг, под кровлей ветвистых дерев; а вкусную пищу
        Сам он найдет у себя под ногами; тебе ж мы охотно
        Угол очистим в нашем убогом жилище и ужин
        Скудный с тобою разделим». Рыцарь, кивнув головою,
        Спрыгнул с коня, его разнуздал и по свежему лугу
        Бегать пустил; потом сказал рыбаку: «Ты охотно,
        Добрый старик, принимаешь меня, но когда б и не столько
        Был ты сговорчив, то все бы со мной не разделался нынче;
        Море, вижу я, здесь перед нами, и дале дороги
        Нет никакой; а вечером поздно в этот проклятый
        Лес возвращаться избави боже!» - «Не станем об этом
        Слишком много теперь говорить»,  - сказал, озираясь,
        Старый рыбак и в хижину ввел усталого гостя.
        Там, перед ярким огнем, горевшим в камине и в чистой
        Горнице трепетный блеск разливавшим, на стуле широком
        С спинкой резною сидела жена рыбака пожилая.
        Гостя увидев, старушка встала, ему поклонилась
        Чинно и села опять, ему отдать не подумав
        Место свое. Рыбак, засмеявшись, сказал: «Благородный
        Рыцарь, прошу не взыскать, что хозяйка моя свой покойный
        Стул для себя сберегла: у нас такой уж обычай;
        Лучшее место всегда старикам уступается».  - «Что ты,
        Дедушка!  - с кроткой усмешкой сказала хозяйка.  - Ведь гость наш,
        Верно, такой же Христов человек, как и мы, и придет ли,
        Сам ты скажи, молодому на ум, чтоб ему уступали
        Старые люди лучшее место? Садися, мой добрый
        Рыцарь, на эту скамейку,  - она продолжала,  - да только
        Тише сиди, не ворочайся, ножка одна ненадежна».
        Рыцарь взял осторожно скамейку, придвинул к камину,
        Сел, и сердцу его так стало приютно, как будто б
        Был он у милых родных, возвратяся из чужи в отчизну.
        Стали они разговаривать. Рыцарь разведать о страшном
        Лесе хотел, но рыбак ночною порою боялся
        Речь о нем заводить; зато о своей одинокой
        Жизни и промысле трудном своем рассказывал много.
        С жадностью слушали муж и жена, когда говорил им
        Рыцарь о том, как в разных землях он бывал, как отцовский
        Замок его у истоков Дуная стоит, как прекрасна
        Та сторона; он прибавил: «Меня называют Гульбрандом,
        Имя же замка Рингштеттен». Так говоря, не однажды
        Рыцарь слышал какой-то шорох и плеск за окошком,
        Точно как будто водой кто опрыскивал стекла снаружи.
        Всякий раз с досадой нахмуривал брови, послышав плесканье,
        Старый рыбак; но когда же как ливнем вдруг обдало стекла,
        Так, что окно зазвенело и в горницу брызги влетели,
        С сердцем вскочил он и крикнул в окошко с угрозой: «Ундина!
        Полно проказничать; стыдно; в хижине гости». При этом
        Слове стало там тихо, лишь изредка слышен был легкий
        Шепот, как будто бы кто потихоньку смеялся. «Почтенный
        Гость, не взыщи,  - сказал рыбак, возвратившись на место. —
        Может быть, шалостей много еще ты увидишь, но злого
        Умысла нет у нее. То наша дочка Ундина,
        Только не дочка родная, а найденыш; сущий младенец,
        Все проказит, а будет ей лет уж осьмнадцать; но сердце
        Самое доброе в ней». Покачав головою, старушка
        Молвила: «Так говорить ты волен; когда ты усталый
        С ловли приходишь домой, то тебе на досуге забавны
        Эти проказы; но, с утра до вечера дома глаз на глаз
        С нею пробыв, от нее не добиться путного слова —
        Дело иное; тут и святой потеряет терпенье». —
        «Полно, старуха,  - рыбак отвечал,  - ты бьешься с Ундиной,
        Я с причудливым морем: разве не часто мой невод
        Портит оно и плотины мои размывает, а все мне
        Любо с ним: то же и ты, хоть порою и охнешь, однако
        Все Ундиночку любишь. Не так ли?  - «Что правда, то правда;
        Вовсе ее разлюбить уж нельзя»,  - кивнув головою,
        Кротко сказала старушка. Вдруг растворилася настежь
        Дверь; и в нее, белокурая, легкая станом, с веселым
        Смехом впорхнула Ундина, как что-то воздушное. «Где же
        Гости, отец? Зачем ты меня обманул?» Но, увидя
        Рыцаря, вдруг замолчала она, и глаза голубые,
        Вспыхнув звездами под сумраком черных ресниц, устремились
        Быстро на гостя, а он, изумленный чудным явленьем,
        Был как вкопанный, жадно смотрел на нее и боялся
        Взор отвести: он думал, что видит сон, вглядеться
        В образ прекрасный спешил, пока он не скрылся. Ундина
        Долго смотрела, пурпурные губки раскрыв, как младенец;
        Вдруг, встрепенувшись резвою птичкой, она подбежала
        К рыцарю, стала пред ним на колена и, цепью блестящей,
        К коей привешен был меч, играя, сказала: «Прекрасный,
        Милый гость, какою судьбой очутился ты в нашей
        Хижине? Долго ты по свету должен был странствовать, прежде
        Нежели к нам дорогу найти? Скажи, через лес наш
        Как ты проехал?» Но он отвечать не успел; на Ундину
        Крикнула с сердцем старушка: «Оставь в покое, Ундина,
        Гостя; встань и возьмись за работу». Ундина, ни слова
        Ей не сказавши в ответ, схватила скамейку и, севши
        Подле Гульбранда с своим рукодельем, тихонько шепнула:
        «Вот где я буду работать». Старик притворясь, что не видит
        Новой проказы ее, хотел продолжать; но Ундина
        Речь перебила его: «У тебя я спросила, мой милый
        Гость, откуда приехал ты к нам? Дождусь ли ответа?» —
        «Из лесу прямо приехал я, прелесть моя».  - «Расскажи же,
        Как ты в лесу очутился и что в нем чудного видел?»
        Трепет почувствовал рыцарь, вспомнив о лесе; невольно
        Он обратил глаза на окошко, в которое кто-то
        Белый, ему показалось, глядел; но было в окошке
        Пусто, за стеклами ночь густая чернела. Собравшись
        С духом, рассказ он готов был начать, но старик торопливо
        Молвил ему: «Недоброе время теперь нам об лесе
        Речь заводить; расскажешь нам завтра». Услышавши это,
        С места вскочила Ундина, и глазки ее засверкали.
        «Нынче, не завтра он должен рассказывать! нынче, теперь же!» —
        Вскрикнула с сердцем она и, бровки угрюмо нахмурив,
        Топнула маленькой ножкою об пол; и в эту минуту
        Так забавно мила и прелестна была, что в Гульбранде
        Вспыхнуло сердце, и он еще боле пленился смешною,
        Детской ее запальчивостью, нежели резвостью прежней.
        Но рыбак, рассердясь не на шутку, причудницу начал
        Крепко журить за ее упрямство и дерзкую вольность
        С гостем. Старушка пристала к нему. Тут Ундина сказала:
        «Если браниться хотите со мной, а того не хотите
        Сделать, о чем я прошу, так прощайте ж; одни оставайтесь
        В вашей скучной, дымной лачужке». С сими словами
        Прыгнула в двери она и в минуту во мраке пропала.
        Глава II
        О том, как Ундина в первый раз явилась в хижине рыбака
        
        Рыцарь вскочил, за ним и рыбак, и бросились оба
        В дверь, чтоб ее удержать, но напрасно: Ундина так быстро
        Скрылась, что даже было нельзя догадаться, в какую
        Сторону вздумалось ей побежать. Испуганным взором
        Рыцарь спросил рыбака: что делать? «Уж это не в первый
        Раз,  - рыбак проворчал,  - такими побегами часто
        Нас забавляет она; теперь опять мне придется
        Целую ночь напролет без сна проворочаться с боку
        На бок на жесткой постеле моей: ведь мало ль, что может
        Встретиться ночью!» - «Зачем же медлить? Пойдем поскорее
        Сами за нею».  - «Труд бесполезный; ты видишь, какая
        Тьма на дворе: куда мы пойдем? И кто угадает,
        Где она спряталась?» - «Будем, по крайней мере,  - прибавил
        Рыцарь,  - хоть кликать ее». И кричать он начал: «Ундина!
        Где ты, Ундина?» Старик покачал головою: «Как хочешь,
        Рыцарь, кричи, она не откликнется нам, а уж верно
        Где-нибудь близко сидит; еще ты не знаешь, какая
        Это упрямица». Так говоря, старик с беспокойством
        В темную ночь глядел и не мог утерпеть, чтоб туда же
        Вслед за Гульбрандом не крикнуть: «Ундиночка! милая! где ты?»
        Правду, однако, он предсказал: никакой там Ундины
        Не было. Долго кричав понапрасну, они наконец возвратились
        Оба в хижину; там уж было темно, и старушка,
        Менее мужа о том, что с Ундиной случится, заботясь,
        Спать улеглась, и в камине огонь, догоревши, потухнул;
        Только немногие уголья тлели, и синее пламя,
        Изредка вспыхнув, трепещущий свет разливало и гасло.
        Снова разведши огонь, рыбак наполнил большую
        Кружку вином и поставил ее перед гостем. «Мы оба,
        Рыцарь, едва ли заснем; так не лучше ли будет, когда мы,
        Вместо того чтоб в бессоннице жесткой рогожей
        Грешное тело тереть, посидим у огня и за доброй
        Кружкой вина о том и другом побеседуем? Как ты
        Думаешь, добрый мой гость?» Гульбранд согласился охотно.
        Сесть принудив его на почетном оставленном стуле,
        Честный старик поместился с ним рядом, и вот дружелюбно
        Стали они разговаривать; только при каждом малейшем
        Шорохе - стукнет ли что в окошко, и даже нередко
        Просто без всякого стука и шороха - вдруг умолкали
        Оба и, палец поднявши, глаза неподвижно уставив
        В двери, слушали; каждый шептал: «идет!» и не тут-то
        Было; не шел никто; и, вздохнувши, они начинали
        Снова свой разговор. «Расскажи мне,  - сказал напоследок
        Рыцарь,  - как вам случилось найти Ундину?» - «А вот как
        Это случилось,  - рыбак отвечал.  - Тому уж двенадцать
        Будет лет, как я с товаром моим через этот
        Лес был должен отправиться в город; жену я оставил
        Дома, как то бывало всегда, а в то время и нужно
        Было ей дома остаться. Зачем, ты спросишь? Господь нам
        В поздние наши лета даровал прекрасную дочку;
        Как же было покинуть ее? Товар мой продавши,
        Я возвращался домой, и, солгать не хочу, не случилось
        Мне ничего, как и прежде, в лесу недоброго встретить;
        Бог мне сопутствовал всякий раз, когда через этот
        Страшный лес мне идти удавалось: а с ним и опасный
        Путь не опасен». При этом слове старик с умиленным
        Видом шапочку снял с головы и, руки сложивши,
        В набожных мыслях минуты на две умолкнул; потом он
        Шапочку снова надел и так продолжал: «Я с веселым
        Сердцем домой возвращался, а дома ждало несчастье:
        Вся в слезах навстречу ко мне жена прибежала.
        «Царь небесный! что случилось?  - я воскликнул.  - Где наша
        Дочка?» - «Она у того, чье имя ты в эту минуту,
        Бедный мой муж, призываешь»,  - жена отвечала. И молча,
        Горько заплакав, пошел я за нею в хижину; тела
        Милой малютки моей я глазами искал там, но тела
        Не было. Вот как это случилось: с нашим младенцем
        Подле воды на траве жена спокойно сидела;
        С ним в беззаботном веселье играла она; вдруг малютка
        Сильно к воде протянулась, как будто чудесное что-то
        В светлых приметя струях; и видит жена, что наш милый
        Ангел смеется, ручонками что-то хватая; но в этот
        Миг как будто какой невидимой силой швырнуло
        В волны дитя, и в их глубине бедняжка пропала.
        Долго я тела искал, но напрасно, нигде и приметы
        Не было. Вот мы, на старости две сироты, в безотрадном
        Горе сидели в тот вечер вдвоем у огня и молчали:
        Если б и можно было от слез говорить, то не стало б
        Духу; и так мы оба молчали, глаза устремивши
        В тусклый огонь; как вдруг в дверях послышался легкий
        Шорох; они растворились - и что же видим мы? Чудной
        Прелести девочка, лет шести, в богатом уборе,
        Нам улыбаясь как ангел, стоит на пороге. Сначала
        Мы в изумленье не знали, живой ли то был человечек
        Или обманчивый призрак какой; но скоро приметил
        Я, что вода с золотых кудрей и с платья малютки
        Капала; я подумал, что, верно, младенец недавно
        Был в воде и что скорая помощь нужна. И, вздохнувши,
        Так сказал я жене; «Никто не подумал спасти нам
        Милое наше дитя; по крайней мере, мы сами
        Сделаем то для других, чего не могли нам другие
        Сделать и что на земле блаженством было бы нашим».
        Мы раздели малютку, ее положили в постель и напиться
        Дали горячего ей; а она все молчала и только,
        Светло-небесными глазками глядя на нас, улыбалась.
        Скоро заснула она и свежа, как цветочек весенний,
        Утром проснулась; когда ж мы расспрашивать стали, откуда
        Родом она и как попала к нам в хижину, толку
        Не было в странных ответах ее никакого; и вот уж
        Ровно двенадцать лет, как с нами живет, а добиться
        Путного мы не могли от нее ничего; по рассказам
        Вздорным ее подумать легко, что она к нам упала
        Прямо с луны: о каких-то замках прозрачных, жемчужных
        Гротах, коралловых рощах и разных других небылицах
        Все твердит и теперь, как твердила тогда; удалося
        Выведать только одно, что, катаясь по морю в лодке
        С матерью, в воду упала она и что волны на здешний
        Берег ее принесли, где она и очнулась… В сомненье
        Тяжком осталися мы: хотя и было не трудно
        Нам решиться наместо родной потерянной дочки
        Взять чужую, нам данную богом самим; но не знали
        Мы, крещена ли она иль нет? Сказать же об этом
        Нам ничего не умела бедняжка, хотя и понятно
        Было ей, что она жила по воле господней
        В здешнем свете, хотя и была смиренно готова
        Все то исполнить, что с волей господней согласно. И вот что
        Мы в таком затрудненье придумали вместе с женою:
        Если она еще не была крещена, то не должно
        Медлить минуты; а если уже крещена, то и дважды
        Долг святой совершить не будет греха. Но какое
        Дать ей имя? И в ум нам пришло, что ее Доротеей
        Было б всего приличней назвать: мы слыхали, что значит
        Это имя дар божий, она же была милосердым
        Господом богом дарована горести нашей в ограду.
        Но об имени этом она и знать не хотела. «Ундиной
        Звали меня отец мой и мать; хочу и остаться
        Вечно Ундиной!» Но было ли то христианское имя,
        Мы не знали. И вот я пошел за священником в город;
        Он согласился прийти к нам; сначала имя Ундины
        Было противно ему, как и нам; но наша малютка,
        В платьице странном своем, была так чудесно красива,
        Так ласкалась к нему и в то же время так мило,
        Так забавно спорила с ним, что сам он не в силах
        Был противиться ей,  - и ее окрестили Ундиной.
        Сладостно было смотреть на нее в продолженье святого
        Таинства: дикая резвость исчезла, и тихим, смиренным
        Агнцем стояла она, как будто бы чувствуя, что с ней
        В это время творилось. Правду молвить, немало
        С нею хлопот нам, и если бы все рассказать мне…» Но рыцарь
        Тут перервал рыбака; он шепнул: «Послушай! послушай!
        Что там?» Не раз уже во время рассказа был он встревожен
        Шумом воды; но в эту минуту был явственно слышен
        Рев потока, который бежал с возрастающей силой
        Мимо хижины. Оба вскочили и бросились в двери;
        В месячном свете открылося им, что ручей, выходящий
        Из леса, сильно разлившись, ворочая камни, ломая
        С треском деревья, в море бежал; и было все небо,
        Так же как море, взволновано; тучи горами катились
        Мимо луны, поминутно ее заслоняя, и чудно
        Вся окрестность под блеском и тьмой трепетала; при свисте
        Вихря было внятно, как море свирепое голос
        Свой воздымало и как, скрыпя от вершины до корня,
        Гнулись и шумно сшибались ветвями деревья. «Ундина!..
        Царь мой небесный!.. Ундина!» - старик закричал; но ответа
        Не было. Оба тогда побежали, забывши о буре,
        Каждый своею дорогою, к лесу, и громко при шуме
        Ветра в ночной глубине раздавалось: «Ундина! Ундина!»
        Глава III
        О том, как была найдена Ундина
        
        Странное что-то чувствовал рыцарь, скитаясь во мраке
        Ночи, под шумом бури, один, в бесполезном исканье:
        Снова стало казаться ему, что Ундина лишь призрак,
        В темном лесу его обманувший, была; и при свисте
        Вихря, при громе воды, при треске деревьев, при чудном
        Всей за минуту столь мирно-прекрасной страны превращенье
        Начал он думать, что море, луг, источник, рыбачья
        Хижина, старый рыбак и все, что с ним ни случилось,
        Было обман; но жалобный крик старика, зовущий Ундину,
        Все ему издали слышался. Вот наконец очутился
        Он на самом краю лесного ручья, который в разливе
        Бурном своем бежал широкою мутной рекою,
        Так, что от леса отрезанный мыс, на котором стояла
        Хижина, сделался островом. «Боже!  - рыцарь подумал, —
        Что, когда Ундина отважилась в лес, и назад ей
        Нет оттуда дороги, и там у злых привидений
        Плачет она одна в темноте?» От ужаса вскрикнув,
        Он поспешно поднял с земли огромный дубовый,
        Бурей отоптанный сук, чтоб, держась за него, перебраться
        В лес через воду. Хотя и сам он дрожал, вспоминая
        Все, что там видел прошедшим днем; хотя и казалось
        В эту минуту ему, что стоял там, ровен с деревами,
        Белый, слишком знакомый ему великан и, оскалив
        Зубы, кивал ему головою,  - но самый сей ужас
        Только что с большею силою влек его в лес: там Ундина
        В страхе, одна, без защиты была. И вот уж ступил он
        Смелой ногою в кипучую воду, как вдруг недалеко
        Сладостный голос сказал: «Не ходи, не ходи, берегися
        Злого потока; старик сердит и обманчив». Знакомы
        Рыцарю были прелестные звуки; они замолчали;
        Он же стоял в воде, озирался и слушал; но месяц
        Темной задернуло тучей, и волны быстро неслися,
        Ноги его подмывая, и он, через силу держася,
        Был как в чаду, и кружилась его голова; и глазами
        Долго искав в темноте, наконец он воскликнул: «Ундина!
        Ты ли? Где ты? Если не хочешь явиться, я брошусь
        Сам в поток за тобой; откликнись; мне лучше погибнуть,
        Нежели быть без тебя». И глубже в воду пошел он.
        Тот же голос и так же близко сказал: «Оглянися!»
        В эту минуту вышел месяц из тучи, и рыцарь
        В блеске его увидел Ундину. Был маленький остров
        Подле берега быстрым разливом ручья образован;
        Там, под навесом деревьев густых, в траве угнездившись,
        Призраком светлым сидела Ундина. Было нетрудно
        В этом месте поток перейти, и Гульбранд очутился
        Вмиг близ Ундины на мягкой траве; она ж, приподнявшись,
        Руки вкруг шеи его обвила и его поневоле
        Рядом с собой посадила. «Теперь ты расскажешь мне, милый,
        Повесть свою,  - шепнула она,  - мы одни; старики нас
        Здесь не услышат и скучным своим ворчаньем не могут
        Нам помешать; а эта густая древесная кровля
        Стоит их хижины дымной».  - «Здесь рай, Ундина!» - воскликнул
        Рыцарь, прижавши ко груди ее с поцелуем горячим.
        В эту минуту рыбак, проискавши напрасно Ундину,
        К месту тому подошел и увидел их с берега. «Рыцарь! —
        Он закричал,  - непохвальное дело ты делаешь; нами
        Был ты доверчиво принят; а ты теперь, обнимаясь
        С нашей дочкой, шепчешься с нею тайком и оставил
        В страхе меня, старика, одного по-пустому за нею
        Бегать в потомках».  - «Я сам,  - ответствовал рыцарь,  - лишь только
        В эту минуту встретился с нею».  - «Тем лучше; скорее ж
        Оба ко мне перейдите сюда на твердую землю».
        Но Ундина о том не хотела и слышать; и лучше
        В страшный лес она соглашалася с милым, прекрасным
        Гостем пойти, чем в несносную хижину, где не хотели
        Делать того, о чем просила она, и откуда
        Рано иль поздно прекрасный гость удалится. Прижавшись
        Крепко к нему, она гармонически, тихо запела:
        «В душной долине волна печально трепещет и бьется;
        Влившися в море, она из моря назад не польется».
        Горько заплакал рыбак, услышав ту песню; ее же
        Слезы его как будто не трогали: к рыцарю с детской
        Лаской она прижималась. Но рыцарь сказал ей: «Ундина,
        Разве не видишь, как плачет отец? Не упрямься ж; нам должно,
        Должно к нему возвратиться». В немом изумленье Ундина
        Быстро свои голубые глаза на него устремила,
        Кротко сказала потом: «Когда ты так думаешь, милый,
        Я согласна». И с видом покорным, глаза опустивши,
        Встала она; и, на руки взявши ее, безопасно
        Рыцарь поток перешел. Старик со слезами на шею
        Кинулся к ней и в радости был как дитя; прибежала
        Скоро к ним и старушка; свою возвращенную дочку
        Нежно они целовали; упреков не было; в добром
        Сердце Ундины все также утихло, и их обнимала
        С лаской сердечной она, просила прощенья, смеялась,
        Плакала, милые все имена им давала. А утро
        Тою порой занялось, и буря умолкла, и птицы
        Начали петь на свежих, дождем ожемчуженных ветках;
        Стало светло, и опять приступать принялася Ундина
        К рыцарю с просьбой, чтоб начал рассказ свой. И так согласилась
        Завтрак принесть под деревья. Ундина проворно уселась
        Подле Гульбрандовых ног на траве; другого же места
        Выбрать никак не хотела; и рыцарь рассказывать начал.
        Глава IV
        О том, что случилось с рыцарем в лесу
        
        «Вот уж боле недели, как я в тот вольный имперский
        Город, который лежит за вашим лесом, приехал;
        Там был турнир, и рыцари копья ломали усердно.
        Я не щадил ни себя, ни коня. Подошедши к ограде
        Поля, дабы отдохнуть от веселой работы, я шлем свой
        Снял и отдал его щитоносцу; и в эту минуту
        Вижу на ближнем альтане девицу, в богатом уборе,
        Чудной прелести. Это была молодая Бертальда —
        Мне сказали - питомица знатного герцога, в ближнем
        Замке живущего. Мне показалось, что с ласковым видом
        Смотрит она на меня, и во мне загорелась двойная
        Бодрость; усердно бился я прежде, но с этой минуты
        Дело пошло уж иначе. А вечером с нею одною
        Я танцевал; и так продолжалось во все остальные
        Дни турнира». В эту минуту почувствовал рыцарь
        Сильную боль в опущенной левой руке; оглянувшись,
        Видит он, что Ундина, жемчужными зубками стиснув
        Палец ему, сердито нахмурила бровки, и в глазках,
        Ярко светившихся, бегали слезки; потом, на Гульбранда
        С грустным упреком взглянув, она ему погрозила
        Пальцем; потом вздохнула, потом наклонила головку.
        Рыцарь, смутившись, умолк на минуту; потом он рассказ свой
        Так продолжал: «Бертальда прекрасна, нельзя не признаться;
        Но чересчур уж горда и причудлива; мне во второй раз
        Нравилась мене она, чем в первый, а в третий раз мене,
        Чем во второй. Однако мне показалось, что боле
        Всех других я замечен был ею, и это мне льстило.
        Вот мне вздумалось в шутку ее попросить, чтоб перчатку
        Мне свою подарила она. «Подарю,  - отвечала
        С гордой усмешкой Бертальда,  - если осмелишься, рыцарь,
        Съездить один в заколдованный лес наш и верные вести
        Мне принесешь о том, что в нем происходит». Перчатка
        Мне дорога не была; но было бы рыцарю стыдно
        Вызов такой от себя отклонить, и я согласился». —
        «Разве тебя не любила она?» - спросила Ундина.
        «Я ей нравился,  - рыцарь ответствовал,  - так мне казалось». —
        «О! так она сумасшедшая,  - вскрикнула громко Ундина,
        С радостным смехом захлопав в ладоши,  - Кто ж не безумный
        С милым себя разлучит и его добровольно в волшебный
        Лес на опасное дело дошлет? От меня б не дождался
        Этот лес такой неслыханной почести».  - «Рано
        Утром вчера,  - продолжал Гульбранд, улыбнувшись Ундине, —
        Я отправился в путь. Спокойно сияли деревья
        В блеске зари, полосами лежавшем на зелени дерна;
        Было свежо; благовонные листья так сладко шептались,
        Все так манило под сумрак прозрачный, что я поневоле
        Злился на глупых людей, которым страшилища в райском
        Месте таком могли померещиться. Въехал я в чащу;
        Мало-помалу все стало пустынно и тихо; густея,
        Лес предо мной и за мною сдвигался, как будто хватая
        Тысячью рук волшебных меня. Опасаясь возвратный
        Путь потерять, я коня удержал: посмотреть, высоко ли
        Было солнце, хотел я; глаза подымаю, и что же
        Вижу? Черное что-то колышется в ветвях дубовых.
        Я подумал, что то был медведь; обнажаю поспешно
        Меч. Но вдруг человеческим голосом, диким, визгливым,
        Мне закричали: «Кстати пожаловал; милости просим;
        Мы уж и веток сухих наломали, чтоб было на чем нам
        Вашу милость изжарить». Потом, с отвратительно-диким
        Смехом оскаливши зубы, чудовище так зашумело
        Ветвями дуба, что конь мой, шарахнувшись, бросился мимо
        Вскачь, и я не успел разглядеть, какой там гнездился
        Дьявол». При имени этом рыбак и старушка с молитвой
        Перекрестились; Ундина ж тихонько шепнула: «Всего здесь
        Лучше, по-моему, то, что ты не изжарен, мой милый
        Рыцарь, и то, что ты с нами. Рассказывай далее».  - Конь мой
        Мчался как бешеный,  - рыцарь сказал,  - им владеть не имел я
        Силы; вдруг перед нами стремнина, и скачет со мной он
        Прямо в нее; но в самое ж это мгновение кто-то
        Длинный, огромный, седой, перерезавши нашу дорогу,
        Вдруг перед диким конем повалился, и конь, отшатнувшись,
        Стал, и снова я им овладел. Озираюся - что же?
        Мой спаситель был не седой великан, а блестящий
        Пенный ручей, бежавший с холма».  - «Благодарствую, милый,
        Добрый ручей»,  - закричала, захлопав в ладоши, Ундина.
        Тяжко вздохнув и нахмурясь, рыбак покачал головою;
        Рыцарь рассказывал дале: «Собрав повода, укрепился
        Я на седле. Вдруг вижу, какой-то стоит человечек
        Рядом с конем, отвратительный, грязный горбун, земляного
        Цвета лицо, и нос огромный такой, что, казалось,
        Был он длиною со все остальное тело урода.
        Он хохотал, оскаливал зубы, шаркал ногами,
        Гнулся в дугу. Я его оттолкнул и, коня повернувши,
        Был готов пуститься в обратный путь (уж склонилось
        Солнце, покуда я мчался, далеко за полдень); но карлик,
        Прянув как кошка, дорогу коню заслонил, «Берегися, —
        Я закричал,  - раздавлю». Но урод, исковеркавшись снова,
        Начал визжать: «Сперва заплати за работу; ты в пропасть
        Вместе с конем бы слетел, когда бы не я подвернулся». —
        «Лжешь ты, кривляка,  - сказал я,  - не ты, а этот источник
        Нас сохранил от паденья. Но вот тебе деньга; оставь нас,
        Дай дорогу». И, бросив одну золотую монету
        В шапку уроду, поехал я шибче; но снова явился
        Рядом со мной он; я шпорю коня; конь скачет, но сбоку
        Скачет и карлик, кривляясь, коверкаясь, с хохотом, с визгом,
        Высунув красный с локоть длиною язык. Чтоб скорее
        С ним развязаться, бросаю опять золотую монету
        В шапку ему; но с хохотом диким оскаливши зубы,
        Начал кричать он: «Поддельное золото! золота много
        Есть у меня! погляди! полюбуйся!» И в эту минуту
        Мне показалось, что вдруг просветлела земная утроба;
        Дерн изумрудом прозрачным сделался; взор мой свободно
        Мог сквозь него проницать в глубину; и тогда мне открылась
        Область подземная гномов: они гомозились, роились,
        Комкались в клубы, вились, развивались, сгребали металлы,
        Сыпали в кучи рубин, и сапфир, и смарагд и пускали
        Вихри песка золотого друг другу в глаза. Мой сопутник
        Быстро метался то вниз, то вверх; и ему подавали
        Слитки огромные золота; мне показав их со смехом,
        Каждый он в бездну бросал, и, из пропасти в пропасть со звоном
        Падая, все в глубине исчезали. Тогда он монету,
        Данную мною, швырнул с пронзительным хохотом в бездну;
        Хохотом, шиканьем, свистом ему отвечали из бездны.
        Вдруг взгомозилися все и, толпяся, толкаясь, полезли
        Кверху, когтистые, пылью металлов покрытые пальцы
        Все на меня растопорщив; вся пропасть, казалось, кипела;
        Куча за кучей, гуще и гуще, ближе и ближе…
        Ужас меня одолел; дав шпоры коню, без оглядки
        Я поскакал… и не знаю, долго ль скакал; но очнувшись,
        Вижу, что нет никого; привиденья исчезли; прохладно
        Было в лесу, и вечер уже наступил. Сквозь деревья
        Бледно мелькала тропинка, ведущая из лесу в город.
        Взъехать спешу я на эту тропинку; но что-то седое,
        Зыбкое, дым не дым, туман не туман, поминутно
        Вид свой меняя, стало меж ветвей и мне заслонило
        Путь; я пытаюсь объехать его, но куда ни поеду,
        Там и оно; рассердившись, скачу напролом; но навстречу
        Прыщет мне пена, и ливнем холодным я обдан, и рвется
        Конь мой назад; ослеплен, промочен до костей, я бросаюсь
        Вправо и влево, но все не могу попасть на тропинку,
        Белый никак на нее не пускает меня. Попытаюсь
        Ехать обратно - за мной по пятам он, но смирен и волю
        Путь продолжать мне дает; но лишь только опять на тропинку
        Взъеду - он тут, и опять заслоняет ее, и холодной
        Пеной меня обдает. Наконец поневоле я выбрал
        Ту дорогу, к которой меня он теснил так упорно;
        Он унялся, но все от меня не отстал и за мною
        Бледно-туманным столбом подвигался; когда же случалось
        Мне оглянуться, то чудилось мне, что этот огромный
        Столб с головой, что в меня упирались тускло и зорко.
        С чудным каким-то миганьем глаза и кивала
        Всякий раз голова, как будто меня понукая
        Ехать вперед. Но порою мне просто казалось, что этот
        Странный гонитель мой был лесной водопад. Наконец я,
        Выехав из лесу, здесь очутился и встретился с вами,
        Добрые люди. Тогда пропал и упрямый мой спутник».
        Рыцарь кончил рассказ свой. «Мы рады тебе, благородный
        Гость наш,  - сказал рыбак,  - но пора и о том нам подумать,
        Как бы тебе возвратиться в город». Ундина, услышав
        Эти слова, начала про себя тихомолком смеяться
        С видом довольным. То рыцарь заметив сказал ей: «Ундина,
        Разве ты рада разлуке со мною? Чему ты смеешься?» —
        «Я уж знаю чему,  - отвечала Ундина.  - Отведай
        Этот сердитый поток переплыть - верхом иль на лодке,
        Как угодно - ан нет, не удастся! а морем… давно я
        Знаю, что этого сделать нельзя; и отец недалеко
        В море уходит с лодкой своею. Итак, оставайся
        С нами, рад ли, не рад ли. Вот чему я смеюся».
        Рыцарь с улыбкою встал, чтоб видеть, так ли то было,
        Что говорила Ундина; встал и рыбак; а за ними
        Вслед и она. И подлинно, все опрокинуто было
        Бурей в лесу; поток разлился, и стал полуостров
        Островом. Рыцарь не мог о возврате и думать, и должен
        Был поневоле он ждать, пока в берега не вольется
        Снова поток. Возвращаяся в хижину рядом с Ундиной,
        Он ей шепнул: «Что скажешь, Ундиночка? Рада ль, что с вами
        Я остаюся?» - «Полно, полню,  - она проворчала,
        Бровки нахмурив,  - не вздумай тебя укусить я за палец,
        Ты бы не то рассказал нам об этой несносной Бертальде».
        Глава V
        О том, как рыцарь жил у рыбака в хижине
        
        Может быть, добрый читатель, тебе случалося в жизни,
        Долго скитавшись туда и сюда, попадать на такое
        Место, где было тебе хорошо, где живущая в каждом
        Сердце любовь к домашнему быту, к семейному миру
        С новою силой в тебе пробуждалась; и снова ты видел
        Край родимый; и все обаяния младости, блага
        Первой, чистой любви на могилах минувшего снова
        В прежней красе расцветали, и ты говорил, отдыхая:
        Здесь живется сладко, здесь сердцу будет приютно.
        Вспомнив такую минуту, когда очарованной думой
        Ты обнимал безыменное, тайное счастье земное,
        Ты, читатель, поймешь, что должен был чувствовать рыцарь,
        Вдруг поселившися в этом пределе, далеко от света.
        Часто он с радостью тайной смотрел, как поток, свирепея,
        День ото дня расширялся и остров все дале и дале
        В море входил, разлучался с твердой землею; казалось,
        Мир кончался за ним. На сердце рыцаря стало
        Тихо, светло и легко. Рыбак был мудрец простодушный;
        Зная людей, изведав тревоги житейские, бывши
        Ратником сам в молодых летах, на досуге он много
        Мог рассказать про войну и про счастье, несчастье земное;
        Словом, он был живая летопись; время без скуки
        Шло в разговорах меж старцем отжившим и юношей, полным
        Пламенной жизни: мудрость смиренная, прямо из жизни
        Взятая здравым рассудком и верою в бога, вливалась
        В душу Гульбранда и в ней поселяла блаженную ясность.
        Бодрый старик промышлял по-прежнему рыбною ловлей;
        Был не без дела и рыцарь: в хижине, к счастью, нашелся
        Старый доспех рыбака, самострел; его починивши,
        С ним ежедневно рыцарь ходил на охоту; а вечер
        Вместе все перед ярким огнем проводили, и полный
        Кубок тогда частенько постукивал в кубок: в запасе
        Было вино, и нередко с ним длилась беседа до поздней
        Ночи. Но мирной сей жизни была душою Ундина.
        В этом жилище, куда суеты не входили, каким-то
        Райским виденьем сияла она: чистота херувима,
        Резвость младенца, застенчивость девы, причудливость никсы,
        Свежесть цветка, порхливость сильфиды, изменчивость струйки…
        Словом, Ундина была несравненным, мучительно-милым,
        Чудным созданьем; и прелесть ее проницала, томила
        Душу Гульбранда, как прелесть весны, как волшебство
        Звуков, когда мы так полны болезненно-сладкою думой.
        Но вертлявый, проказливый нрав и смешные причуды Ундины
        Были подчас и докучливой мукой; зато и журили
        Крепко ее старики; и тогда шалунья так мило
        Дулась на них, так забавно ворчала; потом так сердечно
        С ними, раскаясь, мирилась; потом проказила снова, и снова
        Ей доставалось; и все то было волшебною, тайной
        Сетью, которою мало-помалу опуталось сердце
        Рыцаря. С нею он стал неразлучен; с каждою мыслью,
        С каждым чувством слилась Ундина. Но, им обладая,
        Той же силе она и сама покорялась; хотя в ней
        Все осталось по-прежнему, резвость, причуды, упрямство,
        Вздорные выдумки, детские шалости, взбалмошный хохот,
        Но Ундина любила - любила беспечно, как любит
        Птичка, летая средь чистого неба. Старик и старушка,
        Видя Ундину и рыцаря вместе, невольно привыкли
        Их почитать женихом и невестой. И рыцарю также
        Часто на мысль приходило, что в мир для него невозвратно
        Вход загражден, что с людьми никогда уж ему не встречаться.
        Если ж случалось, что рыцарев конь, на свободе бродивший
        По лугу, ржаньем своим его пробуждал и как будто
        Спрашивал: скоро ли в битву? иль если ему попадался
        Брошенный щит на глаза иль праздно на стенке висевший
        Меч, ненароком сорвавшись с гвоздя, из ножон выдвигался
        В звонком паденье - дума о славе и подвигах бранных
        Душу его шевелила. Но в этой тревоге себя он
        Тем утешал, что возврат для него невозможен; к тому же,
        Мнилось ему, что Ундина была рождена не для низкой
        Доли; и, словом, он верил, что все то не случай, а божий
        Промысел было. И так один за другим неприметно
        Дни уходили, ясные, тихие. Но и в спокойном
        Этом быту напоследок случилось расстройство: привыкли
        Каждый вечер рыбак и рыцарь, отужинав, с полным
        Кубком час-другой проводить в разговоре радушном;
        Вдруг недостало вина: запас рыбака небогатый
        Вышел; взять же нового было негде. Наморщив
        Лбы, сидели Гульбранд и рыбак за столом; а Ундина,
        Глядя на них, умирала со смеху. Скучен и долог
        Был тот вечер, и рано все разошлись. На другой день
        Около ужина вышла Ундина из хижины. «Вы мне
        Оба несносны,  - сказала она,  - не хочу я на ваши
        Длинные лица смотреть и слушать вашу зевоту».
        С этим словом захлопнула двери и скрылась. А вечер
        Был ненастен, ветер шумел, и море сердилось.
        В страхе рыбак и рыцарь вскочили, вспомнив, как в первый
        Раз они перепуганы были Ундиной. Но только
        В двери за нею они собрались побежать, как Ундина
        Им навстречу явилась сама. «За мною! за мною
        Все!  - закричала она,  - гостинец прислало нам море:
        Бочка, и, верно, с вином, лежит на песке». За Ундиной
        Все пошли, и, подлинно, бочка нашлася; поспешно
        Рыцарь, старик и с ними Ундина ее покатили
        К хижине: буря сбиралась; сквозь сумерки было
        Видно, как на море волны свои подымали седые
        Головы, дождь вызывая из туч; и тучи бежали
        Шибко и шумно, как будто грозяся напасть на идущих;
        Вот уж начали сыпаться первые капли. Ундина
        Вдруг повернула головку и, пальчик поднявши, сердито
        Им погрозила туче и ей закричала: «Смотри ты,
        Туча, не смей замочить нас; еще нам далеко до дома»,
        С сердцем рыбак ей сказал: «Уймися, Ундина, грех!» И, умолкнув,
        Стала она про себя потихоньку смеяться. Однако
        Засухо все добралися до места; но только успели
        Бочку под кровлю поставить, и вскрыть, и отведать, какое
        Было вино в ней, как дождь проливной зашумел, зашатались
        С скрыпом деревья, и море дико завыло. Но бурю
        В хижине скоро забыли; за полными кружками снова
        Ум разогрелся, и ожили шутки; и этой беседе
        Прелесть двойную давал огонек, всегда столь приятный
        В теплом приюте, при шуме ветра и моря, во время
        Ночи ненастной. Но вдруг старик, как будто что вспомнив,
        Стал задумчив; потом, помолчавши минуту, сказал он:
        «Царь небесный, помилуй нас, грешных! мы здесь на досуге
        Шутим и этим прекрасным вином веселимся; а бедный
        Прежний хозяин его, быть может, погиб и, волнами
        Брошенный бог весть куда, лишен погребенья». При этом
        Слове Ундина с лукавой усмешкой подвинула кружку
        К рыцарю. «Пей, не бойся»,  - она прошептала. Но рыцарь
        За руку взял старика и воскликнул: «Я честью клянуся,
        Если б могли мы его отыскать и спасти, то ночная
        Буря помехою мне не была бы; с опасностью жизни
        Я бы на помощь к нему побежал; зато обещаюсь,
        Если когда возвращуся в край обитаемый, вдвое,
        Втрое ему иль детям его заплатить за прекрасный
        Этот напиток, который без воли его нам достался»,
        Добрый старик кивнул головою в знак одобренья;
        В нем успокоилась совесть, и с большим вкусом он допил
        Кружку. Но тут Ундина оказала Гульбранду: «Ты денег
        Сколько угодно можешь за это вино рассорить; но бросаться
        В воду и жизни своей не жалеть… вот это уж глупо
        Сказано было; что же будет со мною, когда ты,
        Милый, погибнешь? Не правда ль, не правда ль, ты лучше с Ундиной
        Здесь останешься?» - «Правда, Ундиночка»,  - рыцарь с улыбкой
        Ей отвечал. «Признайся ж, что глупо сказал ты; ведь каждый
        Сам себе ближе; и что до других нам?..» Старушка, услышав
        Это, тяжко вздохнула; а добрый рыбак, не стерпевши,
        Начал кричать на Ундину: «У турков, у нехристей, что ли,
        Выросла ты, прости мне господи? Что за горячку
        Снова ты нам говоришь, греховодница?» Вдруг замолчавши,
        Робко Ундина прижалась к Гульбранду; потом прошептала:
        «Что же такое сказала я им? Уж и ты не сердит ли,
        Милый мой рыцарь?» Но рыцарь, пожавши ей руку, расправил
        Кудри, упавшие кольцами ей на глаза, и ни слова
        Ей не ответствовал: брань рыбака его оскорбила.
        Так сидели все четверо, молча, нахмуривши брови;
        Добрую четверть часа продолжалося это молчанье.
        Глава VI
        О том, как рыцарь женился
        
        Вдруг, шатнувшись, тихохонько стукнула дверь; и невольно
        Вздрогнули все, как будто недоброе что-то почуя:
        Страшный лес был близко, а к хижине доступ разливом
        Был загражден человеку живому; кому же в такую
        Позднюю пору зайти к ним? Они с беспокойством смотрели
        Друг на друга. Снова послышался стук; и поспешно
        Рыцарь схватился за меч. «Не поможет твой меч,  - сотворивши
        Крест, рыбак прошептал,  - когда здесь случается с нами
        То, о чем и подумать боюсь я». Но в эту минуту
        Прыгнула с места Ундина и в дверь закричала сердито:
        «Кто там? Если то ваши проказы, духи земные,
        Будет беда вам; мой дядя Струй вас порядком проучит».
        Пуще прежнего все оробели, слова те услышав.
        Друг на друга взглянули старик и старушка; а рыцарь
        Встал и хотел уж Ундину спросить, но тут из-за двери
        Голос сказал: «Я не дух - человек, христианин; впустите
        Ради господа бога меня». При этом поспешно Ундина
        Дверь отперла и, поднявши ночник, во внутренность темной
        Ночи стала светить: престарелый священник стоял там.
        Он при виде Ундины назад отступил, приведенный
        В робость ее поразительной прелестью; в бедной лачужке
        Встречу такой красоты он волшебством иль делом бесовским
        Счел и воскликнул: «С нами господь и пречистая дева!» —
        «Я не бес,  - засмеявшись, сказала Ундина,  - не бойся;
        Милости просим, отец; войди, здесь добрые люди».
        Патер вошел и ласково всем поклонился; приятен
        Был он лицом; веселая кротость сияла во взорах.
        Но по складкам длинного платья его, с распущенных
        Белых волос и седой бороды катилися градом
        Капли: его промочило дождем. В боковую каморку
        Тотчас его отвели, чтоб раздеть; а старушка с Ундиной.
        Начали мокрое платье сушить на огне. С благодарным
        Чувством услуги старик принимал; он, надев рыбаково
        Верхнее платье, довольно потертое, вышел, и снова
        Все за столом перед светлым камином уселись; старушка
        Гостю сама уступила почетный стул, а Ундина
        В ноги ему свою скамейку подвинула. Рыцарь,
        То увидя, шепнул ей шутливое слово; но с важным
        Видом она отвечала: «Он божий служитель; не должно
        Этим шутить». Поужинав, добрым вином подкрепивши
        Силы свои, священник рассказывать начал, каким он
        Образом свой монастырь, лежащий близ моря, вчерашним
        Утром покинул. «Я был к епископу нашему в город
        Послан,  - сказал он.  - Хотя и есть по изгибу залива
        Путь, но морем ближе: и я с гребцами надежными лодку
        Нанял; с богом мы съездили; нынче ж поутру в обратный
        Поплыли путь; но сделался ветер противный; а к ночи
        Буря - и буря, какой мне ни разу видать не случалось;
        Ветром вырвало весла из рук у гребцов; беспомощно
        Были мы преданы морю, которого волны как щепку
        Наш челнок подымали с хребта на хребет; и несло нас
        Прямо сюда; сквозь туман и сквозь пену чернел в отдаленье
        Этот берег: уж были мы близко; но бедную лодку
        Нашу так и кружило, вдруг поднялась и на нас повалилась
        С страшным шумом большая волна; и сам я не знаю,
        Лодку ль она опрокинула, я ли выпал из лодки,
        Только я вдруг очутился в воде. Господь не дозволил
        Мне погибнуть… я был принесен невредимо на этот
        Остров».  - «Да, остров,  - сказал со вздохом рыбак,  - но давно ли
        Был он твердой землею? Как же не скажешь, что море
        С нашим потоком бурлит заодно?» - «И сам я подумал
        Что-то подобное,  - патер сказал.  - Когда я тащился
        Берегом вашим впотьмах, предо мною мелькнула тропинка;
        Я по ней и пошел; но эта тропинка исчезла
        Вдруг перед лесом; ее перерезал поток. Тут сверкнул мне
        В вашей хижине свет, и тотчас сюда повернул я.
        Слава господу богу! меня он спас, да и к добрым
        Людям еще мне путь указал; но зато уж отныне,
        Кроме вас, никого на земле не встречать мне; отныне
        В этом углу весь мир для меня заключен».  - «Почему же?» —
        Рыцарь спросил. «Да кто ж,  - ответствовал патер,  - узнает,
        Скоро ли кончится эта война беспорядочных стихий?
        Я же стар, и силы мои, конечно, иссякнут
        Прежде, чем этот разлившийся бурный поток; да случиться
        Может и то, что день ото дня все шире и шире,
        Глубже и глубже он делаться будет, и вы напоследок
        Так далеко от земли отодвинетесь в море, что в людях
        Даже и память об вас совсем пропадет; и тем легче
        Может это случиться, что вас от земли заслоняет
        Лес дремучий; поток же, я видел, так дик и порывист,
        Так широк, что и крепкому судну не будет возможно
        Силы его одолеть»,  - «Сохрани нас господь и помилуй», —
        Крест сотворивши, сказала старушка. «Чего же хозяйка
        Так напугалась?  - рыбак возразил.  - Не то же ли будет
        С нами, что было? Чудное дело желанья людские!
        Разве не все одни мы здесь жили? Ни разу во столько
        Лет не ходила ты дале опушки нашего леса.
        Кроме меня, старика, и Ундины, кого ты видала?
        Ныне же стало у нас и людно; господь бог послал нам
        Добрых гостей на житье. Пускай совсем разлучится
        Остров наш с твердой землею и люди о нас позабудут.
        Нам же прибыль».  - «Что правда, то правда,  - сказала старушка, —
        Только, признаться, мне как-то страшно подумать, что вечно
        Нам уж с людьми не сойтись, что земле навсегда мы чужие».
        То услыша, Ундина прижалася к рыцарю, жаркой
        Ручкой стиснула руку ему и, уставивши глазки,
        Полные острых лучей, на него, нараспев прошептала:
        «Ты останешься с нами, ты останешься с нами».
        Рыцарь молчал; он был очарован каким-то виденьем;
        Был глубоко в себя погружен и, Ундиной, желанным,
        Найденным счастием жизни полный в душе, не расслушал
        Слов Ундины, проказницы резвой, сидевшей с ним рядом;
        Миг настал роковой: священник своими словами
        Все сомненья решил; все дале и дале за темный
        Лес убегал обитаемый свет; а остров цветущий,
        Где так сладко жилось, все свежей, зеленей, все приютней
        Сердцу его становился - невеста, как чистая роза,
        Там расцветала; и к ним как будто бы свыше был послан
        Божий священник: то явно было не случай. К тому же,
        Рыцарь заметил, как строго старик поглядел на Ундину
        В ту минуту, когда, позабыв о служителе церкви,
        Так беззаботно она к нему приласкалась. Ундину
        Сильной рукой обхвативши, рыцарь встал и воскликнул:
        «Честный отец, мы жених и невеста; во имя господне
        Благослови нас, если дадут позволение эти
        Добрые люди». Рыбак и старушка весьма изумились.
        Правда, им часто входило на мысль, что такая развязка
        Рано иль поздно случиться должна; но об этом молчали
        Даже друг с другом они; и в это мгновение было
        Вовсе нежданным для них предложение рыцаря. Долго
        Слова ему отвечать они не умели. Ундина ж
        Вдруг присмирела, задумалась, глазки потупила в землю.
        Тою порою священник, спросясь с стариком и старушкой,
        Начал готовить венчальный обряд; старушка, очистив
        Наскоро горницу ту, где жила с рыбаком, отыскала
        Две восковые свечки, которые были во время
        Оно на свадьбе ее зажжены; а рыцарь из звеньев
        Цепи своей золотой отделил два кольца, чтоб с невестой
        Было чем обручиться. Все устроив, священник
        Брачные свечи зажег и сказал жениху и невесте:
        «Дайте руку друг другу». Ундина, как будто проснувшись,
        Робко взглянула на рыцаря, вся покраснела и, руку
        Давши ему, стыдливо и трепетно стала с ним рядом.
        Кончив венчальный обряд, новобрачных отец их духовный
        Перекрестил; старики ж молодую жену и Гульбранда
        Обняли с чувством родительским, громко рыдая. Но в этот
        Миг священник сказал: «Вы странные люди! не сами ль
        Вы говорили, что этот остров безлюден, что, кроме
        Вас четверых, не живет никого здесь? А я в продолженье
        Службы все видел, что кто-то в это окошко, в широком
        Белом платье, седой и длинный, глядел; за дверями,
        Верно, стоит и теперь он и ждет, чтоб впустили»,  - «Спаси нас
        Дева пречистая, божия матерь»,  - сказала старушка;
        Молча рыбак покачал головою; а рыцарь к окошку
        Бросился: не было там никого; но что-то в потемках,
        Видел он, белой струею мелькнуло и скрылось. «Отец мой,
        Ты ошибся»,  - сказал он священнику. Все беззаботно
        С этим словом кругом огонька по-прежнему сели.
        Глава VII
        О том, что случилось в свадебный вечер
        
        Смирно стояла Ундина во все продолженье обряда;
        Но, лишь только он кончился, вдруг, как будто волшебной
        Силой какой, что ни было в ней причуд и беспутных
        Выдумок, все забродило и вспенилось; вдруг принялася
        Всех тормошить, старика, старушку и рыцаря, не был
        Даже и сам священник оставлен в покое. Суровым
        Словом хотела хозяйка шалунью унять, как бывало; но рыцарь
        С значащим взглядом назвал ее своею женою;
        Та замолчала. И сам он, однако, таким поведеньем
        Не был доволен; но тут ни его увещанья, ни ласки,
        Ниже упреки, ничто помочь не могло. Унималась,
        Правда, она на минуту, когда замечала досаду
        Рыцаря: нежно тогда к нему прижимаясь, ручонкой
        Милой своею трепала его по щеке и шептала
        На ухо слово любви с небесной улыбкой; но снова
        С первою взбалмошной мыслию то ж начиналось, и пуще,
        Нежели прежде. Священник сказал напоследок: «Ундина,
        Резвость такая забавна, но в эту минуту приличней
        Было бы вам, новобрачной, подумать о том, как с душою
        Данного богом супруга свою сочетать христиански
        Душу».  - «Душу?  - смеясь, закричала Ундина.  - Такое
        Слово приятно звучит; но много ли в этом приятном
        Звуке смысла? А если кому души не досталось,
        Что тому делать? Еще сама я не знаю, была ли,
        Есть ли душа у меня?» Оскорбленный глубоко священник,
        Строго взглянув на нее, замолчал; испугавшись, Ундина
        С детским смиреньем к нему подошла и шепнула: Послушай,
        Добрый отец, не сердися, мне это так грустно, так грустно,
        Что и сказать не могу я; не будь же со мною, незлобным,
        Робким созданьем, так строг; напротив того, с снисхождением
        Выслушай то, что хочу исповедать искренним сердцем».
        Видно было, что тяжкая тайна лежала на сердце Ундины;
        Что-то хотела сказать, но вдруг побледнела и горько,
        Горько заплакала. Все на нее с любопытством смотрели;
        Что творилося с нею, не ведал никто. Напоследок
        Слезы обтерла она и священнику, в сильном волненье
        Сжавши руки, сказала: «Отец мой, не правда ль, ужасно
        Душу живую иметь? И не лучше ль, скажи мне, не лучше ль
        Вечно пробыть без души?..» Она замолчала, уставив
        Острый, расстроенный взор на священника. Все поднялися
        С мест, как будто дичася ее; не дождавшись ответа,
        С тяжким вздохом она продолжала: «Великое бремя,
        Страшное бремя душа! при одном уж ее ожиданье
        Грусть и тоска терзают меня; а доныне мне было
        Так легко, так свободно». Она опять зарыдала,
        Скрыла в ладони лицо и, свою наклонивши головку,
        Плакала горько, а светлые кудри, скатясь на прекрасный
        Лоб и на жаркие щеки, повисли густым покрывалом.
        С строгим лицом подошел к ней священник. «Ундина,  - сказал он, —
        Именем господа бога тебе говорю: исповедуй
        Душу свою перед нами, и если таится в ней злое,
        Бог милосерд, он помилует». Тихим, покорным младенцем
        Стала она перед ним на колена, и, руки сложивши,
        Набожно к небу глаза подняла, и крестилась, и, имя
        Божие славя, твердила, что не было зла никакого
        В сердце ее. Священник сказал, обратяся к Гульбранду:
        «Рыцарь, вам поверяю я ту, с которою ныне
        Сам сочетал вас: душою она беспорочна, но много
        Чудного в ней. Примите мой добрый совет: осторожность,
        Твердость, любовь; остальное на власть милосердого бога
        С верой оставьте». Сказав, новобрачных священник
        Перекрестил и вышел; за ним рыбак и старушка,
        Также крестясь и молитву читая, вышли. Ундина
        Все еще на коленах стояла в молчанье; когда же
        Все удалились, она потихоньку лицом обернулась
        К рыцарю, кудри раздвинула, мало-помалу, как будто
        В чувство входя, головку свою подняла и уныло
        Очи лазурные, полные слез, на него устремила.
        «Милый, ты, верно, также покинешь меня,  - прошептала
        Робко она,  - но чем же я, бедная, чем виновата?»
        Руки ее так призывно, так жарко к нему поднялися,
        Взоры ее так похожи на небо прекрасное стали,
        Голос ее так глубоко из сердца раздался, что рыцарь
        Все позабыл и в порыве любви протянул к ней объятья;
        Вскрикнула, вспрыгнула, кинулась к милому в руки Ундина,
        Грудью прильнула ко груди его и на ней онемела.
        Глава VIII
        О том, что случилось на другой день свадьбы
        
        Свежий утренний луч разбудил новобрачных; блаженством
        Ясные очи Ундины горели; а рыцарь в глубокой
        Думе молчал про себя; всю ночь он видел какой-то
        Странный, мучительный сон: все снилось ему, что хотели
        Бесы его обольстить под видом красавиц, что в змеев
        Адских красавицы все перед ним обращались. Проснувшись
        В страхе, он начал смотреть недоверчиво: тут ли Ундина?!
        Нет ли в ней какой перемены?.. Но было все тихо,
        Буря кончилась; полный месяц светил, и Ундина
        Сном глубоким спала, положивши горячую щеку
        На руку; вольно дышала она, и сквозь сон, как журчанье,
        Шепот невнятный бродил по жарко раскрывшимся губкам.
        Видом таким успокоенный, рыцарь заснул, но в другой раз
        Тот же сон! наконец засияла заря, и проснулися оба.
        Сон рассказавши, рыцарь просил, чтоб Ундина простила
        Страх безрассудный ему. Вздохнувши, прекрасную руку,
        С грустью она ему подала, и ни слова; но сладкий,
        Полный глубокой любовию взгляд, какого дотоле
        Рыцарь в лазоревых глазках ее не встречал, безответно
        Выразил все. С довольным сердцем он встал и к домашним
        Вышел; все трое сидели молча, на лицах их видно
        Было, что тяжко тревожило их ожиданье развязки;
        Видно было, что внутренне бога священник молил: да поможет
        Им защититься от козней врага. Но как скоро явился
        С ясным лицом новобрачный, то вмиг и у них просияли
        Души и лица; рыбак и старушка заплакали; к небу
        Взор благодарный поднял священник. Потом и Ундина
        Вышла; они хотели пойти к ней навстречу, но стали
        Все неподвижны: так знакома и так незнакома
        Им в красоте довершенной она показалась. Священник
        Первый к ней подошел; но лишь только он руку, чтоб дать ей
        Благословение, поднял, она ему поклонилась
        В землю и стала прощенья просить в словах безрассудных,
        Сказанных ею вчера; потом примолвила: «Добрый
        Друг, помолись о спасенье моей души многогрешной».
        Вставши, она обняла стариков, и то, что сказала
        Им, было так полно души, так было их слуху
        Ново и так далеко от всего, что прежде пленяло
        В ней, не касаясь до сердца, что оба они, зарыдавши,
        Стали молиться вслух и ее называли небесным
        Ангелом, дочкой родною; она же с сердечным смиреньем
        Их целовала; такой и осталась она с той минуты:
        Кроткой, покорной женою, хозяйкой заботливой, в то же
        Время девственно-чистым, божественно-милым созданьем.
        Рыцарь, старик и старушка, давно уж привыкнув к причудам
        Детским ее, все ждали, что снова она, как и прежде,
        Станет проказить, но в этот раз они обманулись:
        Ангелом тихим осталась Ундина. Священник, любуясь
        Ею, воскликнул: «Радуйтесь, рыцарь; господь милосердый
        Вам даровал чрез меня, недостойного, редкое счастье;
        Будет добро вам и в здешней и в будущей жизни, когда вы
        Чистым его сохраните. Господь помоги вам обоим».
        Около вечера с нежностью робкой Ундина, взявши Гульбранда
        За руку, тихо его повлекла за собою на вольный
        Воздух. Безоблачно солнце садилось, светя на зеленый
        Дерн сквозь чащу дерев, за которыми тихо горело
        Море вдали. Во взорах жены молодой трепетало
        Пламя любви, как роса на лазурных листках; но, казалось,
        Грустная тайна уста ей смыкала, порой выражаясь
        Вздохом невнятным. В молчанье она вела за собою
        Рыцаря дале; когда же с ней говорил он, ответа
        Не было, взор один отвечал; но в этом сердечном
        Взоре целое небо любви и смиренья лежало.
        Так подошли напоследок они к лесному потоку…
        Что же рыцарь увидел? Разлив уже миновался;
        Мелким ручьем стремился поток. «Он исчезнет
        К утру совсем,  - сказала Ундина, скрывая рыданье, —
        Завтра кончится все, и тебе уж препятствия боле,
        Милый, не будет отсель удалиться, как скоро захочешь», —
        «Вместе с тобою, Ундиночка»,  - рыцарь ответствовал. «Это
        В воле твоей,  - шепнула она, усмехаясь сквозь слезы. —
        Друг, я знаю, что ты Ундиночку любишь. Она же
        Всею душою твоя, и навек. Но, милый, послушай,
        Перенеси меня на руках на этот зеленый
        Остров; там приютней. Хотя и самой мне сквозь волны
        Было б нетрудно туда проскользнуть, но, друг, мне так сладко
        Быть на руках у тебя. И если нам должно расстаться,
        То хоть в последнее счастьем земным подышу я
        Здесь у тебя на груди». И, растроган, встревожен,
        Рыцарь Ундину на руки взял и понес через воду.
        Было то место знакомо, то был островок, на котором
        Встретился рыцарь с Ундиною в бурю. Ее опустил он
        Тихо на шелковый дерн и хотел поместиться с ней рядом,
        «Нет, не рядом со мной, а против меня ты садися,
        Милый,  - сказала она,  - хочу я прежде, чем словом
        Будешь ответствовать мне, твой ответ в непритворных
        Взорах твоих заране угадывать. Слушай. Ты должен
        Знать, уж на деле узнал ты, что есть на свете созданья,
        Вам подобные видом, но с вами различного свойства.
        Редко их видите вы. В огне живут саламандры,
        Чудные, резвые, легкие; в недрах земли, неприступных
        Свету, водятся хитрые гномы; в воздухе веют
        Сильфы; лоно морей, озер и ручьев населяют
        Духи веселые вод. Прекрасно и вольно живется
        Там, под звонко-кристальными сводами; небо и солнце
        Светят сквозь них; и небесные звезды туда проницают;
        Там на высоких деревьях коралловых пурпуром ярким,
        Темным сапфиром блистают плоды; там гуляешь по мягким,
        Свежим песочным коврам, узорами раковин пестрых
        Хитро украшенным; многое, бывшее чудом минувших
        Лет, облеченное тайным серебряных вод покрывалом,
        Видится там в величавых развалинах: влага с любовью
        Их объемлет, в мох и цветы водяные их рядит,
        Пышным венцом тростника их седые главы обвивает.
        Жители стран водяных обольстительно-милы, прекрасней
        Самых людей. Случалось не раз, что рыбак, подглядевши
        Деву морскую - когда, из воды подымаяся тайно,
        Пела она и качалась на зыбкой волне,  - повергался
        В хладную влагу за нею. Ундинами чудные эти
        Девы слывут у людей. И, друг, ты теперь пред собою
        В самом деле видишь ундину». Гульбранд содрогнулся;
        Холод по членам его пробежал; неподвижен как камень,
        Молча и дико смотрел он в лицо рассказчицы милой,
        Сил не имея очей отвести. Покачав головою,
        Грустно замолкла она, вздохнула, потом продолжала:
        «Видом наружным мы то же, что люди, быть может и лучше,
        Нежели люди; но с нами не то, что с людьми; покидая
        Жизнь, мы вдруг пропадаем как призрак, и телом и духом
        Гибнем вполне, и самый наш след исчезает; из праха
        В лучшую жизнь переходите вы; а мы остаемся
        Там, где жили, в воздухе, искре, волне и пылинке.
        Нам души не дано; пока продолжается наше
        Здесь бытие, нам стихии покорны; когда ж умираем,
        В их переходим мы власть, и они нас вмиг истребляют;
        Веселы мы, и нас ничто не тревожит, как птичек
        В роще, рыбок в воде, мотыльков на лугу благовонном.
        Все, однако, стремится возвыситься: так и отец мой,
        Сильный царь в голубой глубине Средиземного моря,
        Мне, любимой, единственной дочери, душу живую
        Дать пожелал, хотя он и ведал, что с нею и горе
        (Всех, одаренных душою, удел) меня не минует.
        Но душа не иначе дана быть нам может, как только
        Тесным союзом любви с человеком. И, милый, отныне
        Я с душою навеки; тебе одному благодарна
        Я за нее, и тебе ж благодарна останусь, когда ты
        Жизнь не осудишь мою на вечное горе. Что будет
        С бедной Ундиной, когда ты покинешь ее? Но обманом
        Сердце твое сохранить она не хотела. Теперь ты
        Знаешь все, и, если меня оттолкнуть ты решился,
        Сделай это теперь же: один перейди на противный
        Берег; я брошуся в этот поток - он мой дядя; издавна
        В нашем лесу он свободную, чудную жизнь, как пустынник,
        Розно с родней и друзьями проводит. Он силен и многим
        Старым рекам и могучим потокам союзник. Принес он
        Некогда к жителям хижины здешней меня беззаботным,
        Ясным, веселым младенцем; и он же ныне отсюда
        В дом отца моего меня отнесет измененным, живую
        Душу приявшим созданьем, любящей, скорбящей женою».
        Дале она говорить не могла; пораженный, плененный,
        Рыцарь ее обхватил, и на руки поднял, и вынес
        На берег; там и перед небом самим повторил он обет свой:
        С ней неразлучно жить на земле и делить все земное,
        В сладком согласии, за руки взявшись, медлительным шагом
        В хижину оба пошли. И Ундина, глубоко постигнув
        Благо святое души, перестала жалеть о прозрачном
        Море и влажных жилищах отцовского чудного царства.
        Глава IX
        О том, как рыцарь и его молодая жена оставили хижину
        
        Рыцарь, проснувшись с зарей на другой день, весьма удивился,
        Видя, что подле него Ундины нет, и снова он начал
        Думать, что все, происшедшее с ним в последнее время,
        Было мечта. Но в эту минуту Ундина явилась;
        Севши к нему на постель, сказала она: «Я ходила
        В лес проведать, исполнил ли дядя свое обещанье?
        Все исполнено; воды свои он собрал и снова
        Лесом бежит одинок, невидим и задумчиво шепчет;
        Всех водяных и воздушных друзей распустил он, и стало
        Тихо в лесу, и все в порядке по-прежнему; можем,
        Милый, отправиться в путь, как скоро захочешь». С каким-то
        Странным чувством, похожим на робость, слушал Ундину
        Рыцарь: ее родные были ему не по сердцу.
        Но Ундина своею тихою прелестью снова
        Сладкий покой возвратила ему; и, любуясь с ней вместе
        Зеленью берега, так благовонно, свежо и прозрачно
        Светлою влагой объятого, рыцарь сказал: «Для чего же
        Так нам спешить отсюда, Ундина? Уже верно не встретим
        Мы нигде толь мирного счастья, каким насладились
        В этом краю; пробудем же здесь; никто нас не гонит». —
        «Что ты, мой друг, прикажешь, то и будет,  - сказала с покорным
        Видом Ундина,  - но слушай: моим старикам разлучаться со мною
        Тяжко и так, а они еще не знают Ундины,
        Новой, нежной, любящей, смиренной Ундины; и все им
        Мнится еще, что смиренье мое не надежней покоя
        Вод; и меня легко позабудут они, как весенний
        Цвет, как быструю птичку, как светлое облако; дай же,
        Милый, в тот миг, как навек на земле нам должно расстаться,
        Скрыть мне от них тобой сотворенную, верную, душу.
        Если же долее здесь мы пробудем, то буду ль уметь я
        Так притвориться, чтоб им моя не открылася тайна?»
        Рыцарь был убежден, и вмиг собралися в дорогу;
        Снова коня оседлали; священник вызвался с ними
        В город идти через лес и с рыцарем вместе Ундине
        Сесть помог на седло. Обнялися; расстались; Ундина
        Плакала тихо, но горько; добрый рыбак и старушка
        Выли голосом, глядя за нею вслед и как будто
        Вдруг догадавшись, какое сокровище в эту минуту
        В ней потеряли. В грустном молчанье вперед подвигались
        Путники. Гущи лесной уж достигли они, и прекрасно
        Было видеть в зеленой тени на разубранном пышно —
        Гордом коне молодую робкую всадницу, справа
        Старого патера в белой одежде, а слева, в богатом
        Пестром уборе, прекрасного рыцаря. Бережно чащей
        Леса они пробирались. Рыцарь одну лишь Ундину
        Видел; Ундина ж влажные очи свои в упоенье
        Новой души на него одного устремляла, и скоро
        Тихий, немой разговор начался между ними из нежных
        Взглядов и вздохов. Но вдруг он был прерван каким-то
        Шепотом странным: шел рядом с священником кто-то четвертый,
        К ним недавно приставший. Он-то шептал. Как священник,
        Был он в белом платье, лицо закрывалось каким-то
        Странным, широким покровом, которого складки, как волны,
        Падали с плеч и стан обвивали; и он беспрестанно
        Их поправлял, закидывал на руку полы, вертелся;
        Прыгал; но это ему ни идти, ни болтать не мешало.
        Вот что шептал он в ту минуту, когда молодые
        Вслушались в речи его: «Уж давно, давно, преподобный,
        В этом лесу я живу, как у вас говорится, монахом;
        Правда, я не пощусь, не спасаюсь, а просто мне любо
        Жить на воле в глуши и в этом белом, волнистом
        Платье под тенью густою разгуливать. Часто и солнце
        Чудно сверкает по складкам моим; а когда я кустами
        Крадусь, бывает такой веселый шорох, что сердце
        Прыгает…» - «Вы человек замечательный,  - молвил священник, —
        Я бы желал покороче узнать вас».  - «А ты кто, когда уж
        Дело у нас пошло на расспросы?» - сказал незнакомец.
        «Патер Лаврентий, священник Мариинской пустыни».  - «Дельно;
        Я же, просто сказать, свободный лесной обыватель;
        Имя мне Струй; ремесла не имею; волен как птица;
        Нет у меня господина; гуляю, и все тут. Однако
        Нужно мне кое-что молвить вот этой красавице». С этим
        Словом он прянул к Ундине, вдруг вырос, и подле
        Уха ее очутилась его голова. Но Ундина
        В страхе его оттолкнула, воскликнув: «Поди поскорее
        Прочь; я более с вами не знаюсь».  - «О! о! да какая ж
        Замужем стала она спесивая! с нами, роднею,
        Знаться не хочет! Да кто же, скажи мне, пожалуй, не я ли,
        Дядя твой, Струй, малютку тебя на спине из подводной
        Области на берег здешний принес? Позабыла?» - «Оставь нас,
        Именем бога тебя умоляю,  - сказала Ундина. —
        Ты мне страшен; ты сделаешь то, что и муж мой дичиться
        Станет меня, как скоро увидит с такою роднею». —
        «Здесь я недаром; хочу проводить вас, иначе едва ли
        Вам через лес удастся пройти безопасно. А этот
        Патер уж знает меня; говорит он, что будто
        Был я в лодке, когда он в воду упал; и, конечно,
        Был я в лодке; я в эту лодку прянул волною,
        Вырвал его из нее и на? берег вынес, чтоб свадьбу
        Можно было сыграть вам». Ундина и рыцарь при этом
        Слове взглянули на патера: шел он, как будто в глубокий
        Сон погруженный, не слыша того, что вблизи говорилось,
        «Вот и лесу конец,  - сказала дяде Ундина, —
        Помощь твоя теперь не нужна, оставь нас; простимся
        С миром; исчезни». Струй рассердился; он сделал такую
        Страшную харю и так глазами сверкнул, что Ундина
        Громко вскрикнула; рыцарь выхватил меч и хотел им
        В голову Струя ударить, но меч по волнам водопада
        С свистом хлестнул, и в воде как будто шипящий
        Хохот раздался; рыцаря обдало пеной холодной.
        Патер, вдруг очнувшись, сказал: «Я предвидел, что это
        С нами случится, лесной водопад был так близко; и все мне
        Мнилось до сих пор, что он живой человек и как будто
        С нами шепчет». И, подлинно, рыцарю на ухо внятно
        Вот что шептал водопад: «Ты смелый рыцарь, ты бодрый
        Рыцарь; я силен, могуч; я быстр и гремуч; не сердиты
        Волны мои; но люби ты, как очи свои, молодую,
        Рыцарь, жену, как живую люблю я волну…» - и волшебный
        Шепот, как ропот волны, разлетевшейся в брызги, умолкнул.
        Кончился лес, и вышли в поле они: там имперский
        Город лежал перед ними в лучах заходящего солнца.
        Глава X
        О том, как они жили в имперском городе
        
        В этом имперском городе все почитали погибшим
        Нашего рыцаря, все сожалели о нем, а Бертальда
        Боле других; она себя признавала причиной
        Смерти его, и совесть терзала ей сердце, и милый
        Рыцарев образ глубоко в него впечатлен был печалью.
        Вдруг он явился живой и женатый, а с ним и свидетель
        Брака его, отец Лаврентий; весь город нежданным
        Чудом таким приведен был в волненье; прелесть Ундины
        Всех поразила, и слух прошел, что в лесу из-под власти
        Злого волшебника рыцарь избавил ее, что породы
        Знатной она. Но на все вопросы людей любопытных
        Рыцарь ответствовал глухо; патер же был на рассказы
        Скуп, да и скоро в свой монастырь возвратился он; словом,
        Мало-помалу толки утихли; одной лишь Бертальде
        Было грустно: скорбя о погибшем, она поневоле
        Сердцем привыкла к нему и его своим называла.
        Скоро, однако, она одолела себя; от природы
        Было в ней доброе сердце, но чувство глубокое долго
        В нем не могло сохраняться, и здесь легкомыслие было
        Верным лекарством. Ундину ласкала она, а Ундине,
        Простосердечной, доброй Ундине, боле и боле
        Нравилась милая, полная прелести сверстница. Часто
        Ей говорила она: «Мы, верно, с тобою, Бертальда,
        Как-нибудь были прежде знакомы, иль чудное что-то
        Есть между нами; нельзя же, чтоб кто без причины, без сильной,
        Тайной причины, мог так кому полюбиться, как ты мне
        Вдруг полюбилася с первого взгляда». И в сердце Бертальды
        Что-то подобное было, хотя его и смущала
        Зависть порою. Как бы то ни было, скоро друг с другом
        Стали они неразлучны, как сестры родные. Но рыцарь
        Был готов уж в замок Рингштеттен, к истокам Дуная
        Ехать, и день разлуки, может быть вечной разлуки,
        Был недалек; Ундина грустила; и вот ей на мысли
        Вдруг пришло, что Бертальду с собою в замок Рингштеттен
        Могут они увезти, что на то герцогиня и герцог,
        Верно, по просьбе ее согласятся. Однажды об этом
        Рыцарь, Ундина, Бертальда втроем рассуждали. Был теплый
        Летний вечер, и темною площадью города вместе
        Шли они; синее небо глубоко сияло звездами;
        В окнах домов сверкали огни; перед ними ходили
        Черные тени гуляющих; шум разговоров, слиянье
        Музыки, пенья, хохота, крика детей наполняли
        Чудным каким-то говором воздух, и он напоен был
        Весь благовонием лип, вокруг городского фонтана
        Густо насаженных. Здесь, от шумной толпы в отдаленье,
        Близ водоема стояли они, упиваясь прохладой
        Брызжущих вод, их слушая шум и любуясь на влажный
        Сноп фонтана, белевший сквозь сумрак, как веющий, легкий
        Призрак; и их веселило, что так они в многолюдстве
        Были одни, и все, что при свете казалось столь трудным,
        Сладилось само собой без труда в тишине миротворной
        Ночи; и было для них решено, что Бертальда поедет
        В замок Рингштеттен. Но в ту минуту, когда назначали
        День отъезда они, подошел к ним, как будто из мрака
        Вдруг родившийся, длинный седой человек, поклонился
        Чинно, потом кивнул головою Ундине и что-то
        На ухо ей прошептал. Ундина, нахмуривши бровки,
        В сторону с ним отошла, и тогда начался между ними
        Шепот на странном каком-то, чужом языке; а Гульбранду
        В мысли пришло, что он с незнакомцем где-то встречался;
        Тщетно Бертальда его осыпала вопросами; рыцарь
        Был как в чаду и все с беспокойством смотрел на Ундину.
        Вдруг Ундина, захлопавши с радостным криком в ладоши,
        Кинулась прочь, и блаженством глазки сверкали; с досадой
        Сморщивши лоб и седой покачав головой, незнакомец
        Влез в водоем, где вмиг и пропал. Тут решилось сомненье
        Рыцаря. «Что, Ундина, с тобою смотритель фонтанов
        Здесь говорил?» - спросила Бертальда. С таинственным видом
        Ей головкой кивнула Ундина. «В твои именины,
        Послезавтра, ты это узнаешь, Бертальда, мой милый,
        Милый друг; я тебя и твоих приглашаю на этот
        Праздник к себе». Другого ответа не было. Скоро
        После того они проводили Бертальду и с нею простились.
        «Струй?» - спросил с содроганьем невольным рыцарь Ундину,
        С ней оставшись один в темноте перед герцогским домом.
        «Он,  - отвечала Ундина,  - премножество всякого вздора
        Мне насказал; но между прочим открыл и такую
        Нехотя тайну, что я себя не помню от счастья.
        Если велишь мне все рассказать сию же минуту,
        Я исполню приказ твой; но, милый, Ундине большая
        Радость была бы, когда б ей теперь промолчать ты позволил».
        Рыцарь охотно на все согласился, и можно ли было
        В чем отказать Ундине, столь мило просящей? И сладко
        Было ей в ту ночь засылать; она, забываясь
        Сном, потихоньку сама про себя с улыбкой шептала:
        «Ах, Бертальда! как будет рада! какое нам счастье!»
        Глава XI
        О том, что случилось на именинах Бертальды
        
        Гости уж были давно за столом, и Бертальда, царица
        Праздника, в золоте, перлах, цветах, подаренных друзьями
        Ей в именины, сидела на первом месте, Ундина
        С правой руки, а рыцарь с левой. Обед уж кончался;
        Подали сласти; дверь была отперта; в ней теснилось
        Множество зрителей всякого званья; таков был старинный
        Предков обычай: каждый праздник тогда почитался
        Общим добром, и народ всегда пировал с господами.
        Кубки с вином и закуски носили меж зрителей слуги;
        Было шумно и весело; рыцарь Гульбранд и Бертальда
        Глаз не сводили с Ундины; они с живым нетерпеньем
        Ждали, чтоб тайну открыла она; но Ундина молчала;
        Было заметно, что с сердца ее и с уст, озаренных
        Ясной улыбкой, было готово что-то сорваться;
        Но (как ребенок, любимый кусок свой к концу берегущий)
        Все молчала она, чтоб продлить для себя наслажденье.
        Рыцарь смотрел на нее с неописанным чувством; Ундина,
        В детской своей простоте, с своим добродушием, прелесть
        Ангела божия в эту минуту имела. Вдруг гости
        Стали ее убеждать, чтоб спела им песню. Сверкнули
        Ярко ее прекрасные глазки; поспешно схватила
        Цитру и вот какую песню тихо запела:
        «Солнце сияет; море спокойно; к брегу с любовью
        Воды теснятся. Что на душистой зелени брега
        Светится, блещет? Цвет ли чудесный, посланный небом
        Свежему лугу? Нет, светлоокий, ясный младенец
        Там на зеленом дерне играет. Кто ты, откуда,
        Милый младенец? Как очутился здесь, на чужбине?
        Ах: из отчизны был он украден морем коварным.
        Бедный, чего ж ты между цветами с жадностью ищешь?
        Цвет благовонный жив, но без сердца; он не услышит
        Детского крика; он не заменит матери нежной.
        Лучшего в жизни рано лишен ты, бедный младенец.
        Мимо проехал с свитою герцог; в пышный свой замок
        Взял он сиротку; там герцогиня благостным сердцем
        Бедной сиротке мать заменила. Стала сиротка
        Девою милой, радостью сердца, прелестью взоров;
        Милую деву промысел божий щедро осыпал
        Всем… но отдаст ли лучшее в жизни, мать и отца, ей?»
        С грустной улыбкой цитру свою опустила Ундина;
        Песня ее растрогала всех, а герцог с женою
        Плакали. Герцог сказал: «Так точно случилось в то утро,
        Милая наша сиротка Бертальда, когда милосердый
        Бог наградил нас тобою; но права певица, не можем
        Лучшего блага земного тебе возвратить мы, родную
        Мать и родного отца». Ундина снова запела:
        «Мать тоскует, бродит, кличет… нет ей ответа;
        Ищет, ищет, что ж находит? дом опустелый.
        О, как мрачен, как ужасен дом опустелый,
        Где дотоле днем и ночью мать в упоенье
        Целовала, миловала дочку родную!
        Будет снова заниматься ярко денница;
        Придут снова дни весенни, благоуханны;
        Но денница, дни весенни, благоуханны
        Не утешат боле сердца матери бедной;
        Все ей чуждо; в целом свете нет ей отрады;
        Невозвратно все пропало с дочкой родною». —
        «О Ундина! рада бога открой мне! ты знаешь,
        Где отец мой и мать; ты этот, этот подарок
        Мне приготовила. Где они? Здесь? Отвечай мне, Ундина»
        Взор Бертальды, сверкая, летал по собранью; меж знатных,
        С ними сидевших гостей выбирала она. Но Ундина
        Вдруг залилася слезами, к толпе обратилась, рукою
        Знак подала и воскликнула: «Где вы? явитесь,
        Найденной дочери вашей отец и мать!» Расступилась
        С шумом толпа; из средины ее рыбак и старушка
        Вышли; робко глаза устремили они на Ундину.
        «Вот она, ваша родная дочь!» - закричала Ундина,
        Им указав на Бертальду; и с громким рыданьем на шею
        Бросились к ней старики; но Бертальда с пронзительным криком
        Их от себя оттолкнула; страх, изумленье, досада
        Вдруг на лице ее отразились. Какой нестерпимый,
        Тяжкий удар для ее надменной души, ожидавшей
        Нового блеска с открытием знатных родителей! Кто же?
        Кто же эти родители? Нищие!.. В эту минуту
        В мысль ей пришло, что все то придумано хитро Ундиной
        С тем, чтоб унизить ее перед светом и рыцарем. «Злая
        Ложь! обманщица! подкуп!» - вот что твердила Бертальда,
        Гневно смотря на старушку, да мужа ее и Ундину.
        «Господи боже!  - тихонько старушка шептала.  - Какое ж
        Злое созданье стала она! а все-таки сердце
        Чует мое, что она мне родная». Рыбак же, сложивши
        Руки, молился, чтоб бог не карал их, послав им такую
        Дочь; а Ундина, как ангел, вдруг утративший небо,
        Бледная, в страхе незапном, не ведая, что с ней
        Делалось, вся трепетала, «Опомнись, Бертальда! Бертальда,
        Есть ли душа у тебя?» - она повторяла, стараясь
        Доброе чувство в ней возбудить, но напрасно; Бертальда
        Точно была вне себя; она в исступленье кричала
        Криком; рыбак и старушка плакали горько, а гости,
        Странным явленьем таким изумленные, начали шумно
        Спорить, кто за Ундину, кто за Бертальду; в ужасный
        Все пришло беспорядок, и вот напоследок Ундина,
        С чувством своей правоты, с благородством невинности мирной,
        Знак подала рукою, и все замолчали. Смиренно,
        Тихо, но твердо оказала она: «Вы странные люди!
        Что я вам сделала? Чем раздражила я вас? И за что вы
        Так расстроили милый мой праздник? Ах, боже! доныне
        Я о ваших обычаях, вашем безумном, жестоком
        Образе мыслей не знала, и их никогда не узнать мне.
        Вижу, что все безрассудно придумано мной; но причиной
        Этому вы одни, а не я. Хотя здесь наружность
        Вся на меня, но вы знайте: то, что сказала я, правда.
        Нет у меня доказательств; но я не обманщица, слышит
        Бог правосудный меня; а все, что здесь о Бертальде
        Я говорила, было открыто мне тем, кто в морские
        Волны младенцем ее заманил, потом на зеленый
        Берег отнес, где ее и нашел знаменитый наш герцог». —
        «Слышите ль?  - громко вскричала Бертальда.  - Она чародейка,
        Водится с злыми духами; сама при всех признается
        В этом она».  - «О нет,  - Ундина воскликнула с чистым
        Небом невинности в мирных очах,  - никогда чародейкой
        Я не была; мне неведомо адское зло».  - «Так бесстыдно
        Лжет и клевещет она. Ничем нельзя доказать ей
        Здесь, что рыбак отец мне, а нищая - мать. О! покинем
        Этот дом и этот город; где я претерпела
        Столько стыда»,  - «Нет, Бертальда,  - ответствовал герцог,  - отсюда
        Я дотоле не выйду, пока не решится сомненье
        Наше вполне». То слыша, старушка приблизилась робко
        К герцогу, низко ему поклонилась и вот что сказала:
        «Вы, государь, своим высоким герцогским словом
        Вдруг на разум меня навели. Скажу вам, что если
        Ваша питомица подлинно дочь нам, то должно, чтоб были
        Три родимых пятна, как трилистник видом, под правой
        Мышкой ее и точно такие же три на подошве
        Правой ноги. Позвольте, чтоб с нею я вышла». От этих
        Слов побледнела Бертальда, а герцог велел герцогине
        Выйти вместе с нею и взять с собою старушку.
        Скоро назад возвратились они; герцогиня сказала:
        «Правда правдой; все то, что здесь объявила хозяйка
        Наша, есть сущая истина: эти добрые люди
        Точно отец и мать питомицы нашей Бертальды».
        С этим словом герцог с женой и с Бертальдой и вместе
        С ними, по воле герцога, старый рыбак и старушка
        Вышли; гости, кто веря, кто нет, разошлись; а Ундина,
        Горько, горько заплакав, упала в объятия мужа.
        Глава XII
        О том, как рыцарь и Ундина уехали из имперского города
        
        Рыцарь с глубоким чувством любви смотрел на Ундину.
        «Мною ль,  - он думал,  - дана ей душа иль нет, но прекрасней
        Этой души не бывало на свете: она как небесный
        Ангел». И слезы Ундины с нежнейшим участием друга
        Он отирал, целуя ей очи, уста и ланиты.
        Город имперский, который ей стал ненавистен, покинуть
        Он решился немедля и все велел приготовить
        К скорому в замок Рингштеттен отъезду. Вот на другой день
        Рано поутру была подана к крыльцу их повозка;
        Рыцарев конь и кони его провожатых за нею,
        Взнузданы, прыгали, рыли копытами землю; уж рыцарь
        Вышел с своей молодою женой и готов был ей руку
        Дать, чтоб в повозку ее посадить; но в эту минуту
        К ним подошла молодая девушка с неводом, в платье
        Рыбной торговки. «Нам товар твой не нужен, мы едем», —
        Рыцарь сказал ей. Она заплакала взрыд, и Бертальду
        В эту минуту узнали Гульбранд и Ундина; поспешно
        Вместе с нею они возвратилися в дом, и Бертальда
        Им рассказала, как герцог вчерашним ее поведеньем
        Был раздражен, как ее от себя отослал, подаривши
        Ей большое приданое, как старик и старушка,
        Также богато им одаренные, город того же
        Вечера вместе покинули. «С ними хотела пойти я, —
        Так продолжала Бертальда в слезах,  - но старик, о котором
        Все говорят, что он мой отец…» - «Он отец твой, Бертальда,
        Точно отец,  - слазала Ундина,  - ты помнишь, как ночью
        К нам подошел седой человек, твой смотритель фонтанов:
        Он-то мне все и сказал; меня убеждал он, чтоб в замок
        Наш Рингштеттен тебя не брала я с собой, и невольно
        Тайна с его языка сорвалась…» - «Ну, отец мой, когда уж
        Должен он быть мне отцом,  - продолжала Бертальда,  - сказал мне
        Вот что: «Ты с нами не будешь до тех пор, пока не исправишь
        Гордого сердца; осмелься одна чрез этот дремучий
        Лес к нам пройти, тогда я поверю, что нашей роднею
        Быть желаешь; но скинь богатый убор; рыбаковой
        Дочерью к нам явися…» И я на все уж; решилась;
        Что он велел, то и будет; меня, несчастную, целый
        Свет оставил; бедная дочь рыбака, я в убогой
        Хижине жизнь безотрадную скрою и скоро умру там
        С горя. Правда, лес волшебный меня устрашает,
        Бродят там, слышно, духи, а я так пуглива; но что же
        Делать? К вам же пришла я затем, чтоб загладить вчерашний
        Свой проступок признаньем вины. О! забудьте, простите!
        Я и так уж несчастна безмерно; вспомните, что я
        Утром вчерашним была, что была еще при начале
        Вашего пира и что я теперь…» Опустивши в ладони
        Голову, плакала горько она, и меж пальцев бежали
        Слезы. Вся также в слезах, к ней на шею упала Ундина,
        Долго безгласна была, напоследок сказала: «Ты с нами
        В замок Рингштеттен поедешь; что положили мы прежде,
        То и сделаем; только ты будь со мной, как привыкла
        Быть; говори мне по-прежнему «ты». Вот видишь ли?
        В детстве
        Нас обменяли одну на другую; тогда уж мы были
        Связаны тесно судьбою; сплетем же узел наш сами
        Так, чтоб уже никогда никакой человеческой силе
        Не было можно его разорвать. Теперь ты поедешь
        С нами прямо в Рингштеттен; что ж после, как сестры родные,
        Мы меж собою разделим, о том успеем, приехав
        В замок, условиться». То услышав, Бертальда взглянула
        Робко на рыцаря; милой изгнанницы было не меньше
        Жаль и ему; и, руку подав ей, вот что сказал он:
        «Вверьте себя беззаботно сердцу Ундины. А к вашим
        Добрым родителям мы, по прибытии в замок, отправим
        Тотчас гонца, чтоб знали они, что сделалось с вами».
        Под руку взявши Бертальду, ее посадил он в повозку,
        Рядом с нею Ундину и бодро поехал за ними
        Рысью и скоком. Повозка летела: скоро имперский
        Город пропал далеко назади, с ним вместе пропало
        Там и все грустное прошлое; весело шла по прекрасной,
        Людной стране их дорога, и мало ли, долго ли длился
        Путь их, но вот напоследок в один прекраснейший летний
        Вечер они приехали в замок Рингштеттен. Был должен
        Рыцарь заняться хозяйством своим; молодая ж хозяйка
        Вместе с гостьей пошли осматривать замок. Построен
        Был на крутой он горе посреди равнин благодатной
        Швабии: вид из него был роскошный; и по валу вместе,
        За руки взявшись, гуляли Ундина с Бертальдою; вдруг им
        Встретился долгий седой человек; Бертальде знакомы
        Были черты; когда же Ундина, сердито нахмурясь,
        Знак ему подала, чтоб он удалился, и скорым
        Шагом, тряся головой, он пошел и пропал за кустами,
        В мысли пришло ей, что то ночной городской их знакомец
        Был, смотритель фонтанов. «Не бойся, Бертальда,  - сказала
        Ей Ундина,  - уж в этот раз твой несносный фонтанщик;
        Зла никакого не сделает нам». Тогда рассказала
        Все о себе Ундина: кто родом она, как Бертальду
        Струй похитил, как к рыбакам попала Ундина
        Вместо родной их дочери, словом, все. И сначала
        В ужас Бертальда пришла от такого рассказа; на сонный
        Бред походил он; но скоро она убедилась, что была
        Все то правда, и только дивилась тому, что в волшебной
        Сказке, когда-то в детстве рассказанной ей, очутилась
        Вдруг наяву, живая, сама; все ей в Ундине
        Стало чуждо; как будто бы дух бестелесный меж ними
        Вдруг протеснился; ей сделалось страшно. Когда ж, возвратяся,
        Рыцарь с нежностью обнял Ундину, то было понять ей
        Трудно, как мог он ласкаться к такому созданью, в котором
        (После того, что Бертальде сама рассказала Ундина)
        Виделся ей не живой человек, а какой-то холодный
        Призрак, что-то нездешнее, что-то чужое душе человека.
        Глава XIII
        О том, как они жили в замке Рингштеттене
        
        Здесь мы с тобой остановимся, добрый читатель; прости мне,
        Если тебе о том, что после случилось, не много
        Буду рассказывать; знаю, что можно бы было подробно
        Мне описать, как мало-помалу рыцарь наш сердцем
        Стал от Ундины далек и близок к Бертальде, как стало
        Сердце Бертальды ему отвечать и час от часу жарче
        Тайной любовью к нему разгораться, как стали Ундины
        Он и она дичиться и в ней существо им чужое
        Видеть, как Ундина плакала, как пробуждали
        Слезы ее заснувшую совесть Гульбранда, а прежней
        В нем любви уже пробудить не могли, как порою
        Жалость его к Ундине влекла, а ужас невольно
        Прочь отталкивал, сердце ж стремило к Бертальде, созданью
        С ним однородному… знаю, что это все я умел бы,
        Добрый читатель, порядком тебе рассказать; но позволь мне
        Лучше о том позабыть, что так больно душе; испытали
        Все мы неверность здешнего счастья; ты сам, вероятно,
        Был им обманут, таков уж земной человеческий жребий.
        Счастлив еще, когда при разделе житейского был ты
        Сам назначен терпеть, а не мучить; на свете сем доля
        Жертвы блаженней, чем доля губителя. Если сей лучший
        Жребий был твой, читатель, то, может быть, слушая нашу
        Повесть, ты вспомнишь и сам о своем миновавшем, и тихо
        Милая грусть тебе через душу прокрадется, снова
        То, что прошло, оживет, и ты слезу сожаленья
        Бросишь опять на цветы, которыми так любовался
        Прежде на грядках своих, давно уж растоптанных. Полно ж,
        Полно об этом, читатель. Послушай, и с доброй Ундиной
        То же сбылось, что и с нами со всеми: Ундина страдала.
        Но и Гульбранд и Бертальда не была веселы. Всякий
        Раз, когда Ундина хоть мало была несогласна
        В чем с Бертальдой, последней казалось, что ревность владела
        Сердцем обиженной бедной жены; и мало-помалу
        Вид госпожи, причудливо-грубой и гордой, Бертальда
        С ней приняла; Ундина с грустным незлобием молча
        Все сносила; а рыцарь всегда стоял за Бертальду.
        Боле ж всего с недавнего времени вот что согласье
        Жителей замка стало тревожить: Гульбранд и Бертальда
        Начали вдруг на всех переходах, во всех закоулках
        Замка встречать привиденья, о коих дотоле и слуху
        Не было: белый, седой человек, в котором проказник
        Дядя Струй Гульбрандом, смотритель фонтанов Бертальдой
        Узнаны были, стал им повсюду обоим, Бертальде ж
        Чаще, являться с угрозой, так что Бертальда от страха
        Стала больна и даже решилась бы замок покинуть,
        Если б имела где угол какой для приюта; но честный
        Наш рыбак на письмо Гульбранда, которым тогда же
        Рыцарь его известил, что Бертальда едет в Рингштеттен,
        Вот что ответствовал: «Я по воле господа бога
        Стал одинокий, бедный вдовец; скончалась старушка
        Женка моя; хоть теперь мне дома и пусто, но лучше
        Быть хочу я один, чем с Бертальдой; пускай остается
        С вами, но только чтоб не было худа какого Ундине
        Милой моей от того; тогда ее прокляну я».
        Так-то, сколько неволей, столько и волей, осталась
        В замке Бертальда. Вот однажды случилось, что рыцарь
        Выехал. Скликав дворовых людей, Ундина велела
        Камень один огромный поднять и его на колодезь,
        Бывший на самой средине двора, наложить. «Нам далеко
        Будет ходить за водою»,  - заметили слуги. Но с грустным,
        Ласковым видом, с унылой улыбкой сказала Ундина:
        «Дети, сама бы за вас я с охотою стала в кувшинах
        Воду носить; но этот колодезь, поверьте мне, должно,
        Должно закрыть нам, иль с нами случится большое несчастье».
        Всем служителям было приятно угодное сделать
        Доброй своей госпоже; без дальних расспросов огромный
        Камень был поднят; и он, показалось, как будто бы доброй
        Волей давшись им в руки, с земли поднялся и как будто
        Сам рванулся колодезь задвинуть. Но в эту минуту
        К ним прибежала из замка Бертальда. «Не троньте колодца, —
        Громко она закричала,  - его вода умываньем
        Лучшим мне служит; его запереть никак не позволю».
        Но Ундина с своим обычным смиреньем на этот
        Раз осталася в воле своей непреклонна. «Я в здешнем
        Замке хозяйка,  - оказала она, улыбаясь прискорбно, —
        Мне за всем наблюдать; и здесь мне приказывать может
        Только рыцарь, мой муж и мой господин».  - «Посмотрите, —
        С сердцем вскричала Бертальда,  - подумать можно, что этой
        Бедной, невинной воде самой не хочется с божьим
        Светом расстаться: как жалко она трепещет и бьется!»
        В самом деле, чудно кипя и шипя, из-под камня
        Ключ пробивался, как будто спеша убежать и как будто
        Что из него исторгнуться силой хотело. Тем с большей
        Строгостью свой приказ повторила Ундина; охотно
        Был он исполнен: Ундину любили, а гордость Бертальды
        Всех от нее удаляла, и каждому было приятно
        Той угодить, а этой сделать досаду; и камень
        Крепко-накрепко устье колодца задвинул. Ундина
        Тихо к нему подошла, над ним задумалась, что-то
        Пальчиком нежным своим на нем написала, в молчанье
        Грустном потом посмотрела вокруг себя и, вздохнувши,
        Медленным шагом в замок пошла. На камне ж остались
        Видны какие-то странные знаки, которых дотоле
        Не было там. Ввечеру, когда Гульбранд возвратился
        В замок Рингштеттен, Бертальда ему в слезах рассказала
        То, что случилось с колодцем. Сурово взглянул на Ундину
        Рыцарь; она стояла, головку склоня и печально
        В землю глаза опустив; но однако, собравшися с духом,
        Вот что шепнула в ответ: «Всегда справедлив господин мой;
        Он и раба не осудит, не выслушав; тем наипаче
        Мне, законной жене, он позволит в свое оправданье
        Слово оказать» - «Говори»,  - сердито ответствовал рыцарь.
        «Я бы желала, чтоб был ты один»,  - сказала Ундина.
        «Нет, при ней!» - Гульбранд возразил, указав на Бертальду,
        «Я исполню волю твою,  - она продолжала, —
        Но не требуй того, прошу, умоляю, не требуй».
        Голос ее был так убедителен, очи так нежны,
        Все в ней являло такую покорность, что в сердце Гульбранда
        Солнечный луч минувших дней пробежал; он Ундину
        Дружески за руку взял и в ближнюю горницу с нею
        Вышел; и вот что ему сказала она: «Уж коварный
        Дядя мой Струй довольно известен тебе; не один раз встречался
        Он с тобою здесь в замке; Бертальде же так он
        Страшен, что может она умереть. Он бездушен, он просто
        Отблеск стихийный наружного мира; что в жизни духовной
        Здесь происходит, то вовсе чуждо ему; здесь глядит он
        Только на внешность одну. Замечая, как ты недоволен
        Мной иногда бываешь, как я, неразумный младенец,
        Плачу, как в то же время Бертальду, случайно быть может,
        Что-нибудь заставляет смеяться, в своем безрассудстве
        Видит он то, чему здесь и признака нет, колобродит,
        Злится и в наши дела, незваный, мешается; пользы
        Нет от того никакой, что ему я грожу и гоняю
        С сердцем отсюда его; он мне, упрямый, не верит; в бездушной,
        Бедной жизни своей никогда не будет способен
        Он постигнуть того, что в любви и страданье и радость
        Так пленительно сходны, так близко родня, что разрознить
        Их никакая сила не может: с улыбкою слезы
        Сладко сливаются, слезы рождают улыбку». И очи,
        Полные слез, с улыбкой поднявши, она исподлобья
        Робко смотрела Гульбранду в лицо; и все трепетанье
        Прежней любви он почувствовал в сердце; Ундина глубоко
        То поняла, к нему прижалась нежней и в блаженстве
        Радостных слез продолжала: «Когда словами не можно
        Нам бестолкового дядю Струя унять, то затворим
        Вход ему в замок; единственный путь, которым сюда он
        Может свободно всегда проникать, есть этот колодезь;
        Он с другими духами здешних источников в ссоре;
        Царство ж его начинается ниже, вдоль по Дунаю.
        Вот для чего я на камне, которым колодезь задвинут,
        Знаки свои написала: они беспокойного дядю
        Струя власти лишили, и он ни тебя, ни Бертальду
        Боле не будет тревожить; он камня не сдвинет. Но людям
        Это легко; ты можешь исполнить желанье Бертальды;
        Но, поверь мне, она не знает, чего так упрямо
        Требует; Струй на нее особенно злится. А если
        Сбудется то, что он предсказал мне (хотя и без всякой
        Мысли худой от тебя), то и сам ты, мой милый, не будешь
        Вне опасности». Рыцарь, глубоко проникнутый в сердце
        Великодушным поступком своей небесной Ундины,
        Обнял ее с горячностью прежней любви. «Мы не тронем
        Камня; отныне ж и все, что ты когда ни прикажешь,
        Будет в замке от всех, как теперь, исполняемо свято,
        Друг мой Ундиночка». Так ей рыцарь сказал, и Ундина,
        Руку целуя ему в благодарность за милое, столько
        Времени им позабытое слово любви, прошептала
        Робко: «Милый мой друг, ты ныне со мной так безмерно
        Милостив, ласков и добр, что еще об одном попрошу я.
        Видишь ли? Ты для меня как светлое лето; в сильнейшем
        Блеске своем оно иногда себя покрывает
        Огненно-грозным венцом громовых облаков и владыкой,
        Истинным богом земли нам является; точно таков ты
        Кажешься мне, когда, на меня прогневан бывая,
        Грозно сверкаешь, гремишь и очами и словом; и в этом,
        Милый, твоя красота, хотя и случится порою
        Мне, безрассудной, плакать; но слушай, друг мой: воздержен
        Будь на водах от гневного слова со мною; единым
        Словом таким меня передашь ты в волю подводных
        Сродников; мстя за обиду их рода, они невозвратно
        В море меня увлекут, и там в продолжение целой
        Жизни я буду под влажно-серебряным сводом в неволе
        Плакать, и мне уж к тебе не прийти; а если приду я…
        Боже! то это будет и пуще тебе на погибель.
        Нет, мой сладостный друг, избавь меня от такого
        Бедствия». Рыцарь торжественно дал обещанье исполнить
        Просьбу ее, и они с веселым лицом возвратились
        В горницу, где их Бертальда ждала. Она уж успела
        Слуг к колодцу послать, чтоб они, по первому знаку
        Рыцаря, камень свалили с него. «Не трогайте камня, —
        Холодно рыцарь сказал,  - и помните все, что Ундина
        В замке моем одна госпожа, что ее приказанья
        Святы». При этом слове Бертальда, в лице изменившись,
        Скрылась. Вот уж и ужина час наступил, а Бертальды
        Не было. Рыцарь послал за нею, но вместо Бертальды
        В спальне ее опустевшей нашли записку на имя
        Рыцаря; вот что стояло в записке: «Вы приняли, рыцарь,
        В дом свой меня, недостойную дочь рыбака, и о низком
        Роде своем я безумно забыла; за то в наказанье
        Доброю волей иду к отцу рыбаку, чтоб, в убогой
        Хижине скрывшись, о счастье земном не мечтать; наслаждайтесь
        Долго им вместе с вашей прекрасной супругой». Ундина
        Сильно была опечалена; рыцаря вслед за Бертальдой
        Стала она посылать - ее убежденья, однако,
        Были не нужны; он сам на то был готов. Но в какую
        Сторону ехать за ней? Никто об этом не ведал.
        Рыцарь сидел на коне и хотел уж свой путь наудачу
        Выбрать, как вдруг явился пастух и сказал, что Бертальда
        Встретилась с ним у входа Черной Долины; стрелою
        Рыцарь пустился туда, не слыша того, что в окошко
        Вслед за ним кричала Ундина: «Не езди! не езди,
        Милый! постой! Гульбранд, берегися Черной Долины!
        Стой! назад! иль, бога ради, позволь мне с тобою
        Ехать!..» Но рыцарь уж был далеко. Ундина поспешно
        Села сама на коня и одна за ним поскакала.
        Глава XIV
        О том, как отыскалась Бертальда
        
        Эта долина, в то время слывшая Черной Долиной,
        Очень близко была от замка, а как называют
        Нынче ее, неизвестно; тогда ж поселяне ей имя
        Черной дали за то, что глубоко средь диких утесов,
        Елями густо заросших, лежала она, что кипучий,
        Быстрый поток, на скалистом дне ущелья шумевший,
        Черен меж елей бежал и что небо нигде голубое
        В мутные воды его не светило. В сумерки стало
        Вдвое темней и ужасней меж елей и диких утесов.
        Рыцарь с трудом пробирался вдоль берега; страшно
        Было ему за Бертальду, и засветло встретиться с нею
        Он торопился; по всем сторонам с напряженным вниманьем
        Взор обращал он, и сердце в нем билось сильней; он со страхом
        Думал: что будет с нею, если заблудится в этом
        Диком месте, ночью и в грозу, которая черной,
        Тяжкой тучей шла на долину? Вдруг показалось
        Белое что-то ему в потемках, на склоне утеса;
        Он подумал, что было то платье Бертальды, и шпорить
        Начал коня; но конь захрапел, уперся и, уши
        Чутко подняв, не шел ни назад, ни вперед; чтоб напрасно не тратить
        Времени, рыцарь спрыгнул с седла, к опрокинутой ветром
        Ели коня привязал и пеший вперед пробираться
        Начал кустами; он спотыкался; упорные ветви
        Били его по лицу и как будто нарочно сплетались
        Сетью, чтоб дале не мог он идти; он ломал их, а небо
        Тою порою все боле и боле мрачилось, и глухо
        Гром гремел по горам, и все кругом становилось
        Странным таким, что он уж и робость чувствовать начал,
        Глядя на белый образ, к которому ближе и ближе
        Все подходил и который лежал на земле неподвижно.
        С духом собравшись, к нему наконец подступил он; сначала
        Сучьями тихо потряс, мечом позвенел - никакого
        Нет ответа. «Бертальда! Бертальда!» - он начал сначала
        Тихо, потом все громче и громче кликать - ответа
        Все ему нет. Наконец закричал он так громко, что эхо
        Вместе с ним закричало повсюду: «Бертальда!» - напрасно;
        То же молчанье. Тогда он к ней наклонился; но было
        Так уж темно, что, не могши под носом видеть, пригнулся
        К самой земле он лицом, и в эту минуту сверкнула
        Яркая молния; все осветилось, и что же в блеске увидел
        Рыцарь? Под самым лицом его отразилась из черной
        Тьмы безобразно-свирепая харя, и голос осиплый
        Взвыл: «Поцелуйся со мной, пастушок дорогой!» Приведенный
        В ужас, кинулся рыцарь назад; но свирепая харя
        С визгом и хохотом кинулась вслед. «За чем ты? Куда ты?
        Духи на воле! назад! убирайся! иль будешь ты нашим!» —
        Вот что выла она, и длинные руки хватали
        Рыцаря. «Струй проклятый!  - Гульбранд закричал, ободрившись. —
        Это твои проказы! постой, я тебя поцелую!»
        Сильно он треснул по харе мечом; она разлетелась
        В брызги, и рыцарь пеной, шипящей как хохот, был облит
        Весь с головы до ног; тогда объяснилося, с кем он
        Дело имел. «Меня удержать он, я вижу, намерен, —
        Рыцарь громко сказал,  - он думает, я испугаюсь
        Шуток бесовских его и Бертальду бедную брошу
        Злому духу во власть. Демон бездушный не знает,
        Как всемогущ человек своей непреклонною волей!»
        Сам он почувствовал истину слов сих; новая бодрость
        В нем родилась, и как будто бы счастие с этой минуты
        Стало с ним заодно: к своему коню возвратиться
        Он еще не ушел, как уж явственно сделался слышен
        Жалобный голос Бертальды, зовущей на помощь сквозь шумный
        Ветер и говор грозы, подходившей час от часу ближе,
        Он полетел на крик и увидел Бертальду. Из страшной
        Черной Долины силяся выйти, она по крутому
        Боку ее тащилася кверху; тут заступил ей
        Рыцарь дорогу; и как ни твердо, в своей оскорбленной
        Гордости, прежде решилась она на побег, но встретить Гульбранда
        Было ей радостно; ужас, испытанный ею в дороге,
        Сердце ее усмирил, а светлая жизнь в безмятежном
        Замке так ласково руки к ней простирала, что рыцарь
        Тотчас ее за собою идти убедил. Но Бертальда
        Силы почти не имела; Гульбранд с большим затрудненьем
        Мог ее до коня своего довести; и помочь ей
        Сесть на седло он хотел, чтоб, коня отвязав, за собою
        Весть его в поводах; но конь, испуганный Струем,
        Был как зверь: он злился, храпел, на дыбы подымался,
        Задом и передом бил; Бертальде даже и близко
        Было нельзя подойти. Пошли пешком: осторожно
        Рыцарь спутницу под руку вел, а коня за собою
        Силой тащил за узду; Бертальда едва подвигала
        Ноги и как ни боролась с собой, но усталость давила
        Члены ее как свинец; а буря, удар за ударом
        Грома, сверкание молнии, шум деревьев во мраке,
        Злая игра привидений… словом, Бертальда, слияньем
        Ужасов сих изнуренная, пала на землю; и в то же
        Время рыцарев конь, как будто взбесившийся, начал
        Снова метаться и рваться. Рыцарь, боясь чтоб в Бертальду
        Он не ударил, хотел от нее отойти; но Бертальда
        С воплем его начала умолять, чтоб остался. На волю ж
        Злого коня пустить он не смел: он боялся, что этот
        Дикий зверь, набежав на лежащую, тяжким копытом
        Грянет в нее: короче, на что решиться, что делать,
        Рыцарь не знал. И вдруг он обрадован был недалеким
        Стуком колес: каменистой дорогой, он слышал, тащилась
        Фура. Гульбранд закричал, чтоб им помогли; грубоватый
        Голос мужской откликнулся; скоро в потемках мелькнули
        Две огромные белые лошади, с ними погонщик,
        Роста огромного, в белом плаще; и фура покрыта
        Белой холстиной была, как все повозки с товаром.
        «Стойте, клячи!» - крикнул погонщик, и лошади стали.
        Он подошел к Гульбранду, который с конем одичалым
        Все еще бился. «Я вижу, в чем дело,  - сказал он,  - с моими
        Белыми то же случилось, когда я в первый раз с возом
        Этой долиной тащился; здесь гнездится какой-то
        Бес водяной: он великий проказник, проезжим покоя
        Нет от него; но мне удалося сведать словечко;
        Дай-ка шепну я его упрямой этой лошадке
        На ухо».  - «Делай, что хочешь, но только скорее»,  - воскликнул
        Рыцарь, кипя нетерпеньем. Погонщик, как слабую ветку,
        Вытянул шею коню, на дыбы вскочившему; что-то
        В ухо ему шепнул, и как вкопанный стал он, лишь только
        Жарко пыхтел, и пар от него подымался. Не время
        Было Гульбранду расспрашивать, как совершилося чудо;
        Он убедил погонщика взять в повозку Бертальду,
        Сам же хотел провожать ее на коне; но усталый
        Конь едва шевелил ногами. «Садитесь-ка, рыцарь,
        В фуру и вы,  - погонщик сказал,  - дорога отсюда
        Под гору будет; коня же привяжем сзади - повозки».
        Рыцарь сел с Бертальдою в фуру, коня привязали
        Сзади, бичом захлопал погонщик, дернули дружно
        Лошади, фура поехала. Было темно; утихая,
        Глухо вдали гремела гроза; в усладительно-мирном
        Чувстве своей безопасности, в сладком покое, в волшебном
        Мраке ночи, свободе речей благосклонном, меж ними
        Скоро сердечный, живой разговор начался: в выраженьях
        Ласковых рыцарь Бертальде пенял за побег. Торопливо,
        Трепетным голосом, вся в волненье, Бертальда проступок
        Свой извиняла, и речи ее таинственно-ясны
        Были, как свет лампады, когда он во мраке от милой
        Милому знак подает, что его ожидают. Рыцарь
        Был в упоенье. Но вдруг пробудил их погонщиков голос.
        «Клячи, тяните живее!  - кричал он,  - дружно! беда нам!»
        Рыцарь поспешно из фуры выглянул - что ж он увидел?
        Лошади, по брюхо в мутной воде, не шагали, а плыли;
        Не было видно колес: они, как на мельнице, с шумом,
        С пеной и с брызгами резали волны; погонщик на козлы
        Влез и правил стоймя, и был уж в воде по колено.
        «Что за дорога такая?  - спросил у погонщика рыцарь. —
        Прямо идет в середину потока».  - «Напротив!  - погонщик
        С смехом сказал,  - поток идет в середину дороги;
        Видите сами; это сущий потоп; мы пропали».
        Подлинно, вся глубина долины кипела волнами;
        Выше и выше они подымались. «Это злодей наш
        Струй! утопить нас он хочет,  - рыцарь воскликнул,  - товарищ,
        Нет ли и против него у тебя какого словечка?» —
        «Есть словечко,  - погонщик сказал,  - да надобно прежде
        Сведать вам, кто я и как прозываюсь!» - «Не время загадки
        Нам загадывать,  - рыцарь сказал, вода прибывает;
        Имя твое здесь не нужно».  - «А так-то не нужно,  - погонщик
        С диким хохотам гаркнул,  - что, просим не гневаться, сам я
        Струй!» И ужасную харю свою он уставил в повозку…
        Но повязка уж боле была не повозка, уж были
        Лошади боле не лошади; все разлетелось, расшиблось
        В пену, в шипучую воду, и сам погонщик поднялся
        Страшной волной на дыбы, и коня, который напрасно
        Рвался и бился, умчал за собой в глубину, и ужасно
        Начал снова расти и расти, и горой водяною
        Вырос, и был уж готов на Бертальду и рыцаря, силой
        Волн увлеченных, упасть, чтоб громадой своей задавить их…
        Вдруг сквозь шум гармонически-сладостный голос раздался;
        Вышел из облака месяц, и в свете его над долиной явился
        Образ Ундины; она погрозила волнам - и, разбившись
        Пылью, гора водяная, ворча и журча, убежала;
        В блеске месяца мирно поток заструился; и белым
        Голубем свеяла тихо Ундина в долину; и, руку
        Рыцарю вместе с Бертальдой подав, на муравчатый берег
        Их за собой увела; там они отдохнули; Ундинин
        Конь был отдан Бертальде; за нею пешком потихоньку
        Рыцарь с женою пошли; и так возвратились все в замок.
        Глава XV
        О том, как они ездили в Вену
        
        С этой поры, мой читатель, жилось покойно и мирно
        В замке Рингштеттене. Рыцарь все чувствовал боле и боле
        Прелесть небесную доброго сердца Ундины, забывшей
        Все для спасенья соперницы. В доброй Ундине
        Всякая память о прошлом исчезла: она беззаботным
        Сердцем любила и, зная, что шла прямою дорогой,
        Ясную в нем питала доверенность; все в настоящем
        Было ей радостно; в будущем все улыбалось. Бертальда,
        Снова ей с прежней любовью всю душу отдав, благодарной,
        Кроткой и нежной являлась; короче, замок Рингштеттен
        Стал обителью светлого счастья. Дни пролетали
        Быстро за днями; зима наступила; зима миновалась;
        Вот и весна с благовонно-зеленой своей муравою,
        С светло-лазоревым небом своим улыбнулась веселым
        Жителям замка; стало на сердце их радостно, стало и смутно.
        Что ж тут дивиться, если, при виде, как в воздухе вешнем
        Нитью вились журавли и легкие ласточки мчались,
        Стало и их позывать в далекую даль. Раз случилось
        Рыцарю вместе с женой и Бертальдой в прекрасное утро
        Около светлых истоков Дуная гулять; им об этой
        Славной реке он рассказывал много: как протекала
        Пышным, широким потоком она по землям благодатным,
        Как на ее берегах прекрасная Вена сияла,
        Как по ней величаво ходили суда, как бежали
        Мимо плывущих назад берега, услаждая их очи
        Зрелищем пажитей, нив, городов и рыцарских замков.
        «О!  - сказала Бертальда,  - как было бы весело съездить
        В Вену водой…» - но, опомнясь, она покраснела и взоры
        Робко потупила. Милым ее смущеньем Ундина
        Тронувшись, руку ей подала, и в ней загорелось
        Сильно желанье утешить подругу свою. «Да за чем же
        Дело стало?  - сказала она.  - Ничто не мешает
        Съездить нам в Вену». Бертальда запрыгала с радости. Вместе
        Стали они учреждать поездку свою и заране
        Тем, что представится им на пути, восхищались. И рыцарь
        С ними был заодно; Ундине, однако, шепнул он:
        «Вспомни о Струе; ведь он могуч на Дунае».  - «Не бойся, —
        С смехом сказала Ундина,  - пускай он попробует сделать
        Что-нибудь с нами; я тут! при мне уж никак колобродить
        Он не посмеет». Ответом таким уничтожены были
        Все затрудненья, и с бодрым духом, с веселой надеждой
        Стали готовиться в путь. Но скажите мне, добрые люди,
        Все ли сбывается так на земле, как надежда сулит нам?
        Хитрая Власть, стерегущая нас для погибели нашей,
        Сладкие песни, чудные сказки подмеченной жертве
        На ухо часто поет, чтоб ее убаюкать. Напротив,
        Часто спасительный божий посланник громко и страшно
        В двери наши стучится. Как бы то ни было, наши
        Путники весело плыли в первые дни по Дунаю:
        День ото дня река становилася шире и виды
        Пышных ее берегов живописней. Но вдруг - и на самом
        Чудно-прелестном месте - открыл свои нападенья
        Бешеный Струй; то были сначала простые помехи
        (Волны бурлили без ветра; ветер отвсюду, меняясь,
        Дул и судно качал); но Ундина одною угрозой,
        Словом сердитым одним на воздух и в воды смиряла
        Силу врага; то было, однако, ненадолго: снова
        Он гомозился, и снова Ундина его унимала;
        Словом сказать, веселость дороги расстроилась вовсе.
        В то же время гребцы, дивяся тому, что в глазах их
        Делалось, между собою часто шептались; и скоро
        Стали на все с подозреньем посматривать; самые слуги
        Рыцаря, чувствуя что-то недоброе, диким и робким
        Взором следили господ; а Гульбранд, задумавшись грустно,
        Сам про себя говорил: «Таково-то бывает, как скоро
        Здесь неровные сходятся; худо, если вступает
        В грешный союз земной человек с женой водяною».
        Вот что, однако, себе в утешенье твердил он: «Ведь прежде
        Сам я не ведал, кто она; правда, тяжко порою
        Мне приходит от этой бесовской родни; но мое здесь
        Горе, вина ж не моя». Хотя иногда и вливал он
        Несколько бодрости в душу свою таким рассужденьем,
        Но зато, с другой стороны, все боле и боле
        Против бедной Ундины был раздражаем. То слишком,
        Слишком она понимала, и в смертную робость угрюмый
        Рыцарев вид ее приводил. Утомленная страхом,
        Горем и тщетной борьбой с необузданным Струем, присела
        Под вечер к мачте она, и движение тихо плывущей
        Лодки ее укачало: она погрузилась в глубокий
        Сон. Но едва на мгновенье одно успели закрыться
        Светлые глазки ее, как вдруг перед каждым из бывших
        В лодке, в той стороне, куда он смотрел, появилась,
        Вынырнув с шумом из вод, голова с растворенным зубастым
        Ртом и кривлялась, выпучив страшно глаза. Закричали
        Разом все; отразился на каждом лице одинакий
        Ужас, и каждый в свою указывал сторону с криком:
        «Здесь! сюда посмотри!» И из каждой волны создалася
        Вдруг голова ужасным лицом, и поверхность Дуная
        Вся как будто бы прыгала, вся сверкала глазами,
        Щелкала множеством зуб, хохотала, гремела, шипела,
        Шикала. Крик разбудил Ундину, и вмиг при воззренье
        Гневном ее пропали страшилища все. Но рыцарь ужасно
        Был раздражен; с умоляющим взглядом Ундина сказала:
        «Ради бога, здесь, на водах, меня не брани ты».
        Он умолкнул, сел и задумался. «Друг мой,  - шепнула
        Снова Ундина,  - не лучше ль нам дале не ездить? Не лучше ль
        В замок Рингштеттен обратно отправиться? В замке
        Будем спокойны».  - «Итак,  - проворчал, нахмурившись, рыцарь, —
        В собственном доме своем осужден я жить как невольник!
        Только до тех пор и можно дышать мне, пока на колодце
        Будет камень! Чтоб этой проклятой родне…» Но Ундина
        Речь его перебила, с улыбкой ему наложивши
        На губы руку. Опять замолчал он, вспомнив о данном
        Им обещанье Ундине. В эту минуту Бертальда,
        В мыслях о том, что делалось с ними, сидела на крае
        Лодки и в воды глядела; сама того не приметив,
        С шеи своей она сняла ожерелье, подарок
        Рыцаря; им водила она по поверхности ровных
        Вод, любуясь, как будто сквозь сон, сверканьем жемчужных
        Зерен в прозрачной, вечерним лучом орумяненной влаге.
        Вдруг расступилась вода, и кто-то, огромную руку
        Высунув, ею схватил ожерелье и быстро пропал с ним.
        Вскрикнула громко Бертальда, и хохот пронзительный грянул
        Отзывом крика ее по водам. Тут более рыцарь
        Гнева не мог удержать; он вскочил в исступленье и в реку
        Начал кричать, вызывая на битву с собой всех подводных
        Демонов, никс и сирен; а Бертальда своим безутешным
        Плачем о милой утрате и пуще его раздражала.
        Тою порою Ундина, к реке наклонясь, окунула
        Руку в прозрачные волны и что-то над ними шептала;
        Но поминутно она прерывала свой шепот, Гульбранду
        Голосом нежным твердя: «Возлюбленный, милый, подумай,
        Где мы; брани их как хочешь; со мной же ни слова; ни слова,
        Ради бога, со мною одною; ты знаешь». И рыцарь,
        Как ни был раздражен, но ее пощадил. Вдруг Ундина
        Вынула влажную руку из вод, и в ней ожерелье
        Было из чудных кораллов; своим очарованным блеском
        Всех ослепило оно. Его подавая Бертальде,
        «Вот что,  - сказала она,  - для тебя из реки мне прислали,
        Друг мой, в замену потери твоей. Возьми же, и полно
        Плакать». Но рыцарь в бешенстве кинулся к ней, ожерелье
        Вырвал, швырнул в Дунай и воскликнул: «Ты с ними
        Все еще водишь знакомство, лукавая тварь! пропади ты
        Вместе с своими подарками, вместе с своею роднею!
        Сгинь, чародейка, от нас и оставь нас в покое!..» С рукою,
        Все еще поднятой вверх, как держала она ожерелье,
        Бледная, страхом убитая, взор неподвижный, но полный
        Слез устремив на Гульбранда, Ундина его слова роковые
        Слушала; вдруг начала, как милый ребенок, который
        Был без вины жестоко наказан, с тяжким рыданьем
        Плакать и вот что сказала потом истощенным от горя
        Голосом: «Ах, мой сладостный друг! ах, прости невозвратно!
        Их не бойся; останься лишь верен, чтоб было мне можно
        Зло от тебя отвратить. Но меня уводят; отсюда
        Прочь мне должно на всю молодую жизнь… о мой милый,
        Что ты сделал! ах, что ты сделал! о горе! о горе!..»
        Тут из лодки быстро она в реку ускользнула:
        В воду ль она погрузилась, сама ли водой разлилася,
        В лодке никто не приметил; было и то и другое,
        Было ни то ни другое. Следа не оставив, в Дунае
        Вся распустилась она; но долго мелкие струйки
        Около судна шептали, журчали, рыдая; и вслух доходили
        Внятно как будто слова: «О горе! будь верен! о горе!..»
        С жалобным криком рыцарь упал, и обморок сильный
        Душу ему на минуту отвел от тяжелыя муки.
        Глава XVI
        О том, что случилось с рыцарем
        
        Как нам, читатель, сказать: к сожаленью иль к счастью, что наше
        Горе земное ненадолго? Здесь разумею я горе
        Сердца, глубокое, нашу всю жизнь губящее горе,
        Горе, которое с милым, потерянным благом сливает
        Нас воедино, которым утрата для нас не утрата,
        Смерть вдвоем бытие, а жизнь порыв непрестанный
        К той черте, за которую милое наше из мира
        Прежде нас перешло. Есть, правда, много избранных
        Душ на свете, в которых святая печаль, как свеча пред иконой,
        Ярко горит, пока догорит; но она и для них уж
        Все не та под конец, какою была при начале,
        Полная, чистая; много, много иного, чужого
        Между утратою нашей и нами уже протеснилось;
        Вот, наконец, и всю изменяемость здешнего в самой
        Нашей печали мы видим… итак, скажу: к сожаленью,
        Наше горе земное ненадолго. Это и рыцарь
        Также изведал - к худу ль, к добру ль своему, мы увидим.
        Он сначала только и мог, что плакать, так горько
        Плакать, как плакала бедная, кроткая, ангел доброты, Ундина,
        Стоя в лодке, когда он отнял у ней ожерелье,
        Коим она все поправить так мило хотела; потом он
        Так же и руку вверх подымал, как Ундина, и снова
        Плакал, и весь изойти слезами хотел. И Бертальда
        Вместе с ним плакала искренно, горько. Друг подле друга
        В замке Рингштеттене тихо жили они, сохраняя
        Свято память Ундины и вовсе почти позабывши
        Прежнюю склонность. К тому же, в это время случалось
        Часто и то, что Гульбранда во сне посещала Ундина:
        Грустно к постеле его подходила она, и смотрела
        Пристально в очи ему, и плакала молча, и тихо,
        Тихо потом назад уходила, так что, проснувшись,
        Сам он наверно не знал, его ли, ее ли слезами
        Были так влажны щеки его. Но вот напоследок
        Эти сны об Ундине стали час от часу реже;
        Стало на сердце рыцаря тише; в нем скорбь призаснула.
        Но быть может, что он для себя ничего и придумать
        В жизни не мог бы иного, как только чтоб память Ундины
        Верно хранить и об ней горевать, когда б не явился
        В замке наш честный старый рыбак и не стал от Гульбранда
        Требовать дочери. Сведав по слуху о том, что с Ундиной
        Сделалось, доле терпеть он уже не хотел, чтоб Бертальда
        В замке одном жила с неженатым. «Рада ль, не рада ль
        Будет мне дочь, о том я теперь и знать не желаю, —
        Он говорил,  - но где о честном имени дело,
        Там разбирать уж нельзя». С приходом его пробудилось
        В рыцаре прежнее чувство, им позабытое вовсе
        В горе по милой Ундине; притом же его ужаснула
        Мысль: одному в опустевшем замке остаться. Но много
        Против брака с Бертальдой отец говорил в возраженье:
        «Точно ль Ундины на свете не было? Впрочем - на дне ли
        Влажном Дуная тело ее неотпетым лежало,
        Море ль его без приюта носило своими волнами —
        Все Бертальда отчасти ее безвременной, жалкой
        Смерти причиной была, и великий грех заступить ей
        Место бедной жены, от нее пострадавшей». Хоть это
        Было и правда, но рыцарь стоял на своем; напоследок,
        С ним согласившись, рыбак остался в замке. И тотчас
        Был отправлен гонец за отцом Лаврентием с зовом
        В замок Рингштеттен: Гульбранду хотелось, чтоб тот же, кем первый
        Брак с Ундиной его в счастливые дни совершен был,
        Ныне и с новой женою его сочетал. Но священник,
        С страхом каким-то посланника выслушав, тотчас
        В путь отправился; день и ночь, несмотря на усталость —
        Было ль ненастье иль ясное время,  - он шел. «Помоги мне,
        Господи,  - зло отвратить»,  - он молился. И вот напоследок
        Вечером поздним одним он вступил на двор, осененный
        Старыми липами, замка Рингштеттена. Рыцарь с невестой,
        Веселы, рядом с ними рыбак, задумчив, под тенью
        Лип сидели. Увидя отца Лаврентия, рыцарь
        С радостным криком вскочил, и все его окружили.
        Но священник был молчалив, прискорбен; хотел он
        Рыцарю что-то сказать одному; но рыцарь, как будто
        Весть худую предчувствуя, медлил вступить в особливый
        С ним разговор. Священник сказал напоследок: «Таиться
        Здесь мне не нужно; до всех вас касается то, что скажу я;
        Слушайте ж, рыцарь. Точно ль уверены вы, что супруга
        Ваша скончалась? Мне не верится это. Хоть много
        Было разной молвы и об ней самой и о роде
        Чудном ее,  - что правда, что нет, я не знаю,  - но знаю
        То, что она была добронравной, верной, смиренной,
        Благочестивой женою; а вам я скажу, что с недавних
        Пор она по ночам начала мне являться: приходит,
        Плачет, ломает руки, вздыхает и все говорит мне:
        «Честный отец, удержи ты его; я жива; о, спаси ты
        Тело ему! о, спаси ты душу ему!..» И сначала
        Сам я понять не умел, чего хотело виденье:
        Вдруг посольство отсюда - и здесь я; но я не для брака
        Здесь, для развода. Гульбранд, откажись от Бертальды; Бертальда,
        Рыцарь не может быть мужем тебе, им владеет другая.
        Верьте мне, верьте, или ваш брак вам не будет на радость».
        Рыцарь с досадою выслушал старца Лаврентия; долго
        Спорили жарко они; напоследок патер с сердитым
        Видом из замка ушел, не желая и ночи единой
        В нем провести. Гульбранд, уверив себя, что священник
        Был сумасброд и мечтатель, послал в монастырь, по соседству
        С замком лежавший, за патером; тот без труда согласился
        Брак совершить, и день для обряда был тут же назначен.
        Глава XVII
        О том, как рыцарь видел сон
        
        Было время меж утра и ночи, когда на постеле
        Рыцарь, сонный не сонный, лежал. Уже забываться
        Начал он; вдруг перед ним невидимкой ужасное что-то
        Стало; и он очнулся, как будто услышан какой-то
        Голос, шепнувший: к тебе подошел посетитель бесплотный;
        Силиться стал он, чтоб вовсе проснуться, но вот он услышал
        Снова: как будто над ним и под ним лебединые крылья
        Веяли, волны журчали и пели; и он, утомленный,
        В сладкой дремоте опять упал головой на подушку.
        Вот наконец и подлинно сон овладел им; и начал
        Видеть во сне он; что будто им слышанный шум лебединых
        Крыльев крыльями стал, что будто его подхватили
        Эти крылья и с ним над землей и водой полетели
        С сладостным веяньем, с звонким стенанием. Стон лебединый!
        Стон лебединый! (себе непрестанно твердил поневоле
        Сонный рыцарь) ведь он предвещает нам смерть». И казаться
        Стало ему, что под ним Средиземное море; и лебедь,
        Слышалось, пел: расступись, озарись, Средиземное море.
        Вниз посмотрел он: лазурные воды стали прозрачным,
        Чистым кристаллом, и мог он насквозь до самого дна их
        Видеть; и там он увидел Ундину; под светлым, кристальным
        Сводом сидела она и плакала горько; и было уж много,
        Много в ее лице перемены; не та уж Ундина
        Это была, с которою в прежнее время так счастлив
        Был он в замке Рингштеттене: очи, столь ясные прежде,
        Были тусклы, щеки впалы, болезнен был образ.
        Все то рыцарь заметил; но ею самой он, казалось,
        Не был замечен. И вот подошел к ней, рыцарь увидел,
        Струй, как будто с упреком за то, что так безутешно
        Плакала; тут Ундина с таким повелительным видом
        Встала, что Струй перед нею как будто смутился. «Хотя я
        Здесь под водами живу,  - сказала она,  - но с собою
        Я принесла и душу живую; о чем же так горько
        Плачу, того тебе никогда не понять; но блаженны
        Слезы мои, как все блаженно тому, кто имеет
        Верную душу». Струй, покачав головою с сомненьем,
        Начал о чем-то думать, потом сказал: «Ты, как хочешь,
        Чванься своею живою душою, но все ты под властью
        Наших стихийных законов, и все ты обязана строгий
        Суд наш над ним совершить в ту минуту, когда он
        Верность нарушит тебе и женится снова».  - «Но в этот
        Миг он еще вдовец,  - отвечала Ундина,  - и грустным
        Сердцем любит меня».  - «Вдовец, я не спорю,  - со смехом
        Струй отвечал,  - но он и жених, а скоро и мужем
        Будет; тогда уж ты, не прогневайся, с нашим посольством,
        Хочешь не хочешь, пойдешь; а это посольство сама ты
        Знаешь какое - смерть».  - «Но знаю и то, что не можно
        В замок Рингштеттен войти мне,  - сказала с улыбкой Ундина, —
        Камень лежит на колодце»,  - «А если он выйдет из замка? —
        Струй возразил.  - А если велит он камень с колодца
        Сдвинуть? Ведь он об этих безделках забыл».  - «Для того-то, —
        С ясной сквозь слезы улыбкой сказала она,  - и летает
        Духом теперь он поверх Средиземного моря и слышит
        Сонный все то, что мы с тобой говорим; я нарочно
        Это устроила так, чтоб он остерегся». Приметя
        Рыцаря, Струй взбесился, топнул ногой, кувыркнулся
        В волны и быстро уплыл, раздувшись от ярости китом.
        Лебеди снова со звоном, со стоном начали веять,
        Начали реять; и снова рыцарю видеться стало,
        Будто летит он, летит над горами, летит над водами,
        Будто на замок Рингштеттен слетел и будто проснулся.
        Так и было: проснулся Гульбранд у себя на постеле.
        В эту минуту вошел кастелян объявить, что близ замка
        Встречен был патер Лаврентий, что он в лесу недалеко
        Сделал себе из сучьев шалаш и в нем поселился. —
        «Мне на вопрос, зачем он живет здесь, когда отказался
        Рыцарев брак освятить, отвечал он: «Разве одни лишь
        Браки должны освящать мы? Другие нередко обряды
        Нам совершать случается. Если не мог пригодиться
        Я на одно, пригожусь на другое, и жду; пированье
        Может легко перейти в гореванье. Итак, кто имеет
        Очи, да видит; кто уши имеет, да слышит». В раздумье
        Долго рыцарь сидел, вспоминая свой сон и значенье
        Слов отца Лаврентия силясь понять; но, пришедши
        К милой невесте, он все позабыл, разгулялся и снова
        Сделался весел, и все осталось по-прежнему в замке.
        Глава XVIII
        О том, как рыцарь праздновал свадьбу
        
        Если рассказывать мне, читатель, подробно, каков был
        В замке Рингштеттене свадебный пир, то будет с тобою
        То же, как если бы вдруг ты увидел множество всяких
        Редких сокровищ, покрытых траурным флером, и в этом
        Злую насмешку нашел над ничтожностью счастья земного.
        Правда, в этот свадебный день ничего не случилось
        Страшного в замке,  - духам водяным, уж это мы знаем,
        Было проникнуть в него нельзя,  - но со всем тем наш рыцарь,
        Гости, рыбак и даже служители были все как-то
        Смутны; казалося всем, что на празднике с ними кого-то
        Главного нет и что этим главным никто уж не мог быть,
        Кроме смиренной, ласковой, всеми любимой Ундины.
        Всякий раз, когда отворялися двери, невольно
        Все на них обращали глаза и ждали; когда же
        Вместо желанной являлся иль с блюдом дворецкий, иль ключник
        С кубком вина благородного, каждый печально в тарелку
        Взор опускал и сидел безгласен, как будто бы в грустной
        Думе о прошлом. Всех веселее была молодая;
        Но и ей самой как будто совестно было
        В брачном зеленом венце, в жемчугах и в богатом венчальном
        Платье на первом месте сидеть, тогда как Ундина
        «Трупом, еще не отпетым, на дне Дуная лежала
        Или носима была без приюта морскими волнами».
        Эти отцовы слова и прежде мутили ей сердце;
        Тут же они отзывались в ушах ее беспрестанно.
        Рано гости оставили замок, и каждый с каким-то
        Тяжким предчувствием. Рыцарь пошел к себе, молодая
        Также к себе - раздеваться. Кругом новобрачной
        Были прислужницы. Вот, чтоб немного свои порассеять
        Черные мысли, Бертальда велела подать дорогие
        Перстни, жемчужные нитки и платья, рыцарем к свадьбе
        Ей подаренные; стала примеривать то и другое.
        Льстя ей, прислужницы вслух восхищались ее красотою;
        С видом довольным слушая их, Бертальда смотрелась
        В зеркало; вдруг сказала: «Ах! боже! какая досада!
        Вот опять у меня на шее веснушки; а можно б
        Тотчас согнать их;  - стоило б только водой из колодца
        Нашего раз обтереться; ах! если б мне нынче ж хоть кружку
        Этой воды достали!» - «О чем же тут думать?» - оказала,
        Бросившись в двери, одна из прислужниц. Неужто успеет
        Эта проказница камень поднять!  - с довольной усмешкой
        Вслед за нею смотря, Бертальда подумала. Скоро
        Сделался шум на дворе: с рычагами к колодцу бежали
        Люди. Бертальда села подле окна и при ярком
        Блеске полной луны, освещавшем двор замка, ей было
        Видно все, что делалось там. Работники дружно
        Двинули камень, хотя иному из них и прискорбно
        Было подумать, что им теперь надлежало разрушить
        То, что было приказано сделать прежнею, доброй
        Их госпожою; но труд был не так-то велик, как сначала
        Думали; им извнутри колодца как будто какая
        Сила камень поднять помогала. Дивясь, говорили
        Между собою работники: «Можно подумать, что бьет там
        Сильный ключ». И в самом деле, с отверстия камень
        Сам собой подымался; без всякой помоги, свободно
        Сдвинулся он и, со стуком глухим откатясь, повалился.
        Вдруг из колодца что-то, как будто белый прозрачный
        Столб водяной, поднялося торжественно, тихо. Сначала
        Подлинно бьющим ключом показалось оно, но, поднявшись
        Выше, каким-то бледным, в белый покров облеченным
        Женским образом стало. И плача и жалобно руки
        Вверх подымая, оно медлительно, шагом воздушным
        Прямо к замку двигалось. В ужасе все отбежали
        Прочь от колодца. Бертальда же, стоя в окне, цепенела,
        Холодом страха облитая. Вот, когда поравнялся
        С самым окошком идущий образ, сквозь покрывало
        Он поглядел на Бертальду пронзительным оком, с тяжелым
        Вздохом; и бледным лицом Ундины тогда показался
        Образ Бертальде: мимо ее она, упиваясь,
        Нехотя, медленно шла, как будто на суд. «Позовите
        Рыцаря!  - громко вскричала Бертальда. Но все в неподвижном
        Страхе стояли на месте. Сама Бертальда, как будто
        Собственным криком своим приведенная в ужас, умолкла.
        Тою порою чудесная гостья приблизилась к двери
        Замка, знакомую лестницу, ряд знакомых покоев
        Тихо, молча, плача, прошла… о, такою ль, бывало,
        Здесь видали ее? В то время еще не раздетый
        Рыцарь в уборной своей стоял перед зеркалом. Тусклый
        Свет проливала свеча. Вдруг кто-то легонько
        Стукнул в дверь… так точно, бывало, стучалась Ундина.
        «Все это призрак!  - сказал он.  - Пора мне в постелю».  - «В постеле
        Будешь ты скоро, но только в холодной»,  - шепнул за дверями
        Плачущий голос. И в зеркало рыцарь увидел, как двери
        Тихо, тихо за ним растворились, как белая гостья
        В них вошла, как чинно замок заперла за собою.
        «Камень с колодца сняли,  - она промолвила тихо, —
        Здесь я; и должен теперь умереть ты». Холод, по сердцу
        Рыцаря вдруг пробежавший, почувствовать дал, что минута
        Смерти настала. Зажавши руками глаза, он воскликнул:
        «О, не дай мне в последний мой час обезуметь от страха!
        Если ужасен твой вид, не снимай покрывала и строгий
        Суд соверши надо мной, мне лица твоего не являя». —
        «Ах!  - она отвечала,  - разве еще раз увидеть,
        Друг, не хочешь меня? Я прекрасна, как прежде, как в оный
        День, когда твоею невестою стала».  - «О, если б
        Это правда была!  - Гульбранд воскликнул,  - о, если б
        Мне хоть один поцелуй от тебя! и пускай бы
        В нем умереть!» - «Охотно, возлюбленный мой»,  - покрывало
        Снявши, сказала она; и прекрасной Ундиною, прежней
        Милой, любящей, любимой Ундиною первых, блаженных
        Дней предстала. И он, трепеща от любви и от близкой
        Смерти, склонился к ней в руки. С небесным она поцелуем
        В руки его приняла, но из них уже не пустила
        Боле его; а крепче, все крепче к нему прижимаясь,
        Плакала, плакала тихо, плакала долго, как будто
        Выплакать душу хотела; и быстро, быстро лияся,
        Слезы ее проникали рыцарю в очи и с сладкой
        Болью к нему заливалися в грудь, пока напоследок
        В нем не пропало дыханье и он не упал из прекрасных
        Рук Ундины бездушным трупом к себе на подушку.
        «Я до смерти его уплакала»,  - встреченным ею
        Людям за дверью сказала Ундина и тихим, воздушным
        Шагом по двору, мимо Бертальды, мимо стоявших
        В страхе работников, прямо прошла к колодцу, безгласной,
        Грустной тенью спустилась в его глубину и пропала.
        Глава XIX
        О том, как рыцарь был погребен
        
        Патер Лаврентий, услышав о том, как внезапно и чудно
        Кончил жизнь владетель замка Рингштеттена, тотчас
        В замке явился; и он, входя во двор, осененный
        Липами, встретился там с монахом, недавно венчавшим
        Рыцаря: в ужасе тот удалиться спешил. «Так и должно! —
        Патер Лаврентий сказал.  - Теперь моя наступила
        Очередь; мне помощник не нужен». Хотел он невесте,
        Вдруг овдовевшей, отрадное слово сказать в подкрепленье;
        Но Бертальда, ему не внимая, молчала угрюмо.
        Старый рыбак молился и плакал и, в горе смиряясь,
        Думал: «Оно иначе и быть не могло - то господний
        Суд»; и, конечно, Гульбрандова смерть никому не могла быть
        Так тяжела, как именно той, которую с смертной
        Вестью прислали к нему, отверженной, бедной Ундине.
        Стали готовить обряд похоронный, как было прилично
        Сану покойника: тело его положить надлежало
        Подле церкви приходской, там, где были гробницы
        Предков его, одаривших множеством вкладов богатых
        Эту церковь. И щит и шлем уж лежали на кровле
        Гроба, чтоб с ним опуститься в могилу, ибо наш рыцарь
        Был последний в роде своем, который с ним вместе
        Кончился весь. И ход печальный уже начинался;
        Песнь погребальная к светло-спокойной небесной лазури
        Тихо всходила; с длинным крестом, во всем облаченье
        Патер Лаврентий шел впереди; за ним шла Бертальда,
        В горьких слезах, на дряхлую руку отца опираясь.
        Вдруг посреди Бертальдиных женщин, одетых в глубокий
        Траур и шедших в свите ее, заметили белый
        Образ, в длинном, густом покрывале, тихо идущий,
        Грустно потупивши голову. Страхом проникнут был каждый,
        Шедший подле такого товарища; все сторонились,
        Пятились, так что порядок хода расстроился. Силой
        Два смельчака хотели незваного из ряду вывесть;
        Но, от них ускользнувши, как легкая тень, он на прежнем
        Месте явился опять и последовал тихо за гробом.
        Вот напоследок он мало-помалу, меняяся местом
        С теми, кто в страхе спешил от него удалиться, подле
        Самой вдовы очутился; но ею сначала примечен
        Не был и сзади пошел смиренно-печальный. Достигнул
        Ход до кладбища, и все обступили могилу. Тут в первый
        Раз Бертальда незваного гостя увидела, в страхе
        Стала она рукою махать, чтоб он удалился;
        Но покровенный, кротко упорствуя, тряс головою,
        Руки к ней простирал и как будто молил о пощаде.
        Вспомнила тут невольно Бертальда Ундину, как руку
        К ней она подняла на Дунае, когда ей хотела
        Так добродушно подать ожерелье, и как под водами
        Скрылась потом навсегда. Но в это мгновение подал
        Знак отец Лаврентий, чтоб все умолкли. И стали
        Гроб опускать в могилу, и мало-помалу засыпан
        Был он землею. Когда же совсем был набросан могильный
        Холм и читать последнюю начал молитву священник,
        Стала вдова на колени, стали и все на колени,
        В том числе и могильщики, кончавши насыпь. Когда же
        Снова все встали… уж белый образ пропал; а на месте,
        Где он стоял на коленах, сквозь травку сочился прозрачный
        Ключ; серебристо виясь, он вперед пробирался, покуда
        Всей не обвил могилы; тогда ручейком побежал он
        Дале и бросился в светлое озеро ближней долины.
        Долго, долго спустя про него тех мест поселяне
        Чудную повесть любили прохожим рассказывать; долго,
        Долго жило поверье у них, что ручей тот Ундина,
        Добрая, верная, слитая с милым и в гробе Ундина.
        1831 -1836
        КАМОЭНС ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМА

        
        Действующие:
        Дон Лудвиг Камоэнс.
        Дон Иозе Квеведо Кастель Бранка.
        Васко, его сын [3] .
        Смотритель главного госпиталя в Лиссабоне.
        (1579)
        I
        Тесная горница в большом лазарете лиссабонском: стены голы; кое-где обвалилась штукатурка; с одной стороны стол с бумагами и стул; с другой большие кресла и за ними, ближе к стене, полуизломанная кровать. На ней лежит КАМОЭНСи спит; к кровати прислонен меч; над изголовьем висит на стене лютня, покрытая пылью. С правой стороны дверь,  - Входит дон ИОЗЕ КВЕВЕДОвместе с смотрителем госпиталя. У последнего за поясом связка ключей, под мышкой большая книга.
        ИОЗЕ КВЕВЕДО, смотритель госпиталя, КАМОЭНС.
        
        Квеведо
        Ой, ой, как высоко! Неужто выше
        Еще нам подыматься?
        Смотритель
        Нет, пришли.
        Квеведо
        Ну, слава богу! я почти задохся…
        Так здесь он?
        Смотритель
        Здесь. Вот, сами посмотрите,
        Что у меня записано в реестре:
        Дон Лудвиг Камоэнс, десятый нумер —
        И на двери десятый нумер; это он.
        Квеведо
        Ну, хорошо. Да разве боле ты
        Об нем не знаешь?
        Смотритель
        Нет.
        Квеведо
        И никогда
        Об нем не слыхивал и не имеешь
        Об нем понятия?
        Смотритель
        Какое тут
        Понятие! Лишь был бы только нумер.
        Что нам до имени, что нам до слухов?
        Дон Лудвиг Камоэнс, десятый нумер
        И все тут; так записано в реестре.
        Квеведо
        Ты человек, я вижу, аккуратный;
        И книги у тебя в порядке…
        (Осматривается.)
        Боже!
        В какой тюрьме он заперт; как темно,
        Тесно, нечисто! Стены голы; окна
        С решетками, и потолок так низок,
        Что душно.
        Смотритель
        Здесь до сих пор сумасшедших
        Держали: но ему так захотелось
        Быть одному, а этот нумер был
        Никем не занят - так его сюда я
        И перевел.
        Квеведо
        К безумным? поделом!
        Ты поступил догадливо; я вижу,
        Ты расторопный человек. Я всех бы
        Проклятых этих стихотворцев запер
        В дом сумасшедших. Тише! Кто лежит
        Там на кровати? уж не он ли?
        Смотритель
        Он,
        Синьор; он спит… Я разбужу.
        Квеведо
        Не трогай;
        Я подожду; пока он сам проснется.
        Смотритель
        Так оставайтесь с богом здесь; а я
        Пойду: есть дело…
        Квеведо
        Хорошо, поди —
        И вот тебе за труд.
        Смотритель
        Благодарю,
        Синьор.
        (Уходит.)
        II
        
        ИОЗЕ КВЕВЕДОи КАМОЭНС.
        Квеведо
        Итак, я наконец его
        Нашел. Трудненько было мне сюда
        Карабкаться, и рад я, что могу
        Немного отдохнуть. Когда б не сын,
        Моя нога сюда не забрела бы;
        Да мой пострел совсем рехнулся; горе
        Мне с ним великое; не знаю сам,
        Что делать; с отвращеньем смотрит он
        На наше ремесло и не проценты
        Считает - стоны, да стихи плетет,
        Да о венках лавровых беспрестанно
        И сонный и несонный бредит. Денег
        Ему не надобно; все для него
        Равно, богач ли он иль нищий; мне,
        Отцу, не хочет подражать, а вслед
        За Камоэнсом рвется… Вот тебе
        Твой Камоэнс, твой образец: изволь
        Им любоваться! здесь, в госпитале,
        В отрепье нищенском лежит с своими
        Он лаврами,  - седой, больной, иссохший, дряхлый,
        Безглазый, всеми брошенный, великий
        Твой человек, твой славный Лузиады
        Певец, сражавшийся перед Ораном
        И перед Цейтою. Вот полюбуйся;
        Он в доме сумасшедших, позабыт
        Людьми, и все имущество его —
        Покрытый ржавчиною меч да лютня
        Без струн… Зачем он жил? и что он нажил?
        Дон Лудвиг Камоэнс, десятый нумер,
        И все тут - так записано в реестре…
        А я, над кем так часто он, бывало,
        Смеялся, я, которого ослом,
        Телячьей головой он называл,
        Который на вес продаю изюм,
        Да виноград, да в добрые крузады
        Мараведисы превращаю, я —
        Я человек богатый, свеж, румян
        И пользуюсь всеобщим уваженьем;
        Три дома у меня, и в море пять
        Галер отправлено с моим товаром:
        За славой он пошел, я за прибытком,
        И вот мы оба здесь. Пускай его
        Мой сын увидит и потом свой выбор
        Пускай сам сделает. За тем-то я
        Сюда и взлез; пускай расскажет сыну
        Сам этот сумасброд, какому вздору
        Пожертвовал он жизнию своею…
        Он шевелится, охает, открыл
        Глаза…
        Камоэнс
        Мой сон опять был на минуту;
        То был не вечный сон, конец всему,
        Не смерть, а только призрак смерти… Кто здесь?
        Неужто человек? Здесь? Человек?
        У Камоэнса?.. Кто ты, друг? Чего
        Здесь ищешь? Ты ошибся…
        Квеведо
        Нет, синьор,
        Я вас искал, и дело мне до вас.
        Камоэнс
        Ах да, я и забыл, что я пишу
        Стихи! Вы, может быть, синьор, хотите
        Стихов на свадьбу иль на погребенье?
        Иль слов для серенады? Потрудитесь
        Порыться там в бумагах на столе —
        Там всякой всячины довольно. Я
        Беру недорого. Реаля два,
        Не боле, за пиесу.
        Квеведо
        Нет, синьор,
        Не то…
        Камоэнс
        Так, может быть, хотите вы,
        Чтоб я для вас особенные сделал
        Стихи? Нет, государь мой, я не в силах:
        Вы видите, я болен; я едва
        Таскаю ноги.
        (Встает и, опираясь на меч, переходит к креслам, в которые садится.)
        Нет ни чувств, ни мыслей;
        Что у меня найдется, тем и рад;
        Извольте взять любое из запаса.
        Квеведо
        Не за стихами я сюда пришел.
        Всмотрись в мое лицо, дон Лудвиг; разве
        Не узнаешь меня?
        Камоэнс
        Синьор, простите,
        Не узнаю.
        Квеведо
        Не может быть; ты должен
        Меня узнать.
        Камоэнс
        Не узнаю, синьор.
        Квеведо
        В Калвасе мы ходили вместе в школу.
        Камоэнс
        Мы?
        Квеведо
        Да, в Калвасе. Мы частенько там
        Друг с другом и дирались, и порядком
        Ты иногда отделывал меня.
        Подумай - вспомнишь; мы знакомы с детства.
        Камоэнс
        Синьор, прошу вас не взыскать; я стар,
        И голова моя слаба; никак
        Не вспомню, кто вы.
        Квеведо
        Боже мой, но, верно,
        Меня узнаешь ты, когда скажу,
        Что я Иозе Квеведо Кастель Бранка,
        Сын крестной матери твоей, Маркитты?
        Камоэнс
        Иозе Квеведо ты?
        Квеведо
        Да, я Иозе
        Квеведо - тот, которого, бывало,
        Ты называл телячьей головою,
        Которого так часто ты…
        Камоэнс
        Чего ж
        Ты ищешь здесь, Иозе Квеведо?
        Квеведо
        Как
        Чего? Хотелось мне тебя проведать,
        Узнать, как поживаешь. Правду молвить,
        Мне на тебя невесело смотреть.
        Ты худ, как мертвый труп. А я - гляди,
        Как раздобрел. Так все идет на свете!
        Кто на ногах - держись, чтоб не упасть.
        Идти за счастьем скользко…
        Камоэнс
        Правда, скользко.
        Квеведо
        Вот ты теперь в нечистом лазарете,
        Больной полумертвец, безглазый, нищий,
        Оставленный…
        Камоэнс
        Зачем, Иозе Квеведо,
        Считаешь ты на лбу моем морщины
        И седины на голове моей,
        Дрожащей от болезни?
        Квеведо
        Не сердися,
        Друг, я хотел сказать, что времена
        Переменяются, что вместе с ними
        Переменяемся и мы. Теперь
        Ты уж не тот красавчик, за которым
        Так в старину все женщины гонялись,
        С которым знать водила дружбу,  - ты
        Не прежний Камоэнс.
        Камоэнс
        Не прежний, правда!
        Но пусть судьбой разрушена моя
        Душа, пускай все было то обман,
        Чему я жизнь на жертву добровольно
        Принес,  - поймешь ли это ты? Моим
        Судьей быть может ли какой-нибудь
        Квеведо?
        Квеведо
        (про себя)
        Вот еще! Как горд! когда б
        Не сын, тебе я крылья бы ошиб.
        (Вслух.)
        Твои слова уж чересчур суровы;
        Другого я приема ожидал,
        От старого товарища. Но, правда,
        Ты болен, иначе меня бы встретил
        Ты дружелюбней. Нам о многом прошлом
        Друг с другом можно поболтать. Ведь детство
        Мы вместе провели; то было время
        Веселое… Ты помнишь луг за школой,
        Где мы, бывало, в мяч играли? Помнишь
        Высокий вяз… кто выше влезет? Ты
        Всегда других опережал. А наша
        Игра в охоту - кто олень, кто псарь,
        А кто собаки… то-то было любо:
        Вперед! крик, лай, визжанье, беготня…
        Что? помнишь?
        Камоэнс
        Помню.
        Квеведо
        А походы наши
        В соседний сад, и там осада яблонь,
        И возвращение домой с добычей?
        А иногда с садовником война
        И отступленье?
        Камоэнс
        Да; то было время
        Веселое! Мы были все народ
        Неугомонный.
        Квеведо
        Да, лихое, племя!
        А наш крутой пригорок, на котором
        Лежала груда камней? Он для нас
        Был крепостью; ее мы брали штурмом,
        И было много тут подбитых глаз
        И желваков…
        Камоэнс
        Вот этот мой рубец
        Остался мне на память об одном
        Из наших подвигов тогдашних…
        Квеведо
        Правду
        Сказать, не раз могла потеха стоить
        Нам дорого. Вот, например, морской
        Поход наш по реке. Мы все устали
        И воротились; ты ж один…
        Камоэнс
        Да, мне
        Казалось, что вдали передо мной
        Был новый, никогда еще никем
        Не посещенный свет; во что б ни стало
        К нему достигнуть я решился; сила
        Теченья мне препятствовала долго
        Мой замысел исполнить; наконец
        Ее я одолел и вышел гордо
        На завоеванный, желанный берег…
        О, молодость! о, годы золотые!..
        (Помолчав.)
        Дай руку мне! ты знаешь, мы с тобою
        В то время не были друзьями: ты
        Казался - но, быть может, не таков ты,
        Каким тогда казался нам… Ну, дай же
        Мне руку: в детстве ты со мной играл,
        Со мной делил веселье; а теперь
        Туманный вечер мой ты осветил
        Воспоминанием прекрасной нашей
        Зари… Я так один - хотя б ты был
        И злейший враг мой, мне тебя теперь
        Обнять от сердца должно…
        (Обнимает его.)
        Квеведо
        (помолчав)
        Ну, скажи же,
        Как жил ты, что с тобой происходило
        С тех пор, как мы расстались? Мне отец
        Велел науки кончить и покинуть
        Калвас и в Фигуэру ехать. Там
        Иная сказка началась: пришлося
        Не об игре уж думать - о работе.
        Камоэнс
        Меня судьба перевела в Коимбру,
        Святилище науки; там впервые
        Услышал я Гомера; мантуанский
        Певец меня гармонией своей
        Пленил, и прелесть красоты
        Проникла душу мне; что в ней дотоле
        Невидимо, неведомо хранилось,
        То вдруг в чудесный образ облеклось;
        Что было тьма, то стало свет, и жизнью
        Затрепетало все, что было мертвым;
        И мне во грудь предчувствие чего-то
        Невыразимого впилося…
        Квеведо
        Я,
        Признаться, до наук охотник был
        Плохой. Отец меня в сидельцы отдал
        Знакомому купцу; и должно правду
        Сказать, уж было у него чему
        Понаучиться: он считать был мастер.
        А ты?
        Камоэнс
        Промчались годы, в школе стало
        Мне тесно; я последовал влеченью
        Души - увидел Лиссабон, увидел
        Блестящий двор, и короля во славе
        Державного могущества, и пышность
        Его вельмож… Но я на это робко
        Смотрел издалека и, ослепленный
        Блистательной картиною, за призрак
        Ее считал.
        Квеведо
        Со мной случилось то же
        Точь-в-точь, когда на биржу в первый раз
        Я заглянул и там увидел горы
        Товаров…
        Камоэнс
        В это время встретил я
        Ее… О боже! как могу теперь,
        Разрушенный полумертвец, снести
        Воспоминание о том внезапном,
        Неизглаголанном преображенье
        Моей души!.. Она была прекрасна,
        Как бог в своей весне, животворящей
        И небеса и землю!
        Квеведо
        И со мной
        Случилось точно то ж. У моего
        Хозяина была одна лишь дочь,
        Наследница всему его именью;
        Именье ж накопил себе старик
        Большое; мудрено ли, что мое
        Заговорило сердце?
        Камоэнс
        (не слушая его)
        О святая
        Пора любви! Твое воспоминанье
        И здесь, в моей темнице, на краю
        Могилы, как дыхание весны,
        Мне освежило душу. Как тогда
        Все было в мире отголоском звучным
        Моей любви! каким сияньем райским
        Блистала предо мной вся жизнь с своим
        Страданием, блаженством, с настоящим,
        Прошедшим, будущим!.. О боже! боже!..
        Квеведо
        Отцу я полюбился; он доволен
        Был ловкостью моей в делах торговых
        И дочери сказал, что за меня
        Ее намерен выдать; дочь на то
        Сказала: «воля ваша», и тогда же
        Нас обручили…
        Камоэнс
        О, блажен, блажен,
        Кому любви досталася награда!..
        Мне не была назначена она.
        Нас разлучили; в монастырской келье
        Младые дни ее угасли; я
        Был увлечен потоком жизни; в буре
        Войны хотел я рыцарски погибнуть,
        Сел на коня и бился под стенами
        Марокко, был на штурме Цейты;
        Из битвы вышел я полуслепым,
        А смерть мне не далась.
        Квеведо
        Со мною было
        Не лучше. Я с женой недолго пожил:
        Бедняжка умерла родами… Сильно
        По ней я горевал… Но мне наследство
        Богатое оставила она,
        И это, наконец, кое-как стало
        Моей отрадой.
        Камоэнс
        Все переживешь
        На свете… Но забыть?.. Блажен, кто носит
        В своей душе святую память, верность
        Прекрасному минувшему! Моя
        Душа ее во глубине своей,
        Как чистую лампаду, засветила,
        И в ней она поэзией горела.
        И мне была поэзия отрадой:
        Я помню час, великий час, меня
        Всего пересоздавший. Я лежал
        С повязкой на глазах в госпитале;
        Тьма вкруг меня и тьма во мне…
        И вдруг - сказать не знаю - подошло,
        Иль нет, не подошло, а подлетело,
        Иль нет, как будто божие с небес
        Дыханье свеяло - свежо, как утро,
        И пламенно, как солнце, и отрадно,
        Как слезы, и разительно, как гром,
        И увлекательно, как звуки арфы, —
        И было то как будто и во мне
        И вне меня, и в глубь моей души
        Оно вливалось, и волшебный круг
        Меня тесней, теснее обнимал;
        И унесен я был неодолимым
        Могуществом далеко в высоту…
        Я обеспамятел; когда ж пришел
        В себя - то было первая моя
        Живая песня. С той минуты чудной
        Исчезла ночь во мне и вкруг меня;
        Я не был уж один, я не был брошен;
        Страданий чаша предо мной стояла,
        Налитая целебным питием;
        Моя душа на крыльях песнопенья
        Взлетела к богу и нашла у бога
        Утеху, свет, терпенье и замену.
        Квеведо
        Мне посчастливилось; свое богатство
        Удвоил я; потом ушестерил…
        А ты как? Что потом с тобой случилось?
        Камоэнс
        Я в той земле, где схоронил ее,
        Не мог остаться. Вслед за Гамой славный
        Путь по морям я совершил, и там,
        Под небом Индии, раздался звучно
        В честь Португалии мой голос: он
        Был повторен волнами Тайо; вдруг
        Услышала Европа имя Гамы
        И изумилась; до пределов Туле
        Достигнул гром победный Лузиады.
        Квеведо
        А много ль принесла тебе она?
        У нас носился слух…
        Камоэнс
        Мне принесла
        Гонение и ненависть она.
        Великих предков я ничтожным внукам
        Осмелился поставить в образец,
        Я карлам указал на великанов —
        И правда мне в погибель обратилась:
        И то, что я любил, меня отвергло,
        И что моей я песнию прославил,
        Тем был я посрамлен - и был, как враг,
        Я Португалией моей отринут…
        (Помолчав.)
        Я муж, и жалобы я ненавижу;
        Но всю насквозь мне душу эта рана
        Прогрызла; никогда не заживет
        Она и вечно, вечно будет рвать
        Меня, как в оный миг разорвала,
        Когда отечество так беспощадно
        От своего поэта отреклося.
        Квеведо
        Ну, не крушись; забудь о прошлом; кто
        Не ошибается в своих расчетах?
        Теперь не удалось - удастся после.
        Камоэнс
        К для меня однажды солнце счастья
        Блеснуло светлою зарей. Когда
        Король наш Себастьян взошел на трон,
        Его орлиный взор проник в мою
        Тюрьму, с меня упала цепь, и свет
        И жизнь возвращены мне были снова;
        Опять весна в груди моей увядшей
        Воскресла… но то было на минуту:
        Все погубил день битвы Алькассарской.
        Король наш пал великой мысли жертвой —
        И Португалия добычей стала
        Филиппа… Страшный день! о, для чего
        Я дожил до тебя!
        Квеведо
        Да, страшный день!
        Уж нечего сказать! И с той поры
        Все хуже нам да хуже. Бог на нас
        Прогневался. По крайней мере, ты
        Похвастать счастием не можешь.
        Камоэнс
        Солнце
        Мое навек затмилось, и печально
        Туманен вечер мой. Забыт, покинут,
        В болезни, в бедности я жду конца
        На нищенской постели лазарета.
        Один мне оставался друг - он был
        Невольник; иногда я называл
        Его в досаде черною собакой,
        Но только что со мной простилось счастье,
        Он сделался хранителем моим:
        Он мне служил, и для меня работал,
        И отдавал свою дневную плату
        На пищу мне. Когда ж болезнь меня
        К постели приковала, день и ночь
        Сидел он надо мной и утешал
        Меня отрадными словами ласки,
        И, сам больной, по улицам таскался
        За подаянием для Камоэнса.
        И наконец, свои истратив силы,
        Без жалобы, без горя, за меня
        Он умер - черная собака!.. Бог
        То видел с небеси… Покойся, друг,
        Последний друг мой на земле, в твоей
        Святой могиле! там тебе приютно,
        А на земле приюта не бывает.
        Квеведо
        (про себя)
        Теперь пора мне к делу приступить.
        (Ему.)
        Сердечный друг, тебе удел нелегкий
        Достался, нечего сказать! Ты славил
        Отечество, и чем же заплатило
        Оно тебе за славу? Нищетой.
        С надеждами пошел ты в путь, а с чем
        Пришел назад? Ровнехонько ни с чем.
        И вот теперь, при нашей поздней встрече,
        Когда твою судьбу сравню с моею,
        То, право, кажется - не осердися, —
        Что выбор мой сто раз благоразумней
        Был твоего. Вот видишь, я богат;
        По всем морям товар мой корабли
        Развозят; а бывало, на меня
        Смотрел ты свысока. Сказать же правду,
        Хоть лаврами я лба и не украсил,
        Но, кажется, что на вес мой барыш
        Тяжеле твоего…
        Камоэнс
        Ты в барышах —
        Не спорю. Но на свете много есть
        Вещей возвышенных, не подлежащих
        Ни мере, ни расчетам торгаша.
        Лишь выгодой определять он может
        Достоинство; заметь же это, друг:
        Лавровый лист скупать ты на вес можешь,
        Но о венках лавровых не заботься.
        Квеведо
        (про себя)
        Уж не смеется ль он над нашим званьем?..
        Постой, уж попадись ко мне ты в руки,
        Я отплачу тебе порядком.
        (Ему.)
        Ты
        Обиделся, я вижу; а в тебе
        Я искренно участье принимаю.
        Да я и с просьбою пришел; послушай,
        Оставь ты лазарет свой, сделай дружбу,
        Переселись ко мне; мой дом просторен;
        Чужим найдется много места в нем,
        Не только что друзьям. Ну, Камоэнс,
        Не откажи мне; перейди в мой дом;
        Ты у меня свободно отдохнешь
        От прошлых бед, и мой избыток
        Охотно я с тобою разделю…
        Не слышишь,  - что ли, Камоэнс?
        Камоэнс
        Что? что
        Ты говоришь? Меня к себе, в свой дом
        Зовешь?
        Квеведо
        Да, да! К себе, в свой дом, тебя
        Зову. Согласен ли?
        Камоэнс
        Жить у тебя?
        Но, может быть, ты думаешь, Квеведо…
        Нет, нет! твое намеренье, я в этом
        Уверен, доброе - благодарю;
        Но мне и здесь покойно: я доволен;
        Нет нужды мне тебя теснить; да в этом
        И радости не будет никакой:
        О радостях давно мне и во сне
        Не грезится.
        Квеведо
        Меня ты потеснишь?
        Помилуй, что за мысль! Ты мне, напротив,
        Полезен можешь быть; я от тебя
        Жду помощи великой.
        Камоэнс
        От меня?
        Ждешь помощи? И я могу тебе
        Полезен быть? я? я? мечтатель жалкий,
        Который никому и ни на что
        Не нужен был на свете и себя
        Лишь только погубить умел? Квеведо,
        Не шутишь ли?
        Квеведо
        Какая шутка! Сам
        Ты рассуди; дал бог мне сына - ну,
        Уж нечего сказать, таких немного,
        Каков мой Васко; он до этих пор
        Был радостью моей, и я им хвастал
        И уж заране веселил себя
        Надеждою, что он мое богатство,
        Которому всему один наследник,
        Удвоит, мне, как должно, подражая, —
        Ан нет, иначе вышло на поверку:
        Отцовским званьем он пренебрегает,
        В проклятые зарылся пергаменты,
        Ударился в стихи, в поэты метит.
        Камоэнс
        Безумство! жалкий бред!
        Квеведо
        Я то же сам
        Ему пою; да он не верит, Музы —
        Ему отец, и мать, и все земное
        Его богатство.
        Камоэнс
        Так мечтают все
        Они, но то обман…
        Квеведо
        Напрасно я
        Увещевал его: он слов моих
        И понимать не хочет. Видишь ли теперь,
        Как много мне ты можешь быть полезен,
        Дружище? Укажи ему на твой
        Пример, пускай узнает он, как ты,
        Его достойный образец, был щедро
        От света награжден; пусть Камоэнса
        Увидит он в госпитале, больного,
        В презренье, в нищете, быть может…
        Камоэнс
        Так
        Пускай меня увидит он! Пришли
        Его сюда; я вылечу его
        От гибельной мечты. Слепец! безумец!
        Ненужною доселе жизнь свою
        Я почитал; теперь мне все понятно:
        Им пугалом должна служить она!
        Квеведо
        Так ты его остережешь? спасешь?
        Камоэнс
        Остерегу, спасу… Пришли его
        Сюда…
        Квеведо
        Он недалёко; крылья имя
        Твое придаст ему; через минуту
        Он будет здесь; и вместе с ним в мой дом
        Пожалует желанный гость - не правда ль?
        Ты будешь, друг?
        Камоэнс
        Увидим.
        Квеведо
        Ну, прости же,
        Любезный.
        (Про себя.)
        Слава богу! все как должно
        Улажено. Лишь только б сына он
        На путь наставил… сам же… что за дело
        Мне до него!.. Пускай в госпитале
        Околевает.
        (Уходит.)
        III
        
        Камоэнс
        (один)
        Я устал; все силы
        Мои истощены; и жар и холод
        Я чувствую; в глазах моих темнеет;
        Уж не она ль? Не смерть ли, званый друг,
        Ко мне подходит?..
        (Помолчав.)
        Всех я схоронил;
        Все, что любил я, что меня любило,
        Давно во гробе… Я стою один
        Перед своей могилою, один…
        И не протянет мне никто руки,
        Чтобы помочь в нее сойти; свалюся
        Туда, как чумный труп, рукой наемной
        Толкнутый в общий гроб. Счастлив стократно
        Простой поселянин! Трудом прилежным
        Довольный, скромный, замыслов высоких
        Не ведая, своей тропинкой он
        Идет; когда же смертный час его
        Наступит, он, в кругу своих, близ доброй
        Жены, участницы всего, что было
        И горького и радостного в жизни,
        Среди детей, воспитанных с любовью,
        Смиренно, тихо, ясно умирает;
        И всеми он любим, и, с ним прощаясь,
        Все плачут, и глаза ему родная
        Рука при смерти зажимает. Я же?..
        О, как меня все обмануло! Я
        Жил одинок и одинок умру…
        Сокровищем она казалась мне
        В тот час, когда нас буря окружала,
        Когда корабль наш об утес в щепы
        Расшибся,  - да, сокровищем тогда
        Она, мое созданье, Лузиада,
        Казалась мне! и в море с Лузиадой
        Я кинулся, и отдал на пожранье
        Волнам все, все, и с гордым торжеством
        На берег нищим вышел… спасена
        Была мое созданье, Лузиада!
        Час роковой! погибельная песнь!
        Погибельный венец, мне данный славой!
        Для них от мирного, земного счастья
        Отрекся я - и что ж от них осталось?
        Разуверение во всем, что прежде
        Я почитал высоким и прекрасным…
        (Помолчав.)
        Мне холодно, и дрожь в моих костях:
        Последняя минута Камоэнса —
        И никого, чтоб вздох его принять!
        В прошедшем ночь, в грядущем ночь; расстроен,
        Разрушен гений; мужество и вера
        Потрясены, и вся земная слава
        Лежит в пыли… Что жизнь моя была?
        Безумство, бешенство… он справедливо
        Сказал: барыш мечтателя - мечта.
        IV
        КАМОЭНСи ВАСКО КВЕВЕДО.
        
        Васко
        Здесь, сказано, могу его найти…
        Ах, вот он!.. это он!.. таким видал я
        Его во сне… но только бодрым, смелым,
        И молнии в глазах, и голова,
        Поднятая торжественно и гордо…
        Что нужды! Это он… Хотя и стар
        И хил, но на лице его печать
        Его великой песни.
        Камоэнс
        Кто тут?
        Васко
        Васко
        Квеведо, сын знакомца твоего,
        Иозе Квеведо…
        Камоэнс
        Ты?
        Васко
        Отец меня
        Прислал сюда, дон Лудвиг, пригласить
        Тебя в наш дом переселиться; там
        Найдешь достойное тебя жилище
        И дружбу… но не рано ль я пришел?
        Камоэнс
        Когда б промедлил час, пришел бы поздно.
        Приближься, посмотри: уж надо мной
        Летает ангел смерти; для меня
        Все миновалось; но прими совет
        От умирающего Камоэнса
        И сохрани его на пользу жизни…
        Васко
        Ты умираешь?.. нет, не может быть,
        Чтоб умер Камоэнс!
        Камоэнс
        Минуты, друг,
        Нам дороги; послушай, сын мой, ты,
        Я слышал от отца, служенью муз
        Жизнь посвятить свою желаешь… правду ль
        Сказал он?
        Васко
        Правду, я клянуся богом!
        Камоэнс
        Одумайся; то выбор роковой;
        Ты молод, и твоя душа, земного
        Еще не ведая, стремится к небу,
        И ты свое стремление зовешь
        Любовию к поэзии, от неба
        Исшедшей, как твоя душа. Но знай,
        Любовь еще не сила; постигать
        Не есть еще творить; а увлекаться
        Стремлением к великому еще
        Не есть великого достигнуть.
        Васко
        Знаю.
        Камоэнс
        Так загляни ж во глубину своей
        Души, и что ее бы ни влекло —
        Самонадеянность, иль просто детский
        Позыв на подражанье, иль тревога
        Кипучей младости, иль раздраженье
        Излишне напряженных нерв - себя,
        Мой друг, не ослепляй. Другие все
        Искусства нам возможно приобресть
        Наукою; поэта же творит —
        Святейшее оставив про себя —
        Природа; гении родятся сами;
        Нисходит прямо с неба то, что к небу
        Возносит нас.
        Васко
        Того, что происходит
        Теперь во мне и что я сам такое,
        Я изъяснить словами не могу.
        Но выслушай мою простую повесть:
        Ребенком тихим, книги лишь одни
        Любя, я вырос, преданный мечтанью.
        Мой взор был обращен во внутрь моей
        Души; я внешнего не замечал;
        Уединение имело голос,
        Понятный для меня; и прелесть лунных
        Ночей меня стремила в область тайны.
        На путь отца смотрел я с отвращеньем;
        Меня влекло неведомо к чему…
        Вдруг раздалась чудесно Лузиада —
        И стало все во мне светло и ясно;
        Сомненье кончилось, и выбирать
        Уж нужды не было… за них, за ним!
        В моей душе гремело и пылало;
        И каждое биенье сердца мне
        Твердило то ж: за ним! за ним!.. И власть,
        Влекущая меня, неодолима.
        Теперь реши, поэт ли я иль нет?
        Камоэнс
        Свидетель бог! твои глаза блестят,
        Как у поэта; но послушай, друг,
        Хотя б их блеск и правду говорил,
        Остановись, не покидай смиренной
        Тропы, протянутой перед тобою;
        Судьба тебе добра желает; мне
        Поверь, я дорогой купил ценой
        Признание, что счастие земное
        Не на пути поэта.
        Васко
        Дай его
        Мне заслужить - и пусть оно погибнет!
        Камоэнс
        Слепец! тебя зовет надежда славы.
        Но что она? и в чем ее награды?
        Кто раздает их? и кому они
        Даются? и не все ль ее дары
        Обруганы завидующей злобой?
        За них ли жизнь на жертву отдавать?
        Лишь у гробов, которым уж никто
        Завидовать не станет, иногда
        Садит она свой лавр, дабы он цвел
        Над тлением, которое когда-то
        Здесь человеком было и страдало,
        Нося торжественно на голове
        Под лаврами пронзительные терны.
        Но для того, кто в гробе спит, навеки
        Бесчувственный для здешних благ и бед.
        Не все ль равно - полынь ли над костями
        Его растет, иль лавр… Не вся ль тут слава?
        Васко
        Я молод, но уж мне видать случалось,
        Как незаслуженно ее венец
        Бесстыдная ничтожность похищала,
        Ругаяся над скромно-молчаливым
        Достоинством? Но для меня не счастье,
        Не золото - скажу ли?  - и не слава
        Приманчивы…
        Камоэнс
        Не счастье и не слава?
        Чего же ищешь ты?
        Васко
        О, долго, долго
        Хранил я про себя святую тайну!
        Но посвященному, о Камоэнс,
        Тебе я двери отворю в мое
        Святилище, где я досель один
        Доступному мне божеству молился.
        Нет, нет! не счастия, не славы здесь
        Ищу я: быть хочу крылом могучим,
        Подъемлющим родные мне сердца
        На высоту, зарей, победу дня
        Предвозвещающей, великих дум
        Воспламенителем, глаголом правды,
        Лекарством душ, безверием крушимых,
        И сторожем нетленной той завесы,
        Которою пред нами горний мир
        Задернут, чтоб порой для смертных глаз
        Ее приподымать и святость жизни
        Являть во всей ее красе небесной —
        Вот долг поэта, вот мое призванье!
        Камоэнс
        О молодость на крыльях серафимских!
        Как мало ход житейского тебе
        Понятен! возносить на небеса
        Свинцовые их души, их слепые
        Глаза воспламенять, глухонемых
        Пленять гармонией!..
        Васко
        Что мне до них,
        Бесчувственных жильцов земли иль дерзких
        Губителей всего святого! Мне
        Они чужие. Для чего творец
        Такой им жалкий жребий избрал, это
        Известно одному ему; он благ
        И справедлив; обителей есть много
        В дому отца - всем будет воздаянье.
        Но для чего сюда он их послал, —
        О, это мне понятно. Здесь без них
        Была ли бы для душ, покорных богу,
        Возможна та святая брань, в которой
        Мы на земле для неба созреваем?
        Мы не за тем ли здесь, чтобы средь тяжких
        Скорбей, гонений, видя торжество
        Порока, силу зла и слыша хохот
        Бесстыдного разврата иль насмешку
        Безверия, из этой бездны вынесть
        В душе неоскверненной веру в бога?..
        О Камоэнс! Поэзия небесной
        Религии сестра земная; светлый
        Маяк, самим создателем зажженный,
        Чтоб мы во тьме житейских бурь не сбилась
        С пути. Поэт, на пламени его
        Свой факел зажигай! Твои все братья
        С тобою заодно засветят каждый
        Хранительный свой огнь, и будут здесь
        Они во всех странах и временах
        Для всех племен звездами путевыми;
        При блеске их, что б труженик земной
        Ни испытал,  - душой он не падет,
        И вера в лучшее в нем не погибнет,
        О Камоэнс! о, верь моим словам!
        Еще во мне того, что в этот миг
        Я чувствую, ни разу не бывало;
        Бог языком младенческим моим
        С тобою говорит: ты совершил
        Свое святое назначенье, ты
        Свой пламенник зажег неугасимо;
        Мне в душу он проник, как божий луч;
        И скольких он других согрел, утешил!
        И пусть разрушено земное счастье,
        Обмануты ласкавшие надежды
        И чистые обруганы мечты…
        Об них ли сетовать? Таков удел
        Всего, всего прекрасного земного!
        Но не умрет живая песнь твоя;
        Во всех веках и поколеньях будут
        Ей отвечать возвышенные души.
        Ты жил и будешь жить для всех времен!
        Прямой поэт, твое бессмертно слово!
        Камоэнс
        Его глаза сверкают, щеки рдеют;
        Пророчески со мной он говорит;
        От слов его вся внутренность моя
        Трепещет; не самим ли богом прислан
        Ко мне младенец этот?.. Ты, мой сын,
        Лишь о грядущем мыслишь - оглянись
        На настоящее и на меня,
        Певца твоей великой Лузиады.
        Смотри, как я, в нечистом лазарете,
        Отечеством презренный и забытый
        Людьми, кончаю жизнь на том одре,
        Где за два дня издох в цепях безумный.
        Таков в своих наградах свет: страшись
        Моей стези; беги надежд поэта!
        Васко
        Бежать твоих надежд, твоей стези
        Страшиться?.. Нет, бросаюсь на колени
        Перед твоей страдальческой постелью,
        На коей ты, как мученик смиренный,
        Зришь небеса отверзтые, где ждет
        Тебя твой бог, тебя не обманувший.
        Благодарю тебя, о Камоэнс,
        За все, чем был ты для моей души!
        И здесь со мной тебя благодарят
        Все современники и всех времен
        Грядущих верные друзья святыни,
        Поклонники великого, твои
        По чувству братья. Пусть людская злоба,
        Презрение, насмешка, нищета
        Достоинству в награду достаются —
        Прекрасней лавра, мученик, твой терн!
        И умереть в темнице лазарета
        Верх славы… О судьба! дай в жизни мне
        Быть Камоэнсом! дай, как он, быть светом
        Отечества и века моего
        Величием!  - и все земные блага
        Тебя я отдаю на жертву!
        Камоэнс
        О!
        Клянусь моей последнею минутой,
        И всей моей блаженно-скорбной жизнью,
        И всем святым, что я в душе хранил,
        И всеми чистыми ее мечтами
        Клянуся, ты назначен быть поэтом.
        Не своелюбие, не тщетный призрак
        Тебя влекут - тебя зовет сам бог;
        К великому стремишься ты смиренно,
        И ты дойдешь к нему - ты сердцем чист.
        Васко
        Дойду?.. О Камоэнс! ты ль это мне
        Пророчишь?.. Повтори ж мне, буду ль я
        Поэтом?
        Камоэнс
        Ты поэт! имей к себе
        Доверенность, об этом часе помни;
        И если некогда захочет взять
        Судьба свое и путь твой омрачится —
        Подумай, что своим эфирным словом
        Ты с Камоэнсовых очей туман
        Печали свеял, что в последний час,
        Обезнадеженный сомненьем, он
        Твоей душой был вдохновлен, и снова
        На пламени твоем свой прежний пламень
        Зажег - и жизнь прославил, умирая.
        О, помни, друг, об этом часе, помни
        О той руке, уж смертью охлажденной,
        Которая на звание поэта
        Теперь тебя благословляет. Жизнь
        Зовет па битву! с богом! воссияй
        Прекрасным днем, денница молодая!
        А Камоэнсово уж солнце село,
        И смерть над ним покров свой расстилает…
        Васко
        Ты не умрешь. На имени твоем
        Покоится бессмертье.
        Камоэнс
        Так, оно
        На нем покоится. Его призыв
        Я чувствую: я был поэт вполне.
        Неправедно роптал я на страданье;
        Мне в душу бог вложил его - он прав;
        Страданием душа поэта зреет,
        Страдание - святая благодать…
        И здесь любил я истину святую,
        И голос мой был голосом ее;
        И не развеется, как прах ничтожный,
        Жизнь вдохновенная моя; бессмертны
        Мои мечты; их семена живые
        Не пропадут на жатве поколений.
        Пред господа могу предстать я смело.
        Васко
        Что, что с тобой?..
        В эту минуту совершается видение: над головою Камоэнса является дух в образе молодой девы, увенчанной лаврами, с сияющим крестом на груди. За нею яркий свет.
        
        Камоэнс
        Оставь меня, мой сын!
        Я чувствую, великий час мой близко…
        Мой дух опять живой - исполнен силы;
        Меня зовет знакомый сердцу глас;
        Передо мной исчезла тьма могилы,
        И в небесах моих опять зажглась
        Моя звезда, мой путеводец милый!..
        О! ты ль? тебя ль час смертный мне отдал,
        Моя любовь, мой светлый идеал?
        Тебя, на рубеже земли и неба, снова
        Преображенную я вижу пред собой;
        Что здесь прекрасного, великого, святого
        Я вдохновенною угадывал мечтой,
        Невыразимое для мысли и для слова,
        То все в мой смертный час прияло образ твой
        И, с миром к моему приникнув изголовью,
        Мне стало верою, надеждой и любовью.
        Так, ты поэзия: тебя я узнаю;
        У гроба я постиг твое знаменованье.
        Благословляю жизнь тревожную мою!
        Благословенно будь души моей страданье!
        Смерть! смерть, великий дух! я слышу весть
        твою;
        Меня всего твое проникнуло сиянье!
        (Подает руку Васку, который падает на колени.)
        Мой сын, мой сын, будь тверд, душою
        не дремли!
        Поэзия есть бог в святых мечтах земли.
        (Умирает.)
        АГАСФЕР СТРАНСТВУЮЩИЙ ЖИД

        
        
        Он нес свой крест тяжелый на Голгофу;
        Он, всемогущий, вседержитель, был
        Как человек измучен; пот и кровь
        По бледному его лицу бежали;
        Под бременем своим он часто падал,
        Вставал с усилием, переводил
        Дыхание, потом, шагов немного
        Переступив, под ношей снова падал,
        И наконец, с померкшими от мук
        Очами, он хотел остановиться
        У Агасферовых дверей, дабы,
        К ним прислонившись, перевесть на миг
        Дыханье. Агасфер стоял тогда
        В дверях. Его он оттолкнул от них
        Безжалостно. С глубоким состраданьем
        К несчастному, столь чуждому любви,
        И сетуя о том, что должен был
        Над ним изречь как бог свой приговор,
        Он поднял скорбный взгляд на Агасфера
        И тихо произнес: «Ты будешь жить,
        Пока я не приду»,  - и удалился.
        И наконец он пал под ношею совсем
        Без силы. Крест тогда был возложен
        На плечи Симона из Киринеи.
        И скоро он исчез вдали, и вся толпа
        Исчезла вслед за ним;