Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Психология / Алёхин Анатолий: " Философия Психологии Новая Методология " - читать онлайн

Сохранить .
Философия психологии. Новая методология Андрей Владимирович Курпатов
        Анатолий Николаевич Алёхин
        Монография посвящена методологии открытых систем, основанной на несодержательных принципах. В книге рассмотрены религиозная, философская и научная мировоззренческие системы, а также проведен методологический анализ развития психологического знания. Авторы дают свое определение существующей методологической ситуации, после чего представляют пути выхода из кризиса. Новая методология открытых систем - психософия - это эффективный инструмент работы со знанием.
        Второе издание.
        Андрей Курпатов в соавторстве с А.Н. Алехиным
        Философия психологии. Новая методология
        Предисловие
        Очень странное чувство испытываешь, когда возвращаешься к своим текстам десятилетней давности. Оттого, что эти тексты были написаны тобой в двадцать лет, а сейчас тебе, соответственно, тридцать, ощущение странности, какой-то, быть может, даже неловкости только усиливается.
        В этой книге - с этого она начинается - речь идет о «способах думать», о том, как принципиально, сущностно менялось мировоззрение всего человечества от момента своего зарождения до наших дней. О том, что эти изменения происходили этапами, но при этом оставались незамеченными; мы так устроены, что заметить подобные перемены в себе действительно крайне сложно, а увидеть прошедшее «прежними глазами» и вовсе никак невозможно.
        И вот ты сам возвращаешься к себе прежнему, десятилетней давности, и с ужасом понимаешь, что это не твой текст. «Не твой» в том смысле, что ты - нынешний так не думаешь, и он абсолютно твой - если ты остался там, в своем прошлом, двадцатилетним. Ты думаешь о том же, ты думаешь, если можно так выразиться, те же самые мысли, но по-другому. Исторический опыт всего человечества и опыт твоего личного, какого-то жалкого десятилетия…
        Универсальность правил, доказанная личным психологическим опытом, - на этом, собственно, и стоит вся новая методология. Она ищет универсальные правила, правила, по которым в принципе живет все знание, но при этом она в значительной степени, если не сказать - главным образом, опирается на личный опыт, на индивидуальное знание. Это может казаться странным, критически ненаучным, недостоверным, бездоказательным и так далее и тому подобное. Но факт остается фактом - вон там человечество с его развитием отношений со знанием, а вот тут - ты, с твоим собственным принципиальным изменением прежнего видения жизни. Ведь речь идет об универсальных правилах, которые, раз они такие - универсальные, - должны работать всегда и везде, а значит, и в тебе, в твоей жизни и в твоих личных отношениях со знанием. И они работают. Работают.
        Если бы меня еще месяц назад, до того как я сел за редактуру прежнего текста книги, спросили - о чем она? - то я бы, верно, ответил так: «Это книга, написанная как размышление над „вечными темами“ философии, но не с точки зрения философа, а с точки зрения психолога. Отсюда и название - „психософия“. Для психолога самое важное - это некая объективизация того, с чем он имеет дело, а дело он имеет с материей неосязаемой, неконкретной и трудно структурируемой. Но практика требует определенности, и поиски увенчались успехом. Получилось сформулировать принципы, которые позволяют подойти к „психической материи“ достаточно корректно с методологической точки зрения, а главное - по-деловому, с эффектом и с практическим выходом. Поскольку же инструментарий сразу подыскивался а) универсальный, б) для работы с открытыми системами, - то и выходит, что знание это, полученное в области психологии, вполне может быть основанием для работы с другими открытыми системами. Соответственно, полученный результат - новая методология для открытых систем, в чем давно уже нуждается наука».
        Когда же я принялся редактировать текст, то понял, что книга совсем не об этом. Во-первых, их не одна (или одна с половиной, как мне раньше казалось), а три. Во-вторых, хотя она и написана как «размышление», автор размышляет только в целях аргументации материала, в действительности же это - вполне строгая, выверенная, где-то даже жесткая методологическая система. В-третьих, тут нет ни «философских вопросов», ни «вечных тем», тут предложение совершенно по-другому взглянуть на феномен знания - не в привычном для нас противопоставлении познающего и познаваемого, а с точки зрения самой природы знания. Наконец, автор не просто допускает возможность строить систему, исходя из человека, помещая его в центр мироздания, определяя его как высшую и суверенную ценность… Не просто. Он так думает, и строит, и помещает, и определяет.
        Странное, парадоксальное чувство. Какая точка зрения верна - меня-прежнего или меня-нынешнего, - сказать невозможно. Читатель, впрочем, получит собственное представление от прочитанного, по-своему прочтет и поймет. Но, так или иначе, некий новый способ мышления заявлен, описанные методы, что проверено прошедшими десятью годами, работают и дают очень неплохие результаты, причем как при смене предмета исследования, так и при изменении идеологической парадигмы. Иными словами, принципы новой методологии позволяют конструировать знание как таковое, что, надо полагать, является наиважнейшим фактором всякого научного прогресса. В чем, в чем, а в информации недостатка мы теперь не испытываем, скорее напротив. Методологическая же проблема не в том, чтобы получить новые знания, а в том, чтобы структурировать те, которые уже есть в наличии. Структурировать, разложить по полочкам и оживить. Знание должно работать, оно должно быть полезным, его священный долг - служить человеку. И мне кажется, что психософия с этой задачей справляется.
        Изначально, как я уже говорил, это была одна книга, точнее - одна с половиной. Первая называлась «Философия психологии. Начало психософии. Теоретические основы науки о душе человека», вторая так и не успела получить своего названия; речь в ней шла о сущности психотерапевтического процесса. Впоследствии, в 2002 году, то есть спустя семь лет после создания книги, мы получили возможность ее издать (первое издание произошло тремя годами раньше, книга была выпущена символическим тиражом). При подготовке второго издания полностью была переработана та часть книги, которая посвящалась «личности» (структура личности, процессы ее формирования и развития, феномен психотерапевтического сопровождения процесса развития личности). В этом, измененном варианте книга получила название «Психософия: методология, развитие личности и психотерапия». И уже тогда было понятно, что методологическая часть книги и психологическая, хоть они и дополняют друг друга (как могут и должны дополнять друг друга теория и практика), созрели для того, чтобы стать отдельными работами. Теперь же стало очевидно, что на самом деле этих
самостоятельных частей, то есть книг - три. Одна посвящена именно методологии, методологии открытых систем, другая - личности, процессам ее формирования и развития, третья - феномену индивидуальных отношений. Все они выйдут теперь отдельными изданиями - «Философия психологии. Новая методология», «Развитие личности. Психология и психотерапия», «Индивидуальные отношения. Теория и практика эмпатии».
        Книга «Философия психологии. Новая методология» - первая в этом списке. В новой редакции прежних текстов произведены самые незначительные изменения - текст «причесан», по возможности разъяснены некоторые путаные места. Неизменным остался и сносочный материал, поскольку дополнительные ссылки на литературу, появившуюся после 1995 года, сделали бы не совсем корректным ход авторского изложения. Мысли рождаются в том интеллектуальном и информационном пространстве, в котором они рождаются, можно сказать, связаны с ним своей пуповиной, и внесение каких бы то ни было уточнений и дополнений может травмировать текст да и сами мысли. Кроме того, надо сказать, что серьезной редакции тоже не производилось, хотя желание сделать ее было сильным. Но полноценная редакция этого текста превратилась бы в совершенно новую книгу - и содержательно, и структурно, что, наверное, было бы неправильно. А главное - вряд ли получилось бы хорошо, потому что думать по-другому - это не просто думать иначе, но еще и испытывать другой интерес. Соответственно, мы имеем ту, «старую» книгу, но чуть более аккуратную и более цельную.
        В заключение мне бы хотелось поблагодарить своего соавтора - доктора медицинских наук профессора Анатолия Николаевича Алехина. В тот момент, когда зарождалась эта работа, он был моим научным руководителем, впоследствии мы стали коллегами, соавторами и друзьями. Только наши взаимные обсуждения, дискуссии сделали эту книгу возможной. Ее первый текст рождался в настоящем сократическом диалоге - мы обсуждали, спорили, изучали, проверяли свои гипотезы. Способ мышления, предложенный Георгием Петровичем Щедровицким, у которого Анатолий Николаевич имел счастье учиться, был использован нами в практическом применении и на все сто процентов. К сожалению, все реже случаются в науке такие споры и обсуждения. К сожалению…
        Я благодарен Анатолию Николаевичу не только как соавтору, но и прежде всего как учителю, именно он показал мне, что значит смотреть на психологию с пытливым любопытством и настоящей исследовательской строгостью, то есть за самое важное - за науку быть ученым. Мы оба, в свою очередь, учились и работали под началом доктора медицинских наук профессора Олега Николаевича Кузнецова. Олег Николаевич был для нас примером научной смелости, открытости, увлеченности делом и воплощением внутренней свободы в отношении к «священной корове» под названием «наука» - в общем, всех тех качеств, без которых, как нам представляется, в науке делать нечего. Он, как и Лев Маркович Веккер, оценил эту работу очень высоко, за что мы им со своей стороны искренне благодарны. Впрочем, когда слышишь подобные оценки из уст таких ученых, кажется, что ты просто не можешь быть этого достоин.
        И в довершение этого небольшого предисловия хочется высказать слова благодарности читателям, обратившим внимание на нашу с Анатолием Николаевичем книгу. Очень хочется думать, что она покажется вам интересной и даже полезной. Не секрет, что методологический остов науки давно нуждается в капитальном ремонте, но даже дискуссия на эту тему пока толком так и не открыта. Если же все мы так и продолжим ждать, откладывая на потом серьезный разговор о методологических принципах организации знания, то последствия этого пассивного бездействия предсказать трудно, точнее - страшно и потому не хочется. Возможно, данная работа придаст некоторый импульс этой давно назревшей дискуссии. Авторы со своей стороны очень на это надеются.
        Андрей Курпатов
        Вместо введения. Вопросы и ответы
        Ведь если даже истина вообще доступна человеческому пониманию, она, несомненно, должна скрываться в очень большой и туманной глубине; инадеяться на то, что мы достигнем ее без всяких стараний, тогда как величайшим гениям это не удавалось с помощью крайних усилий, было бы, признаться, порядочным тщеславием и самонадеянностью. Философия, которую я собираюсь излагать, не претендует на подобное преимущество, и будь она слишком легкой и очевидной, я бы счел это сильным доводом против нее. Давид Юм
        1.Зачем нужна новая методология?
        Современная наука развивается по принципу дивергенции, с каждым днем растет количество новых отраслей знания, вопросы узкой специализации входят в моду во всех областях как собственно науки, так и практической деятельности. Разумеется, такой подход эффективен, особенно в условиях существующего информационного изобилия и исключительного многообразия потребностей рынка. Однако есть два «но».
        Во-первых, тенденция к «узкой специализации» появилась, что называется, не от хорошей жизни. Человек просто физически не способен усвоить все знания относительно той системы, с которой ему приходится работать (будь то человек, атом или Вселенная). А об эффективном управлении этим знанием, о его полноценном использовании и вовсе можно забыть. Именно по этой причине возникают огромные сложности, нелепые казусы, а зачастую и крайне нежелательные, подчас трагические последствия.
        Так, например, в медицине все чаще встречаются такие ситуации, когда узкий специалист допускает врачебную ошибку по той причине, что обратил внимание лишь на ту «часть» человека и патологических проявлений, которые соответствуют его «зоне» узкой специализации. Какой может быть цена врачебной ошибки? Этого, вероятно, объяснять не нужно.
        Здесь же нелишним будет отметить увеличивающуюся степень поверхностности современного высшего образования. Ведь неустанное увеличение объема усвояемого студентами материала неизбежно влечет за собой снижение качества понимания сути изучаемых явлений.
        Кроме того, узкая специализация - это способ подготовки «работников», но не ученых. И мы переходим ко второму «но».
        Во-вторых, эмпирический материал в каждой отдельной научной отрасли в настоящее время настолько обширен и многогранен, что увидеть в этом бесконечном множестве разрозненных фактов нечто новое - новую мысль или идею - практически невозможно. Иными словами, мы наблюдаем ситуацию, при которой наука фактически лишается своей перспективы. Современная наука поясняет и дополняет саму себя, словно ходит по кругу. Причем центростремительные силы этого вращения опасно преобладают над центробежными. Мы словно бы вечно возвращаемся к одному и тому же, а подлинного расширения знания (не информации, а именно знания) не происходит.
        К этому же нужно прибавить и те терминологические конфузы, которые постоянно преследуют современных исследователей. Они все чаще называют разными именами одни и те же феномены, а в результате не могут интегрировать свои данные в единые теоретические схемы. При этом еще возникает иллюзия, что мы знаем много, все больше и больше, а на поверку оказывается - мы говорим об одном и том же, но разными словами. Хороший пример тому - психология и психотерапия. Давайте задумаемся: мы имеем одного человека и - более тысячи школ и направлений, описывающих его психическую деятельность! Как это возможно? Только по одной причине - из-за терминологической путаницы. Материала на все лады и вкусы - океан, а эффекта - пшик. Что уж говорить в таком случае о междисциплинарных дискуссиях!
        Вот почему именно сейчас наука нуждается в новой методологической модели, по сути - новом гносеологическом остове, который, с одной стороны, позволит «расширить» возможности «узкого специалиста», а с другой стороны - даст возможность интегрировать знания науки в целостную, непротиворечивую систему, преодолев терминологические и не только терминологические внутри - и междисциплинарные препоны.
        Именно такой подход и пытается реализовать новая методология (психософия).
        2.Что такое психософия?
        Психософия - это новая методология, которая основана не на результатах работы психического аппарата человека, то есть не на каких-то положениях, обеспеченных психологическим опытом, но на самом феномене этой работы; воснове ее - сущность самого психологического опыта. При этом, когда речь идет о психологическом опыте, нужно думать не о переживаниях человека, а о том, что весь мир, явленный ему, и есть этот его, человека, психологический опыт. Ничем, кроме психологического опыта, мы не располагаем и располагать не можем.
        Психософия рассматривает психологический опыт человека целостно. То есть не человека, изъятого из мира, оторванного от фактического его существования, помещенного в абстрактную идеальную пробирку, стерильную лабораторию (пусть и существующую лишь в голове исследователя), а человека в его непосредственной, живой взаимосвязи с миром. Психософия, таким образом, не является каким-то частным знанием, освещающим какую-то отдельно взятую часть мира, но создает универсальную базу для целостного знания о человеке и его знании о мире.
        Мир рассматривается психософией как, условно говоря, «сделанный» и «делаемый» человеком. Поскольку мир дан нам лишь через психический опыт - «невооруженный глаз» и «глаз вооруженный», воспринимаемое и мыслимое, - то думать о нем - о мире - иначе, отставив человека с его психическим аппаратом в сторону, было бы во всех смыслах неправильно. Думать же о человеке, «отрезая» от него действительность, им же перманентно созидаемую, и вовсе безумие.
        В этом правиле - нет мира без человека и человека без мира - и заключается особенность психософического подхода.
        Новая методология, созданная психософией, по сути - методология открытых систем. Она описывает открытые системы и за счет гибкости, несодержательности своих конструкций готова воспринять любой новый, «неожиданный» факт, не обрушившись под его «натиском». Последнее - то есть счастливое обретение фактов, противоречащих основным положениям той или иной теории, - как известно, регулярно травмирует как точные, так и гуманитарные науки. Новая методология устроена так, что подобные кризисы и картезианские перевороты в ней попросту невозможны - логика структуры научного знания другая.
        С другой стороны, знание должно, просто обязано быть технологичным, иначе оно бесполезно. Однако технологичность может быть только естественной, в противном случае эта технологичность - иллюзорна. Как изучение физиологии органов на умерщвленном предварительно «препарате». Система - это нечто большее, нежели простая сумма ее частей, а значит, если она действительно «живая», а не искусственный муляж, она должна «рождать» новое. В этом-то и состоит действительная технологичность научного знания: не описывать систему, а видеть ее в развитии.
        Поскольку же нам не дано другого познания, кроме психологического опыта, то есть мы всегда имеем дело с результатами работы психического аппарата, следовательно, познание этого психического аппарата в целом и позволяет обеспечить достоверность познания. Психософия, обеспечивая последовательность анализа, дает нам непретенционный взгляд на действительность, которая представляется теперь не какой-то не зависимой от нас «объективностью» (относительно которой всегда будет непонятно - доступна она для познания или нет), а реальностью, которую человек способен познавать, но несколько по-иному, в сравнении, например, с растением, клеткой или квантом.
        Всем этим позициям психософия находит философское и методологическое обоснование, что переводит последние из бессмысленных игр пространными и умозрительными конструкциями в сферу научного знания, а это, в свою очередь, позволяет формировать новые позиции, уточнять прежние и, таким образом, развивать искомое психософией научное знание.
        Наконец, как бы нас это ни смущало и ни печалило, факт остается фактом: никто не создаст модели для познания некой системы «изнутри» лучше, чем она сама, и никто не знает систему лучше ее самой (был бы только у нее инструмент для освоения этих знаний). А поэтому странно настаивать на объективности «внешнего наблюдателя». Мы или помещаем человека в мир, а мир в человека, что дает нам все шансы на продуктивность нашей познавательной деятельности, или встаем в сторонке и наблюдаем - пассивно и бессмысленно.
        3.Каковы опорные точки «новой методологии»?
        Психософия предлагает вспомнить испытанный еще Аристотелем и Эйнштейном способ построения научного знания: при создании системы отталкиваться не от закономерностей и системы утвержденных противоположностей, как это обычно происходит в современной науке, но от принципиально, даже диалектически неразрешимых философских, а значит, и сущностных противоречий.
        Закономерность - это искусственный конструкт нашего сознания уже опосредованный реальности. Противоречие же - это то, что есть. Поэтому, если мы основываемся на противоречии, мы тем самым идем от познаваемой реальности к знанию, а не от представлений о познаваемой реальности к самой реальности. Что в общем-то представляется достаточно странной затеей, адекватной разве что для образовательного процесса.
        Основываясь на закономерности, мы заранее создаем своеобразный, можно сказать - генетический дефект будущего знания. Закономерность, лежащая в основе гносеологического движения, - это прокрустово ложе, убивающее реальность.
        Вряд ли кто-то, будучи, что называется, в здравом рассудке, примется подвергать сомнению то, что сам положил в основу своего учения. Так, никто не подвергает сомнению утверждение, что практика - критерий истины. Но стоит проанализировать психотерапевтическую практику, и с истинами в психологии становится все из рук вон плохо. Однако же мы продолжаем настаивать: «Практика - критерий истины». Что, в общем-то, вполне естественно, но не слишком корректно.
        Итак, новая методология идет не от установленных или выведенных некогда закономерностей, а от противоречия - то есть от явленного нам незнания. Когда истинное противоречие найдено, мы наконец действительно открыты познанию, а не занимаемся объяснением неизвестного уже известным. С противоречием так просто нельзя поступить, белые нитки проступят немедленно.
        Впрочем, одного только противоречия, конечно, недостаточно. Все имеющие место быть противоречия существуют ровно столько, сколько и познающее их мышление, но реальность, скрывающаяся под видимыми фактами и закономерностями, так и осталась пока неоткрытой и неисследованной. Что вполне объяснимо, ведь мы инстинктивно, не в переносном, но в прямом смысле этого слова, боимся неопределенности. Если же она появляется, мы привыкли тут же справляться с ней при помощи объяснений. Человек, испытывающий страх, способен найти объяснение любому факту, только бы добиться иллюзии понятности, определенности и надежности окружающего его мира и своих представлений о нем.
        Объяснение же - смерть для противоречия. Едва появляется щель между реальностью и когнитивным конструктом, который отражает ее в нашем сознании, то есть едва возникает противоречие, как эта брешь немедленно закрывается объяснениями. Убедительными, но не достоверными. Речь идет о грубейшей методологической ошибке - произвольном смещении точки обзора.
        Точка обзора показывает, чем мы действительно обладаем, вступая в процесс познания в качестве познающего, какими характеристиками отношений с познаваемым мы как познающие априори отягощены, что мы сможем утверждать по результатам познания, какого рода это могут быть утверждения и, наконец, что будет позволительно нам предполагать, то есть диапазон более-менее корректных допущений.
        Точка обзора - это, с одной стороны, те глаза, которыми мы смотрим, с другой стороны - некий центр тяжести познавательного акта. Она не может быть смещена произвольно, иначе ошибка неизбежна. Но, как это ни парадоксально, эта наиважнейшая гносеологическая константа, как правило, нигде толком не определяется. И именно поэтому «человек познающий» до сих пор так успешно справлялся с тем, что, «перебегая» с места на место, меняя точки обзора, ловко скрывал сам от себя противоречия, которые существуют и требуют нашего осознания. Конечно, мы можем пожертвовать достоверностью в угоду «определенности», но это ведь не даст никакой действительной определенности, а главное - остановит познавательный процесс, сведя его к теоретическим ремиксам прошлых научных побед.
        Итак, точка обзора обеспечивает естественную системность знания, задавая ему «точку отсчета», основывая его центр. Никакая система невозможна без центра, центр - это системообразующий фактор, все остальное в системе, образно говоря, отношения «центр - периферия». Определившись с центром, мы сразу решаем всегда проблематичные вопросы ценности, значимости, выбора, ответственности и проч., более того - система сама по себе становится динамичной, процессуальной, нарождающейся. Вот почему так важно однозначно определиться с центром при создании любой системы, что и сделала, например, психософия, определив своим центром человека.
        4.Почему это новая методология?
        Психософия и развиваемая ею новая методология, на наш взгляд, закономерный этап эволюции научного знания (в данной работе этот вопрос рассматривается достаточно подробно). Сейчас, кажется, уже все говорят о том, что назрела потребность в «интеграции» научного знания. Но, склеив разбившийся кувшин, мы вряд ли будем застрахованы от протечки. Интеграция - это такой склеенный кувшин. Мы же хотим - целостности, а целостность познания может быть обеспечена лишь по-настоящему философским осмыслением психологического опыта. И именно так свою задачу понимает психософия, и именно поэтому она именует себя двумя прекрасными греческими «корнями» - душой (psyche) и мудростью (sofia).
        Новая методология исходит из положения, что существует нечто, что можно назвать системой (системами). Содержание, то есть, условно выражаясь, «вещественная начинка», этих систем различно. Однако если мы говорим «система», мы тем самым уже допускаем существование некой единой, универсальной формулы системы, чего-то, что было бы универсально для всех систем, определяло бы сущностную специфику самого феномена, что, в конце концов, позволяет нам так ее (их) называть.
        Вопрос относительно того, как идентифицировать и описывать эту сущность системы, ее специфику, остается открытым. Исследователи на методологическом поприще вполне обучились тому, чтобы описывать какие-то конкретные системы, для данных работ созданы «специальные» и «узкоспециальные» рубрики: «методология науки», «методология культуры», «методология психологии» и так далее. Хотя очевидно, что во всех этих и других аналогичных случаях описывается методология не как инструмент идентификации систем и описания процессов, а как метод, обеспечивающий идентификацию содержания конкретной системы и описание конкретного, какого-то процесса.
        Собственно система как феномен при соблюдении подобной тактики выпадает из поля зрения исследователей, они рассматривают содержание, а не систему как таковую. Этот подход представляется психософии ущербным, поскольку изучение самого феномена системы, самого феномена процесса может дать куда больше для прояснения конкретных вопросов в каждой конкретной области, нежели принятое сейчас в науке «кусочничество».
        Для достижения заявленных целей содержательный подход, основанный на конкретных закономерностях и оппозициях, оказывается бесперспективным. И дело даже не в том, что методологи буквально тонут в этом случае в малосущественных деталях, а в том, что упускается самое главное: корректное описание системы возможно лишь в структуре несодержательных понятий. Любой другой подход, кроме несодержательного и составляющего сущность новой методологии, требует оговорок содержательных условий той или иной закономерности, которые и сами чем-то обусловлены. Содержательная методология позволяет формулировать свои положения либо как идеальный процесс (эксперимент в идеальных условиях), либо как частный процесс, что, разумеется, значительно снижает научную ценность открытий.
        После решения этой основной задачи - выявления несодержательных принципов, конституирующих любую систему, чему и посвящена настоящая книга, - встает вопрос о том, каковы механизмы и правила использования этих несодержательных принципов в содержании, то есть применительно к конкретным задачам. В этой книге, кроме изложения основных позиций новой методологии, мы приведем лишь демонстрацию ее работы, остальные же задачи отнесены на долю последующих текстов и изданий.
        5.Каковы задачи новой методологии?
        Методология должна отвечать принципу технологичности, обеспечивать диагностику состояния систем, описывать процессы и обладать прагматической ценностью. Полагая в свою основу человека и опираясь на принцип несодержательности, новая методология может использоваться с этими целями в системе, а не только применительно к поведению человека. Однако исследования проведены авторами в области психологии, и потому значительная часть текстов, иллюстрирующих работу новой методологии, посвящена именно проблемам психики, в частности - «проблеме личности». В любом случае другого способа исследовать новую методологию, кроме как изучать человека, наверное, нет, поэтому психософия стала фактической правопреемницей философии и психологии, что и отражено в ее названии.
        Методология - это всегда технология, по крайней мере должна ею быть. Технология - это средство производства, в данном случае интеллектуального. Для того чтобы использовать резервы совокупного мировоззрения, с одной стороны, и качественно развивать его - с другой, мы нуждаемся в технологии. Анализ общих тенденций этого целостного феномена по всем его направлениям - религия, философия, наука, психология - показывает, что найти для всех них единые основы - не плод воспаленного сознания, а реальная возможность, поскольку инвариантна их процессуальная динамика, а коли так, то и поиски единого источника - это не утопия, а к тому же еще и жизненная необходимость.
        Кроме того, этот анализ показал, что новый уровневый переход требует и совершенно новой методологии, поскольку каждое из этих направлений готово изменить свою сущность. Так, религия перестала быть просто знанием о Боге, это знание о духовной практике человека, она готова теперь стать открытой системой, показывающей перспективы и пути развития индивидуального человека; философия становится знанием о человеке; наука перестает быть знанием человека о мире, она становится знанием человека.
        Мы забыли, что такое философия, и говорим не о философии, а о «философских системах», мы не помним о душе, когда рассуждаем о «психотерапевтических направлениях». Вместе с тем философия - это прежде всего особенный уровень осознания, где значимость обретает то, что теряется в повседневной жизни в навязчивой погоне за интеллектуальным барышом от новомодных, но методологически пустых теорий. И в психологии, к сожалению, складывается аналогичная ситуация - сотни психотерапевтических школ думают лишь о техниках, используя теорию лишь как объяснительную модель, но не более того.
        Именно поэтому психософия решается на объединение психологического знания и философского мышления, но на совершенно новом уровне, где методология предшествует знанию, а знание - практике. Психософия исходит здесь из двух основных положений, с которыми, как нам кажется, трудно не согласиться.
        Во-первых, развитие философии есть по сути дела - развитие идей о человеке. Венцом, апофеозом этого стал XX век, когда феномен человека в философии оттеснил на второй план все, даже религиозную тематику. Экзистенциализм, философская антропология, феноменология, антропософия - вот современные религии в философии.
        Во-вторых, очевидно, что психика человека - вся психика, взятая в ее целостности, в самом широком ее понимании (мы не выделяем здесь сознательное, бессознательное, индивидуальное и социальное - вся) - есть сам человек, а так как нет ничего, что бы человека не касалось и не было бы с ним связано,[1 - Здесь следует отметить, что существующее - это вообще все, что может быть нами познано. Поскольку если нечто нас не «касается», то есть не вступило с нами во взаимоотношения, то оно и не существует, ведь даже если мы сейчас представим себе нечто, что существует, но нас не «касается», мы тем самым вступим во взаимодействие с ним, то есть человек познает все существующее.] то все, что существует, существует «через» человека, а следовательно, перед тем как делать заключение о чем-то через феномен познания, мы должны «оглянуться на человека» для того, чтобы понять: «что?» и самое главное: «как?» человек познает - и после этого наше познание реальности не будет замутнено абстрактными гипотетическими предположениями о том, что есть реальность и какое она имеет к нам отношение.
        6.Как новая методология связана с онтологией и гносеологией?
        Методология - это не просто целостная система методов познания, это еще и гносеологическая, а с ней и онтологическая системы. То есть методология - это не только то, «как познавать», но и то, «что познавать». Правда, существующая методология не считает необходимым структурировать познаваемое. Однако как можно без этого осуществить познание? Психософия считает, что познаваемое и инструмент познания должны быть определены непротиворечиво и только в этом случае методология может быть по-настоящему эффективной. Поэтому психософия определяет и предмет познания, и инструмент познания.
        По материалам выявленных противоречий мы решаем несколько вопросов: о языке (и формулируем новый язык), о возможности и вероятности (и формулируем теорию принципа), все это обращает нас к миру процессов, а в итоге позволяет создать по-настоящему открытую систему научного знания. Таким образом, новая гносеологическая модель позволяет системно изучать феномен человека - эту поистине наисложнейшую открытую систему, а также оказывать конкретному человеку реальную помощь. Все это возможно потому, что новая методология и ухватывает сущность, и видит процесс, а без этого решение «проблемы человека» в принципе невозможно.
        Теперь несколько слов по каждому пункту.
        Мы не будем приводить здесь доказательств синонимичности логики и языка, поскольку это тема отдельного разговора. Но очевидно, что логика - это способ мышления, а язык - способ выражения мысли, не усмотреть здесь прямой взаимосвязи достаточно трудно. Вместе с тем не секрет, что нынешний наш язык на данном историческом этапе все меньше и меньше способен справляться со своими задачами, проявляет, так сказать, семантическую слабость. Наиболее явственна эта его «неполноценность», например, в сфере современной физики и, конечно же, в вопросах психологического толка. Мы анализируем причины этого и ясно осознаем, что, для того чтобы избежать всех возникающих сложностей, необходимо переходить от языка, называющего конкретные вещи и состояния, к процессуальному и нефактуальному языку, что технически представляется достаточно сложным, но решаемо с помощью теории принципа.
        Как мы приходим к теории принципа? Здесь мы основываемся на очевидной аркаде противоречий: любой процесс по своей сути представляет собой гомогенную полипотентную возможность, она ограничена лишь условиями (поэтому мы обычно имеем дело с вероятностью), но, несмотря на эту гомогенность и полипотентность в основании, в результате мы имеем потрясающий мир - уникальный, разнообразный; ивместе с тем, несмотря на индивидуальность своих проявлений, он поражает своей целостностью и системностью. Как решить эти противоречия?
        Очевидно, что простым мудрствованием этого сделать не удастся, и тут на помощь приходит опыт психотерапевтической работы. Анализируя динамику процессов личностного роста, процессов осмысления нового опыта пациентами и другие данные, мы оказываемся на пороге новой теории. Отличительные ее особенности заключаются в том, что она не работает ни с содержательными аспектами бытия (которых существует неограниченное множество, в связи с чем и решения представляются здесь весьма условными), ни с формой (практически по той же самой причине), а лишь с процессуальными структурами.
        Мы называем эти процессуальные структуры - принципами, они всегда оказываются в основе любого знания и пронизывают все сферы бытия идентичным образом. Это кажется нам удивительным и ценным по целому ряду причин - эффективность, технологичность, достоверность результатов и простота, что, конечно, немаловажно. Принципы, осознаваемые не как факты действительности, а как инструмент познания, оказываются идеальным инструментом (способом, методом) получения нового знания. Все теоретические положения, кроме собственно опытного доказательства, имеют и логико-философское обоснование.
        Принцип представляется нам не материальной и даже не идеальной реальностью, он обладает какой-то своей, доселе нам не известной сущностью и, проявляясь в различных сферах, каждый раз овеществляется по-разному. Таким образом, на практике, в жизни, мы имеем дело не с собственно «телом» принципа, а лишь с овеществленным принципом, многообразие же вещественного мира столь велико, что под этой мишурой вещей действительно трудно заметить сам принцип, но при соотнесении процессуальных паттернов вещественно отличных сфер это оказывается возможным.
        Новая методология выстраивает гносеологическую модель мира, где эволюционно (относительно нашего способа познания), последовательно располагаются фундаментально отличные друг от друга гносеологические миры: сущностей, вещей и закономерностей, а уже соответственно им - гносеологические уровни, характеризующие формы научного познания. Коротко это можно представить следующим образом: взрослый человек в процессе познания акцентируется в первую очередь на закономерностях - мы смотрим на ручку и при ее описании прежде всего начинаем с ее функции, само название - «ручка» - семантически несет в себе прежде всего функциональный аспект: «ею можно писать на бумаге» и т.д. Итак, самый «высокий» гносеологический мир - это «мир закономерностей», для познания которого необходим системный подход (как мы увидим в теории - он закрыто-системен).
        Что является основой «мира закономерностей»? Естественно - «мир вещей», с целью познания которого человеком используется частная форма научного познания, и это как бы второй пласт, или уровень, гносеологии. Только после того как преодолен барьер всплывающих перед нашим сознанием закономерностей, мы можем увидеть собственно «вещь». Но что лежит в основании, на чем основывается мир вещей? С точки зрения новой методологии, для существования вещи необходима возможность вещи, а это ее сущность; структура же возможности - это и есть система принципов. Именно принцип, таким образом, образует третий гносеологический уровень и обеспечивает открытое системное познание.
        Выделение мира возможности и принципа как его структуры в союзе с вновь создаваемым языком позволяет решить давно уже поставленный в научном мире вопрос об открытом системном познании. Под открыто-системным познанием мы понимаем такое познание, которое будет иметь общую системообразующую основу, но вместе с тем определит и предуготованность этой системы к поступлению в нее совершенно нового, возможно даже непредсказуемого опыта.
        В научном мире пока возможно только закрыто-системное познание, основой которого всегда является какая-то закономерность, будь то дарвиновская теория эволюции или любая из существующих космологических теорий. Но, как мы уже писали выше, мир закономерностей вторичен миру вещей, следовательно, появись в существующей системе, основанной на какой-то закономерности, вещь, которая не основана на данной закономерности, - и система даст трещину. Самый распространенный пример - кризис классической механики под напором предложенных Эйнштейном противоречий. И это не исключительная ситуация - закон Архимеда, например, не работает в невесомости, закон Ома недействителен в условиях низких температур и т.д.
        Возможность вещи и, соответственно, принцип по определению и сути своей не принадлежат миру вещей, а лежат в его основе, «под ним». Нет и не может быть в мире такой вещи, которая бы противоречила системе, в основании которой лежит возможность, структурированная принципом, поскольку, с одной стороны - она ее возможность, а с другой - принцип инореален. Все это просто не позволяет системе и вещи противоречить друг другу. И более того, поскольку принцип процессуален и нефактуален, это и вовсе лишает вещь, а также закономерность, с одной стороны, и возможность с принципом, с другой, если так можно выразиться, - поля боя.
        7.Какой видит новая методология свою роль в развитии знаний о человеке?
        Новая точка обзора развивающегося общества - это человек. Но объявить об этом и соответственно изменить обстоятельства, способ думать - это не одно и то же. А ведь все, чем мы обладаем, - это человек. Все, что мы можем, - может человек. Все, что служит нам основой и перспективой, - человек. И самое главное, что нужно каждому из нас, - это человек. Человек - это золото, которое притаилось у нас под ногами и ждет своего часа, чтобы заблестеть в лучах восходящего солнца. И поэтому мы должны понять, что есть человек, как мы можем помочь ему реализовать себя, какими путями возможно актуализировать его резервы. Мы должны узнать его как конкретного индивида и как феномен, увидеть, каковы его перспективы и потенцирующие силы его развития. Вот почему мы обращаемся к тому, что составляет основное отличие человека от всего, с чем нам приходится сталкиваться в природе, - к его, человеческой, психологии.
        Именно там в кратчайшие сроки реализуются всевозможные стратегии, процесс апробации достаточно скор, поскольку нет более пластичного материала в окружающем нас мире, сопоставимого по уровню организации, нежели душевная сфера человека. Там и проглядываются ростки новой методологии. Что же с необходимостью должна обеспечить новая методология?
        Очевидный крах закрыто-системного познания обращает нас к поиску путей создания по-настоящему открытых систем. Блистательные философы и, что особенно ценно, выдающиеся психотерапевты, непосредственно работающие с человеком, приходят к выводу о существовании неких «живых понятий». Эти понятия несодержательны, неконтекстуальны, но закономерны по сути, а это позволяет наблюдать, как одно и то же «живое понятие» определяет существование совершенно отличных друг от друга систем.
        Но это уже второй шаг, а первый - это определенность в точке обзора, но эта методологическая четкость редко осознана и продиктована в большинстве случаев гордой убежденностью в своей жизненной позиции носителей этого мировоззрения.
        Фредерик Пёрлз, обосновавший точку обзора своей теории в личности человека, так характеризует свое жизненное кредо: «Я ответственен только за себя. Я возмущаюсь вашими претензиями ко мне, поскольку я возмущаюсь любыми вторжениями в мой образ жизни».[2 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 108.] Такая же точка обзора у Карла Роджерса, хотя в его теории все большее место отводится другому человеку - Другому - и отношениям с ним. Вот как Карл Роджерс пишет о себе: «Я нахожу, что добиваюсь большего успеха в отношениях с другими людьми, когда я могу воспринимать себя и быть самим собой, принимая себя таким, каков я есть».[3 - Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 58.] У Якоба Морено точка обзора уже полностью перенесена в «других», в «социум», его точка обзора - это отношение, без которого человек невозможен: «Между мной и другим нет посредника. Я непосредственен в общении. Я не один только в общении, будь я Богом, дураком или глупцом. Я освящен, я исцелен, раскрепощен в общении».[4 - Цит. по Лейц. Теория и практика. Классическая
психодрама ЯЛ. Морено. - М.: Прогресс, 1994. С. 130.] Что это, как не убежденность в собственном мировоззрении первого, второго и третьего - воплощенная в теориях?
        Они подобны пророкам, и им можно только верить, но научиться этим идеям, основанным на «живых понятиях», - невозможно. Если же эта вера оказывается осознанной нами, их системы словно бы с дискет виртуальной реальности воспроизводятся в нашем сознании, разворачиваясь в нем пронизывающими наше бытие голограммами, далее дело лишь за нашими личностными качествами. Но для осознания необходимо понимание, нужны и эти «дискеты», и способы считывания, то есть наши головы должны быть «отформатированы» соответствующим образом, в них должны быть соответствующие «дисководы». Именно этим целям в психологии и служит новая методология.
        Часть первая. Эволюция мысли
        Глава первая. Мировоззрение
        Общие положения
        Этапы развития человечества характеризуются в числе прочего определенной картиной мира: тем, как ее видит человек, и тем местом, которое он себе в ней отводит, - это мировоззрение конкретной эпохи, которое выстраивается в соответствии с господствующей парадигмой, то есть способом восприятия явлений и событий действительности. Парадигма пронизывает все многообразие форм общественного сознания: науку, культуру, религию и философию и прочее. Но мировоззрение эпохи определяет не только настоящее, оно проецирует себя и в прошлое, и в будущее человечества. Таким образом, оно «видит» историю и перспективы своего развития, что подчас делает оба этих заключения скорее необходимыми, нежели верными.
        В определенные периоды человечество, чувствуя явное несоответствие своего мировоззрения наличной действительности, объявляет этот этап «духовным кризисом». Общественное сознание во время таких «кризисов» до предела поляризовано, вследствие чего ему смутными кажутся всякие перспективы, а неопределенность пугает и тормозит деятельность. Но далеко не всегда в таких случаях мы оказываемся перед действительным «кризисом развития». Подчас в «смутные времена» меняются только политическое устройство государства, идеологии, иногда даже научные и культурные парадигмы, но сам человек остается прежним, а значит, и его мировоззрение меняется лишь содержательно, а не сущностно. Вряд ли можно ожидать от таких эпох «эпохальных перемен», оценить же, каким был на самом деле этот «кризис», можно лишь ретроспективно.
        Наша с вами современность также вписывается в данное только что определение «духовного кризиса»: ни одно из направлений общественной мысли не способно взять на себя ответственность и стать основанием нашего мировоззрения эпохи, очертить дальнейшие перспективы эволюции человека (а не своей только отрасли). Наука в погоне за решением утилитарных задач переполнена эмпирией и замкнута в собственных построениях, она с парадоксальной нелепостью противопоставляет себя культуре, не желает знаться с философией и религией, открещивается от гуманизма. Более того, она сама лишена целостности, будучи полуофициально разделена на естественнонаучные (математические) и общественные (гуманитарные) науки. И хотя эти части роднит формально общая методология, акценты в ней стоят на диаметрально противоположных полюсах.
        Философия же развалилась на огромное количество персональных философских систем и, несмотря на настойчивые призывы к единению, продолжает ими только пополняться. Уже мало кто может определиться с тем, что же представляет собой философия как таковая, вопрос в научной дискуссии, как правило, ставится теперь так: «Какую философию вы имеете в виду?» Вопрос кажется странным, потому что философия может быть только одна, если мы говорим о философии… Хотя, конечно, существует множество философских систем. Но это уже принципиально иной вопрос. Впрочем, никто не занимается подобными уточнениями. Все мы уже постфактум приняли, что философий несколько - несмотря на то, что это даже забавно звучит: «несколько философий». Причем живут эти философии недолго. Иногда лишь до первого опыта приложения их к практике, поэтому самые живучие - как раз те, которые к практике вообще неприменимы, другие же умирают, едва успев народиться.
        Системообразующую для общественного сознания функцию традиционно выполняла культура. Но и она не избежала сегодня участи дифференциации. Благодаря техническому прогрессу, обеспечивающему новые формы реализации культурной деятельности, появляется множество доселе неизвестных автономных культурных течений, никак не взаимодействующих между собой. Усилия малой части интеллектуальной элиты в поисках неких средств интеграции, к сожалению, не могут приниматься серьезно - они осуществляются вне пространства жизни основной массы людей, а внутренние противоречия самой культуры и так очевидны.[5 - В качестве иллюстративного примера попробуйте дать определение понятию «классика». Понимание ее столь разнится в устах выпускника консерватории и поклонника рок-группы, что сразу и не скажешь, какой смысл они хотят вложить в это слово - время, признанность, стиль, одухотворенность и т.д. Что они понимают под этими словами и в чем разница в «классичности» Моцарта и Pink Floyd?]
        Религия к исходу XX столетия и вовсе вытеснена на задворки общественного сознания. Несмотря на отчаянные попытки «общественной реабилитации» - появление шоу-проповедников, массы непритязательных доступных церквей, некой специфической «политкорректности», - религиозный взгляд на мир остается прибежищем лишь определенных, достаточно узких слоев населения. В остальном же мы верим, но эта наша вера уже не имеет ровным счетом никакого отношения к нашему восприятию мира. Иными словами, вера современного человека не равна религиозной картине мира. В силу ряда социально-исторических и этнопсихологических условий религия сохраняет часть своих мировоззренческих функций на Востоке, но и там она лишь организует целостность восточного мировоззрения, не являясь при этом системообразующим началом.
        Идеи гуманизма, напротив, еще далеко впереди человечества. Тут вспоминается шутка Конрада Лоренца: «Недостающее эволюционное звено между обезьяной и человеком - это как раз мы». К сожалению, в этой шутке не так много юмора, как хотелось бы. Хотя заявленные гуманизмом принципы, объявляющие человека высшей ценностью, и озвучены, приживутся в общественном сознании они еще не скоро.[6 - Пресловутая западная «политкорректность» - это нечто вроде насильственной психологической практики. Здесь идеалы гуманизма, не будем этого забывать, прививаются под страхом наказания - юридического или в виде общественного порицания, - что в общем-то противоречит главному идеалу гуманизма.] А до тех пор пока гуманистические идеи не достигнут основания каждого из нас, не станут истинным мотивом деятельности общества и конкретных людей - вся совокупность гуманистических идей будет восприниматься как причудливые иллюзии «группы товарищей». Вспомним GreenPeace, правозащитников, антиглобалистов, недовольных распределением финансовых средств на планете.
        Есть в мировоззрении нашей эпохи и стоящая особняком область паранормальных явлений - парапсихология, экстрасенсорика, эзотерика. Категоричность существующих точек зрения в отношении данного феномена столь очевидна и жестко оформлена, что может показаться даже забавной: эти феномены и соответствующая идеология либо безоговорочно допускаются, либо так же безоговорочно отрицаются и более того - порицаются как необычные, а значит, ненормальные и несуществующие. И хотя группа энтузиастов настойчиво ищет «нормальные» объяснения «ненормальным» явлениям, их достижения остаются доступны лишь им самим, никак существенно не влияя на традиционное мышление.
        Таково мировоззрение нашей эпохи, такова в общих чертах картина «духовного кризиса» человечества, как о нем любят говорить. Господствующая на сегодня парадигма познания - неясная, неэффективная, регрессирующая - теснит и искажает действительность, препятствуя осознанию прошлого и незамутненному взгляду в будущее.
        Необходимость системного подхода кажется очевидной. Если точки соприкосновения не будут найдены, если знание не станет эффективным инструментом взаимодействия человека с действительностью, нас ожидает мировоззренческий хаос.
        Позиция «Это ваше мнение, а это - мое мнение. Каждый имеет право на свое мнение» - хорошая позиция, если бы речь в данном случае шла о мысли, - но ведь нет! Эта фраза призвана защитить субъективность оценки, а не истинность суждения. Истинность суждений все меньше и меньше нас интересует, мы уже, кажется, и не верим в то, что она возможна. Поэтому, когда мы говорим о грядущем хаосе, это отнюдь не апокалипсические настроения, а нечто более серьезное.
        Наука раздумывает о системном подходе, нельзя сказать, чтобы в этом направлении ничего не делалось. Системный подход даже заявляется иногда в качестве новой парадигмы научного познания. Но методы существующего «системного подхода» пока не расширили возможностей познания, а вот дополнительные проблемы уже возникли, потому что исходные позиции «метода» определены не были. Системный подход обернулся интегративным. Вместо постройки нового здания на его место стали свозить части уже бывших в употреблении.
        Более того, мы как-то не задались очень важным вопросом. Ведь мир целостен, а целостность предполагает системность, но системность и целостность не тождественны друг другу. Целостность - это то, что есть, и в этом смысле она неизменна, а система - это то, что пребывает в развитии. Таким образом, система всегда больше, чем открыто познанию сейчас. И это необходимо иметь в виду. Образно выражаясь, в нашей таблице всегда должны быть пустые клетки. Мы же привыкли думать: есть пустые клетки, значит, работа не доделана. Почему?.. Но традиционное мышление есть традиционное мышление. Оно опирается на элементы целостности и их отношения, порождая тем самым замкнутые системы, в которых все ячейки таблицы заполнены. Внешне все замечательно - система все объяснила. Но познанию будут открываться новые и новые отношения между элементами целостности, будут возникать новые элементы, потому что возникшие отношения - это тоже самостоятельные элементы. И все это будет противоречить уже созданной системе. Таким образом, создание закрытой системы - это что-то вроде водружения надгробной плиты. Мы расписываемся в том,
что сказанное «было верно», но более таковым не является и употреблено в будущем быть не может. Впрочем, может, конечно. Но без особой гарантии на успех.
        Необходимое методологическое отступление (введение понятия «точка обзора»)
        Закрытые системы (системы, основанные на ограниченном числе содержательных закономерностей, положенных в ее основу) возможны только в области мысли, экстраполирующей определенные закономерности (суждения) на действительность (целостность), в природе же подобных конструктов не существует. Поэтому исходным пунктом любой теории познания, претендующей на истинную системность, на признание развивающейся целостности без определения ее границ, является «точка обзора».
        Точка обзора - это прерогатива, а вместе с тем и сковывающий ограничитель процесса человеческого познания, непременный его атрибут. Она определяет прежде всего самого познающего - то, что он есть, каким образом он реализует возможности своего познания, каковы они, как он видоизменяет внешнее, дабы сделать его удобоваримым, грубо говоря, понятным или, иначе, - доступным для себя, для собственного познания. Точка обзора открывает то, чем мы действительно обладаем, вступая в процесс познания в качестве познающего, то, какими характеристиками отношений с познаваемым мы априорно отягощены, то, что мы сможем утверждать по результатам познания, то, что будет доступно лишь нашему описанию, и, наконец, то, что нам будет позволительно предполагать.
        Если же благодаря точке обзора результаты познания будут нами соответствующим образом классифицированы, им будут присвоены коэффициенты значимости и достоверности - это избавит нас от столь привычного теперь смешения известного и предполагаемого, доступного познанию и желаемого, убедительности и объяснительности, терминологической путаницы.
        Если же точка обзора не определена, то возникают неправомерные смещения и неоправданные компиляции: данные познания, полученные разными элементами познающего аппарата, разными познающими и в разных системах, произвольно группируются, смешиваются без учета реальности, всегда скрытой от познающего. Поэтому познание, осуществленное без четкого определения точки обзора, вследствие этих смещений и компиляций заведомо недостоверно. И только определение точки обзора позволяет последовательно и правомерно формировать познавательную работу. При этом «белые пятна» закрашиваются не произвольно, но проясняются с уяснением всех иных положений системы.
        Вопрос этот не раз уже поднимался в философии. Так, Рене Декарт, например, определялся в этом вопросе через представление о «сомневающейся субстанции», Иммануил Кант спрашивал: «Что я могу знать?» Но акцент всякий раз ставился на «могу», а не на «я», на «сомневающейся», а не на «субстанции». На выходе же получалась методологическая спекуляция с указанием на некое априори с привлечением в совокупность своего знания не подлежащих познанию фактов - «трансцендентального» и других неверифицируемых феноменов.
        Любая форма научного познания действительности есть в конечном счете лишь некая модификация или, точнее сказать, форма собственно человеческого познания, а не какое-то эксклюзивное, с налетом магического таинства священнодействие. Научное познание, как бы мы ни пытались настаивать на некой его исключительности, не может преодолеть те ограничения, которые продиктованы особенностями, свойствами самого человеческого познания, - оно перенимает их, так сказать, по наследству.
        Если выразить эту мысль кратко, следует сказать так: точка обзора ограничивает человека в познавательном процессе (каким образом, мы скажем ниже), а поскольку именно человек осуществляет научное познание, то такое ограничение, как точка обзора, свойственно и собственно человеческому познанию, и научному познанию (как разновидности человеческого познания). Но если в отношении обыденного познания мы говорим - «каждый смотрит со своей колокольни», то, реализуя научное познание, мы почему-то перестаем об этом помнить. В обыденном познании каждый человек имеет свою точку обзора, но в научном познании само человечество имеет свою точку обзора, и было бы странно забывать об этом. Да, человек - мера всех вещей, но правда в том, что и любая вещь является мерой всему остальному миру. Так имеем ли мы право дезавуировать это универсальное ограничение? Научное познание - есть «объективный взгляд» на мир, это «такой взгляд» на мир. Но согласиться с этим - значит принять на себя огромный груз, связанный с феноменом «достоверности» (недостоверности). С другой стороны, отказаться от этого груза - значит встать на
путь методологических ошибок.
        Точка обзора не есть характеристика пространства, она характеризует отношение познающего к познаваемому. Говорить о методологии и не говорить о точке обзора невозможно. Обратим внимание на то, что есть «опыт».
        Рис.1. Точка обзора
        Мы с абсолютной серьезностью говорим об опыте, полученном в результате некого исследования (слово «исследование» в данном случае имеет самое широкое толкование), но редко берем в расчет тот опыт, который до этого определил возможность как данного исследования, так и возможности самого исследователя, а также возможность постановки вопроса исследования и многое-многое другое. Несмотря на то что опыт, который должен быть получен в результате исследования, еще скрыт от исследователя, некий иной опыт уже имманентно присутствует в данном исследовании и является первичным, хотя, возможно, и без прямой зависимости в отношении конкретных целей и задач данного проводимого исследования. Иногда мы, правда, говорим, что для проведения исследования необходима «некая система координат», но ведь очевидно, что нет системы координат без «первичного» относительно нее опыта. Так, если системой координат является, например, «время», то для появления такой системы координат у исследователя должен существовать опыт неких двух процессов (условно говоря - прошлого и настоящего), чтобы «время» как система координат
проявило себя. И это само по себе уже очень серьезное уточнение, не говоря уже о том, что есть в этой задачке «исследователь» как носитель этих координат. Итак, не исследование и получение некого опыта, а опыт и его познание - вот основа методологического вопроса.
        И мы возвращается к точке обзора, ведь изменение точки обзора приводит к изменению опыта. Так, например, один и тот же результат, осмысленный с позиций классической физики (одна точка обзора) и с позиций квантовой физики (другая точка обзора), получит совершенно разные определения. Тот же самый «объективный мир» стал совсем другим из-за простого смещения точки обзора. И ведь нельзя даже сказать, что «новый опыт» (квантовой физики) дополняет «старый» (классической физики). Он уже ничего не дополняет, он существует сам по себе. Если же мы начнем суммировать, следует ли нам ожидать, что мы получим большую целостность, нежели прежде? Нет. Непосредственно «расширять» познаваемое мы можем только через увеличение «зоны охвата», «дальности обзора» из данной конкретной «точки». В противном случае мы получаем сумму, а не систему. Мы получаем здания, стоящие на разных фундаментах, которые, в свою очередь, стоят еще и на разных почвах. Гарантировать устойчивость подобной конструкции сложно, а жить в ней опасно.
        Однако же точка обзора - не есть только ограничение, призванное указать нам на наше место и на несостоятельность наших интегративных амбиций (желания объединить все со всем). Нет, она, напротив, указывает нам на то, что можно было бы назвать скрытыми резервами познания. Конечно, куда легче провести одно исследование (находясь на какой-то определенной точке обзора), потом другое (с другой точки обзора), а потом отойти в третью и сложить полученные результаты. Но эта простота обманчива. Мы получаем мертвую систему некоего понятийно-гносеологического Франкенштейна.
        Когда мы переходим к другой точке обзора, существуют уже только те результаты познания, которые осуществлены «из нее». Все остальное не сможет служить методологически оправданными компонентами новой системы, в лучшем случае - некими техническими дополнениями, их можно учитывать, причем с оговорками, и то лишь при условии, что это «одноуровневые» точки обзора.
        Тут существуют очень тонкие отличия, и скоропалительные решения здесь крайне неуместны. Поэтому при решении таких задач следует помнить о существующих ограничениях. Во-первых, не следует считать, что опыт одинаков в любой точке обзора. Во-вторых, недопустимо конструировать за кого-то его точки обзора с позиции своих точек обзора. В-третьих, необходимо помнить о том, что ни одна точка обзора не является лучше или хуже другой (можно говорить лишь о предпочтительности той или другой в данной конкретной ситуации, но все они совершенно равноправны). Наконец, в-четвертых, не следует додумывать результаты, полученные в определенной точке обзора, исходя из концептуальных схем других точек обзора, - на них можно ссылаться, ими можно аргументировать и проч., но не более того. В общем, другая точка обзора в отношении реальности данной точки обзора обладает лишь «правом совещательного голоса».
        Точка обзора определяет как путь достижения какой-то информации в процессе познания, так и избирательность в отношении информации - что-то ее «заинтересует», относительно чего другая точка обзора окажется равнодушна, и наоборот.
        Определившись с тем, что является отправным пунктом, - точкой обзора, мы очерчиваем тем самым перспективность познания и одновременно закладываем (или не закладываем) в него потенциальные ошибки. Воспользуемся образными аналогиями для пояснения сути этого вопроса.
        Представим себе, что мир можно созерцать из котлована, а можно с горной вершины. Конечно, и то и другое познание, при наличии исключительного усердия и тщательности исследования, в конце концов приведет нас к схожим выводам, поскольку познанием будет один и тот же путь, только в одном случае он пролегает из котлована к вершине, в другом - с вершины в котлован. Но при определенных выборах точки обзора возможны и более серьезные отличия, и большей оказывается вероятность ошибки. Например, мы можем познавать мир как из салона автомобиля, так и находясь вне машины. Кроме того, что точка обзора определит в данном случае весь набор наших практических представлений, теоретических знаний о мире, она же определит и нашу избирательность, наши интересы, а также и возможности реализации заложенных в нас, вне зависимости от точки обзора, потенций. Если мы познаем мир лишь из салона автомобиля, то есть ни разу не побывав снаружи, многое останется для нас неизведанным просто потому, что из автомобиля это невозможно «познать». С другой стороны, нас будут кровно интересовать определенные вещи (например, качество
дорог, правила дорожного движения, расположение пунктов ГАИ, бензоколонок, авторемонтных станций, погодные условия и т.д.), тогда как многие другие вещи оставят нас абсолютно равнодушными. И совершенно естественно, что особенным (специфическим) будет в данном случае наше представление о мире, наша концепция, его описывающая, и сам наш опыт. Если же мы будем изучать мир, так ни разу и не увидев его из окон автомобиля, наш опыт, наши представления, концепции и интересы будут совершенно другими. Колоссальные отличия! Но и в том и другом случае объект исследования был одним и тем же - мир, а различие точек обзора и вовсе смехотворное - из автомобиля и не из автомобиля.
        Теперь следует сделать небольшую оговорку. Когда мы говорим о «целостности», это вовсе не обязывает нас к разговору или размышлениям о частностях. Напротив, если мы говорим, например, об «общности», семантически совершенно отчетливо возникает вопрос о частностях, элементах, составляющих: «Общность кого или чего?» А понятие целостности вовсе не ставит перед нами вопрос о необходимости какого-либо суммирования. Существует ли насущная необходимость в суммировании результатов различных точек зрения? Нет, причем по той простой причине, что нет такой точки обзора, которая была бы ограничена в доступе к собственному опыту (хотя возможен вариант, что какая-то реальность практически не способна к трансформации в необходимые формы, то есть не может стать опытом для данной точки обзора).
        Соответственно, для суммирования нет особенных предпосылок - это раз. А во-вторых, каково общее количество возможных точек обзора? Их неограниченное множество. Как бы мы ни наращивали наш потенциал знаний, извлекая его из огромного количества различных точек обзора, мы никогда не исчерпаем «резервов», мы вряд ли даже достигнем критической массы знаний. И даже если мы предпримем попытку суммировать полученные результаты, то ни на шаг не сдвинемся в смысле обретения целостности, скорее наоборот. Положение Платона о том, что система - это нечто большее, нежели простая сумма ее частей, правомерно и при обратном прочтении: сумма элементов - это всегда меньше, нежели система этих элементов.
        Итак, с одной стороны, точка обзора разрешает вопрос о первичности: любое познание из данной точки обзора первично, и оно - это познание - будет системно. С другой же стороны, когда будет утеряна непосредственная связь между точкой обзора и познаваемым, оно - это знание - утеряет и системность. Итак, точка обзора актуальна для понимания как при системном, так и при частном познании. Теперь можно перейти к более конкретным вещам.
        Современный исследователь (за весьма нечастым исключением) злоупотребляет своей способностью, как он считает, к абстрактному анализу, данной ему системным подходом. Абстракция представляется высшим достижением научного познания. Но попробуем во всем этом разобраться.
        Что предполагает абстрактная форма познания? В первую очередь необходимо говорить о некой условной независимости от «субъективной» точки зрения, а значит, во многом и от своей точки обзора. Но возможно ли это? Не является ли это совершенной проформой? Попробуем предположить, что это возможно. Тогда все факты бытия для осуществления этого познания должны предстать перед нами как перед исследователями, что называется, «на равных правах». Наше отношение ко всем фактам должно быть одинаковым. Казалось бы, абстрактное познание предполагает такую возможность, поскольку оно не делает отличий по «конкретным» позициям. Итак, все факты в определенном смысле равнозначны, и мы можем исследовать их «непредвзято». Но кто исследует? Мы забыли о самом исследователе, о самом себе. А в данном случае - это наиглавнейший пункт! Так можем ли мы увидеть себя непредвзято? Очевидно - нет. Доказательства этого - в основном психологического плана, но они и в таком виде здесь совершенно уместны.[7 - Для примера можно привести интересный феномен «чуждости профиля»: мы в подавляющем большинстве случаев «знакомимся» со своим
собственным профилем, по очевидным причинам, намного позже, нежели с фасом, и перед этим «знакомством» у нас успевает сформироваться некое представление о своей внешности, представление это можно назвать «преимущественно анфасным». Учитывая же, что анфас далеко не всегда позволяет верно представить себе профиль человека, «знакомство» с собственным профилем может пройти и не очень-то «гладко». Подчас люди, не видевшие себя прежде в профиль, не узнают собственную фотографию или иное изображение в этот самый профиль. Что уж тут говорить об объективности внутреннего восприятия?]
        Добавим также, что абстрактное познание требует знаковой системы опосредования результатов нашего познания и познаваемого. Иными словами, познаваемое, будучи познанным, представляется в виде некой знаковой системы, которая устроена по своим собственным законам и предполагает те связи, которых не было в изначальном акте познания, а также очевидно игнорирует значительное число отношений, в которых находится познаваемое. Физико-математические науки создали богатейший язык специальных знаков, при том что никто никогда не видел интеграла в природе. Что, собственно, мы познаем, вычисляя интеграл? Это игра внутри замкнутой системы, где все абстрактные символы поясняют сами себя.
        Итак, скажем проще. Чтобы познать нечто «абстрактно», необходимо познать все факты, при этом субъект познания сам не может быть фактом и должен находиться где-то вне их, но на равном удалении от каждого из них (не говоря о тех динамических и информационных способностях, которыми должен обладать познающий, чтобы объять, во-первых, неограниченное множество фактов, а во-вторых, еще большее, если так позволительно будет выразиться, количество их взаимоотношений).
        Может показаться, что проблема надумана, поскольку зачем познавать все факты? Почему бы не сделать некоторые исключения? Но вопрос не представится таким абсурдным, если мы отдадим себе отчет в том, что все факты бытия так или иначе соотносятся друг с другом, образуют события (отношения), которые все являются причинно-следственными отношениями![8 - Точнее говорить, что всякое событие есть условие, влияющее на все остальные события и вещи, хотя такое влияние может быть и сильно опосредованным.]
        Несколько поясним вопрос о причинно-следственности всех отношений (этому будут позже посвящены целые разделы, поэтому здесь мы останавливаемся только на сюжетно важных моментах). Все в природе находится в каких-то взаимоотношениях друг с другом, хотя бы потому, что нет ничего в мире, чего нельзя было бы соотнести с чем бы то ни было иным. Почему мы не видим этого в действительности? Мы «не видим» этого в действительности, потому что в действительности человек по самой природе своей видит только логичные или, иначе, «целесообразные» для себя отношения. Это результат эволюции - видеть только то, что имеет смысл «видеть» (именно здесь исток феноменов «видимого спектра» и т.д.).
        Самым же важным доказательством данного положения представляется яркий психопатологический симптом, носящий название «актуализация латентных свойств». Он заключается в том, что некоторые люди (преимущественно шизоидного склада) при выполнении определенных заданий, направленных на установление взаимоотношений тех или иных предметов друг с другом, предлагают нам экстравагантные и, как правило, более чем неожиданные решения. Например, при необходимости разбить карточки с картинками, на которых изображены предметы, растения, животные и люди, на группы вместо стандартного для подавляющего большинства людей деления на предметы, растения, животных и людей они осуществляют нечто весьма необычное: такой испытуемый может разложить эти карточки на десяток групп по весьма незаурядным признакам, - одной группе могут оказаться рисунки с растением, молотком, песцом, спортсменом и портрет человека с бородой. Он таким образом объясняет свой выбор: «Я выделил эту группу, потому что все в ней имеет отношение к железу. Во-первых, оно есть в почве на этой картинке, - и указывает на рисунок с растением, где изображена
и почва, но обычно испытуемые видят именно растение, а этот обратил свое внимание на узкую полоску земли под ним. - Во-вторых, из железа сделан молоток, в-третьих, песец водится в Сибири, где много железа, в-четвертых, у спортсмена в крови много гемоглобина, где есть железо, а вот у этого старика борода как у Менделеева, который придумал периодическую таблицу элементов, в которой также есть железо». Вероятно, нам эти отношения покажутся не слишком логичными. Действительно, в предложенной группе картинок были куда более очевидные и, казалось бы, целесообразные отношения, но это для нас. А нашему испытуемому более очевидными и целесообразными показались совершенно иные отношения. Причем (по крайней мере на момент обследования) он еще не страдал тяжелым психическим заболеванием.
        Итак, нестандартные «ассоциации», отношения - плохо это или хорошо? Однозначно ответить сложно, но что касается научного познания… Только один пример: около одной трети сотрудников физико-математических вузов, по данным различных исследований, имеют подобные особенности, как у представленного нами выше испытуемого. Можно без преувеличения заключить, что прогрессом цивилизации мы во многом обязаны тому, что кто-то увидел ранее не замеченные отношения, которые были не «естественны» и предполагать их существование было бы верхом «нецелесообразности».
        Учитывая следующие позиции: фактов неограниченное множество, все факты находятся в причинно-следственных отношениях друг с другом, создавая таким образом события, все определяет все и это все неограниченно, - следует заключить, что абстрактное познание есть необходимый компромисс, позволяющий человеку осуществлять научное познание, а отношения познающего и познаваемого невозможны без опосредующих систем, вносящих вместе с тем определенное искажение.
        Далее, так как само по себе абстрактное познание возможно лишь при условии равнозначности восприятия фактов и событий, подвергающихся познанию, его приходится расценивать как надуманное хотя бы потому, что основной компонент его - познающий - не может быть равноценным по восприятию с другими фактами или быть не фактом. Таким образом, научное познание должно строиться, исходя из представлений о точке обзора, иное же - предмет методологической спекуляции. Это накладывает на нас как на познающих некие ограничения, точнее - это определяет те «результаты» познания, которые невозможно получить с соблюдением истинной научной строгости.
        Теперь мы можем построить модель познания, где познающий действительно является центром. Она будет напоминать положение звездочета, стоящего под звездным куполом. Одни звезды кажутся ему больше, другие меньше. Но что это, если не эффект перспективы? Расстояние между звездами кажется меньше, чем оно есть на самом деле. Купол двухмерен, хотя это не так. Возможно, одни звезды загораживают друг друга, сильно удалены друг от друга по отсутствующему третьему измерению - в глубину. Другие кажутся ему некими «комплексами», «системами», хотя в действительности ими не являются. И еще множество других деталей, которые делают результаты подобного познания смехотворными.
        Но ведь перед нами классический познающий в отношениях с познаваемым![9 - Здесь, впрочем, необходимо оговориться. То, что касается «звездочета», или, иначе, познающего: такая аналогия хорошо показывает, сколь многое зависит от исследователя. Его точке обзора доступна вся целостная система, и для этого даже не надо «прыгать с планеты на планету» - только запутаешься, надо лишь увеличивать мощность собственного опосредующего информацию устройства - «телескопа» и учитывать как собственную динамику, так и динамику изучаемой системы.]
        Такой - критичный и непредвзятый - взгляд на отношения познающего и познаваемого позволяет нам разрешить ряд вопросов методологического плана, например вопрос о неправомочности непосредственного суммирования результатов познания из различных точек обзора. А также философские вопросы, например вопрос о противоположностях, поскольку становится понятно, как они рождаются. Противоположность - это лишь отношение к точке обзора, а не некая изначальная и абсолютная данность, и, таким образом, эти противоположности можно нивелировать. Мы видим на примере данной модели, что многие казусы и контекстуальные противоречия в результатах познания связаны с особенностями самой точки обзора, но воспринимаются наблюдателем как объективные черты сущего и факты бытия. В каком-то смысле мы имеем здесь некую аналогию проекции, где под проекцией понимается не столько некий перенос свойств познающего на познаваемое, сколько простое вынесение ошибки вовне, дабы потом интегрировать это «вне» со своей собственной структурой, которая изначально и содержит данную ошибку. Отметим, что за такое «вынесение» - проекцию -
ответственна сама познающая система.
        Мы обращаемся к методологическим вопросам, рассматривая научное знание. И видим, что точка обзора, как это ни парадоксально, нигде толком, за исключением разве отчасти «точных» наук, не определена. При этом надо отметить, что, если точка обзора не фиксируется, теряются сущность и целостность первичного опыта, ассоциации представляются занятием несерьезным, а последовательность действий, как следствие, продиктована внутренней определенностью положений самой дисциплины, где каждое из положений, в свою очередь, «очевидно» исследователю, иначе его исследование становится попросту невозможным, а сам исследователь - совершенно беспомощным. Такая система поддерживает саму себя, но фактически ни на чем не основана. Когда же в такую систему добавляется новая закономерность, в процессе ее интеграции в знание вероятность ошибок, связанных с неопределенностью в точке обзора, многократно возрастает, и скорее не столько в сфере самих закономерностей, сколько в области результатов.
        Человек - это самая настоящая точка обзора. И если мы разберемся с феноменом познания, уясним для себя, откуда рождаются все сложности, продиктованные существованием точки обзора и ее отношениями со всей сферой познания как таковой, узнаем, где рождаются противоречия, - многое станет понятно и относительно самого человека. С другой стороны, если мы определим сложности и сущностные характеристики феномена познания, связанные с точкой обзора, мы найдем и способы эффективно использовать такую позицию.
        Любая психотерапия необходимо должна начинаться с установления точки обзора в действительное место - в пациента.[10 - Это, например, «хорошо поняла» директивная психотерапия. Только она не разобралась с тем, что именно представляет собой точка обзора, решив, что ею является «ответственность». Что ж, это - безответственное решение. Вспомните «звездочета»… Ну и, кроме того, директивная психотерапия переоценила свою точку обзора и точку обзора своего терапевта, вручив им абсолютность. По какой причине это так? Директивный метод на этот вопрос не отвечает.] Психотерапевт (психолог-консультант) не в силах решить проблем своего клиента, их сможет разрешить только сам клиент (пациент). И это не вопрос перепоручения ответственности. Сколько потребуется психологу времени, чтобы досконально изучить внутренний мир пациента - то несчетное число мыслей и связей, которые он установил за всю свою жизнь? Образно выражаясь, пациент обладает таким «стратегическим арсеналом», что любая «разведка» здесь в каком-то смысле только путает «карты», причем с обеих сторон. Тогда как тот резерв, которым обладает каждый из
нас, есть ли у нас проблемы или нет, более чем достаточен для того, чтобы значительно повысить наше психологическое качество жизни. Но это становится понятно только в том случае, когда точка обзора находится там, где ей и надлежит быть.
        Как ведет себя на приеме ипохондричная и депрессивная пациентка? «Все плохо. Перспектив - никаких, сил - нет. Все кончилось, ничто и никто не может мне помочь…» - таким образом она выносит свою точку обзора в дальние пределы и «ответственно» заявляет, что ее «болезнь неизлечима, никто не сможет поставить правильного диагноза, я никому не нужна…» И, решая так за всех и каждого, за саму природу и жизнь, она полагает, что рассуждает правильно. И помочь такой пациентке нет никакой возможности до тех пор, пока мы не вернем ее в ее же собственную точку обзора. Только это позволит ей увидеть, сколько «сил и средств» сосредоточено в ней самой, увидеть, на что она их тратит - а это думы о болезни и тревога, связанная с отсутствием внешней помощи. Кроме того, там же, в основании себя, она найдет и свои желания, там же она увидит и действительную цель. И для этого нет необходимости что-то рассказывать, доказывать. Достаточно спросить… По-настоящему заинтересованный вопрос, обращенный от человека к человеку, затрагивающий его сущность, подобен указателю на дороге к дому - к его собственной точке обзора.
        Нам еще предстоит вернуться к феномену точки обзора, но уже сейчас, имея лишь эти предварительные представления, мы вполне можем осуществить методологический анализ совокупного мировоззрения эпохи. Поскольку же эпицентр психософии - человек, мы уделим особенное внимание именно тем системам, где человеку познающему, а значит, и развивающемуся отведена центральная роль.
        Религия
        Изначально спонтанно зарождающаяся религия была, естественно, открытой системой, принимая в себя все то новое, с чем сталкивался человек, входящий в пространство создаваемой им культуры. Все находило в его мировоззрении свое место - таковым было язычество, одухотворенное мифом. Свободный и пластичный каркас человеческого мировосприятия не сопротивлялся ничему из своего первичного психологического опыта, ведь, собственно, пока только он и имел место быть. Человек одновременно ощущал себя и центром, и частицей мира. Он был занят своим существованием, удовлетворением своих потребностей и желаний, и его боги были всегда рядом и благосклонно (или не очень) взирали на него с портиков античных зданий.
        Миф, обладая поразительной целостностью, мог соединить в себе все и извлечь из этого толк. Мир античного человека не требовал объяснений себя - он требовал созерцания и довольствовался простым описанием.[11 - Ренан Э. Жизнь Иисуса. М.: Советский писатель, 1991. С. 142.Такое же описание Иудеи дохристианского периода дает Э. Ренан: «В этом земном раю, которого до тех пор мало коснулись великие исторические перевороты, в совершенной гармонии со своей страной жил народ деятельный, честный, полный веселья и нежного чувства… Его жизнь, не слишком занятая, оставляла много свободы для воображения».] При колоссальном количестве богов и божков античных мифов, отвечающих за различные сектора человеческой деятельности и доступной глазу природы, мы имеем дело с одним и тем же Богом, имя ему - «Миф». Человек этого времени так и поклонялся этому «целостному Богу», всякий раз называя его по-разному. Например, виноградарь благодарил Диониса, который соответствует его «профессиональной» деятельности, однако для древнего грека «конкретный бог» (как, впрочем, и для индуиста, но тут несколько иная ситуация) - это лишь
своеобразная эманация одного, единого Бога. Для древнего грека в этом смысле Бог был даже более един, нежели для христианина, - по крайней мере, он ничему не был противопоставлен. Нет ни Ада, ни Сатаны, а тем более греха, как его понимает христианство.
        Для древнего грека не существовало таких «различий», как мы их с вами понимаем. И верно, если бы мы спросили его, то он вряд ли смог бы найти сущностные отличия и ограничился бы лишь внешними характеристиками того, чего он никогда в жизни не видел, что в целом делает эту ситуацию забавной. По сути же отличия бы отсутствовали. Возможно, впрочем, что настоящий древний грек и вовсе бы не понял нашего вопроса; ведь это только современный человек, лишенный естественных отношений с миром, способен увидеть различия там, где их изначально не было да и не могло быть. Именно поэтому история и не сохранила, а вероятнее всего, и не имела конфликта на почве «неподеленного» бога - ни религиозных войн, ни внутриконфессиональных. Персы, как известно, ничуть не меньше ценили советы дельфийского Оракула, нежели сами греки.
        В этом смысле «забавными» представляются войны католиков с протестантами, православия с католичеством, когда Бог и вовсе один и тот же! В такой ситуации древний грек просто не понял бы воюющих, принял бы их за полоумных. И дело тут не в компромиссе - единство Бога-Мифа очевидно и делить здесь совершенно нечего. А то, что существует такая строгая иерархия значимости, родственные отношения между античными богами - это во многом надуманная и искусственно воссозданная структура, излишне конкретизированная и извращенная нашим «членящим» сознанием. Что бы мы тут ни говорили, как бы ни пытались воспроизвести ощущение единого Бога-Мифа, наше сознание не в состоянии приблизиться к той наивной эпохе, когда разделение не было разделением. Даже тогда, когда мы прикасаемся к документальным фактам той эпохи, мы нашим изощренным аналитическим аппаратом так «форматируем» эту информацию, что понять ее такой, какой она была в оригинале, уже совершенно невозможно.
        Сложно предположить, что древний грек, поклоняющийся какому-то богу, который отвечает, например, за вопросы скотоводства, всегда имел при себе мысль, что, мол, «хоть я и поклоняюсь тебе, Аристей, как покровителю пастухов, но я-то помню, что ты вовсе не такой уж божественный, не чета Зевсу, а в лучшем случае только внук его или даже правнук. И хоть я тебе, Аристей, молюсь, тебя почитаю, я-то помню, где твое место…» Аристей, несмотря на «дальнее родство», связующее его с великими божествами, так же велик для почитающего его древнего грека, как и Зевс, поскольку между ними не было того разграничения, как мы думаем.[12 - Тогда как современная религиозная доктрина, как в православии, так и в католичестве, усердно и дотошно делит святых на «равноапостольных», «преподобных», «блаженных», «великомучеников», «святителей» и так далее, каждому определяя свое место в жесткой небесной иерархии.] Наконец, если мы говорим об иерархии античных богов, неужели же мы можем думать, что в Древней Греции кто-то специально акцентировал внимание на родственных связях Олимпа, которые в мифологии хронически инцестуозны?
Коли так, то все рассуждения Фрейда по поводу табу просто бессмысленны - если это само собой у богов, то о каком табу может идти речь в грешной человеческой жизни?
        Понятно, что такая система мировоззрения подобна пластилину и мало к чему была пригодна. Эта религия проистекала из жизни и не могла обеспечить дальнейшего развития социальной системы. Она была результатом познания мира, а не средством его изменения. Поэтому она и не выдержала амбициозности устремлений одних и отказа от ее простоты других. То и другое, как известно, происходило параллельно, а частенько было делом одних и тех же рук. Так, например, император-полководец Марк Аврелий воевал с варварами за свою «античную веру» и одновременно с этим писал стоические книги, которые ставили вопрос о личной ответственности перед некой высшей добродетелью. И все это естественным путем развития вылилось в дальнейшие системные трансформации мировоззрения.
        На смену «греческой свободе» уверенно всходила заря «еврейского прагматизма». Так постепенно шел второй этап в развитии религии. Человечество обязано иудаизму действительным созданием единобожия, что укрепляло государственность и структурировало жизнь. Сначала иудеи объявляли Иегову лучшим богом, а потом, обособившись от других племен, назвали Единственным. Сработали два основных рычага: прагматизм и дихотомность. Как писал тот же Эрнест Ренан, «народ, призванный к высшему предназначению, должен представлять из себя полный маленький мир и вмещать в своих недрах противоположные полюсы».[13 - Ренан Э. Жизнь Иисуса. М.: Советский писатель, 1991. С. 94.] Сама форма проявления религиозного культа внешне и не очень разнится: там - храмы богов, здесь - синагоги. Только «там» - мифологичное причастие, таинство. А «здесь» - сухое, не трогающее душу говорение (что потом так будет раздражать Иисуса). Теперь не священнодействуют, не ощущают, а думают. Дохристианский иудаизм переходен по своей исторической сути. Собственно, сам мировоззренческий кризис произойдет позже, пока же сознание к нему только
подготавливается.
        Что составляет «каркас» религиозной концепции мира и человека, формирующийся на данном этапе?
        Во-первых, это Ад и Рай, которые, понятно, не доступны человеку, но «есть» и, соответственно, могут быть «познаны». Ну а раз познаны, значит, и верны, а если верны, то надо одного бояться, другого хотеть; азначит, есть право на перспективу, а если есть право на перспективу, есть самое главное - «смысл жизни», то нечто, что так и не давалось древним грекам.[14 - Из-за чего, собственно, и рассорились две последние философские школы античного мира - стоики с эпикурейцами - аккурат перед его падением.] Конечно, не «значит» и не «если», но только в том случае, когда мы смотрим на эту логическую цепочку со стороны. В рамках же самой религиозной системы, заручившись даже критическим взором, увидеть эти допущения не представляется возможным. Жизнь человека конечна, а потому есть и творение мира, и апокалипсис, и чем-то необходимо заполнять пробелы.
        Во-вторых, введение категорий «добра» и «зла», реальность отношений которых оказалась вне конкуренции и обеспечивала равновесность системы. Реальность, продиктованная позиционными (хотя это только до поры до времени) боями, образно говоря - «темных» и «светлых» сил, представляется весьма естественной. Тем более, учитывая практику жизни, которая всегда мало кого устраивает и, безусловно, вызывает мысли о лучшем - где-то там, впереди. И тут возникают соответствующие трактовки: «Это все временно, будет лучше. Всем „грешникам“ воздастся, надо чуть-чуть потерпеть, и придет царствие небесное». Здесь же вводятся очередные допущения, основанные на представлениях о загробной жизни: наслаждение - страдание, в зависимости от того, чьи позиции (ангела или же падшего ангела) занимает человек «в миру» (с каким усердием зарабатывает он улучшение будущих «жилищных условий»). Ну и плюс ко всему идеи о том, что справедливость воссияет, потому что она просто обязана это сделать.
        В-третьих, определение человека «по образу и подобию» снимает вопрос о сущности человека. Впрочем, именно эта проекция впоследствии и породила цепочку: «по образу и подобию» - «богочеловек» - «человеко-бог» - «Я - Бог!» Причем заметим, что последнее может сказать только религиозный, верующий человек, а не нигилист, как это может показаться. Не будь человек религиозным, ему бы и в голову не пришло наименовывать себя Богом, а вот после того как он сделал это, он становится нигилистом, организуя еще один способ веры.
        Вот тут-то как раз и обнаруживает себя кризис мировоззрения. Отметим: именно гносеологические допущения, положенные в основание религиозной концепции мира, порожденные дихотомичностью и прагматичностью сознания, определили ее кризис и сроки ее существования. И теперь она либо должна реформироваться, причем кардинально, либо, что называется, уйти со сцены.
        Попробуем вычленить основные узлы религиозной концепции второго этапа развития человеческого мировоззрения. Тем более что, как мы увидим дальше, они - эти этапы - инвариантны для различных систем научного знания и реализуют теоремы системного подхода, к анализу которых мы приступим также позже.
        Во-первых, было осуществлено «познание» вещей, не имеющих места в чувственном опыте: «Ад» и «Рай», которые определяют смысл и направление человеческой жизни. Фиктивное познание недоступных познанию вещей, зафиксируем это.
        Во-вторых, созданы реальность и деятельность, отсутствующие в опыте (мнимая): борьба сил «Света» и «Тьмы», которая движет миром и результат которой - история человечества.
        В третьих, это проекция своих знаний человеком в мир, в реальность (творение, изгнание, подобие), что «естественно», потому как - другого не дано.
        Надо сказать, что жесткость единобожия, точнее, жесткость установок соответствующей религиозной доктрины относительно системы человека определяет ее практичность. Поскольку чем меньше места для сомнения - тем крепче вера. Но, с другой стороны, сам факт постулированных отношений человека и Бога делает возможным «еретические» толкования этих отношений. А идея выбора веры предполагает нигилизм чем-то вроде подпункта «против всех» в общем списке политических партий.
        Таким образом, само христианство, разумеется, не заостряя на этом внимания и, конечно, не собираясь этого делать, самолично дает нам максимально демократические посылки: ведь, по сути, здесь человек становится Богом. До тридцати лет Христос несведущ в своем происхождении и предназначении, преображение, связанное с крещением, открывает ему перспективы, и именно с этого момента и начинается деятельность Иисуса в роли «Бога-сына». Кроме того, Он зачат в утробе смертной женщины, которая в последующем, причем безоговорочно (особенно в православной традиции), получает божественные приоритеты. Он даже имеет смертного отца (!) - Иосифа, ну и, кроме всего прочего, умирает, как и должно человеку, в мучениях и страданиях.
        Поэтому нет ничего странного в том, что система человека допускает в христианском мировоззрении различные отхождения, отклонения от доктрины. В том числе и представленную выше цепочку трансформации «человека» в «Бога». В противовес христианству ислам, например, ограничивается земным представлением лишь Пророка, чем обеспечивает непререкаемость авторитета Бога. Аллах в результате не скомпрометирован человеческими слабостями, он оказывается однозначно «над» и непоколебимо стоящим. Ислам, таким образом, помещает самого человека в безусловно подчиненное положение, что на заведомо более длительный срок лишает человека даже «надежды» на крамольные мысли и на нигилистическую независимость. Итак, чем жестче структура отношений внутри религиозных субстанций, чем определеннее место человека.
        Тем эффективней работает и то, что можно назвать «религиозной психотерапией», когда кризисные состояния рассматриваются в рамках церковной доктрины. Рассвет подобной религиозной директивной психотерапии приходится, конечно, на соответствующий период. И именно эта ее директивность постепенно разрушает ее же собственную жесткую закрытую систему. Благо все необходимые посылки, как мы только что выяснили, есть в самой доктрине. В религиозном мировоззрении возгорается пламя нигилизма.[15 - Кстати, именно поэтому более всего православные священники предостерегают верующих от опасности «гордыни», называя ее самым большим грехом. Разумеется, ведь именно она в их же религиозной модели приведет к нигилизму.]
        Единобожие в конечном итоге привело к жесткому противопоставлению Бога и человека. И с тех пор как точки напряжения были определены, психотерапевтическая ценность религии пошла на убыль. Построение системы на дихотомии привело к флотированию точки обзора (когда происходит смещение точки обзора, но без отказа от нее), возникла необходимость в большом количестве привнесенных идей, что впоследствии и обеспечило разрушение религии;[16 - Впрочем, о «разрушении» говорить, наверное, не совсем верно. Здесь сказалась неспособность жесткого (закрыто-системного) конструкта к эволюционированию, так что «разрушилась» не религия, а вера. Еще точнее - тот способ веры, который был известен тому религиозному мировоззрению и о котором мы теперь имеем лишь самое общее представление, ведь нынешний христианин и христианин средних веков - это два совершенно разных человека.] фактически она разрушилась сама.
        Отказ от религии поставил перед человеком задачу решить ту массу вопросов, которые решила для себя (и для него, конечно) религия, - это все те же вопросы смысла жизни, «бытия и жизни», смерти (отсутствия бессмертия), морали (которая подчас теряет в такой компании всякий смысл), «правды», «истины» и справедливости, реальности и ценности собственного опыта. Для многих такое испытание оказалось тяжелее, чем можно было представить. Современному человеку чрезвычайно тяжело понять - что страшного в том, что кому-то когда-то пришлось разувериться в Боге? Но мы возьмем на себя смелость утверждать, что в тех условиях (двухвековой и более давности) отказ от Бога значил отказ от всего - абсолютный нигилизм (а не обычный и совершенно безобидный атеизм, столь привычный сегодня), ни с чем не сравнимое разочарование во всем! Да что там «двухвековая давность»! Сергей Есенин - почти наш современник (по крайней мере, мог им быть) - пишет строки, которые отражают глубину этой трагедии:
        «Стыдно мне, что в Бога я верил.
        Горько мне, что не верю теперь».
        Нигилизм отказался от всего религиозного, всего, что было связано с этим, прежним мировоззрением, в том числе и от религиозной модели человека. И бывшие прежде решенными проблемы, проблемы подчас даже не стоявшие, поскольку все было ясно с раннего детства, теперь высветились столь ясно, что не заметить их было уже невозможно. Ни законченность гегелевской диалектики с ее «Абсолютом» и «мировым духом», ни уловки «творческой эволюции» Анри Бергсона с опорой на естествознание, ни что-либо иное не могло справиться со страхом, который, подобно тени, никогда не расставался с нигилизмом, сопровождавшим человека на уровне полусознательном, более эмоциональном, нежели интеллектуальном, - на уровне, где ничто не может «убедить» нас в том, что это лишь «иллюзия» и «дурной сон».[17 - В психотерапевтической практике мы частенько встречаемся с феноменом «просто страха», немотивированного страха. Казалось бы, совершенно очевидно, что «просто страха» быть не может, как не может быть света без источника света. Но ничто - ни поиски причины, ни попытки «убеждения», «переубеждения», внушения - ни к чему не приводит.
Он есть, и это «факт бытия» - «просто страх», тему которого поднимает Серен Кьеркегор, страдавший именно в связи со своими религиозными и антирелигиозными внутренними метаниями. Впоследствии эта тема становится центральной в исследованиях психотерапевтов экзистенциального толка.]
        Так завершается второй этап развития религиозного знания. Но сейчас все более и более явственно проявляет себя третий уровень этого развития, который характеризуется терпимостью мировых религий друг к другу, сближением конфессий. Само по себе религиозное знание становится менее строгим, и наблюдается тенденция к сближению ранее бесконечно далеких друг от друга, даже противопоставленных направлений - Востока и Запада. И если «западники» несут на эту встречу интеллектуально-мировоззренческие системы, способные дать наполнение социальной жизни, то религия Востока обогащает Запад духовной практикой, то есть фактически обращает нас к индивидуальной жизни. Здесь появляются серьезные перспективы.[18 - Юнг К.Г. О психологии восточных религий и философий. - М.: Медиум, 1994. С. 121.К.Г. Юнг в этом вопросе менее оптимистичен; склонный к противопоставлению экстравертности Запада и интровертности Востока, он пишет: «На Востоке внутренний человек всегда имел над внешним человеком такую власть, что мир был уже не в состоянии оторвать его от внутренних корней; на Западе же внешний человек окончательно вышел на
первый план и потому оказался отчужденным от собственной внутренней сущности». И предполагает, что у них мало шансов избавиться от «односторонности», но события последнего времени все-таки внушают определенную уверенность.] На Востоке у человека точка обзора стоит там, где ей положено быть, - в человеке, и это обеспечивает ему системность мировоззрения. Запад же перещеголял Восток по содержательному наполнению - и здесь ничем не придется жертвовать. Так что теперь в принципе ничто не мешает их соединению, переходу на принципиально новый уровень развития религиозного взгляда человека на мир.
        Философия
        Если религия до некой поры справлялась с психотерапевтическими функциями - через исповедь, то философия была проповедником и своей проповедью открывала новые направления движения. Если религия шла в мировоззрение через религиозное чувство и на нем основывалась, то философия шла из потребности человека в осмыслении действительности и именно такое место отвела себе в мировоззрении человечества.
        Сейчас наша задача вовсе не в том, чтобы подтвердить или опровергнуть какую-либо философскую систему, - отнюдь. Нам бы хотелось просто показать философскую ось в мировоззрении как таковом. И конечно, мы не претендуем на изложение всех, тем более новейших, философских течений и тонких полемик. Мы попытаемся лишь усмотреть некие тенденции, которые привели философию к нынешнему ее состоянию, поскольку если и научен исторический метод, то сфера его употребления как раз где-то здесь - в области развития самой философии. Причем будем понимать здесь под философией прежде всего процесс развития философской мысли и только потом - философские методы познания.
        Если подвергнуть философскую мысль весьма грубой систематизации, то, на наш взгляд, правомерно выделить два фундаментальных направления. Первое посвящено исследованию процесса познания, это первый вопрос Канта: «Что я могу знать?» Второе раскрывает особенности индивидуальных мировоззренческих установок разных мыслителей, и тут все три оставшиеся вопроса от Иммануила Канта: «Что мне надлежит делать?», «На что я смею надеяться?» и «Что такое человек?»
        Надо отметить, что последнее из этих двух направлений ныне наименее популярно, причем по ряду причин. Во-первых, современные темпы жизни и способы обмена информацией - чем короче, тем лучше - никак не способствуют длительному процессу кристаллизации философских систем, а тем более их представлению: целиком и томами.[19 - Звеньковский В.В. История русской философии. - Л.: «ЭГО». T. 2, ч. 1, с. 205.Так, например, В.В. Звеньковский полагает, что в истории русской философии только одному Н.О. Лосскому удалось «построить систему философии в самом точном смысле слова».] С другой стороны, создано уже достаточное количество «принципиальных» мировоззренческих моделей в философии, чтобы в общем-то удовлетворить любой, даже самый изощренный и взыскательный вкус. Так что более-менее актуальными остаются пока только гносеология и ее современные разновидности.
        Что ж все-таки относительно мировоззрения? Очевидно, что это скорее психологический вопрос, нежели философский. Робот не нуждается в мировоззрении, и, вероятно, глупо рассматривать систему закономерностей, обеспечивающих его работу, как аналог мировоззрения. Скорее, это аналог условно-рефлекторных дуг, где нет места индивидуальности и сомнению. Впрочем, может быть, мировоззрение - это чудачество, неужели не бессмысленно создавать целые системы «принципов», затрудняющих естественное течение жизни, и все ради того, чтобы почувствовать себя уверенным? Что это за патологическое желание чувствовать себя уверенным, свойственное человеку? Откуда неуверенность и что это за странный комплекс неполноценности? Зачем мировоззрение? Невозможно обосновать необходимость мировоззрения и с собственно социальных, социологических позиций, поскольку это было бы равноценно попытке вывести необходимость Вселенной из нужд Homo Sapiens. Со странной настойчивостью мировоззрение проявляет себя как имманентно присущий индивидуальному человеку атрибут.
        Философия, как и религия, начиналась с целостности. Целостным было мировоззрение античного человека, и целостность эта универсальна, там еще нет места для «главного вопроса философии», нет места ни для идеализма, ни для материализма. Постфактум мы, конечно, можем выделить «предвестников» материализма и идеализма в структуре античной философии, но это только постфактум. Мировоззрение же этих философов целостно и непротиворечиво. Идеализм Платона - это мир сущностей, которые наполняют бытие, обнимают его, а его так называемое «идеальное государство» не предполагало развития. Целостность и единство во всем. А вот уже неоплатонизм готовит кризис, за которым откроется новый уровень мировоззрения.
        Так что буря разыгралась. Мировоззренческий хаос развала великой империи, период весьма непростого становления новой религии. Время безвременности. И философское мировоззрение, склонив голову, последовало за религией - простой и незатейливый идеализм шел с человеком рука об руку вплоть до второй половины нового тысячелетия. Именно к этому времени назрело «вольнодумство», причем в самом идеализме - о Боге стали «рассуждать». Ренессанс дал новый толчок науке, та обзавелась материализмом, и под давлением этой силы двери философского мировоззрения распахнулись. И возникло два полюса - материального и идеального, они поравнялись силами, поставили свои «следственные эксперименты».
        Так обозначилось начало третьего периода в процессе развития философии. Борьба и настойчивое противоборство этих мировоззренческих систем, где представители каждой были уверены в своей правоте, но, кроме этой уверенности, ничего не могли предложить. Все это естественным образом привело к простой смене предмета изучения - она вновь вернулась к человеку, с чего по сути и началась. Вернулась и принялась за осмысление психологического опыта - экзистенциализм, феноменология, философская антропология и антропософия; список можно продолжать. Говорить о том, что произошла смена этапа, преждевременно - на вопрос «о человеке» ответить так и не удалось, хотя было сделано многое. Однако не изменилось отношение к человеку - точка обзора все еще блуждает в тщетных поисках своего места.
        Что-то толкает человека думать о вечных вопросах бытия, и это не бесплодное мудрствование - это жажда (недаром современная нам философия - впрочем, с этого она и начиналась - подчеркивает, что являет собой духовно-практическую форму освоения бытия). Философия же, рожденная без этой жажды, - мертвая система тщеславия, которой далеко до того, чтобы быть истинным мировоззрением человека. Мировоззрение - это живой организм, а не закрытая интеллектуализированная система, это производное нашего индивидуального отношения к жизни.
        И мировоззрение - это не только вопросы: зачем бытие? достоверно ли мое бытие? Это еще и - почему я так поступил? чего я хочу? люблю ли я? Истинное мировоззрение - это внутренняя жизнь каждого человека. Но она подчас скрыта от нас же самих плотным покровом убеждений, привнесенных верований и проч., и проч. Мы не ратуем здесь за принятие кем-либо каких-либо философских концепций, а пытаемся подвести читателя к мысли о том, что философия появилась на свет не по чей-то нелепой прихоти, не просто так - «философия ради философии». Нет, это естественный процесс выражения сущности самого человека, и он никоим образом не может быть от него оторван.
        Рассуждая о материальном и идеальном, философы позабыли о своем истинном предмете, устремившись в мир иллюзий. Философия - это далеко не праздная любовь человека к мудрости, рожденная по жизненным показаниям. В философии, как и в религии, человек ищет психологической помощи, и она должна, просто обязана обеспечить эту помощь, но до тех пор пока она не определится с приоритетами и точкой обзора, возможность такого ее воздействия практически скрыта.
        Что произошло с философией? Почему она напоминает сейчас некоего полуживого, с трудом реанимированного субъекта без всяких надежд на будущность? Философия, если смотреть на нее целиком, все больше превращалась в софистику. Она достаточно четко определилась со своими «вопросами», бодро на них ответила (самым разным образом) и остановилась, оставив за нами право удовольствоваться симпатичными для нас вариантами ответов. Она словно бы выбрала весь спектр возможных тем и дала максимально возможный перечень ответов. Количество «доказательств» бытия Бога давно сравнялось с количеством «опровержений» оного. А что такое доказательство философской идеи или концепта?.. Если бы критерием доказательности умозаключения являлось убеждение, то ни один из философов ни разу даже бы не упомянул само слово «доказательство». А с другой стороны, что есть «доказательство», не обладающее силой убеждения? Возможно ли вообще что-либо «доказать», если это «доказательство» не убеждает? В итоге «доказательность», блуждавшая по кругу, оказалась запертой в этом круге вопросом Людвига Витгенштейна о «достоверности».
        В целом философская полемика мировоззренческого толка лишена какого-либо серьезного смысла. И если изначальной сущностью философии была некая психологическая помощь человеку (с этого, собственно, и начиналась философия, будучи диалогом, развивающим представления человека о мире и о самом себе), то впоследствии эта функция, к сожалению, была ею утрачена. Экзистенциализм дошел до крайности в осмыслении человеческого начала и его положении в бытии, а дальше - остановка. И сейчас абсолютно закономерен экспорт философского знания в психологическое. От философии должно остаться то лучшее, что было в ней сделано, - в вопросе о человеке и для человека, но главное - это лучшее должно стать действительным подспорьем, инструментом, психотерапевтическим средством, помогающим и развивающим каждого из нас.
        Впрочем, кроме мировоззренческой части в философии есть, как мы говорили выше, и гносеологическая. И теперь мы переходим к схематичному анализу этого второго направления - философии познания.
        Теряя время от времени предмет своего рассмотрения - человека, - философия тем не менее постоянно, но несколько косвенным образом к нему возвращалась, имея целью раскрыть вопросы познавательного процесса. А как это сделать, если не оговорить особенности собственно познающего? Кажется, что никак. Но на самом деле мало кто давал себе труд хотя бы оговорить эти «особенности». Они, как правило, просто постулировались и всегда были самым большим и чуть ли не злонамеренным допущением любой гносеологической модели.
        Без четкого определения самого познающего (его возможностей, тех систем опосредования информации, которыми он пользуется, и проч.) ни один гносеологический вопрос не может быть решен удовлетворительно. И здесь философия уподобилась религии, утонув в своей классической раздвоенности. Но если религия занялась решением вопроса об отношениях Бога и человека, не определившись прежде с тем, что такое Бог, а что - человек, чем и обеспечила свое будущее фиаско, то философия потерялась в противопоставлении субъекта и объекта, не удосужившись прежде определиться с тем, что же такое «субъект» и что представляет собой «объект». И это несмотря на то, что «субъект-объектные» отношения всегда были главным вопросом гносеологии. Безапелляционность рассуждений о том, как нам является мир - в «представлении», или дан в «ощущении», или таким, какой он есть, то есть как бы «объективно», - на самом деле восхищает. При этом, например, физик Альберт Эйнштейн не считал лишним при создании своих теорий начать решение математических головоломок с обращения к «особенностям» познающего,[20 - Эйнштейн А. Собрание научных
трудов. - М.: Наука, 1966. T. 2, с. 5.Например: «Ощущения человека предстают перед нами как некоторая последовательность событий; вэтой последовательности отдельные события, возникающие в нашей памяти, представляются нам упорядоченными критериями „раньше“ и „позже“, которые не удается подвергнуть дальнейшему анализу. Таким образом, для индивидуума существует „свое“, или субъективное, время („Ich-Zeit“). Само по себе оно не поддается измерению».] то есть заняться гносеологическими вопросами, с чем, как это следует из данного примера, философия не справилась.
        Проблема, видимо, в том, что сам путь, избранный философией в деле определения «субъект-объектных» отношений, был неверным. Пытаясь найти собственную тень, не определив источника света, можно рассчитывать только на удачу.
        Эмпиризм Давида Юма требовал признания активного начала «объекта», по мнению философа, фактически действовавшего на «субъекта». По причине особенностей такого подхода сам «субъект», к сожалению, совершенно затерялся. Блестяще занимаясь «человеческой природой», Юм позабыл посмотреть на самого человека.[21 - Юм Д. Трактат о человеческой природе. Книга первая. Книга вторая. - М.: «Канон», 1995.]
        Иммануил Кант предоставил «объекту» своеобразное право неприкосновенности - трансцендентной непознаваемости. Но «субъекту» при такой расстановке сил перепало также недостаточно - система представлений, мир иллюзий, совершенно новая трактовка платоновского мира идей без экстраполяции вовне. Кант предложил говорить о представлениях, знаках, но не о сущностях… Пессимистичность этого этапа в полной мере перенял впоследствии Артур Шопенгауэр.
        Следующим эпохальным этапом для гносеологии стали труды Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Допуская тождественность познания и самопознания, философ полагал возможным абсолютное «поглощение» «субъектом» «объекта» через интеллектуальность. Это феноменальное допущение способно восхитить даже не посвященного в вопросы достоверности. Впрочем, он был настоящим кумиром своего времени и, видимо, мог себе это позволить.
        Теоретические построения Гегеля интересны. Завораживает мысль о единстве «объекта» и «субъекта», завораживает определение Бога через «самосознание» и идея возможности быть Богом, «рассуждая». Но неустанно всплывает вопрос о достоверности. Язык играет злую шутку: определив понятие «объекта» через его функцию как «объект изучения»,[22 - Первоначально слово «объект» было именем, отражающим ситуативные отношения с «субъектом». Это видно даже из лингвистического анализа - «находящийся на подлежащем».] он породил языковую игру. Но неужели же не очевидно различие между простым «объектом» - внешним, относительно субъекта - и «объектом», где «объектом изучения» является сам «субъект»? Неужели не очевидна разница между познанием и самопознанием? Если она не очевидна, то нет разницы между ролью психоаналитика и должностью его анализанта. Но, на самом деле она есть, и более чем существенная! С другой стороны, Гегель любит говорить: «В-себе-бытие». К чему же это относится в означенной выше паре «объектов изучения»? Создается странное ощущение, что, займись мы изучением достоверности гегельянской гносеологии,
мы бы не нашли ничего нового в сравнении с Кантом. А все его попытки подмены «объекта» «субъектом» - не более чем допущение, окутанное магическими словами «абсолют», «свобода», «истина» и «примирение». Гегелю хотелось бы, наверное, верить. Но нельзя.
        «Противоположность» - еще одно столь любимое Гегелем слово. Но что такое «противоположность», если не две крайние стороны одного качества, делающие это качество заметным? Соединяя же противоположности, мы словно ластиком удаляем данную ось, ось, на которой локализует себя наш объект, и ничего больше. Гегелевская абсолютная диалектика могла бы существовать только в системе ньютоновских абсолютных времени и пространства, которые, как мы теперь знаем, иллюзорны. Гегель - статика, такова и его гносеология.
        Гносеологические вопросы неразрешимы из «субъект-объектных отношений». Об этом говорит и любимый многими «исторический метод», это совершенно очевидно и при системном методологическом рассмотрении. Да это и слишком просто, чтобы быть правдой.
        Но существующая ныне методологическая конструкция философии в патовой ситуации. Эта проблема не решаема имеющимися у нее сейчас средствами.
        Пришло время, и вторая ветвь философии - гносеологическая - отказалась от разрушительной для себя дихотомии «субъекта» и «объекта». И вплотную подошла к новому этапу в своем развитии, «по умолчанию» нивелировав «объект», обозначив сферу своего интереса в человеке.
        Основа всех гносеологических методов уже названных нами направлений - экзистенциализма, феноменологии, философской антропологии, антропософии, пласта русской религиозной философии, эпохи символизма - изучение психологического опыта. Каждое из них идет к этому опыту по-своему, и никто не дает внятного решения или ответа, но само направление, сам вектор движения мысли имеет огромное значение.
        Вот какой становится новая гносеология, оставившая «субъект-объектные отношения» и обратившаяся целиком к человеку.
        Вот две цитаты из Карла Ясперса. «Экзистенциальная философия, - пишет Карл Ясперс, - есть использующее все объективное знание, но выходящее за его пределы мышление, посредством которого человек хочет стать самим собой. Это мышление не познает предметы, а проясняет и выявляет бытие в человеке, который так мыслит». «Экзистенциальное просветление, - пишет философ-экзистенциалист в другом месте, - поскольку оно беспредметно, не дает результата. Ясность сознания содержит требование, но не дает выполнения. В качестве познающих нам приходится удовлетвориться этим. Ибо я не есть то, что я познаю, и не познаю то, что я есть. Вместо того чтобы познать мою экзистенцию, я могу только ввести процесс пояснения».[23 - Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Республика, 1994. С. 387, 388.] Познание тщетно, но у экзистенциалистов есть свой «диогенов фонарь» - это человек.
        Эдмунд Гуссерль так характеризует гносеологический метод своей феноменологии: «Ее объем составляют сущностные переживания, а тем самым не абстрактное, а конкретное». «Любые подвергаемые редукции переживания, какие только можно схватить в чистом интуировании, принадлежат феноменологии как ее собственность, и именно в них для нее великий источник абсолютного познания».[24 - Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Язык и интеллект. - М.: «Прогресс», 1995. С. 66, 69.] Эти цитаты с очевидностью указывают на приоритет психологического опыта в феноменологии.
        Один из самых ярких философских антропологов Сервера Эспиноза пишет: «Когда мы пытаемся охватить объект нашего исследования - человека, мы сталкиваемся с объектом, отличным от всех остальных объектов. Можно изучать Ивана и Петра как находящихся здесь и противопоставленных мне людей, но это будет не изучением „человека“, нужно выйти за пределы Ивана и Петра, нужно охватить единым синтезирующим взглядом различные формы человеческого существования в пространстве и времени. Но вдобавок - и это самое характерное и сложное в антропологии - нужно вернуться к самому себе. Субъект в данном случае является не только субъектом, но и объектом рефлексии. […] В сущности, философское познание человека - это его размышление о себе самом, но оно возможно лишь тогда, когда он размышляет о себе как о личности».[25 - Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология. // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С.76 -77.] Разумеется, это уже не Гегель. Здесь есть рефлексия - субъект как объект, но здесь она первична и приоритетна над познанием мира.
        Антропософия Рудольфа Штейнера весьма ясно определяет суть проблемы и направление ее решения: «Все споры мировоззрений происходят оттого, что люди стремятся приобрести знание об объективном (вещь, „я“, сознание и т.д.) без предварительного точного знания о том, что единственно может дать разъяснение о всяком другом знании: о природе самого знания». Выход из этого тупика антропософия видит в «познании себя»: «Познать себя как действующую личность - значит обладать для своей деятельности соответствующими законами, то есть нравственными понятиями и идеалами как знанием». Отсюда: «Познавать законы своей деятельности значит сознавать свою свободу. Процесс познания, согласно нашим рассуждениям, есть процесс развития к свободе». А значит, «самая важная проблема всякого человеческого мышления следующая: понять человека как основанную на себе самой свободную личность»,[26 - Штейнер Р. Истина и наука. - М.: МЦ вальдорфской педагогики, 1992. С. 48, 49.] свободу же возможно познать только в опыте.
        Анализируя взгляды русской религиозной философии, обратимся к высказыванию о познании Владимира Соловьева: «Процесс нашего действительного познания какого-нибудь существующего предмета заключает в своей целостности следующие три фазиса, соответствующие трем основным определениям в самом предмете. Во-первых, мы утверждаем с непосредственной уверенностью, что есть некоторый самостоятельный предмет, что есть нечто, кроме субъективных состояний нашего сознания. […] Во-вторых, мы умственно созерцаем или воображаем в себе идею предмета, единую и неизменную, отвечающую на вопрос, что есть этот предмет. Этому нашему воображению, или умственному созерцанию, соответствует в самом предмете второе его основное определение, по которому он есть некоторая сущность, или идея. […] В-третьих, присущий уму нашему образ предмета мы воплощаем в данных нашего опыта, в наших ощущениях, сообразно с относительным качеством, сообщая ему таким образом феноменальное бытие или обнаруживая его актуально в природной сфере». И ниже он уточняет «третье»: «Как творческое воплощение или реализация этой идеи в актуальных ощущениях
или эмпирических данных нашего природного чувственного сознания».[27 - Соловьев В.С. Сочинения в 2-х т. - М.: «Наука». Т. 1. С.732 -734.] То, какое место уделяется всему многообразию психологического опыта, здесь очевидно.
        Символизм нет и нужды представлять адептом значимости психологического опыта в процессе познания. Вот выдержка из работы Андрея Белого: «Символ пробуждает музыку души. Когда мир придет в нашу душу, всегда она звучит. Когда душа станет миром, она будет вне мира. […] Искусство есть гениальное познание. Гениальное познание расширяет его формы. В символизме как методе соединяются вечное с его пространственными и временными проявлениями, встречаемся с познанием Платоновских идей. […] Развитие философского познания доказательством от противного ставит его в зависимость от познания откровением, познания символического».[28 - Белый А. Символизм как миропонимание. - М.: Республика, 1994. С.246 -247.]
        Вот несколько цитат из указанных направлений. На третьем этапе своего развития философия отказалась от себя прежней, от своей величественной роли науки наук, но определилась со своей целью - это человек и его развитие, преображение.
        Наука
        Время в истории - понятие почти абсолютное, для исторической науки оно определено уже в меньшей степени, а вот для истории науки оно - сущая абстракция. Научные идеи, подобно летучему голландцу, появляются то здесь, то там, то словно откровения, пришедшие во сне, то как банальная очевидность незамеченного до сих пор факта. Как периодизировать развитие науки - по откровениям гениев или по тем периодам развития всего человечества, когда все оказывалось «готово» к тому, чтобы принять принципиально новое научное знание, когда человечество стало мыслить в новом научном пространстве, когда одинаковые открытия в той или иной области производились одновременно и независимо? Об этом судить сложно. Три поколения терзались сомнениями, прежде чем мы наконец поверили Ньютону. Должно было вырасти новое поколение людей, чтобы, на наш взгляд, очень несложные идеи Ньютона о скорости падения предметов на землю «привились». Принцип относительности Эйнштейна до сих пор понимается на уровне исключительно «кухонных» примеров, а что говорить о наших современниках?[29 - Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос, квант. - М.:
«Прогресс», 1994. С. 5.Готовы ли, мы, например, принять шутливую фразу Ильи Пригожина: «Отождествление науки с поиском „законов природы“, по-видимому, является самой оригинальной концепцией западной науки»? Разве не веет от нее «ересью», как прежде «веяло» от Коперника с Галилеем?]
        Вопрос не праздный: что является критерием развития науки? Является ли таким критерием прозрение гения или же это все-таки некая «фаза колебания» самой науки как составной части практики жизни, единая позиция научного мира, мнение научной общественности, тот момент, когда, обретая новое знание, наука организуется вокруг этой научной мысли со всеми своими научными школами, отраслями промышленного сектора и так далее?
        Очевидно, что время здесь - в периодизации - отказывается с нами сотрудничать. Но при необходимости, в конце концов, можно говорить о двух и более временных моментах, которые то ли завершают, то ли начинают очередной период, этап или уровень развития научного познания; главное, наверное, это все-таки собственно событие научной мысли как таковой.
        Но и сама по себе история играет с нами злую шутку. Мы-то полагаем, что она сохранила для нас главное, но не тут-то было… Ретроспективно анализируя историю, мы судим о ней только «по вешкам», по тем фактам, которые случайно остались в каких-то документах[30 - Хороший пример подобной исторической условности - знаменитое «Слово о полку Игореве». В нем описывается по сути частный эпизод русско-половецких войн. Сам по себе он не имел того масштабного политико-исторического звучания, которое получил благодаря художественности рукописи. Нам досталась эта историческая вешка (исторический эпизод многолетнего конфликта) совершенно «случайно». И не потому, что событие похода было столь значимым, а потому, что с этим историческим фактом «поработал» достойный художник, автор этого произведения.] либо имели серьезное историческое или, правильнее было бы сказать, - эволюционное значение. Исходя из этого тем более сложно судить об исторической периодизации, например, такого вопроса, как уровни или этапы научного познания.
        Впрочем, об обобщенных этапах можно говорить без особого затруднения: Пифагор, Демокрит и Архимед, затем Коперник, Галилей и Ньютон, далее Резерфорд, Эйнштейн и Бор с Гейзенбергом.
        Первый исторический этап становления научного познания можно назвать «преднаучным», особенно памятуя нашу начальную оговорку. На этом уровне научного познания человек не выделял себя из мира вещей и не находил между вещами «принципиальных» различий. Единство мира вещей (не исключая и самого человека) этого периода настолько естественно, что и человек здесь не разделен. Человек этой эпохи еще не знает «человека-внутреннего» и «человека-внешнего», интериоризации еще нет и быть не может. Мир совершенной целостности. Этот этап, хотя мы и назвали его «преднаучным», осуществляет замечательное по своей чистоте системное познание.
        Да, конкретный человек и тогда познавал частности, но - в целостной системе сущего, которая для него представляла замечательное единство. Конечно, его концепция сущего была «неправильной», если рассматривать ее с нынешних позиций и знаний. Хотя необходимо отметить, что говорить на этом уровне научного познания о какой-либо «концепции» было бы неправильно, ее в такой ситуации целостности попросту не могло быть, поскольку иметь какую-либо концепцию - значит каким-то образом что-то от чего-то «отделять», что в эту пору было принципиально невозможно по причине неделимости существовавшей тогда мировоззренческой целостности.
        Ярчайшим примером этого периода является система Пифагора, в которую непротиворечиво укладывались и серьезное математическое знание, и мифологичное мировоззрение. Для Пифагора квадрат гипотенузы и переселение душ были связанными вещами. Причем в первом - в квадрате гипотенузы, - наверное, было даже больше магии. Поразительное по целостности, непротиворечивости, единству мифа (религии), философской мысли и, наконец, собственно науки явление дошло до нас в рассуждениях древних о стихиях огня, воды, воздуха и земли. Пойми мы, чем для древнего являлась «земля» или «вода», мы бы нашли путь к мифу и к открытой системе его мировоззрения, которое позволяло ему делать потрясающие открытия - арифметика, геометрия, физика, астрономия.
        Глубину прозрений античных ученых сложно даже представить. Сейчас все это для нас слишком естественно. Что там «Начала Евклида»? Ну, теория чисел, геометрические фигуры, объем и площадь. Обычное и привычное дело. Но античный человек увидел идеальные формы, идеальные прямые линии, идеальные числа, объемы и площади! Да, все это вечность лежало на поверхности, было «естественным» и до Евклида. Но он, подобно Платону, увидевшему эйдосы в сознании человека, смог различить «идеальный мир» в материальном, «объектном» бытии. Он ничего «не придумал» - все его рассуждения естественным образом вытекли из бытия, осуществляя некую синхронную «вибрацию», которую он и подметил. Эти совместные «вибрации» яблока, капли, морского камня, человеческого черепа и съежившегося животного открыли ему идеальный шар. То же самое с числами - яблок, капель, морских камней. Не было необходимости что-либо собственно «придумывать», достаточно было лишь увидеть, увидеть «идею»! Вот почему следует говорить не об «идеализме» Платона и «материализме» Евклида, а о философии мифа, к которой идеальное и материальное не имеет ровным
счетом никакого отношения - надуманные, бессмысленные понятия.
        И именно поэтому крах античности, крах культуры мифа влечет за собой незамедлительную смерть философии и науки. На первом этапе развития целостного мировоззрения человечества все эти элементы интимно взаимосвязаны, взаимозависимы друг от друга. И смерть мифа, приход на его место полуязыческого христианства знаменуют наступление темного периода - полуторатысячелетнего отсутствия философии и науки.
        Переход из первого этапа развития науки во второй был достаточно сложным. И, несмотря на гигантскую дистанцию между первым и вторым периодами, начало второму было положено еще в самой античности. Это тот самый знаменательный переход от философии Сократа, философии живого диалога, звучащего на афинских улицах, философии живого общения, к философии Платона - где этот внешний двухсубъектный диалог стал внутренним общением с самим собой. «Диалоги» Платона - это ведь уже не диалог, здесь сохранена лишь форма диалога, сама же дискуссия происходит внутри автора. Он здесь и вопрошающий, и отвечающий, и оппонент. Этот переходный период, когда диалог был «интериоризирован», стал «внутренней речью», и есть переход от состояния открытости мышления человека, его спонтанности к замкнутости, внутренней работе.
        Именно идея о новом, предметном содержании души, возникшая в это время, предуготовила базу для любого «деления вообще». Она подготовила почву для того, чтобы идея противоположности стала принципом, создала систему, где «я» стало центром, относительно которого все они - эти противоположности - отстроились. Если мы будем обсуждать точные временные границы его завершения, то усмотрим длинный тяжелый и кризисный переход, выросший в гордые закрытые независимые научные системы Коперника, Галилея, Ньютона, Дарвина.
        В чем особенность, принципиальная новизна такого типа научных воззрений? Заметив, выделив свою внутреннюю речь, человек фактически увидел новый мир, свой собственный, равноценный внешнему с аналогичным диалоговым содержанием. В результате совершенно спонтанно, но и неизбежно произошло вычленение человека из мира вещей. И возникла ситуация, имеющая столь популярное название «субъективно-объективной» двойственности. Стало возможным смотреть на мир не каким-то «недостойным» «субъективным» взглядом, а «объективно». Вот и возможность для появления мира закономерностей… Такое положение дел не могло не затронуть самомнение человека (отчасти в хорошем смысле этого слова), его представление о себе, о своем величии. Само понятие «царя природы» имеет корни именно в этом, эпохальном перевороте в развитии научного знания.
        Вершиной этой своеобразной мании величия стал XVIII век. Вера в «механизм» (под которой, разумеется, лежит истовая и безрассудная вера в закономерность) обусловила появление Рене Декарта, философские модели которого основаны как раз на этой дуальности, на этом противопоставлении «я» и всего остального. Как говорит по этому поводу замечательный исследователь немецкой классической философии В. Хесле, «в „Я“ Декарт нашел тот абсолютный фундамент, который был нужен ему для обоснования метафизики как науки. Особое значение „Я“, - продолжает В. Хесле, - состоит в том, что только в „Я“ нельзя усомниться, потому что оно - сомневающаяся инстанция: ото всего можно абстрагироваться, только не от того, что является условием возможности абстрагирования».[31 - Хесле В. Гении философии нового времени. - М.: Наука, 1992. C. 23, 21.]
        Декарт подготовил основание не только для метафизики, но и для науки, поскольку таким образом создалась настоящая система отсчета (на что мы уже указывали выше, говоря о переходе от Сократа к Платону), собственно «научная система», дожившая до наших дней, правда заметно эволюционировав, воплотившись в релятивистской физике (копенгагенской интерпретации в особенности) - в виде разделения физического мира на наблюдаемую и наблюдающую системы, где первая описывается в терминах вероятностей, а вторая - в терминах классической физики. Так по-новому проявляет себя теперь точка обзора.
        И именно Декарт подготовил триумф гегелевской философии и, что самое главное в данном контексте, - постулировал абсолютность системного подхода, построенного на ограниченном числе закономерностей, определив, что человек - это тот, кто может получить объективную истину научным методом. Окончательно и бесповоротно противопоставив человека миру, Декарт дал науке генеральный вектор развития на долгие столетия вперед. С этого момента вся наука будет стоять на этих противопоставлениях, на этих дуальностях, множа одну за другой закрытые системы знания.
        Тем самым выиграли все, начиная с самого Декарта, который стал, таким образом, истинным классиком «рефлексологии», изложив свое видение двигательных актов, исходя из все той же дуальности - на этот раз души и тела; выиграла и сама наука, которая лишний раз утвердила за собой право на истину. Разумеется, все эти системы строились на допущениях, которые, правда, не могли быть осознаны в качестве таковых. А позже никто не обращался к критике оснований этих философских суперсистем, активно оперируя вместе с тем их результатами.
        Лишь ради показательного примера небольшая цитата из книги Рене Декарта «Размышления о первоначальной философии»: «Я замечаю в себе некую способность суждения, которую я наверняка получил от Бога, также и все прочие вещи. А поскольку обманывать меня Он не желает, способность суждения дана мне таковой, что если я буду правильно пользоваться ею, то никогда не смогу ошибаться».[32 - Декарт Р. Размышления о первоначальной философии. Пер. слат. - СПб.: «Абрис-книга», 1995. С. 49.] Этот фрагмент можно и не комментировать. Эти допущения, кажущиеся забавными и не стоящими внимания, на самом деле - страшная штука. С этого момента они преследуют философию системного мышления, и философы, даже зная о «слабости» подобных аргументов, подчас идут на них бессознательно. И причины вполне понятны - надо скрыть пробелы закрытой системы, создать иллюзию ее «целостности». Вот и появляется Бог, который «не желает» нас обманывать.
        Коперник, Галилей, Ньютон, Ломоносов и многие другие имена ассоциируются в нашем сознании с этим триумфом закономерности, организующей науку. Все четко - однозначность научного знания, законы, которые возлежат на фундаменте абсолюта времени и пространства, и человек как венец природы, как ее покоритель и властелин. Сплошные кони Клодта на Аничковом мосту. Рост экономики, буржуазное государство, профессиональное образование и так далее и тому подобное - все это постепенно меняет представление человека о самом себе. Человечество переходит от «идеального религиозного мышления» к «механистическому». Деятельность и ценности эпохи предложили философии отправиться на покой. Она, как рассудило общество, уже выполнила свою «высокую миссию» - дала начало всем наукам, какой в ней еще мог быть толк? И ее спровадили на заслуженный отдых, отдав дань уважения многотомным «Памятником философской мысли».
        Но все оказалось не так просто. Наука всегда подчеркивала разрывающую систему дихотомию религии - «я» и «Бог», и это дало результат. Акцентируясь на полюсах «идеализма» и «материализма», наука разрушила философию, но ей не довелось единолично водрузиться на трон целостного мировоззрения эпохи - победный кубок был отравлен, и, подобно прочим претендентам на высокий пост, она дала трещину на дихотомии - теории и практики.
        Нет большего антагонизма в научном мире, чем между теоретиками и практиками, они сами могут объяснять это как угодно, суть же всегда одна и та же - кто-то хочет стать первым и главным. Для всех очевидно, что теория должна выходить из практики, однако же она должна и руководить ею. Но что-то не получается, да и в самом происхождении теории масса сложностей. Так, например, никого теперь не смущает, что ученые большей частью не занимаются действительным поиском истины, а доказывают и объясняют научной общественности то, что они открыли вне опыта, опосредованно ему.
        Сделаем небольшое промежуточное резюме. Сначала философия предшествует науке, опыт осмысливается и применяется для удовлетворения практических нужд. Рождение идеальных систем предшествует их практическому использованию. Но обращение человека к практическим задачам повседневности сильно продвинуло собственно научное познание, философия же, двигаясь вдогонку за наукой и второпях систематизируя практическое знание, становится спекулятивной. Подсознательный бунт человека против прагматизма, а может быть, и определенные успехи в деле покорения природы выразились в конечном итоге в противопоставлении материального и идеального в мировоззрении, что позволило философии пристроиться к науке. Философия потеряла свой руководящий статус и сошла со сцены.
        Но и наука не оправдывает возложенных на нее ожиданий, поскольку она не дала человечеству той целостности картины мира, которая удовлетворяла бы опыту жизни во всей его полноте и многообразии. Более того, дифференциация наук еще больше спутала карты. В отсутствие определенной точки обзора неизбежно порождается некая двойственность, выразившаяся в науке в замалчиваемом, но наличествующем противопоставлении теории и практики, наблюдателя и наблюдаемого. Такая двойственность, вообще - идея противопоставления противоречат целостности. Но именно эти идеи и принципы лежат в основе закрытых систем, не пускающих в себя новый опыт, точнее - тот опыт, на который они изначально не были рассчитаны.
        К XX веку атмосфера в научном мире накаляется до предела. Ряд исследований эмпирического характера (это касается почти всех областей, начиная с физики, заканчивая биологией, психологией и теорией культуры) уже откровенно противоречит системе существующего научного знания, поскольку в нем попросту нет «ячейки» под такой опыт, под такие данные и факты. И становится очевидной ситуация «банкротства» методологии, создающей закрытые системы.
        Новая методология объективно отсутствует, и поэтому исследователями, начиная с Альберта Эйнштейна (в области точных наук) и Зигмунда Фрейда (в области гуманитарных знаний), выделяется некая новая сфера в противовес существующему разделению на человека и «объективный» мир. Это что-то вроде некоего уточнения - мол, в этом объективном мире есть несколько не очень «объективных» (в смысле возможности «пощупать») вещей, которые, несмотря на это, с помощью опять же некой абстракции могут стать «очевидными». Гении от науки обращаются к философии. Недаром Эйнштейн замечает, что ученого-естествоиспытателя заниматься философией заставляют прежде всего концептуальные трудности его собственной науки. Да, философия вновь рождается из опыта, но в самом этом подходе много пессимизма - заметьте: «заставляют» и только «своей науки». Неслучайно поэтому на смену свободному гению Альберта Эйнштейна приходят и величайшие пессимисты нашего времени - Нильс Бор и Вернер Гейзенберг.
        Именно этим двум ученым принадлежат «принципы дополнительности» и «неопределенности». Квантовая физика показала, что мыслительные способности человека, наш способ думать, наша система восприятия реальности несостоятельны в деле понимания микромира. Это был период, когда человечество было обязано признать существование мира, недоступного обыденному пониманию, принципиальное отличие микромира от мира «видимого». Это было время, когда мы должны были отдать себе отчет в том, что психический аппарат человека состоятелен лишь в определенном, очень узком диапазоне реальности, что он на самом-то деле не дает никакой «объективной» оценки. Именно этот стресс мог стать толчком для принципиальных изменений в научной парадигме, в методологическом подходе к самому человеку.
        Но ученые не сделали соответствующих заявлений, смягчили возникший методологический кризис обтекаемыми формулировками и ограничились формальным уточнением - введением чисто технических ограничений. По сути же они отказались определять новую реальность, словно были уверены, что человечество не сможет принять и пережить этот вызов своему собственному представлению о самом себе - как «мере всех вещей», «царе природы» и апостоле «объективности».
        К этому времени основные положения классической физики уже успели перекочевать во все сферы жизни человека, и в частности в психологию. Тут ведь как дело обстоит? Любая идея - это не просто конкретное умозаключение, это более или менее удачный, удобный способ думать. И тут, имея такую интересную формулу мысли, возникает искушение увидеть в реальности то, чего нет на самом деле. Так, например, Владимир Михайлович Бехтерев написал целую книгу - «Коллективная рефлексология», где разложил по полочкам всю социальную психологию, описав ее в законах классической физики - от закона сохранения энергии до феноменов инерции, энтропии и экономии. Еще, правда, он добавил законы из области эволюционной биологии - дарвиновские принципы отбора, дифференцирования и так далее, кое-что было использовано и из других областей знания, актуальных на тот момент.[33 - Бехтерев В.М. Избранные работы по социальной психологии. - М.: Наука, 1994.]
        Впрочем, В.М. Бехтерев тут не единственный. Это общая тенденция. В массовом сознании закон сохранения энергии и масс превращается в странную формулировку, что, мол, «в мире должно быть поровну хорошего и плохого», «жизнь должна строиться на контрастах». Закон притяжения и отталкивания заряженных частиц оказался неким социальным законом, по которому противоположности притягиваются, а идентичности отталкиваются. А в психоанализе, например, формула закона всемирного тяготения была «расшифрована» как либидозное влечение, сексуальность - как психический аналог универсальной физической силы. Совершенно очевидно, что в такой ситуации появление неких «абстрактных очевидностей» никого не смущало, а, наоборот, тешило и радовало. Мы и теперь любим говорить, что в мире, мол, все относительно, и в этот момент глубокомысленно кивать в сторону портрета автора общей и специальной теорий относительности. Но ведь ничего подобного в теории относительности Альберта Эйнштейна нет. Ни одна из его теорий не утверждает ничего подобного, там нигде нет тезиса о том, что в мире «все относительно».
        В общем, с одной стороны - желание общества все объяснить какими-нибудь общими фразами якобы научного происхождения, с другой стороны - отчаянная нерешительность научного сообщества высказаться на предмет того, что есть на самом деле человек, насколько он состоятелен и насколько соответствует действительности то, что он о себе думает. Да и как было опровергнуть всю эту, укоренившуюся в массовом сознании «очевидность»? Усомниться в достоверности воспринимаемого и способностях воспринимающего? Но на что в таком случае опереться? Ведь даже внутри самой науки - нечто, очевидное для одного исследователя, вовсе не очевидно для другого.
        Физиками была избрана тактика усугубления противоречий и практика недопонимания, на сцену вышли указанные принципы дополнительности, неопределенности и подобные им интеллектуальные спекуляции, или, правильнее сказать, уловки. Учитывая же отсутствие методологического обоснования этих принципов и взглядов, их приятие абсолютным большинством ученых также оказалось под вопросом. Прошло уже чуть не сто лет, но и сейчас речь идет лишь о «преимущественной приемлемости» этих постулатов.
        Принципы пространственно-временной системы координат («четырехмерной»), принципы дополнительности, неопределенности, квантово-волнового дуализма, единого поля и многие другие понимаются подчас в столь упрощенном виде (сейчас речь не столько о физиках, сколько об ученых вообще), в столь непосредственной их трактовке, житейской семантике слов, обозначающих эти принципы, что даже странно. Подобная страусиная политика, разумеется, не может оказать никакого серьезного воздействия на развитие подлинно научной мысли, которая не избегает, а ищет те вызовы, которые ей предъявляет или может предоставить ее собственная деятельность. Говорить же о серьезном принятии этих идей на уровне общества, культуры пока и вовсе не представляется возможным.
        Рис.2. Этапы развития целостного мировоззрения человечества
        Таинство развития
        Этот небольшой исторический экскурс, иллюстрирующий развитие целостного мировоззрения человечества, то есть того пространства смыслов, в котором нам суждено жить, обнаруживает поразительное сходство судеб самостоятельных ветвей познания - религии, философии, науки.
        На заре человечества религия была просто миросозерцанием. Человек жил в целостном и неделимом божественном мире мифа, где все было связано со всем. Это и отражалось в сложной поэтике мифа, которым и была религия. Наука и философия в том мире не были самостоятельными, но в этом и заключалась их сильная сторона. Мир человека крутился вокруг человека и обеспечивал его главные потребности. Это был мир, созданный человеком, для человека. Однако сам человек той поры был пока растворен в действительности, связан с ней интимной связью. Это его и ограничивало.
        Затем появляется единый Бог и возникает долгая история противопоставления неких «противоположностей». Целостность разделяется на мир человеческий, то есть земной, и мир божественный - небесный. Развивается сложная идеологическая система, в которой все определено и всему найдено подобающее место. Открытая система становится закрытой, ограниченной определенным набором закономерностей, выделившихся из общей массы смыслов.
        Примечательно, что появление монотеизма связано с нарождающимся прагматизмом человека в отношении к миру. Когда актуальность приобретают вопросы государственности и общественной жизни, солнце рационализма оказывается в зените, а миф уходит подобно тени. Религия цементирует себя канонами и ритуалами, доктринами, защищающими ее от инакомыслия.
        Но сама логика ее развития неизбежно приводит верующего к идее Богочеловека, и система начинает рушиться. Она рушится изнутри, поскольку разведенные по двум сторонам полюса «Я» и «Бог» самим фактом бесконечного сопоставления вызывают к жизни идею тождественности обоих начал. Противопоставление заостряется до предела, а затем перестает существовать. В результате слабеет и вся система, которая прежде зиждилась на этой дуальности.
        Сходный путь проходит и философия. Она рождается как миросозерцание, в ней поначалу нет «пружин» развития. Но отказ от мифа требует от человека осмысления реальности, формулировки мировоззренческих концептов. Постепенно на философию возлагают все большие и большие надежды, от нее ждут, что она встанет в строй и пойдет «в ногу со временем». От нее требуют результатов, и она постепенно превращается в некую обслуживающую систему, содержащую набор формальных принципов и множество закрытых систем описания мира - под разные задачи, цели и интересы. В конце концов философия, послужившая религии, присягает на верность науке, которая оказывается все более и более востребованной человеком. Мир представляется теперь «понятным» и «предсказуемым». Законы мироздания открыты, а то, что не дано в опыте, охвачено религией.
        По мере того как религия и философия постепенно сдают свои позиции и плетутся в хвосте интеллектуальной и общественной жизни, продолжает рождаться масса философских систем, безуспешно претендующих на роль мировоззрения. И в этих системах теряется истинный дух философии. Не определившись с точкой обзора, многочисленные философские системы безуспешно бьются над решением вопросов, поставленных еще в предыдущие столетия. Двойственность, порожденная разведением и противопоставлением субъекта и объекта познания, оказывается в основе всех известных философских систем. Но результат скорее номинальный, нежели фактический.
        Научное познание в своем развитии фактически повторяет тот же путь. Поначалу философия осваивала опыт и производила инструменты познания, используемые в науке. Однако прагматизм науки берет верх, и вот уже сама философия в попытках ассимилировать результаты научного познания становится спекулятивной. Наука, окрыленная достижениями, отвернулась от философии и пустилась в строительство собственных систем. И казалось, все уже понятно, все объяснено, лишь человек не укладывается в схему естественнонаучных закономерностей. И тут на арену выходит материализм - и философии не стало. Прагматизм человечества одержал победу. Но стало скучно, и тоска по душе опять побуждает человечество к поиску начал.
        Системы рушатся. В религии наблюдается поиск путей к единению, возникает гуманистическая идея Бога, попытки синтеза целостного мировоззрения. Но религиозные первоисточники по существу являются закрытыми системами и не предполагают единения религиозного чувства с интеллектуальностью или знанием. Наука утратила свое мировоззренческое значение и превратилась в средство решения сугубо утилитарных задач для обеспечения человечества хлебом насущным.
        Все изложенное наводит на мысль о какой-то изначальной ограниченности познания. И чтобы разобраться в этом, мы предпримем сейчас методологический анализ современной парадигмы познания.
        Глава вторая. Анализ существующей методологии
        О формах познания
        Научное познание традиционно делится на «эмпирическое» и «теоретическое». И, несмотря на традиционность этого разделения, путаница происходит здесь постоянно. В переводе с греческого empeiria означает «опыт», а слово theoria - «наблюдение, рассматривание, исследование». И как ни крути, какие трактовки этим терминам ни давай - провести какую-то более или менее определенную границу между ними не представляется возможным.
        Причина всех бед коренится в том, что изначально в основу этого деления не было заложено общего единого критерия (показателя), по которому это деление и могло быть осуществлено. В данной ситуации разводятся «понятийные» возможности (предполагается, что это прерогатива теоретического познания) и возможности «восприятия» (имеется в виду эмпирический опыт) - как некие противоположности, что вряд ли можно считать правомерным.
        Получается, что «теоретическое познание», как «наблюдение, рассматривание и исследование», вполне может претендовать на роль целостного познания. И поэтому нет ничего странного в том, что теперь «эмпиризм», несмотря на его фактическое господство (частно-множественный подход, который куда ближе эмпирическому, нежели теоретическому, лежит в основе всей современной научной и социально-культурной мысли), слово почти что ругательное. С другой стороны, и понятие «теоретического» набило у научной общественности оскомину: «Надо бы конкретики побольше, - говорят на ученых советах. - Мыслей-то у всех предостаточно». В общем, трудно не согласиться с той точкой зрения, что указанное деление давно морально устарело и потеряло всякий авторитет в области научного познания. Если попробовать представить себе суть этих двух форм научного познания, откинув при этом все существующие у нас по этому поводу предубеждения и негативные коннотации, то мы достаточно явно различим два направления, одно из которых акцентирует разнообразие частных представлений о вещах, а второе - готово, подобно искусному мозаисту, собирать
эти частные представления в систему, создавая тем самым совершенно новый образ с новыми перспективами. Итак, мы полагаем, что методологически более верно говорить о частном и системном познании. Сначала попробуем разобраться, в чем, собственно, разница между частным и системным познанием, раз уж таковые имеют место быть. А разница эта, на наш взгляд, коренится в очень четкой и понятной альтернативе - суммы и системы. Именно эта пара определяет то, какой именно научный подход мы осуществляем, а также то, познанием чего мы занимаемся и что мы можем познать, эксплуатируя этот подход. Для суммы, естественно, пригодно только эмпирическое исследование, то есть частное познание (конкретный «опыт», воспринятый исследователем от познаваемого объекта), а для реализации системного познания соответственно необходима система.
        Рис.3. Формы познания
        Но ведь этот критерий - «сумма - система» - не может быть в строгом его понимании применен к практической деятельности и, соответственно, в прагматичной науке, поскольку в ней просто не существует несистемного познания. Никакая логика, если она не пойдет на нелогические ухищрения, не сможет доказать, что познание вещи во времени и пространстве - несистемное познание, а это, надо признать, единственное познание, которое доступно нам в науке. Так что мы, получается, уже самим фактом нашего познания обречены на системный подход в научном познании.
        Любая вещь находится в отношениях с другими вещами в неограниченном множестве различных систем.
        Здесь сделаем небольшое отступление и поясним, что значит в данном случае и в данном тексте вообще - «вещь». Под вещью мы понимаем все, что обрело те или иные очертания в сущем. Это все то, с чем мы сталкиваемся в своей жизни, - идея, предмет, состояние. Даже планета Земля постоянно видоизменяется - материки сходятся и расходятся, как старые друзья на вечеринке, что уж говорить о том, с чем нам приходится сталкиваться. Все суть процесс, который постоянно являет себя в том или ином качестве, состоянии, форме. И только способ нашего существования, познания, разворачивающий реальность в координатах времени, пространства, модальности и интенсивности, дает нам возможность увидеть состояние - нечто ставшее, то есть вещи.
        Итак, возвращаемся к нашему разговору о формах познания и повторим: одна и та же вещь существует параллельно во множестве других систем. Возможно, конечно, что какие-то системы кажутся нам «естественными» (и словно бы и не «системами» вовсе), а какие-то, для данной конкретной вещи, «необычными». Но ведь это дела не меняет, тем более что нет и не может быть такого неоспоримого формального критерия, который бы мог абсолютно точно определить, какая из огромного множества систем является более значимой и ценной для понимания данной конкретной вещи, нежели остальные.
        Мы уже обращались к этому феномену, когда говорили об актуализации латентных свойств. Поясним и здесь на наглядном примере: «Колесо автомобиля - это вещь, которая имеет форму цилиндра, появилась на свет в таком-то году, состоит из металлической, одной или двух резиновых частей, тяжелое…» и так далее. В этом случае мы используем системное познание, которое полагаем «естественным», - время, пространство, физика предмета, химия. Если же мы познаем то же самое «колесо», но эксплуатируем иную систему, пусть даже и близкую к «естественной» конкретно для нашего «колеса», - систему «машины», мы можем сказать: «Колесо - это такая часть автомобиля, которая находится ниже его корпуса, осуществляет соприкосновение с поверхностью земли и служит для перемещения данного автомобиля в пространстве». Но мы можем избрать и третью систему, которая кажется нам куда менее «естественной», нежели две предыдущие, например систему «детских игр». Здесь мы можем сказать: «Колесо - это предмет, элемент которого, а именно камера, может быть использован как плавательный круг». В системе «приусадебного хозяйства» то же колесо
прозвучит по-иному: «Колесо - это предмет, элемент которого - покрышка - используется в приусадебном хозяйстве для обустройства клумб». А вот в системе…
        Что ж, перед нами очевидные трудности - кажется неразрешимым вопрос: а есть ли вообще в таком случае частное познание? Действительно, по большому счету нет несистемного подхода. Нам, каким бы образом мы ни пытались определить вещь, приходится изучать и ту систему, в которой мы эту вещь воспринимаем. Исследуемая вещь занимает определенное место в данной системе, соотносится с другими вещами в ней. Причем каждая из вещей этой системы в свою очередь должна быть нами изучена и пояснена через другие вещи и, возможно, другие системы, в противном случае мы не сможем определить то, в каких отношениях наша исследуемая вещь находится с этими вещами. В общем, то, что поначалу казалось частным познанием, постепенно предстает все более и более системным.
        В процессе развития науки сначала произошло как бы вычленение частного знания из системного (путем противопоставления себя ему). Впрочем, это произошло еще до того, как само системное познание в нынешнем его понимании стало возможным. Фактически частное познание явилось нам вместе со знаковой системой: называние - это открытие и выявление свойств. С другой стороны, поскольку все знаки (означающие) определены в языке друг через друга, когда мы означаем некую вещь, она уже оказывается включена в систему и ею поясняется. С таким же успехом, соответственно, нам придется сейчас признать и то, что чистое системное познание также не представляется возможным.
        Традиционно, когда наука сталкивается с практикой, она старается представить ее себе в таком свете, чтобы с ней - этой практикой - было удобно «работать». По большому счету, науке нет нужды в каком-то логическом обосновании своих «решений» и «выборов». Она определяет прагматически ценную систему взаимосвязей, создает в ней языковую среду, называет феномены этой среды, поясняет их друг через друга, а затем строит удобные для практической деятельности системы. Именно по этому принципу, например, созданы все шкалы для измерения температур - по Кельвину, по Цельсию и так далее. Ноль в каждой из них выбран условно, что, в общем, никак не вредит делу.
        Теперь попробуем ответить на вопрос: в чем результат системного научного познания (большей частью «теоретического исследования»)? Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что он в открытии и определении закономерностей, то есть отношений мира вещей. А в чем результат частного научного познания (фактически «эмпирического»)? Ответить несколько сложнее, но, опираясь на только что данное нами определение результата системного научного познания, а также на приведенный выше пример с колесом, мы, вероятно, можем заключить, что результат частного научного познания - определение неких принадлежностей (в смысле свойств и характеристик) какой-либо вещи, что в общем смысле тоже есть закономерность, но она дана нам как бы свернутой, причинно-следственные связи здесь скрыты и не рассматриваются.
        То есть если о частном научном подходе мы можем сказать, что он позволяет ответить на вопрос «Что?», то системное научное исследование отвечает на вопрос «Почему?» Очевидно, что эти вопросы наиболее полно отражают суть обоих подходов, в самом общем, разумеется, виде. Отметим также, что здесь не столько важны вопросы, сколько ответы на них, которые в случае вопросов «Что?» и «Почему?» будут начинаться со слов «Это» (частное познание) и «Потому что» (системное познание).
        Теперь попытаемся представить все вышеизложенное в виде пространственно-уровневой модели. Частный научный подход в исследовании позволяет нам только констатировать факт существования вещи («колесо - это…») - предмета нашего исследования. Причем мы помним, что все может стать этим предметом вне зависимости от его идеальности или материальности, объективности или субъективности, сложности структуры и положения в какой бы то ни было иерархии. Мы определяем с помощью этого подхода характеристики предмета нашего исследования (вещи), его «принадлежности» и делаем выводы относительно того, «Что?» это за вещь. Классическим примером реализации такого научного подхода можно, наверное, считать открытие Роберта Коха, который, как рассказывают, уместил весь свой диссертационный доклад в одно предложение: «Я открыл возбудителя туберкулеза». Ответ на вопрос «Что?» был найден: «Что такое возбудитель туберкулеза? Это палочка Коха». Таков один уровень нашей модели, ее «первый этаж».
        Далее «второй этаж». Реализуя системное научное познание, мы изучаем вещь в системе окружающих ее связей и выявляем развернутую закономерность. Примером такого исследования может стать дарвиновская теория эволюции, которая началась с изучения феномена приспособительных свойств в животном мире, а завершилась развернутой теорией происхождения видов. Таким образом, в результате системного научного познания возникает как будто бы некий новый мир - мир закономерностей, мир, который не нуждается в перманентных опытных доказательствах. Он дает нам уверенность в существовании «чего-то» или отсутствии «чего-либо» просто на основе абстрактных логических связей: «Вечный двигатель невозможен, потому что силы трения избежать все равно не удастся», «Существует химический элемент с такими-то характеристиками, он еще не найден, но место в периодической таблице Д.И. Менделеева для него есть».[34 - После того как Д.И. Менделеев сформулировал свой периодический закон (последний стал результатом соотнесения «вещей» друг с другом - элементов с их массами и взаимном отношении этих масс), он теоретически предположил
существование трех к тому моменту еще не открытых наукой химических элементов - экабора, экаалюминия и экасилиция. Разумеется, Д.И. Менделеев не мог знать о существовании этих элементов из опыта, но закономерность вполне обошлась и без этого. Через двадцать лет все эти три элемента были открыты и получили названия - галлий, скандий и германий. Этот пример показывает, что для системного подхода нет необходимости в конкретной вещи, достаточно ответить на вопрос «Почему?» относительно других элементов изучаемой системы, и «отсутствующий» элемент системы представится нам почти очевидным.]
        «Этого просто не может не быть» и «оно должно быть» - вот какие ответы предлагает нам системное научное познание, ну, или менее категорично - «было бы более естественным, если бы „это“ было, нежели если бы „этого“ не было».
        Но здесь становится понятным, что для осуществления системного научного познания необходима некая «критическая масса» данных частного научного познания. Чтобы сформулировать периодический закон, нужно было знать об определенном и весьма значительном числе химических элементов, а также иметь большое количество информации об их свойствах. И тут встает вопрос - как можно быть уверенным в том, что количество известных тебе «частных знаний» уже достаточно для выведения закономерности? На этот вопрос не может быть убедительного ответа.
        И тут мы снова возвращаемся к теме отсутствия «чистого» системного научного познания. Ведь что такое «чистое» системное познание? Это познание, совершенно оторванное от конкретных вещей, это познание внутри мира закономерностей. Но человек, сколь бы ни был он ученым и борцом за научную достоверность, не может полностью «позабыть» о вещах. Они - то ли в ассоциациях, то ли в примерах, то ли в моделях - появятся.
        Итак, что мы можем сказать о системном научном подходе? Он, во-первых, сам по себе является констатацией факта наличия «взаимозависимостей» элементов системы. Во-вторых, он создает феномен развернутых «закономерностей» (по сути - самостоятельных идей), которых не могло быть в мире частного научного подхода, где для взгляда исследователя мир открывается лишь в произвольном взаимодействии элементов (отдельных элементов, вне отношений, он бы при всем желании не увидел вовсе).
        В процессе осуществления системного научного подхода развернутые закономерности как бы отделяются от собственно вещей. Интерес представляют скорее наличествующие связи, нежели сами эти вещи. Все это позволяет строить предположения, прогнозы и вероятности, осуществлять системный научный поиск. Закономерности, таким образом, оказываются новым - вторым этажом в нашей пространственно-уровневой модели научных подходов. Этот «уровень закономерности» в предлагаемой нами модели неизбежно занимает позиции «над» «уровнем вещей» (результатами частного научного познания, ответом на вопрос - «Что?»).
        Конкретизируем: по результатам анализа существующих форм научного познания (частного и системного) мы для удобства изучения материала сконструировали двухуровневую модель, где первый этаж (первый уровень) занимает мир вещей (и мы познаем его частным научным познанием, задаваясь вопросом «Что?»), а второй этаж (или второй уровень) мы называем миром закономерностей (их мы познаем с помощью системного научного познания, абстрагируясь от конкретности, переходя в мир закономерностей, продиктованных «взаимозависимостями» в мире вещей).
        Этот «надстоящий» над миром вещей мир закономерностей определяется первым (то есть миром, уровнем вещей). А кроме того, и это, наверное, самое главное, - уровень закономерностей невозможен без подлежащего под ним уровня вещей, поскольку уровень закономерностей - производное, хотя он всякий раз словно бы «отрекается» от вещей, используя разнообразные тактики абстракции, так что его «зависимость» не вызывает сомнений.
        Рис.4. Двухуровневая модель современного научного познания
        Итак, мы представили вашему вниманию существующие на данный момент формы научного познания и их взаимоотношения друг с другом. Уже было отмечено, что они, к сожалению, в полной мере не удовлетворяют всем предъявляемым к ним требованиям. Это как раз-таки и вызывает определенное недоумение, ведь мыто с вами очень (и притом справедливо) доверяем системному познанию, ему, по сравнению с частным, удалось очень многое. Ему стало доступно то, что не было доступно научному исследованию прежде. Платоновское напутствие будущим поколениям - «система есть нечто большее, нежели простая сумма его частей» - заиграло во всем своем возможном великолепии: системный научный подход стал силой, средством и методом.
        Но почему же он не справляется? Это вполне законный вопрос. И тут есть два направления для поисков ответа. Во-первых, он, будучи методом человека, а не какой-то всемогущей силы, охватывает в мире вещей только то, что стало доступно человеку. Но сколько еще принципиально нового от него скрыто?.. Во-вторых, в недрах существующего системного научного подхода есть подводные камни, рифы. Именно им мы уделим далее самое пристальное внимание.
        Системное познание
        Рассуждая о частном и системном научных подходах, мы показали, что ни тот ни другой не реализуются в «чистом виде», поскольку, чтобы каким-то «частным» образом познать вещь для того, чтобы «облагородить» ее какой-то принадлежностью, нам необходимо соотнести ее с принадлежностями познающего. Так, например, человек не обойдется без соотнесения с пространством, временем и другими категориями своего способа существования. Но все эти соотнесения выглядят «немым укором» для нашего частного научного познания (в смысле обретения им системности). И действительно, что это за частное познание, которое использует такие явные системные методы и организует своего рода закономерности, - пусть это всего лишь представление о вещи, но ведь по сути это та же самая закономерность?
        Совершенно понятно также и то, что существующее ныне, осуществляемое нами системное познание - это разновидность частного,[35 - Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Республика, 1994. C. 446.Здесь вспоминается К. Ясперс: «Достигнуто серьезное знание, основная черта которого состоит в следующем: каждое познание носит частный характер, в том числе и относительные целостности; знания остаются разбросанными и не образуют единой картины».] поскольку ничто не гарантирует нам того, что мы учли «все», что вообще «все» вошло в наши представления о системе, что наша система совершенна по всем пунктам и отвечает подлинной системности (в том числе по пункту действительной «целостности» и «единства»). Мы не можем даже просто представить всей совокупности существующих взаимосвязей в реально существующей системе, поскольку мы видим в ней (и это естественно), во-первых, лишь «целесообразные» связи элементов, но они «целесообразны» для нас, нашего понимания и наших нужд, а «целесообразность для нас» вовсе не значит «целесообразность вообще». А во-вторых, мы видим только те элементы системы, только те стороны
этих элементов, которые дают нам знать о себе, грубо говоря - источают вовне, посылают нам информацию. Иначе, если она не «послана», ее невозможно уловить, да и системы опосредования, которые доносят до нас эту информацию, также имеют определенные пороги чувствительности, восприимчивости и так далее.
        Таким образом, системное научное познание оказывается разновидностью частного познания, а частное научное познание - подвидом системного. Соответственно, существующее ныне системное научное познание, в особенности после остудившего его в 1905 году эйнштейновского заявления о теории относительности и квантовой теории (кто мог сомневаться в системности классической физики до этих открытий?), оставило амбициозные претензии на абсолютность собственных возможностей и знаний.
        Какие выводы мы обязаны сделать?
        Есть некий «генетический дефект» формирования систем на основе развернутых причинно-следственных закономерностей, при том что «свернутые» причинно-следственные закономерности систему организовать вообще не могут.
        Возвращаясь к построенной нами пространственно-уровневой модели форм научного познания, мы увидим, что при создании систем (на «втором этаже») из закономерностей мы уже не имеем дела собственно с вещами и, соответственно, опытом. Но коли так, то многое может измениться, не предоставив нам об этом соответствующего отчета, а следовательно, в такой системе мы будем работать уже с чистой иллюзией. Но это еще не самое страшное. Другая проблема заключена в том, что всякая закономерность, порожденная «первым этажом» этой модели, частна по своей сути, поскольку только часть вещей непосредственно участвовала в процессе ее формирования,[36 - Так, например, в классической физике никто не занимался скоростями, которые были бы больше скорости света, и, соответственно, никого не интересовали инерционные системы, поведение константы времени и так далее.] остальные же теперь, не будучи ей подотчетны, готовы внести сумятицу в дела системы, построенной из какой-то группы закономерностей.
        Фактически системы, произрастающие на «втором этаже» нашей пространственно-уровневой модели, оказываются закрыты для того опыта, который не был подосновен (не был учтен) закономерностям, из которых она - эта система - была соткана. Что ж, все это заставляет нас говорить, что подобные системы являются «закрытыми», а такое научное познание следует называть не «системным», а закрыто-системным научным познанием. Причем, даже просто гипотетически предполагая наличие не закрыто-системного, а открыто-системного познания, мы не можем найти в данной методологической структуре, в нашей уровневой модели соответствующего места.
        Несколько разовьем эту мысль. Наверное, ни у кого не вызывает сомнений, что для частного научного познания нет каких-то особенных ограничений, осложняющих его «допуск» к тому или иному опыту. Другое дело, что всякий раз это будет новое частное познание, возможно никакого существенного отношения к предыдущему частному познанию не имеющее. И хотя именно в этом основная примечательная особенность этого подхода, здесь же мы должны признать, что результаты таких «отдельных» частных познаний по сути своей некомплементарны друг другу, они как пазлы из разных панно - сами по себе хороши, но в картину не складываются.
        Что же касается системного научного познания, то тут все несколько сложнее, ведь нам из опыта, например, известно, что системный научный подход «механики» в физике попросту не смог принять возможность эйнштейновского «опыта» с поездом,[37 - Опыт касается скорости света - невозможно увидеть свет от фар мчащегося на вас поезда, если скорость этого поезда равна скорости света. Подобные интеллектуальные задачи, как мы помним, привели к совершенно иному системному научному познанию, построенному на иных закономерностях, - к квантово-релятивистской физике.] не смог понять, как такое возможно и почему. Очевидно, что нам придется поделить системный подход на тот, который дает нам доступ к абсолютно всей информации - всему существующему и даже только возможному, пусть даже и не предполагаемому «опыту», а также на тот, что ограничивает сферу своего действия лишь какой-то одной областью или сферой (как в случае с классической физикой). Как раз поэтому возникает необходимость воспользоваться классификацией системного подхода по признаку «открытости принципиально новому опыту».
        Итак, надо полагать, что в науке могут существовать два рода, или две формы, системного подхода - «открытый» и «закрытый» системные научные подходы. Понимать эти термины, конечно, следует не в прямом их физическом значении - «открытая дверь», «закрытая дверь», а скорее в их психологическом смысле - «открытость», «закрытость».
        Начиная свою деятельность, закрыто-системное научное познание сразу же четко очерчивает сферу своего приложения, сферу «опыта», который может быть ею воспринят.[38 - Кроме уже приведенного нами примера с механикой скажем и о другой системе принципиально закрытого типа - это теологическая (ветхозаветная) система сущего. Она на протяжении многих столетий стояла «на вооружении» у человека, удовлетворяя его по всем потребностям и ожиданиям, однако настало время, и наличествующие в ней закономерности вошли в конфликт с другими знаниями - она отрицала возможность наличия жизни где бы то ни было еще, кроме Земли (Бт I, 9-12), эволюционную теорию (Бт I, 21, 25) и многое другое. Как мы видим, этот системный подход, осуществляемый ортодоксальной теологией, как бы закрывает возможность доступа в свою систему иного опыта, закономерности, положенные в его основу, словно бы говорят: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда».] Понятно, что эта так называемая нами «закрытость» системного подхода обрекает последний на невозможность всеобщности и всеобъемлемости. Такой подход изначально ограничивает
сферу своего применения (если так можно выразиться) рамками тех закономерностей, которые были положены в его основу. Эти закономерности предполагают отрицание части «опыта», возможность которого прежде по тем или иным причинам не рассматривалась. А после того как они возникли, принять в себя этот «опыт» оказалось уже невозможно.
        Итак, чистая закономерность не способна объять весь возможный спектр опыта. Сам вопрос «Почему?», на который она отвечает, возможен только в случае, если мы знаем ответ на вопрос «Что?», то есть то, относительно чего мы и спрашиваем,[39 - Например, вопрос «Почему колесо круглое?» содержит в себе знание о колесе и даже о его форме, но мы ведь не спрашиваем «Почему колесо?» (если в задачке не оговорены соответствующие дополнительные условия) - это бессмысленный вопрос. Мы можем спросить «Что такое колесо?» Этот пример наглядно демонстрирует принципиальную разницу между «Что?» и «Почему?», но, с другой стороны, он очень хорошо демонстрирует и производность, вторичность вопроса «Почему?», а следовательно, и самой закономерности, которая обладает свойством вторичности относительно констатации факта бытия вещи. Через голову не прыгнешь, а закономерность может быть выведена лишь исходя из доступных на момент ее «выведения» знаний.] сущее же необъятно ни нашим нынешним познанием, ни возможностями самой умной из машин. Конечно, с большой долей вероятности с помощью закономерностей мы можем говорить о части
еще не доступного нам опыта, но лишь о небольшой его части (достаточно вспомнить пример с Д.И. Менделеевым). Вместе с тем закрытый системный подход бессилен в широком диапазоне «реальности». Более того, он бессилен зачастую даже в своем узком «секторе»: мы ведь никогда не можем сказать, что есть достаточная «критическая масса» эмпирических (частных) знаний для определения системы, мы узнаем это только постфактум, уже далеко пройдя этот рубеж. И так с закрыто-системным подходом будет всегда. Вот что по этому поводу говорит Г. Буркхард: «Открытый в будущее мир становится (через введение систем и конструкций, которым можно обучать) снова закрытым, не успев еще открыться».[40 - Буркхард Г. Непонятная чувственность. // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С. 151.]
        И только абсолютно открытый любому совершенно новому опыту системный подход позволит не только признать этот новый опыт как «возможный», но и всегда найдет для него соответствующую его значению «ячейку» в своей уже существующей структуре, более того, объяснит этот опыт и его «возможность». И никакой ранее не встречавшийся опыт не будет считаться здесь каким-то «недоразумением» или «чудом», а будет принят научным познанием как естественный, несмотря на свою исключительную своеобычность. Только отыскав такую модель открытой системы, мы справимся с задачей всеобъемлемости и дадим новое дыхание нашему научному познанию.
        Но таких - «открытых» - систем в распоряжении современного ученого, к сожалению, нет. Понятно, что любая определяемая нами в результате системного познания закономерность исходит из мира уже существующего для нас опыта (мира доступных нам вещей) и не может претендовать на свою конгруэнтность совершенно новому («принципиально новому») опыту. Значит, закономерность не может послужить нам основой для открыто-системного подхода, а то, что он необходим науке, - вполне очевидно.
        Теперь мы обратимся к рассмотрению нескольких неблагоприятных феноменов, с которыми нам приходится сталкиваться при работе в закрытой системе и с закрытой системой.
        Рис.5. Системное познание
        Теоремы закрытого системного познания
        ПЕРВАЯ ТЕОРЕМА ЗАКРЫТОГО СИСТЕМНОГО ПОЗНАНИЯ:закрыто-системное познание допускает познание несуществующих вещей.
        Пусть нам даны «А» и «В». Это система или сумма? Трудно, почти невозможно ответить на этот вопрос. Если же мы представим их следующим образом: «А + В» - это будет система или сумма? Тут ответ не заставит себя ждать: «А + В» - математически это сумма, но не математически - система, поскольку удовлетворяет требованиям системы.
        Система, как известно, представляет собой совокупность элементов, находящихся в отношениях между собой и образующих целостность. И здесь все соответствует определению: «А + В» - это действительно совокупность элементов, которые находятся в отношениях и связях между собой, образуя определенную целостность, единство.
        Сделаем остановку. Мы весьма бойко принялись рассуждать, даже не задумавшись над тем, что есть «А», а что - «В». Казалось бы, тут все просто - это неизвестные.
        Но если подставить вместо этих неизвестных (или хотя бы вместо одного из них) - хаос или, того хуже, - ничто? Изменится ли теперь наше воззрение на систему «А + В», останется ли она после этого все той же системой? Как это ни парадоксально, но да. Ведь мы уже успели убедиться в том, что перед нами система, и только после этого задумались над вопросом, чем являются ее элементы.
        Вывод первой теоремы закрытого системного познания: поскольку этот подход позволяет изучать даже хаос и ничто, очевидно, что закрыто-системное познание допускает познание несуществующих вещей.
        Немного, мягко говоря, странные результаты, но все-таки звучит оптимистично. С другой стороны, узнаем ли мы с помощью такого познания что-либо о сути этих изучаемых нами вещей?
        Людвиг Витгенштейн пишет в своем дневнике: «Все люди смертны, Сократ - человек, следовательно, Сократ смертен. Вывод явно верен, хотя ни структура Сократа, ни структура смертности неизвестна».[41 - Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. - М.: «Гнозис», 1994. C. 500 -501.] Этот пример вопрошания гения в отношении знаменитого силлогизма прекрасно показывает ограниченность закрыто-системного познания.
        В чем методологическая важность этой теоремы? С одной стороны, она предостерегает нас от скоропалительных выводов относительно многих положений, которые мы можем вывести в закрыто-системной модели, но которых не существует в действительности.
        С другой стороны - это хороший инструмент методологического разбора, который позволяет нам четко выстраивать терминологическую сеть. Например, благодаря множеству работ на темы «трансцендентального» и «экзистенции» мы знаем о них чуть ли не больше того, чем о совершенно естественных для нас феноменах. И первая теорема закрыто-системного познания ясно дает понять, что есть это «знание».
        В заключение предоставим слово Мартину Хайдеггеру, который методологически верно и изящно использует этот прием: «Попытаемся задать вопрос о Ничто, - предлагает М. Хайдеггер. - Что такое Ничто? Уже первый подступ к этому вопросу обнаруживает что-то непривычное. Задавая такой вопрос, мы заранее представляем Ничто как нечто, которое тем или иным образом „есть“ - словно некое сущее. Но ведь как раз от сущего Ничто абсолютно отлично. Наш вопрос о Ничто - что и как оно, Ничто, есть - искажает предмет вопроса до его противоположности. Вопрос сам себя лишает собственного предмета».[42 - Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. - М.: Республика, 1993. С. 18.]
        ВТОРАЯ ТЕОРЕМА ЗАКРЫТОГО СИСТЕМНОГО ПОЗНАНИЯ:закрыто-системное познание формирует мнимую реальность.
        Расставшись с кем-то на год, мы не отдаем себе отчета в том, что встретиться нам предстоит уже с совершенно иным человеком - причем физически. Неисчислимое количество биохимических превращений, происшедших в организме за это время, приведут к замене одних атомов и молекул другими, поменяются и химические связи, изменится и молекулярный состав. Даже ткани организма совершенно обновятся, причем как за счет субклеточных элементов, так и за счет самих клеток - средняя продолжительность жизни эритроцита составляет 120 суток, эпителия кишечника - и того меньше. И это мир физических вещей.
        А что говорить о том, как разительно изменится психологическое «содержимое»! Каким новым опытом этот человек обновится? Что канет в небытие, а что приобретет новые краски? У нашего «знакомого» изменятся и представления о мире, и образы его восприятия. Он будет теперь как-то иначе думать, подчас изменится даже не только то, что он думает, но и то - как он думает! Пластичность и изменчивость психической сферы потрясает. Что там год, иногда достаточно одного мгновения, чтобы перед нами стоял уже другой человек. Формально перед нами все тот же Семен Семенович, но до того как он узнал, что выиграл в лотерею баснословную сумму, и после этого, до того как ему сообщили о смерти самого близкого его человека, и после - это разные люди. Они по-другому видят мир, иначе к нему относятся, в другие цвета перекрашивается весь имеющийся в их запасниках психологический опыт.
        Редкий человек через минуту так же, как и в первый раз, выбирает цвета в тесте Люшера. Что-то, но будет иначе. Мир в прямом смысле этого слова - «перекрашивается». То, что было интересно, приятно, влекло, теперь неинтересно, неприятно или даже отталкивает. Разительные перемены происходят в нас каждое мгновение. Но это никоим образом не отражается на результатах закрыто-системного научного познания и, - самое интересное - не может отразиться в нем, потому что все, подчас кардинально, меняется уже в настоящем. Какой тут отчет? Насколько действительны сейчас причинно-следственные связи, выявленные минуту назад? Солнце или иная звезда, возможно, уже погибли, а мы все еще созерцаем их изображение на небесном своде. Ее, может быть, уже и нет, но мы ее видим, и это не обман восприятия - это научное познание как оно есть.
        Знаковые формы, которыми оперирует закрыто-системное научное познание, не могут отразить процессуального по сути содержания мира. Мир, отраженный в знаках, в вещах, - уже иллюзорен, это мнимая реальность. Но логика не найдет здесь ошибки, поскольку сама она - суть законы взаимодействия знаков, а не того, что реально наполняет мир и постоянно меняется. Знак - основа закрыто-системного научного познания, он подобен замороженному телу финансового магната. Суждено ли ему проснуться?
        Итак, мы показали на частных примерах, что физический мир на тонких уровнях очень изменчив (мы не коснулись здесь современных взглядов на субатомную физику, служащую безусловным доказательством этой теоремы). Видимые нами формы не отражают изменчивого содержания, мы оперируем условностью, убедительно развернутой в привычных нам координатах времени, пространства и других составляющих нашего способа воспринимать мир. В этом специфика закрыто-системного научного подхода, работающего в знаковой системе. Как бы глубоко он ни спускался в толщу реальности, какие бы мелкие структуры и процессы он ни рассматривал, он оперирует стабильными формами изменчивого содержания. Неустойчивы и идеальные вещи, неизменно меняющиеся во всей своей целостности при вхождении в систему любого нового факта - через изменение отношений, нарождения новых взаимосвязей. Но все это не так очевидно, как должно было бы быть.
        Социальная жизнь также предлагает нам очевидные ляпсусы - закрыто-системные суждения, декларирующие мнимую реальность. В системе, где вдобавок ко всему не утруждают себя методологическим анализом, с легкостью рождаются такие «тени» вместо «объектов».
        Вспомним укоренившийся в сознании человека постулат, вытекающий для обывателя из «закона сохранения массы веществ» Михаила Васильевича Ломоносова. Постулат этот сам по себе очень удобный по причине «механистичности» его формулировки и кажущейся философичности, но ложный при любой его экстраполяции. Речь сейчас не идет о химическом законе, но о том, как свободно и ошибочно он переносится из закрытой модели научного эксперимента, на открытую систему человека.
        Сам М.В. Ломоносов сочетал уже названый нами закон сохранения масс с законом сохранения энергии и называл единство этих законов «всеобщим законом природы».[43 - Вот как он формулировал его в 1748 году: «Все перемены в натуре случающиеся такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте. Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения: ибо тело, движущее своей силою другое, столько же оные у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает».] Но при экстраполяции этого закона в сферу социальных отношений он неизбежно извращается, и «согласно ему» оказывается, что «любое наше действие (плохое или хорошее) отразится на нас впоследствии, нам воздастся по заслугам». Причем, что психологии особенно интересно, даже неверующий человек признает наличие «божьего провидения», если кто-то, по его мнению, виновный («плохой») оказывается пред лицом страдания и неразрешимых проблем. «Есть все-таки Бог, есть! Он видит, Он все видит!» - в
торжествующем исступлении кричит воинствующий нигилист. И ведь такое понимание «всеобщего закона природы» характерно практически для любой идеологии: религиозной, марксистско-ленинской и даже анархической. Состоятельны ли такие представления?
        Рассмотрим максимально большую из возможных систем систему, которая состоит из бесконечного количества элементов, распространенных во всех возможных пространствах и перспективах (модель системы Сущее). Для простоты доказательства положим, что все эти элементы представляют собой шары; то есть мы имеем систему, состоящую из бесконечного множества шаров.
        Согласно социальным представлениям о соблюдении «всеобщего закона природы» мы должны быть уверены, что сила удара от колебания одного из бесконечного количества шаров, приведшего в движение соседние шары, вернется ему. Причем это будет именно его сила, а не энергия другого шара, и она будет равна величине той, что получил ударенный шар. Но, согласно закону распространения волн, эта сила будет передаваться центробежно, то есть от центра (избранного нами шара) к периферии (последовательно удаляющимся в пространстве шарам). Кроме того, сила удара, его энергия в процессе передачи будет поделена на огромное количество частей между многими шарами, принимающими участие в передачи этой энергии и непременно будет сведена к нулю.
        Таким образом, если избранный нами шар получит удар такой же силы от другого шара, его эпицентр однозначно будет располагаться где угодно, только не в нашем, исследуемом нами шаре. И речь будет идти не о «воздаянии», а о «даянии»! Но кого это будет интересовать в социальной жизни - даяние или воздаяние? Главное - получил «по заслугам», «по всеобщему закону природы».
        Действительно, «второй этаж» нашей пространственно-уровневой модели форм научного познания оказывается подчас выстроенным из случайных совпадений. Мир слишком велик и многогранен, а поэтому всегда может предложить нечто, чем мы с удовольствием воспользуемся, чтобы заполнить некий пробел одного процесса фактами другого. А это и приводит исследователей к неверному выводу. Даже в самом простом эксперименте невозможно отследить все факторы наружных условий, да и статистическая достоверность поэтому вызывает большие сомнения.
        Равновесие исключительно иллюзорно! Даже если мы сталкиваемся с равновесием, то причину его мы должны искать не в преломлении действий (масс и энергий) рассматриваемого нами «предмета равновесия», а в более или менее случайном участии этого «предмета» в отношениях с совершенно иными вещами и иными энергиями, массами и проч. Стремясь к равновесию, мы догоняем иллюзию, а обретя «ничто», досадуем на себя, на мир, на людей.
        И если мы хотя бы на миг представим себе такую ситуацию, то обязаны будем признать, что мир существует не ради самого себя, а ради чего-то - ради потусторонней цели или силы. Таким предположением мы подчиним все сущее и все в сущем тому, кто держит вожжи воздаяния, а с другой стороны, это выявит терминологическую ошибку, поскольку само по себе сущее - суть все, какой еще возможен «вседержитель»? Так что единственный реальный претендент на эту «должность» - «необходимость», но пока это ничем не оправданное допущение. И, как вытекает из приведенного выше доказательства, «необходимость» - лишь обратная сторона «случайности» (точнее, наружная, внешняя ее сторона), поскольку, когда «случайность» является абсолютным достоянием бесконечного множества элементов, которые вместе с тем представляют собой целостность, «необходимость» оказывается свойством случайности, ее обложкой, малолетним монархом при правящем регенте.[44 - Речь сейчас идет исключительно о закрыто-системном познании.] Не говоря уже о том, что, если мы мечтаем об абсолютном равновесии, мы таким образом непосредственно стремимся к смерти, а
perpetuum mobile, каким мир нам и представляется, возможен только при динамичном, то есть в действительности - отсутствующем, равновесии.
        «Если… - то…» - как мы любим эту пару! Она продукт нашего закрытого системного познания - она сама и есть закономерность, но о какой безусловной истинности этой закономерности можно говорить, когда предмет рассмотрения - бесконечность? А ведь все, абсолютно все - это часть, элемент системы сущего, на примере которой мы и решаем поставленную задачу. Непременно необходимо расстаться с абсолютизацией закономерностей; кроме ошибок, такое отношение к ней ничего не даст. Вспомним хотя бы мысленно поставленный Д.К. Максвеллом эксперимент. Мы, как и прежде, выбираем только один шар из бесконечного множества и прослеживаем его отношения. Вот он совершил колебательное движение, толкнул тем самым соседний шар и остановился, то есть передал всю имеющуюся у него (внешнюю) энергию. В этот ответственный момент как раз рядом с избранным нами шаром появляется Дьявол и отгораживает наш шар от всех остальных перегородкой, как бы помещает его в непроницаемый саркофаг или, того лучше, просто изымает шар из системы… И что теперь, как быть с равновесием? Нашему шару гарантирован вечный абсолютный покой, а его энергия,
энергия его толчка, получается, вышла как бы из «ниоткуда». Из пустоты! О каком равновесии можно теперь говорить?
        Здесь есть одно слабое место, а именно: ударяя смежные шары, наш шар, согласно третьему закону Ньютона, получает точно такой же удар. Но мы не можем посчитать этот вариант за соблюдение опровергаемого нами положения, поскольку, во-первых, здесь мы имеем только одно действие, а не два, что необходимо для феномена «воздаяния», во-вторых, мы не получим в этом случае необходимого «равного» знака согласно все тому же закону Ньютона, и в-третьих, мы получаем здесь «отдачу» только в одном аспекте - механическом, а у человека их множество - психологические, этические, эстетические и так далее.[45 - Тут вспоминаются слова Ф.М. Достоевского, когда он устами Л.Н. Мышкина говорит, что преступность казни страшнее самого преступления, и объясняет: «Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем само преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения… А тут всю эту последнюю надежду, с которой умирать в десять раз легче, отнимают
наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избежишь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете».] Энергия способна «гулять» в принципиально отличных сферах, получая в каждой из них свои коэффициенты, и поэтому вовсе нельзя говорить ни о воздаянии, ни о соответствии - из-за элементарной невозможности соотнесения одной и той же (формально) энергии в многоукладных открытых системах мира!
        Подчеркнем также, что в построении своих систем закрыто-системное познание проявляет исключительную произвольность выбора «точек отсчета», «полюсов», «координат», «мерил» и так далее. К сожалению, в закрыто-системном познании нет четких и истинных ориентиров, они выбираются нами произвольно, причем мы используем для этих целей две основные стратегии: первая - оценочные суждения («добро - зло», «правильно - неправильно», «черный - белый» и т.д.), а вторая - предметные аналогии.
        Как мы говорили, закономерности закрыто-системного познания вытекают из мира вещей, а вещи представляются нам в том своем качестве, той своей частью, которая может быть нами воспринята, и поэтому можно говорить об ограниченности представления форм (для нас), и нет ничего странного в том, что в связи с такой «подгонкой» всего и вся под стандартные формы совершенно не совместимые и отличные по своей сути вещи кажутся нам схожими. Вот где основа ошибок, вызванных проведением аналогий в предметной сфере.
        Что касается первой стратегии, а именно оценочных суждений, то примеров ей предостаточно, а чтобы далеко не ходить, вспомним, что по сути вся антропология, по крайней мере доэкзистенциальная, ищет человека где-то на оси между зверем и ангелом. Действительно, красивая формулировка - «звери», «ангелы»… Но эти измышления не имеют под собой никакой основы, с таким же успехом можно было выбрать совершенно иную систему координат и таким образом, например, оправдать в одной системе те действия человека, которые не могут быть оправданы в другой.
        Относительно предметных аналогий следует еще сказать, что здесь мы имеем дело с чистыми «ассоциациями» - сферой величайшей «случайности, неопределенности и безосновности». «Аналогия» - это сходство процессов, сходство их «сути», ассоциации же - это чисто человеческая способность видеть то, чего нет в действительности (особенно это касается «взаимосвязей»),[46 - Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. - М.: Наука, 1966. C. 8, 11.Замечательным примером тому является эксперимент, поставленный Д.Н. Узнадзе. Он заключался в том, что испытуемому предъявляли чертежи с изображением совершенно бессмысленных объектов, а к ним прилагались столь же бессмысленные «возможные» названия этих предметов (слова - «изакуж», «убериф» и так далее). Задача состояла в подборе из представленных слов - «названий» для соответствующих чертежей. Д.Н. Узнадзе пишет: «Каждый из них [чертежей] был составлен так, чтобы по возможности не вызывать ассоциативного представления какого-либо знакомого предмета». И надо сказать, что добиться этого эффекта ученому удалось, поскольку каждый отчет испытуемого начинается со слов: «С
первого взгляда рисунок показался совершенно бессмысленным». Но смысл второго предложения в этих отчетах непременно был связан с такими словами: «пытался установить какую-нибудь ассоциацию». То есть, несмотря на заведомую абсурдность ситуации, человек способен установить ассоциативные (и, по его мнению, вполне «логические») связи между бессмысленными составляющими и таким образом увидеть некую систему там, где ее нет.] поэтому состоятельность любых систем и закономерностей, созданных этим «методом», кажется весьма сомнительной.
        И не совершает ли подобным образом ошибку психотерапевт, пытаясь подыскать аналогии проблемам пациента в своей личной жизни? Эта тенденция порочна по колоссальному количеству очевидных причин, среди которых ошибочность диагностических выводов, иллюзия «понятности» пациента, стремление навязать ему совет и стиль поведения, исходя из ограниченного опыта своей личной жизни, проведение в большей мере «самопсихотерапии», нежели настоящей работы с пациентом, и кроме того, непонятно, чем в таком случае психотерапевт отличается от подружки по подъезду или от случайного собеседника в курилке? «Чтобы установить границы предположения об общечеловеческой природе, - писал по этому поводу Х.П. Рикман, - нужно совершенно определенно осознать, что у нас нет оснований переносить на других то, что мы знаем интроспективно о себе».[47 - Рикман Х.П. Возможна ли философская антропология? // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С. 69.]
        И, видимо, мы вынуждены признать, что закрыто-системное познание формирует у человека представление о мнимой действительности, поскольку в силу своей специфики не способно учесть все многообразие, всю сложность, а главное - неограниченность, извечную открытость всех живых, развивающихся систем.
        В рамках системного подхода описывается, правда, так называемый «принцип дополнительности», предложенный Нильсом Бором.[48 - Каган М.С. Системный подход и гуманитарное знание. - Л., 1991. С.49 -59.] Это, казалось бы, неоспоримое завоевание системного подхода, метод, позволяющий существенно снизить вероятность ошибки в выходных данных. Но ведь этот принцип, при внимательном рассмотрении, есть не что иное, как суммирование частных данных! Это не системный, а частный подход, так что это положение также не противоречит главному выводу второй теоремы закрыто-системного познания.
        ТРЕТЬЯ ТЕОРЕМА ЗАКРЫТОГО СИСТЕМНОГО ПОЗНАНИЯ:закрыто-системное познание всегда сопровождается проекцией имеющихся знаний в познаваемую область.
        Данное положение представляется вполне очевидным и вряд ли способно вызвать серьезные возражения. Но лишь до той поры, пока дело не касается каких-то усвоенных воззрений, принятых за истину или же просто не подвергавшихся серьезному анализу.
        Мы уже установили, что, каким бы образом человек ни познавал внешнее, он привносит в познаваемое свою систему опосредования, чем делает любое частное познание уже системным (можно сказать, за счет системности собственного познания как системы). В процессе познания мы фактически сами образуем систему, дополняем познаваемое до состояния системы, которая по определению есть совокупность элементов в их взаимосвязях. А коли так, когда мы познаем нечто, мы познаем уже не изначальный предмет, а то, что родилось в этой системе - познающий - познаваемое, возникшее на момент нашего познавательно акта. С другой стороны, мы имеем дело все с тем же самым информационным следом, который был и до нас. Мы лишь отформатировали, трансформировали, видоизменили его «под себя». Но это элементарное, если так можно выразиться, познание, подобным образом познает младенец.
        При всяком ином человеческом познании этот информационный импульс попадает на рельефную и своеобычную почву психического аппарата, мировоззрения познающего. Видоизменяет ли это информацию от познаваемой нами вещи? Поставим вопрос иначе: это мы делаем некое заключение, навешивая на познаваемое знак, или это внешнее детерминирует определенное отражение себя в нас? Разумеется, и то и другое. С одной стороны что-то воздействует на наши органы чувств, систему восприятия, без этого ничего бы не случилось, конгруэнтность познаваемого и систем опосредования познающего необходима, но она - эта система - и создает некие ограничивающие «входные параметры». Но если бы только внешнее создавало в нас определенную систему себя, то тогда бы отношение к этой вещи у всех людей было одинаковым. Чего, как известно, не происходит.
        Наше мировоззрение, наше психологическое состояние, настроение в значительной степени определяют и ту оценку, которую получит эта информация. Сообразно этой оценке ей будет присвоен тот или иной коэффициент значимости для нас и займет соответствующее место в системе, которая будет создана по результатам данного акта познания. Таким образом, мы проецируем себя на познаваемое. Наскальная надпись первобытного человека может трактоваться нами как рисунок, если мы не знаем, что это символы существовавшего тогда языка. То, что было мыслью, записанной для кого-то, стало в нашей трактовке - искусством, но не языком. Мы оценили как искусство то, что является языком, потому как наши мировоззренческие системы не допускают того, что первобытный человек обладал языком. И наоборот, если бы мы полагали, что первобытный человек не был способен к творчеству, то трактовали бы эту наскальную живопись как телеграмму. Таковы результаты закрыто-системного познания.
        Рис.6. Современные формы научного познания и их ограничения
        Мы проецируем наши знания о человеке (человеке нынешнем!) на любого человека - во времени и пространстве. Точно таким же, по нашему общему мнению, был человек при Адаме, Платоне, Христе, Леонардо да Винчи, Чаадаеве и Ленине. За примерами и ходить не придется, стоит лишь посмотреть современную художественную историческую литературу. Нельзя не поразиться, как «одинаковы» были люди во все времена. Причем подобное предположение кажется нам совершенно естественным, и нам необыкновенно трудно представить, что это совсем не так.
        Дело в том, что эти принципиальные, именно принципиальные изменения в человеческой природе происходят со сменой поколений и конкретных людей, и поэтому этот массовый, стопроцентный субъективизм в оценке остается незамеченным. Но если бы это было действительно так и человек был всегда «такой», каким он представляется нам сейчас - неизменным, то… То, чтобы согласиться с этим утверждением, мы должны с вами принять за истинное одно из двух положений: человек и человекообразная обезьяна - одно и то же или же в какой-то исторический период произошел одномоментный скачок от обезьяны к современному человеку. Очевидно, что и то и другое не представляется возможным.
        По этому поводу часто приводят не имеющие под собой оснований доказательства - противоположные по значению и единые по сути. Популярные формулировки «Человек - это цивилизованное животное, животным он и остался» и «Человек - это дитя Божье, созданное по Его образу и подобию, наследующее благость Его». И то и другое, во-первых, бессмысленно понимать буквально, а во-вторых, если кто-то считает, что человек - это то же самое животное с теми же самыми инстинктами, что и многие тысячелетия назад, то остается лишь поинтересоваться: неужели потребность в половой близости ограничена у человека теми двумя периодами гона в году, которыми вполне удовольствуются наши собратья меньшие? Продолжать исследование в этом направлении скучно. Что касается «Божьего» подобия - эта мысль, право, очень лестна, но не более.
        Поиски новой методологии
        Частный и закрыто-системный научные подходы, безусловно, важные и ценные инструменты человеческого познания. Но они не абсолютны, и мы просто не имеем права доверять им безоговорочно. Мы можем строить любые закономерности, и для нас они будут «истинными» («правдой»), но необходимо помнить, что они - эти закономерности - не более чем игра, в которой участвуют две стороны: одна, всесильная - вещи, другая - познающий, созерцающий причудливый рисунок действительного, выявляющий в нем лишь бесконечно малое. Это сторона нашего, в определенном смысле очень ограниченного познания и далеко не самого совершенного «зрения», которая ко всему прочему отягощена «знаниями» и «представлениями». Последним же не сидится на месте, и они безапелляционно вклиниваются в «чистое» познание, нарушая его гармонию уже готовыми схемами и шаблонами. Мы должны всегда помнить об этом и делать на это соответствующую скидку.
        Какие же попытки создать новую методологию, способную описать функционирование открытых систем, предпринимались в философии?
        Экзистенциалисты пошли на рискованный шаг: они отказались от закономерностей, предпочитая делать «допущения», а не искать логические оправдания тем истинам, которые были найдены ими по большей части интуитивно и чувственно. Экзистенциализм активно утверждает, что «объективное» и «рассудочное» познание невозможно, что существует лишь «экзистенция» - которой и следует заниматься по мере сил. Но отказ от закономерностей не мог пройти бесследно, хаос мысли и движения - вот результат такого «отречения». Считанные единицы исследователей, принявших «главный допуск» экзистенциализма - «экзистенцию», не лишили себя права на целостный системный подход. Правда, и ограничения его они также не посчитали нужным иметь в виду. Речь идет в первую очередь о М. Хайдеггере, С. Эспинозе, к ним же можно отнести М. Бубера и К. Ясперса, а также, с определенными оговорками, С.Л. Франка и Л.И. Шестова. Другие же полностью попали в виртуальный поток увлекающей за собой экзистенции, самый яркий пример тому - Н. Бердяев.
        Все это очень осложнило отношения внутри экзистенциального «лагеря». А как иначе? Противоречия безосновности, спор в отсутствие причины - вот главный тормоз этого направления. Никто из экзистенциалистов не удосужился цельно представить саму «экзистенцию». Понятно, что она «не может стать объектом», «не является предметом» ни для научного познания, ни для философского созерцания, она «есть свобода» и, следовательно, «не определима». Это все понятно, но если вы оперируете каким-то понятием, то хоть как-то, хоть косвенно, хоть через «отрицательные доказательства» представьте, что это такое. И если вы относитесь к одному направлению, к одной философии, почему понимание основного «допуска» столь отлично? «Множество тонких различий в понимании экзистенции», - говорит Дрек А. Келли и приводит столь кардинальные отличия трактовки экзистенции Сартром, Хайдеггером и Мерло-Понти в своей работе «Р. Цанер о философской антропологии»,[49 - Дрек А. Келли. Р. Цанер о философской антропологии // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995.] что сложно уловить в этом определении вообще что-либо общее, кроме
исходного термина! Четкое определение экзистенции дает только диалектический материализм, правда эта четкость и есть противопоказание к использованию именно этого определения. Но оно фактически единственное…
        С другой стороны, в экзистенциализме, несмотря на огромное количество минусов, появилось нечто совершенно новое, обладающее огромным потенциалом, то, чего совершенно не было в закрыто-системной философии прошлого. Появилось то, что стало открывать закрытые системы научного познания, словно консервные банки, ставить новые и новые проблемы, оптимистично толкать прогресс научного поиска вперед. Не отвечая на вопросы, экзистенциализм ясно раскрывает и показывает суть явлений. Благодаря ему мы наконец увидели содержание самого главного своего, антропологического, вопроса: «Что есть человек?» Раскрыть содержание этого вопроса - это уже новое качество научного поиска.
        Рис.7. Экзистенциализм в отношении систем закрыто-системного познания
        Речь прежде всего идет о, если так можно выразиться, «живых понятиях» (по образному выражению К. Ясперса «приведенное к парению» мышление), которые активно вводят и используют экзистенциалисты. Эти «живые понятия», уже названные нами «экзистенциальными допусками», имеют такую общую черту: они очевидны для исследователя, но, не имея должной методологии, последний оказывается бессильным эти понятия доказать. Философ использует это «живое понятие» как «допущение», а если он сам и не считает его «допущением», то оперирует им как некой «очевидностью», которая может быть совершенно не очевидна для оппонента (тем более стоящего на противоположных позициях - в рамках закрыто-системного научного познания). «Живые понятия» не приобретают в экзистенциализме полного, ясного звучания. Как результат подобного небрежения к методологии, предмет исследования принижается, его достоинства выглядят сомнительными, а научный поиск попросту тормозится.
        Первым и безусловным «допущением» экзистенциализма стала сама экзистенция. Впервые термин «экзистенция» в привычном его теперешнем понимании был применен Сёреном Кьеркегором. И до тех пор пока главным в этом термине было лишь представление об «экзистенции» как о «центральном ядре человеческого „Я“», «экзистенция» была лишь обычным допущением. Но как только исследователям стало очевидно, что «экзистенция» - это не просто какой-то компонент какой-то структуры, а прежде всего нечто «неосознаваемое и не объективируемое» и вместе с тем столь же реальное, как и все «осознаваемое и объективируемое», «экзистенция» превратилась в серьезное допущение.
        Что произошло в этот момент? Произошло несколько весьма примечательных событий. Во-первых, экзистенция заиграла как принцип познания. Принцип, согласно которому для познания нет никаких препятствий - нигде и ни в чем. Экзистенция, произведенная в чин методологического базиса процесса познания, объявила, что нет более необходимости в «объективном видении», возможности «пощупать» и «абсолютно понять», а после этого четко и ясно сформулировать познанное. Именно таким образом познание освободилось от привязки к привычным способам опосредования, которые всегда были (и остаются) жестко детерминированы специфичностью и чувствительностью органов чувств человека. Именно так экзистенциальный метод освободился от ограничений понятийной и знаковой систем. Кроме того, стала совершенно очевидной взаимосвязь (вплоть до степени подобия) экзистенции с понятием трансцендентного.
        Второе «живое понятие» экзистенциализма может быть названо «Я и Ты». В этом случае с авторством намного проще - это Мартин Бубер. Это «открытие», сделанное Мартином Бубером, произвело на него самого очень сильное впечатление. «В то время я писал то, что писал, - вспоминал М. Бубер впоследствии, - будучи охваченным всепоглощающим вдохновением. А то, что дарует такое вдохновение, уже нельзя изменить ради точности. Ибо мы способны оценить лишь то, что можем приобрести, но не то, что может быть утрачено».[50 - Бубер М. Два образа веры. - М.: Республика, 1995. С. 436.] В этих словах, кстати сказать, с особенной ясностью прослеживается реализация только что рассмотренной нами экзистенции как методологического средства.
        Вместе с тем следует отметить, что все те же самые методологические сложности не позволили Мартину Буберу как ученому уловить и утвердить в мысли это сошедшее на него метафизическое «откровение». Ему не удалось определить увиденную им реальность, придать ей фактическую научную значимость. Более того, в одноименной работе 1923 года он достаточно быстро ушел от того, что мы теперь стремимся понять под «живым понятием» «Я и Ты». М. Бубер обратился к отдельному человеку и заменил этот свой принцип на собственное понимание экзистенции. Но в 1947 году, и тут, вероятно, сыграли роль исторические процессы, он публикует работу «Проблема человека», где после тщательного анализа тенденций и будущности философской антропологии возвращается к изначальному звучанию этого своего «живого понятия».
        Итак, что же это такое - «Я и Ты»? Это «живое понятие», воплощающее в себе идею отношения. Впрочем, такая формулировка звучит достаточно грубо и даже убого, по крайней мере в сравнении с замыслом автора. Кроме того, она не поясняет того, что должна была бы пояснить. Но ни одно «живое понятие» и не может быть выражено в языке полностью и удовлетворительно (этому чуть ниже мы дадим соответствующее обоснование), поэтому нам приходится удовлетворяться «знаками» и «метафорами».
        Вот как раскрывает свое видение этого принципа М. Бубер: «Ни одиночка как таковой, ни совокупность как таковая не являются фундаментальными фактами человеческой экзистенции. То и другое, рассматриваемое само по себе, - всего лишь мощные абстракции. Одиночка есть факт экзистенции постольку, поскольку он вступает в жизненное отношение с другим одиночкой; совокупность есть факт экзистенции лишь постольку, поскольку она слагается из жизненных отношений человеческих единиц. Фундаментальным фактом человеческой экзистенции является „человек с человеком“… Она („духовная деятельность“, „искомая величина“. - А.К., А.А.) коренится в том, что существо мыслит другое как другое, как именно это, определенное, иное существо, чтобы соединиться с ним в сфере, простирающейся за пределы их собственных сфер. Эту сферу, возникающую с тех пор, как человек стал человеком, я называю сферой Между (des Zwischen). Реализуя себя в весьма различной степени, эта искомая величина тем не менее является первичной категорией человеческой действительности. Вот откуда должно выйти истинное Третье. Особое видение мира, на котором
основано понятие „Между“, обретается там, где отношения между человеческими личностями локализованы не во внутренней жизни индивидов (как это обычно бывает) и не в объемлющем и определяющем их мире всеобщего, но, по сути дела, между ними. „Между“ - не вспомогательная конструкция, но истинное место и носитель межчеловеческого события (курсив наш. - А.К., А.А.)».[51 - Бубер М. Два образа веры. - М.: Республика, 1995. С. 230.]
        Из этой цитаты очевидно, что хотя слово «отношение» и отражает в каком-то смысле содержание этого «живого понятия», оно не дает всей полноты понимания. Как видно из приведенной цитаты - «живое понятие» «Я - Ты» отражает процесс отношения между людьми, но оно также отражает и любые другие «отношения». И кроме этого, предопределяет появление отношений - появление «Третьего», как пишет Бубер, появление всего - через это отношение. И это действительно фундаментальное методологическое образование, впрочем, как и другие, возникшие на поле экзистенциализма, плохо определенное.
        Мы еще будем говорить об этом впоследствии, здесь же давайте попробуем конкретизировать несколько моментов, а именно: образование чего бы то ни было невозможно без формирования отношений; отношения сами по себе есть нечто принципиально новое, то, чего раньше не было; отношения - это то, что есть везде, где что-то есть; отношения по сути своей аналогичны друг другу, а человек - феноменальный носитель яркой манифестации этого принципа (кстати, применительно к человеку М. Бубер называет это «живое понятие» «Диалогом»).
        И, наконец, рассмотрим третье «живое понятие» экзистенциализма методологического толка, которое бы следовало указать здесь именно как «допущение». Конечно, этот принцип так же «очевиден», как и вышеперечисленные, но можно представить, насколько тяжело его принять строгому и рассудительному «мыслителю». Во многом это обусловлено причиной, уже частично раскрытой нами при рассмотрении третьей теоремы закрытого системного познания, причиной чрезвычайной стойкости одной абсурдной мысли, весьма крепко сидящей в нашем сознании, - мысли о том, что мир надо представлять себе так («объективно отражать»), как это делает «нормальный» человек.
        Метафорически, образно это «живое понятие» можно назвать «пространственно-временное измерение». Но, как и любое экзистенциальное допущение (тем более родственное трансцендентному), оно распространяется на все, то есть на все «измерения», вне зависимости от того, способен ли их уловить и воспринять человек или нет. Методологически более правильно, наверное, было бы говорить даже не о «пространственно-временном измерении», поскольку пространство и время - это частный случай данного феномена, а о «живом понятии» «измерения». Впрочем, и такое название вряд ли удовлетворит наши ожидания.
        Наиболее ясно и полно «живое понятие» «измерения» было представлено Серверой Эспинозой. Причем, что интересно, это «живое понятие» у Эспинозы логично вытекает из только что представленного нами буберского «Я и Ты».
        Вот что пишет Сервера Эспиноза: «…„Я“ существует не само по себе, а в окружении других, которые с тем же правом могут говорить о своем времени и своем пространстве. Пространство и время - реальности, распределенные между людьми. Потому лучше сказать, что человек не существует, а сосуществует с себе подобными в том сплетении связей, из которых выткана любая человеческая жизнь… Пространственно-временное измерение - единственная дверь, через которую человеческая личность может выйти в мир своего существования. Для каждой жизни в отдельности оно представляется чем-то физическим, которое, хотим мы того или нет, навязывает нам свою реальность и заставляет с ним считаться… Пространство и время - координаты, образующие человеческое „где“. Без пространства и времени невозможно развитие человеческой личности» (курсив наш. - А.К., А.А.).[52 - Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С.98 -99.]
        Итак, методологическое допущение - «живое понятие» «измерения» (по Эспинозе - «пространства и времени») - представляет собой способ существования. Мы будем говорить об этом позже, здесь же отметим: время и пространство оцениваются не как «форма существования материи», а как форма или, точнее, - способ нашего с вами человеческого существования. И это еще не все, право говорить о своем «времени и пространстве» показывает нам перспективу, где никто не лишен этого «права» говорить о своем измерении. Это своего рода гарант «личной неприкосновенности», суверенности личного бытия - это способ существования! Способ жизни, если угодно. А если так, если это высочайшая ценность, то покуситься на нее, произвольно ее менять или навязать невозможно. В таком виде это «живое понятие», конечно, еще нельзя назвать принципом в собственном смысле этого слова.
        Часть вторая. Вехи психологии
        Глава первая. Донаучная психология (первый этап)
        В сущности все, о чем следовало сказать в этом разделе, уже было так или иначе сказано в главе о мировоззрении - имеются в виду «религиозная» и «философская» психология, психотерапия. В широком смысле религиозная «психология» и «психология» философии - это не выдумка. И религия, и философия с самого момента своего зарождения пытались определить вопросы, касающиеся человека, его бытия в мире, и, насколько это возможно, ответить на них.
        Религиозная полемика в вопросе о человеке с психологической точки зрения представляет незначительный интерес. Религиозная мировоззренческая система чрезвычайно закрыта, а вольнодумство здесь особенно никогда не допускалось. Место человеку в этой системе отводилось второстепенное (речь в первую очередь идет о католичестве, православии, исламе и иудаизме), а психотерапия была условной. Протестантство, не стоит об этом забывать, повернулось лицом к человеку. Буддизм, индуистские учения никогда и не теряли человека из виду. Но в основной своей массе религиозная доктрина напоминает собой директивную психотерапию: дела обстоят так-то и так-то, поступать следует так-то и так-то, уныние - грех.
        Догматы религии четко определяли, что «правильно», а что «неправильно». И профилактически это снимало большое число возможных внутренних психологических конфликтов (впрочем, нередко религиозный канон, напротив, формировал разного рода психологические комплексы). С другой стороны, религиозная система определяла и то, как разрешить психологические сложности, если такие все-таки возникли, - через исповедь, раскаяние, святое причастие и другими подобными средствами. Надо отметить, что, если религиозное мировоззрение усвоено человеком накрепко, а вера - глубока и осмысленна, религиозная система действительно достаточно эффективный психологический инструмент, позволяющий человеку чувствовать себя лучше. Но, по ряду уже отмеченных нами причин, представленность религии в сознании обывателя в XX веке ослабла, появились определенные психологические сложности, заострились противоречия, появились вопросы. Или наоборот - сначала противоречия и вопросы, а потом сложности.
        Философская антропология имеет весьма продолжительную историю. Отдельного разговора, наверное, заслуживает античная философия. Там «проблема человека» решалась с исключительным изяществом и, главное, прагматично - философы отвечали, как говорят в практической психологии, на «запрос клиента». Киники, скептики, пифагорейцы, стоики, эпикурейцы, Сократ, Платон, Аристотель - каждый из них сказал что-то очень важное о человеке, что-то, что каждый из нас может использовать в своей жизни как инструмент, как средство, как ориентир. Но создать «теорию человека» древним философам в голову не приходило. Человек воспринимался как часть мира, а если ты так думаешь, чувствуешь, если ты это осознаешь, то создавать для тебя отдельную теорию - это, разумеется, как-то странно. Но тот мир для нас потерян, а человек давно перестал быть частью мира - он перестал так себя чувствовать.
        Целенаправленно феноменом человека стала заниматься западная классическая философия, также претерпевшая в этом смысле определенные этапы своего становления. Нигилизм, зародившийся в религии и не нашедший в ней успокоения, надеялся залечить свои душевные раны в философии. Но ведь и тут, в философии, человек оказывается ни с чем - здесь опять же надо во что-то верить, а просто верить он уже разучился. Положения Иммануила Канта о человеке на самом деле весьма пессимистичны. Мартин Хайдеггер и Мартин Бубер, но только уже в XX веке, смогли показать, что в учении великого немца есть пружина, которая способна вытолкнуть человека из трясины скованности и неопределенности. Но до этого времени, и опыт Шопенгауэра это доказывает, тележка катилась под горку.
        Фактически философия, создавшая огромный спектр философских систем, только и занималась тем, что предлагала в течение весьма продолжительного периода эти системы для личного употребления - и это тоже достаточно долго помогало как «неспецифическая психотерапия». Недаром считалось хорошим тоном беседовать и советоваться с именитым философом. Все, казалось бы, шло неплохо, своим чередом - строились системы (государственные, общественные, юридические, производственные и так далее), процветала наука. Но уже Вольтер цитирует Горация в статье «Милосердие» для философского словаря: «Не знаю почему, но недостает всегда лишь пустяка». Не хватает пустяка… Какого - непонятно, но ощущение недостаточности очевидно. И философская психотерапевтическая значимость также пошла на убыль.
        Недаром общественность так увлеклась материализмом - эту экзистенциальную тоску «недостаточности» словно огромным колпаком прикрыла выстроенная с линейкой и штангенциркулем система. Система, которая была вместе с тем в духе времени: все менялось - росли города и дымили трубы. Так завершается предпсихологический этап становления психологии.
        Глава вторая. Опыт психоанализа (второй этап)
        Истоки и тенденции психоанализа
        Определимся сначала с той «почвой», которая определила возможность «триумфального шествия» психоанализа по миру, а также попытаемся понять, каким образом Зигмунд Фрейд структурировал свою психоаналитическую революцию.
        «Экзистенциальная тоска» - это не просто удачное словосочетание, это реальное чувство. Теряя Бога, человечество было вынуждено искать себя. Но как найти себя, если привык всю жизнь оглядываться на высший авторитет, на то, что больше и ценнее тебя? И вот возникает это чувство - экзистенциальной тоски. И именно это чувство было той почвой, на которой стала развиваться психология. Причем дефицит ощущался человеком настолько остро, что он с самого начала хватался за все без разбору. Так, например, весьма популярной в Лондоне конца XIX века была психологическая лаборатория, в которой Френсис Гальтон замерял желающим их психические способности. Но вся подобного рода активность быстро ушла на второй план, так как реально удовлетворить имевшуюся экзистенциальную недостаточность возможностей ни у кого не было.
        Вместе с тем философия уже подготовила своего рода «болванку» для психологии - работы первых экзистенциалистов. «Модусами экзистенциализма», по меткому выражению Карла Ясперса, стали Фридрих Ницше и Сёрен Кьеркегор. Оба, такие схожие и такие разные, говорили о человеке, говорили по-разному, но в унисон и в абсолютной тишине. Ни тот ни другой не получил прижизненного признания. Им обоим была предназначена роль глашатаев. Они создали тексты, которые обозначили проблему - выявили ее, дали ей название. Поколение, а то и два следующих поколения только учились соотносить эту новую риторику с собственным внутренним чувством.
        «Бог умер!» - говорит Ницше. «Чем больше возрастает идея Христа, тем больше увеличивается Я, - говорит Кьеркегор. - Его качество зависит от его меры. Дав нам такой мерой Христа, Бог с очевидностью засвидетельствовал нам, сколь далеко заходит огромная реальность Я; ибо только в Христе истинно, что Бог есть мера человека, его мера и его конец».[53 - Кьеркегор С. Страх и трепет. - М.: Республика, 1993. С. 335.] Это поистине метафизический спор, где оппоненты говорят об одном и том же. Бог умер, но Он мера человека и его конец. Ницше и Кьеркегор потрясающе разные при столь же потрясающем сходстве. Сам Ницше, вероятно, отметил бы, что разница между ним и Кьеркегором коренится в «низкой оценке сострадания» у него и высокой у Кьеркегора. Впрочем, это был бы тот случай, когда Ницше не стоило бы верить.
        Парадоксальное единство этих философов продиктовано их какой-то очень странной, не всегда, казалось бы, мотивированной агрессией, непримиримостью. Вот Кьеркегор говорит, словно бы обращаясь к Ницше: «Человеку надо находиться как можно дальше от Бога, чтобы суметь бросить ему это „нет!“ Да и кто злится теперь на Бога, если это всего лишь старая, угасшая опасность. Человек бывает фамильярным с Богом, только находясь от него дальше всего, ибо такая фамильярность может родиться только благодаря удаленности; рядом с Богом нельзя быть фамильярным, а если человек все же таков - это знак того, что пребывает еще далеко. Таково бессилие человека перед лицом Бога!»[54 - Кьеркегор С. Страх и трепет. - М.: Республика, 1993. С.335 -336.] А Ницше отвечает: «Вы говорите, что веруете в Заратустру? Но что толку в Заратустре? Вы - верующие в меня: но что толку во всех верующих! Вы еще не искали себя, когда нашли меня. Так поступают все верующие; потому-то вера так мало значит. Теперь я приказываю вам потерять меня и найти себя; итолько когда вы отречетесь от меня, я вернусь к вам…»[55 - Ницше Ф. По ту сторону добра
и зла. - М.: Сирин, 1990. Т. 2. С. 330.] Разве, сказав Богу «нет», Ницше не находит к нему кратчайший путь? Так кто из «модусов» «пошел» дальше?
        И сейчас нам предстоит понять, как такая странная «философия нигилизма» отразилась на эволюции психологии. Но сначала хотелось бы привлечь ваше внимание к одному весьма примечательному парадоксу. Джеймс Фейдимен и Роберт Фрейгер в своей очень удачной работе «Личность и личностный рост» избрали определенную канву, в соответствии с которой они рассказывают о блестящих психотерапевтах и их учениях. В списке - К. Юнг, А. Адлер, В. Райх, Ф.С. Пёрлз, В. Джеймс и другие. Так вот, эта канва представляет собой девять пунктов. И обязательным для всех участников этой своеобразной антологии - вторым номером - является пункт «интеллектуальные предшественники». Пункт обязательный, но у одного психолога он пропущен. Единственным основателем психологической школы, у которого, по мнению авторов этой книги, не было «интеллектуальных предшественников», оказался Зигмунд Фрейд. Это достаточно странно, но ведь, если разобраться, мы все привыкли так думать.
        О Фрейде говорят: «Человек, открывший бессознательное». На самом же деле «бессознательное» к моменту «открытия» его Фрейдом имело уже многовековую историю. Возможно, по-настоящему первым «открыл» бессознательную психику Готфрид Вильгельм Лейбниц. О ней он писал: «Убеждение в том, что в душе имеются лишь такие восприятия, которые она сознает, является источником величайших заблуждений» - а было это на рубеже XVII -XVIII веков. Вся дальнейшая психология и философия «ассоциаций» заключала в себе это открытие Лейбница. Век спустя Иоганн Гербарт вновь возвращается к понятию «бессознательного». И уж совершенно «общим местом» «бессознательное» становится в философии Фридриха Ницше. Так кто же настоящий Колумб «бессознательного»? Зигмунд Фрейд дал особенное описание бессознательного, весьма спорное, но обстоятельное и системное. Однако главный принцип - то, что мы видим и знаем о себе, не есть правда - был сформулирован еще задолго до психоанализа.
        У Фрейда были «интеллектуальные предшественники», и не только по части определения бессознательного, и этот предшественник - Фридрих Ницше, самим своим творчеством - внутренним напряжением, надрывом, заостренностью чувств и страстей, вывертом наизнанку - создал что-то вроде психоаналитической парадигмы. Это, конечно, афоризм, но в нем есть сущностная правда - возможно заниматься психоанализом и не читая Фрейда, но нельзя стать психоаналитиком, не прочитав Ницше.
        Ницше заразил мир идей «возможности сверхчеловека», а человека - бесчеловечностью. «Бог умер!» - что это значит? Строго говоря, только то, что написано. Но на самом деле? На самом деле - у Ницше вместе с Богом умер и человек. И Фрейд четко улавливает причины, по которой психология теряет позицию за позицией (мы имеем в виду печальный опыт недолговечности теорий В. Вундта, Ф. Брентано, Г. Эббингауза и др.); она не ставит человека в центр мироздания, хотя святое место пусто, и она бессистемна.
        Так Фрейд ощущает и дух времени. Времени, когда точные науки поражают своими успехами, естествознание привлекает все большее и большее внимание. И они-то как раз системны - во-первых, космологичны, во-вторых, обоснована и признана повсеместной эволюция - можно даже сказать, что науки были на тот момент «одухотворены» ею. Человек же, напротив, потерял свою одухотворенность и чувствует себя потерянным. Очевидно также: чтобы лечить человека, во-первых, необходимо, чтобы он знал, чем он болен, а во-вторых - верил лекарю. К общим общественным настроениям все явственнее примешивается потребность познания самих себя - то есть индивидуализм, который, естественно, не религиозен. И Фрейд талантливо, педантично объединяет все эти разбросанные «очевидности».
        Итак, «космология» и «эволюция». Разумеется, Фрейд не строит никакой «космической теории», но он впервые создает целостную «теорию личности». Личность предстает пред публикой как система. Она состоит из уровней и динамических отношений между ними, изначальными и приобретенными закономерностями и так далее. Вместо «эволюции» Фрейд предлагает нам индивидуальную эволюцию - от оральной стадии младенчества до развернутого невроза и психоаналитической кушетки. А чтобы «одухотворить», вдохнуть жизнь в свое детище, Фрейд перенимает у Ницше идею сверхчеловека: человека, лишенного своих «человеческих слабостей». Теперь, если человек начинает сомневаться в себе, он сразу «отдает себе отчет» в том, что это не его слабость, а агрессия его комплексов со стороны бессознательного, это вытесненные и подавленные желания, но не он сам. Если же художник создает гениальное полотно, он «понимает», что таким образом сублимировалась на холсте накопленная им сексуальная энергия. Все становится просто и ясно, жизнь представляется как работа моих детских сексуальных комплексов, как борьба моего бессознательного с моим
сознанием. После терапии я могу все это осознавать, и в этом - «свобода».
        Итогом психоаналитической терапии является осознание пациентом его вытесненных желаний, их истории и роли в формировании невротического симптома. Согласно теории, это избавляет от страданий, связанных с этими желаниями и вытеснениями, достигается некий личностный «идеал» существования. И как ни странно, именно этот «идеал» дает жизнь психоанализу. Осознавая свою сущность, свои желания, влечения и связанные с ними запреты, человек перерождается, становится другим, он как бы поднимается над самим собой и смотрит на себя со стороны. Достижение этого метауровня рефлексии, формирование отношения к себе как к объекту - это и есть цель психоанализа, она в духе времени и дает ощущение некой перспективы. После долгих лет в обществе, теряющем свои религиозные ценности, наконец появляется некий вектор развития, стремление к некоему идеалу.
        Философия Ницше, если иметь в виду ту ее часть, где Ницше изобличает мораль и человека, раздавленного этой моралью, как нельзя лучше ложится в основу психоаналитической доктрины. Но тут есть серьезная проблема. Идеал ницшеанской философии устремлен в бесконечность. Его Заратустра - это еще не результат развития человека, не сверхчеловек, а устремленность к сверхчеловеку, вектор, направление, призыв. Ницше откровенно противоречив, афористичен и не стесняется этого. Разумеется, он не смог создать законченную теорию, да и не ставил перед собой такой цели. Он самого себя считал «системой», исходящей от «общего корня» и «основной воли», и этого ему было достаточно. Но психоанализ спустил Ницше на землю, прежние свободные принципы оказались связаны в систему. Появилась теория личности, которая формализовала все эти экзистенциальные метания и определила их причину и природу: сексуальность - вытесненная, извращенная, подавленная.
        Ницше с большой иронией воспринимает «науку», наука сама по себе не является для Ницше ценностью, он вообще стремится как можно дальше уйти от «ценности» как таковой. «Что такое в нас самих стремится „к истине“?.. - вопрошает Ницше. - Мы спросили о ценности этого стремления. Положим, мы хотим истины: почему же лучше не ложь? не сомнения? не незнания? Проблема ценности истины стала перед нами - или мы сами подошли к этой проблеме? Кто из нас здесь Эдип? Кто сфинкс?»[56 - Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. - М.: Сирин, 1990. Т. 2. С. 154.] Фрейд чуток к такому скепсису и наследует это отношение к науке - «ценностью» у него становится не истина, а теория.
        Впрочем, встает резонный вопрос: как получилось, что теория, не выдерживающая никакой конструктивной критики, живущая сама в себе и сама по себе, не имеющая никакой более-менее объективной доказательной базы, стала настолько популярной и востребованной? На этот вопрос есть ответ, хотя он лежит далеко за пределами собственно научных дискуссий.
        Насквозь двуличная викторианская эпоха, измученная ханжеской моралью, превратила человека своего времени в патологического невротика. Человек отчаянно нуждался хоть в каком-то варианте проговаривания сексуального дискурса. Европа столько десятилетий как немая молчала о сексе, что его представительство во внутренней речи достигло неимоверных объемов и крайней степени кипения.
        Профессор, заведующий кафедрой в Страсбурге Рихард фон Крафт-Эбинг - гениальный ученый, выдающийся исследователь, имевший репутацию самого эрудированного психоневролога континента, рискнул в 1886 году опубликовать свой блистательный труд «Половая психопатия». Это стоило ему потери всякого уважения в обществе, гневных обвинений, а закончилось фактической ссылкой и крахом карьеры. Когда Фрейд сделал свой первый доклад о «новой теории» в научном обществе, Крафт-Эбинг посоветовал молодому человеку прекратить всякие исследования на этот счет. Такова была ситуация в тот момент, но она год от года менялась. И то, чего не простили Крафту-Эбингу, два десятилетия спустя с восторгом приняли от Фрейда - формирование сексуального дискурса, то есть соответствующие названия, а также возможность, а главное - способ говорить «про это».
        Психоанализ позволил человеку спустить накопившийся в нем пар невысказанного о сексе и сексуальных проблемах. И ведь он не только разрешал, но требовал от человека говорить о сексе! Это снимало с человека личную ответственность за столь предосудительное и безнравственное деяние, как произнесение слов, обозначающих «это». Джинн вырвался из бутылки и, задобренный, действительно был готов выполнить несколько просьб своего освободителя, по крайней мере: снизить интенсивность тревоги, обусловленную невысказываемостью сексуальных желаний.
        По всей видимости, З. Фрейд сам не заметил, как оказался на бихевиоральном крючке. У самого основателя психоанализа сработали механизмы «условного рефлекса с положительным подкреплением», «оперантное обусловливание» или «научение по принципу эффекта». Воодушевленный зримым терапевтическим эффектом своей работы, он и сам поверил в собственную психоаналитическую метафизику. Проблема в том, что истинная причина успешности психоаналитического метода лежала совсем в другой плоскости, не там, где З. Фрейд расчерчивал карту своей теории. Психотерапевтический эффект был обусловлен освобождением сексуального дискурса, то есть эффективной была в тот момент сама практика психоанализа - «разговоры о сексе», но это не эффективность теории, на которую потом будут молиться, глядя на то, как она, подобно «Титанику», благополучно уходит под воду.
        По ряду вполне понятных и объективных причин эффект от этих «разговоров» стал достаточно быстро снижаться. Обывателю все меньше и меньше хотелось говорить о сексе с «доктором», а когда секс стали обсуждать все подряд, не испытывая при этом никакого смущения и дискомфорта, то ему и вовсе подобное развлечение показалось скучным. Тогда З. Фрейдом была осуществлена попытка позволить пациенту высказаться и еще на одну запретную тему - об агрессии. Для этого был придуман специальный термин - «мортидо», или «танатос», или «стремление к смерти», но «речь» на сей раз не задалась. Чуть-чуть поговорили, и энтузиазм снова спал. Разговорами делу, как выяснилось, сильно не поможешь. Однако, так или иначе, на первом запале теория была выстроена и стала классикой.
        Но вернемся к психоаналитической теории личности. О том, что такое хорошо известная конструкция - «супер-эго», «эго», «ид», - мы скажем чуть позже, а сейчас поговорим о коллизии внутренних сил, создающих напряжение в системе. Фрейд позаимствовал для психоанализа философскую противопоставленность любви и смерти. Секс и насилие получили в теории названия «либидо» и «мортидо» и были положены в основание системы, которая, в свою очередь, получила название - «бессознательное». Там, где есть секс и насилие, мораль, безусловно, третий и обязательный компонент. Но что есть «мораль»? Кто у нас носитель морали? Как правило, «носителями морали» назначаются религия, социум или, наконец, индивид. У Фрейда же в этом пункте начинаются странные блуждания, продиктованные, как нам представляется, какими-то внутренними противоречиями автора теории.
        Попробуем разобраться. Для этого необходимо понять роль «табу» в психоаналитической теории. Вообще говоря, в антропологии существуют достаточно внятные и точные описания феномена «табу» - логика его происхождения, его роль в первобытных культурах. Но Фрейд воспринимает «табу» в метафизическом смысле. «Табу» начинает претендовать в его теории на роль «носителя морали», что в общем-то достаточно странно.
        Вот Фрейд пишет: «Для нас значение табу разветвляется в двух противоположных направлениях. С одной стороны, оно означает - святой, освященный, с другой стороны - жуткий, опасный, запретный, нечистый. […] С табу связано представление чего-то требующего осторожности, табу выражается по существу в запрещениях и ограничениях. Наше сочетание „священный трепет“ часто совпадает со смыслом табу».[57 - Фрейд З. Тотем и табу. // «Я» и «Оно». - Тбилиси, «Мерани», 1991. Кн. 1. С. 213.] «Табу» у Фрейда - самая высокая «мораль» (чуть ли не надрелигиозного толка), в свойствах этой «морали» - независимая самоопределенность. Почему она завораживает Фрейда? Скорее всего, потому, что она совершенно не может быть объяснена и осмыслена, что, впрочем, не останавливает его научного поиска.
        Действительно, религиозную мораль можно объяснить, исходя из соответствующих догматов веры, мораль социальную - из общественных «настроений», культурного и экономического развития общества, наконец, индивидуальная мораль - может найти свое объяснение в пределах свободы конкретного человека. Но что объясняет мораль «табу»? Она необъяснима, не ложится в систему! Однако Фрейд от нее не отказывается. Индивидов, «страдающих навязчивостью, - говорит он, - следовало бы называть болеющими „болезнью табу“».[58 - Фрейд З. Тотем и табу. // «Я» и «Оно». - Тбилиси, «Мерани», 1991. Кн. 1. С. 221.] Интересно, что об этом говорит человек, который всю жизнь страдал «навязчивостями» и так и не смог от них избавиться. «Табу» не поддается контролю, потому что, если рассматривать его метафизически, мы не знаем, кому оно принадлежит, кто его носитель, автор. Вот, собственно, и искомые внутренние противоречия. Вина как компонент системы повисла в воздухе, приобрела невнятное метафизическое звучание - «Бог умер», а «первородный грех остался».
        Интересно, но именно этот парадокс смог объединить в психоанализе совершенно разных людей, разные мировоззренческие системы. Что мы имеем в виду? В человеке в результате такого «неоднозначного» отношения к морали со стороны основателя психоанализа, обнаружилось как минимум три «морали»: «мораль бессознательного», «мораль социальная» и «мораль табу». И в зависимости от того, какую точку зрения (точку зрения какой морали) мы примем, определится и наше представление о моральном и аморальном. Получается, что одна и та же «мораль» в зависимости от «точки зрения» дает нам возможность толковать одно и то же действие и как «моральное», и как «аморальное».
        В результате, психоанализ с легкостью объединил под своей сенью ученых, чьи взгляды на человека чуть ли не прямо противоречат друг другу. В числе учеников Фрейда был и Альфред Адлер, в теории которого главным станет «социальное чувство», и Вильгельм Райх, для которого главным впоследствии окажется «оргонная энергия». Индивидуальная психология Адлера и оргономика Райха смотрят на «мораль» диаметрально противоположным образом. У Райха становится возможной «сексуальная революция», этот вызов общественной морали. А Адлер напротив, осуждает всякую революцию, видя в ней не более чем сверхкомпенсацию комплекса неполноценности, и говорит об эволюционном развитии. Он не только не отрицает мораль, а, наоборот, пытается найти для нее индивидуальные, скрытые в самом человеке основания. Другой известный ученик Фрейда - Карл Гюстав Юнг игнорирует как общественную, так и индивидуальную мораль и сосредоточивается на «морали табу». Впрочем, в отличие от Фрейда Юнг не испытывает перед ней «священного трепета», скорее напротив - некий «детский восторг», в результате чего мы получаем от него «мораль коллективного
бессознательного». У самого же Фрейда - великого упрямца и величайшего гения компромисса - ни одной из «моралей» так и не отдано предпочтение.
        Почему мы так подробно останавливаемся на морали? Дело в том, что мораль - это все-таки социальная производная, поэтому если бы мы захотели строить модель «индивида» как такового, то просто не стали бы ее учитывать. И тут важно понять, что на самом деле все зависит от того, какую цель преследует та или иная психологическая школа, что она, грубо говоря, обещает своему «пациенту» («клиенту»). Это может быть социальная адаптация, приспособление к действительности - и тогда мораль, как систему отношений между людьми, необходимо учитывать. Если же целью терапии является внутреннее, личностное изменение человека, обратившегося за помощью, то мораль в теории личности такого направления психотерапевтической практики - элемент лишний и даже вредный. Разумеется, внутренние изменения человека и в этом случае отразятся на его социальном бытии, повлияют на его социальную адаптацию, но мораль как элемент системы личности оказывается здесь ненужной.
        Фрейд, как мы видим, попытался угнаться за двумя зайцами. С одной стороны, он как бы «теряет» мораль (в этом ему неоценимую услугу оказывают и Ницше, и само «общественное настроение» рубежа XIX -XX веков), и это позволяет основателю психоанализа «лечить» индивида без какой-либо оглядки даже на его ближайшее социальное окружение,[59 - Как известно, семьи пациентов Зигмунда Фрейда частенько противились их психоаналической терапии, что в общем-то и понятно - инцест, Эдипов комплекс и т.д.] не говоря уже об обществе в целом. Но с другой стороны, «мораль» продолжает незримо присутствовать в теории психоанализа, более того, ей отведена в психоанализе чуть ли не ключевая роль. Социум, таким образом, оказывается внесен в ткань теории, стал частью личности, но при этом сама терапия никоим образом этот социум не затрагивает, никак не способствует социальной адаптации человека.
        Не признать такую позицию методологической ошибкой было бы неправильно.
        Самое время вернуться к «идеалу». Разрыв между «идеалом» и «реальным» положением вещей - это база для развития невроза, достижение же «идеала», как мы уже отмечали, - «излечение». Поэтому технология лечения в результате представляется не слишком сложной - эстетический образ «идеала», а он, безусловно, красив, подменяет этические противоречия, можно сказать, вытесняет их. Но кем оказывается идеальный человек Фрейда? Это некий «внеморальный» человек, «все знающий» и необыкновенно скучный. Это психоаналитик, беспристрастно отражающее зеркало.
        Да, конечно, идеальный человек Ницше не может не «заразить», но у Ницше это уже и не человек, в реалиях жизни он невозможен, более того, он даже патологичен. «Идеал» Ницше идеен. Это мысль, а не действие. Если же все-таки кто-то решается схватить его за хвост, то остается ни с чем.
        Ницше предупреждал об этом:
        «Как радуга сияет идеал.
        Мы знаем все, что радуга виденье,
        Но идеал так мощно б не блистал,
        Когда б свои мы поняли стремленья.
        Он навсегда б, как метеор, угас,
        Когда б мы все пришли к его вершине.
        И вера в жизнь и в свет исчезла в нас,
        И мы все умерли б, тоскуя о святыне».[60 - Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. - М.: Сирин, 1990. Т. 1. С. 426.]
        Методологический разбор системы психоанализа
        Достижения психоанализа, его роль в дальнейшем развитии наук о человеке переоценить трудно. Психоанализ первым в психологии противопоставил частному научному подходу системный, что, безусловно, является огромным завоеванием. Он также определил опорные пункты психологии, занимающейся практическим консультированием, - это теория личности и теория ее развития. При этом были акцентированы отношения личности и социума; Фрейд первым и весьма убедительно показал, что, когда мы говорим о личности, мы прежде всего говорим о социуме.
        Однако необходимой дефиниции не появилось, ведь есть «личность» как производное социальных отношений, а есть «индивидуальность» как сущность человека. Психоанализ этого не акцентировал, скорее напротив. Таким образом, личность, заключенная в систему ее социальных отношений впервые уже не религией, а наукой, была лишена права на индивидуальность.
        С другой стороны, психоанализ впервые включил в теорию личности то, что прежде игнорировалось, - «бессознательное». Более того, впервые в психологической науке нечто совершенно «не очевидное» стало очевидным и приобрело статус «объективного» и «реальности». Это безусловная победа психоанализа, сравнимая по своему значению с квантово-волновой теорией в физике. Благодаря последней мы представляем себе, как выглядит то, что не может «выглядеть», потому что просто не видимо глазом, стоит за гранью восприятия и воссоздано из игры чисел, формул и «сырых данных». Что-то подобное, но в психологии, сделал психоанализ.
        Существенно, наконец, что благодаря психоанализу философия впервые заняла не последнее место в теории психологии. Особое место в этом завоевании психоанализа принадлежит Карлу Гюставу Юнгу и Эриху Фромму. Мало того, впервые научная психологическая мысль стала питать философию. Пример тому - Макс Шелер («третьего периода своей философской эволюции»), который принял терминологию психоанализа и развивал его идеи. Пример, разумеется, не единственный. Благодаря Фрейду психология впервые вышла и на связь с искусством, причем и прямую, и обратную: искусство с точки зрения психологии (например, работы самого Фрейда - «Достоевский и отцеубийство», «Леонардо да Винчи. Воспоминания детства») и психология в искусстве (например, произведения Стефана Цвейга и творчество Сальвадора Дали).
        Психоанализ вообще в каком-то смысле создал прецедент философского характера - учение, которое трудно назвать «материалистическим» (в Советской России его и вовсе предали анафеме), по своей сути стало нигилистическим и антирелигиозным. «Религиозное мировоззрение детерминировано ситуацией нашего детства»,[61 - Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. - М.: Наука. 1989. С. 403.] - писал Фрейд, а затем раскладывал все догматы христианства «по полочкам» своей системы, ловко используя формулировки - «Бог Отец», «Бог Сын» и так далее. Мораль, в частности именно благодаря психоанализу, потеряла свой абсолютистский характер, появилась новая, научно обоснованная логика социальных отношений.
        Только что мы перечислили завоевания психоанализа; вметодологическом плане нас интересуют следующие: отношения системного и частного научных подходов, создание теоретических моделей личности и процесса ее развития, а также дипольность личности и социума (где мы усматриваем игру точки обзора). А новое, постпсихоаналитическое психологическое здание должно было строиться, исходя из «проб и ошибок» «первой силы», этого первого психологического «психотерапевтического чуда» - психоанализа. Соответственно, анализ методологической ситуации, допущенных ошибок в данном случае является очень важным.
        Каковы же методологические просчеты психоанализа?
        Во-первых, научная модель психоанализа оказалась построенной по типу закрыто-системного образования. То есть для построения системы был взят очень узкий круг частных знаний о человеке («бедность» частного научного подхода) и далее из них были выведены некие закономерности, которые и составили основу системы. В результате основной акцент в теории оказался смещен не на процессы, наблюдаемые в опыте, а на игру элементов системы. «Факты» действительности вычленялись, выхватывались из жизни, а дальше претерпевали трансформацию, двигаясь в виртуальном пространстве психоаналитической теории. Достоверность выводов, таким образом, терялась катастрофически. Законы собственной системы занимали психоаналитиков куда больше, нежели судьба пациента. Познание реальности было подменено познанием структуры теории.
        Этот эффект прослеживается даже в терминологии психоанализа. Процессы, протекающие в человеческой психике, назывались психоанализом исходя из его пространственной модели личности. Например, вытеснение, которое удаляет из сознания в бессознательное неприятные воспоминания, переживания и так далее. Вообще этот процесс называется «забыванием», но термин «забывание» не отражает психоаналитического взгляда на вещи, а поэтому становится «вытеснением», словно бы что-то действительно механически вытесняется из одного уровня модели личности в другой. «Подавление» - процесс, который в общем-то нейрофизиологически является процессом торможения, здесь соотнесен с пространственными представлениями о структуре личности. В общем, все как у Льюиса Кэрролла: Алиса, попавшая в страну чудес, наблюдает, как был «подавлен бунт» - служители закона сели на подсудимого и стали его таким образом «подавлять».
        Во-вторых, сама теория не определилась в «приоритетах», начиная с того, чем именно она занимается, - «изучением» или «лечением». В конце жизни Фрейд постоянно подчеркивал, что психоаналитический метод является скорее исследовательским, нежели терапией. Но в остальное время этот метод заявлялся именно как лечебное средство. Непонятно также и то, какую цель пред собой ставил психоанализ, работая с пациентом (в терапевтическом смысле): то ли избавиться от симптома, то ли понять и разъяснить его природу? Или, может быть, цель была в том, чтобы человек смог «разобраться в себе»? Или, может быть, улучшить свою социальную адаптацию и качество жизни? Вообще же непонятно главное - психоанализ ищет мира человека с миром или мира внутри него самого? Нельзя сказать, что данная неопределенность плоха, особенно если будут достигнуты обе эти цели. Что может быть лучше? Однако же именно эта неопределенность и не позволила психоанализу стать эффективной системой помощи. Эту методологическую ошибку в построении системы мы назовем «неопределенностью в точке обзора» (см. рис.6).
        В-третьих, неопределенность в точке обзора привела к методологическому просчету, который связан со смешением в теории личности понятий социального и его психических производных, с одной стороны, с феноменом индивидуальности человека - с другой. Личность человека есть продукт социализации, она формируется в процессе усвоения и преломления в растущем и развивающемся человеке знаний и практик, созданных и реализуемых соответствующей культурой. Но есть и тот, кто социализировался, то есть некая изначальная индивидуальность человека, оказавшаяся в соответствующем социуме и его «культурном бульоне».
        Человек не станет личностью вне культуры - вне языка, вне общества, но и в этом случае будет жить, существовать, хотя бы и «без личности». То есть мы должны признать наличие кого-то, кто способен на социализацию, но, видимо, раз он может без нее и обойтись, имеет плюс к тому и еще какие-то свои собственные, специфические особенности, черты и составляющие его психики. Иными словами, нельзя забывать, что в нас есть то, что пришло к нам «извне», и то, что было и есть в нас «изнутри», - инстинкты, влечения, особенности психических реакций и так далее. Все это - «изнутри» - не является «личностью», если мы понимаем под «личностью» продукт социализации. Но у Фрейда этого различия нет. В его теории социальные производные (вытесненные влечения, супер-эго, комплексы) неразрывно и причинно связаны с индивидуальным.
        Правомерно ли считать бессознательное, например, частью личности? Согласно психоаналитической теории, в нем - в бессознательном - на равных правах существуют и биологические влечения, и некие «вытесненные» (под давлением собственно «личностных» конструктов, возникших в человеке в результате его социализации) образования и переживания. То, что между личностью человека и его биологическим началом идет постоянная «дискуссия», - не вызывает сомнений. То, что Фрейд указал на эту «дискуссию», - есть завоевание, а не ошибка. Но сейчас речь не об этом, сейчас речь идет о том, как создана система, насколько корректно, методологически правильно она создана, нет ли в ней слабых мест. И вот как раз тут психоаналитическая теория и не выдерживает критики.
        Фрейд не различает в человеке то, что можно считать производными биологического генеза, и то, что в нем же, в этом человеке, является социогенным. Не разделяет или, по крайней мере, не разводит по разным углам, а ведь это разные системы - у них разная природа, разные законы функционирования. Они взаимодействуют друг с другом, но это взаимодействие разных систем внутри одной системы. Понять логику этого взаимодействия, не разобравшись в особенностях структуры каждой из этих систем в отдельности, невозможно.
        В психоанализе же все смешалось, и - как результат - сексуальность становится социальным фактором и активно распространяется по пространству культуры, а «личность» испытывает инцестуозные влечения и тягу к убийству родителей. Если бы речь не шла о научной теории, то это выглядело бы по меньшей мере забавно, но в случае теории - это выглядит, мягко говоря, плохо. Да и разве можно говорить о личности как о социальной производной, если ее составляют и «несоциально обусловленные» компоненты? Нельзя. Но с чем, в этом случае, мы имеем дело? С человеком? С биосоциальной моделью? Или, может быть, с индивидуумом? Это необходимо определить, но тогда сама конструкция теории будет выглядеть иначе, без искусственных швов между социогенными и биологенными производными психического.
        Как возможно, что мы рассматриваем «супер-эго» как социальное производное, «эго» - тоже социальное, а «бессознательное» - уже как биосоциальное, но объединяем все это в одну систему, не сделав по этому поводу никаких оговорок? И почему мы так уверены, что «супер-эго» - это исключительно социальное производное? Разве в процессе его формирования не принимают участие биологические законы? Принимают, но, конечно, иначе, и скорее здесь действуют механизмы социального поведения животных, нежели индивидуальные биологические факторы. А разве в бессознательном можно безбоязненно механически объединить то, что является биологическим, индивидуальным, и некие осколки социального, исторгнутые из «сознания»? Методологически это неверно.
        Итак, методологической ошибкой следует считать то, что психоанализ подменил сугубо индивидуальные структуры человека результатом их преломления в социальной среде, социальными отношениями. Мы называем эту ошибку «социальными допущениями».
        Социальное допущение - это такое допущение в процессе построения модели системы «личность», когда в качестве структурного компонента этой системы рассматривается не тот субстрат, который изначально принадлежал индивиду (например, имманентно присущая индивиду способность к каким-то социальным отношениям), а нечто, что стало результатом некой работы этого индивидуального субстрата в каких-то процессах (например, в процессе социальных отношений). То есть ситуация, когда собственно индивидуальное заменяется на свое вторичное производное - «социального генеза» (см. рис.6).
        Причем необходимо помнить, что когда в теории появляется какое-то социальное допущение, то это практически всегда допущение, базирующееся на представлениях «о высокой планке» морали в каком-то идеальном социуме. Например, в психоанализе социальные допущения базируются на том, что социум не приемлет естественную реализацию сексуальных влечений, что, может быть, конечно, совершенно «естественно» для высшего света, но вместе с тем в референтной группе подростка такое поведение (то есть реализация всевозможных сексуальных влечений) может не вызывать реакции отторжения и неприятия, а, наоборот, поддерживаться и одобряться. Или, например, сексуальные нравы и порядки в тюрьме, школе-интернате? Поэтому подобное социальное допущение, сделанное психоанализом, - своего рода профанация. Нет единой морали, как нет в обществе и универсальных жизненных приоритетов. Бессмысленно пытаться представить какую-то из разновидностей социальных норм в виде абсолютной, одинаково и всеобъемлюще влияющей на любого человека. Тем более что на роль этой «всеобъемлющей морали», может быть и неосознанно, автор теории неизбежно
будет предлагать, а то и навязывать не какую-нибудь идеальную всеобщую мораль, а свою собственную, искренне полагая при этом, что она - эта (его) мораль - самая что ни на есть «правильная» и «верная».
        Вот это три основных методологических просчета психоанализа, которые, на наш взгляд, связаны именно с тем, что полученный исследователем (исследователями) опыт стоял выше методологических принципов. О них просто не задумались. Система предлагала более-менее внятные, а главное - системные объяснения психическим феноменам, и все этим на тот момент удовлетворились.
        Именно эти три методологические ошибки, допущенные психоанализом, перекочевали затем и в другие нарождающиеся психотерапевтические школы и направления. Попытки же того или иного направления психологической мысли избавиться от одной или двух из этих ошибок не приводили к желаемому успеху, а подчас и ухудшали положение дел.
        Анализ методологической ситуации - психоанализ и будущее психотерапии
        Какие еще возможны методологические просчеты в дальнейшем, исходя из выше перечисленных? Перед ответом на этот вопрос отметим, что методологически правомерно. Во-первых, как системный, так и частный подход методологически имеют полное право на жизнь. Причем системное научное познание невозможно без частного, но оно не вытекает из него, а лишь только зиждется на нем, откуда явствует важность последнего, несмотря на его меньшую «выгодность». Для практической значимости системного познания частное научное познание должно быть по возможности максимально полным. Но вместе с тем нет ничего плохого и в собственно системном познании, если, конечно, соблюдены все пункты системности, то есть обеспечено наличие элементов, наличие отношений между элементами и наличие целостности. Именно этого последнего, как мы помним, и нет в частном познании, что по большому счету и отличает его от системного. Другое же важное различие частного и системного познания кроется в том, что в частном научном познании мы можем вполне «безнаказанно» менять точки обзора, выбирая именно ту, которая в максимальной степени подходит нам
для изучения предмета, или даже несколько таких «точек», чтобы получить по возможности более полную картину.
        Во-вторых, любая точка обзора имеет право быть использованной в целях научного исследования (опять же формально методологически). Другое дело, что можно говорить о выгодности и целесообразности той или иной, но выгодность и целесообразность - это вовсе не критерии научности и тем более методологической основы научного знания. Вместе с тем необходимо отметить, что для полной методологической правоты точки обзора необходимо, чтобы это научное знание контекстуально не противоречило данным, полученным в иной точке обзора. Почему мы на этом дополнительно останавливаемся? Потому что для системного научного познания подойдет далеко не каждая точка обзора, так как только единицы из них обеспечат необходимую для системного научного познания целостность.
        В-третьих, необходимо признать, что социальное допущение иногда носит вынужденный характер. Методология же не имеет цели ограничивать научное познание, и если иное решение невозможно из-за недоступности материала, то ничего не поделаешь, придется ограничиться косвенным суждением, исходя из вторичного, производным фактом от искомого. Но надо понимать, насколько шатко здесь любое положение, новые построения, и поэтому при малейшей возможности избежать социального допущения это непременно должно быть сделано. И потому всякая новая методология должна стремиться к тому, чтобы разрешить это очень спорное и ненадежное состояние.
        Данный беглый методологический анализ позволяет нам сформировать своего рода пакет возможных методологических ошибок:
        - методологически недобросовестное использование системного и частного познания в отдельности;
        - «флотирующий подход» - это методологическая ошибка, при которой хаотично, без строгой методологической выверки взаимоотношений подходов меняются, или, лучше сказать, подменяют друг друга то частное, то системное познание при условии постоянства точки обзора;
        - несоразмерное отношение результатов обоих подходов (например, превалирование свернутых закономерностей, которые порождают терминологическую неопределенность);
        - разделение сфер изучения на поддающиеся системному научному познанию и на сферы, подлежащие частному познанию, или же параллельное использование обоих подходов (и частного, и системного), но с помещением в каждом из них отличных точек обзора (например, частный подход при изучении социума и параллельное системное познание личности с дальнейшим сопоставлением полученных данных);
        - наличие тенденций к явному ограничению поступления совершенно нового опыта в систему научного знания;
        - «флотирующая точка обзора» - это методологическая ошибка, при которой постоянно меняется точка обзора при стабильности системного подхода (несколько точек обзора в одной системе могут избираться как однозначно - «раз и навсегда», так и «либерально-демократическим» образом, то есть с переменным приоритетом то личности, то социума, то общества, то этноса и т.д.);[62 - Методологически верным следует считать следующую последовательность: философское определение ценностей, далее, исходя из этого, необходимо определиться с приоритетом и, соответственно, точкой обзора. После этого должны быть построены система и теоретическая модель, исходя из главной ценности и соответствующего ей главного приоритета и точки обзора. Следующей ступенью является создание модели ее отношений, и дальнейший шаг есть определение корреляций для взаимной «настройки» сторон, участвующих в этих отношениях.]
        - избыток немотивированных социальных допущений;
        - помещение точки обзора в сфере социальных допущений;
        - выбор точки обзора, которая вынуждает к увеличению количества социальных допущений;
        - развитие теории благодаря преимущественному увеличению количества социальных допущений (социальное допущение может использоваться, но это всегда вынужденная необходимость).
        Итак, какие же траектории дальнейшего развития психологического знания возможно проектировать, исходя из опыта, оставленного психоанализом, и анализа последнего? Строго говоря, возможны три варианта. Первый - создание совершенно новой методологии, которая предупредила бы возникновение перечисленных ошибок, и на ее основе, соответственно, нового направления в психологии и психотерапевтической практике. Второй - изучение прежнего опыта, анализ его ошибок и противоречий с попыткой их разрешения под эгидой какого-то псевдонового направления. По сути же речь может идти лишь о своеобразной реформе, но если не меняются ни точка обзора, ни подход, ни методология - нельзя говорить о чем-то «принципиально» новом, а только о вариациях чего-то прежнего, что вовсе не исключает возможности как новых, так и прежних ошибок. И третий вариант - это начать «с нуля», причем возможность ошибиться так же велика, как и у психоанализа.
        Надо сказать, что в такой обширной сфере, как психологическое знание, могли и состоялись практически все варианты, возможные в существующей методологии. А вот о новой методологии говорить пока рано, правда, база для нее уже создана, есть и предпосылки, есть и гениальные гипотезы, а также их практическое преломление, но их мало по сравнению с количеством направлений, которые так или иначе ошиблись в соответствии с тем или иным из вышеизложенных пунктов.
        Глава третья. Постпсихоаналитическая ситуация (третий этап)
        Технологизация психоаналитической теории
        Допсихологический, иначе говоря, донаучный этап развития психологической мысли завершился с появлением психоанализа, после психоанализа наступил третий этап развития психологии - этап шумного многоголосия. Здесь мы наблюдаем некий переход от «очень» закрытой системы к чему-то новому. Древо психоанализа распадается на отдельные ветви. Ощущение, что рассыпалось бисерное украшение. Перед взором предстает огромное множество разнообразных систем и системок, каждая из которых ищет свое решение, свой выход…
        Показательным примером психоаналитического кризиса стал Эрик Берн - успешный психоаналитик, который объявил о создании им новой теории - трансактного анализа. Методологический разбор показывает, что на самом-то деле ничего принципиально нового с появлением трансактного анализа в психологии не случилось. Подход остался прежним (системным), осталась все та же злополучная механистичность в объединении разнородных производных. Но вместе с тем появилось и нечто совершенно новое, уникальное - системный подход приобрел «человеческое лицо» (причем этот «штамп» - психоаналитический подход «с человеческим лицом» - здесь парадоксально уместен). «Я» признается безусловным компонентом всех элементов его модели (системы) личности, что, в общем-то, методологически является большим достижением в сравнении с психоанализом, - система Берна состоит из, если так можно выразиться, однородных элементов. «Родитель», «Взрослый» и «Ребенок» Эрика Берна, несмотря на то что они остаются все теми же «супер-эго», «эго» и «ид», все же являются составляющими собственно личности: это «родитель во мне», это «взрослый во мне», это
«ребенок во мне» (или это «я-родитель», это «я-взрослый», это «я-ребенок»).
        Эрик Берн расстается с фрейдистской метафизичностью, однако приобретает еще большую «технократичность» - перед нами технология, а не наука, от чего, конечно, страдает и практика. В качестве примера подобной «техничности» рассуждений трансактного анализа можно привести понятие «заражения». «Предрассудки» Берн объясняет «заражением» - смещением части Родителя в область Взрослого. А бред, по его представлениям, это такое же «заражение», но уже Взрослым Ребенка.[63 - Берн Э. Трансактный анализ и психотерапия. - СПб., 1992. C. 36 -38.] Другим примером из множества примеров берновской «технократии» является его представление о «патогенезе» психических расстройств, где причиной последних объявляется «испорченная монета» в монетном столбике жизненных событий. Причем, «если травмы носят одинаковый характер и повторяются с какой-то определенной последовательностью, вся стопка будет наклоняться в одну сторону, пока не обрушится… если травматизм носит разнообразный характер, стопка будет наклоняться то влево, то вправо и держаться вертикально очень устойчиво».[64 - Берн Э. Трансактный анализ и психотерапия. -
СПб., 1992. C. 41.]
        В чем же показательность примера Берна? Представитель закрыто-системного научного подхода начинает свою карьеру с психоанализа («Введение в психиатрию и психоанализ для непосвященных», 1947г.). В пятидесятых Берн обращается к человеку с попыткой увидеть в нем игру его собственных состояний («Трансактный анализ и психотерапия», 1961г.). Он создает систему человека с роботоподобной структурностью - жесточайший конструкт, то есть по сути увеличивает жесткость закрыто-системного подхода. Но заканчивает свою творческую деятельность Эрик Берн созданием изумительного психологического образа человека, выведенного им с помощью чистейшего частного научного познания («Игры, в которые играют люди. Психология человеческих взаимоотношений», 1966г.)! Чем не парадокс?! И этот парадокс характеризует целую эпоху психологического знания, которая была порождена кризисом системного подхода в области науки о человеке, кризисом, продиктованным амбициозностью психоанализа, провозгласившего себя истиной в последней инстанции и не справившегося с этой высокой миссией.
        Действительно, психоанализ по «социальной» случайности называется «первой силой» психологии, он стал своего рода религией со всеми необходимыми объектами веры, атрибутами и прочее. Он словно бы перечеркнул всю психологию, основанную на частном знании, бывшую до него. Но стоило психоанализу хоть на йоту сдать свои позиции, и частный подход поднял голову. И именно он обусловил дальнейшее развитие психологии, которая, надо сказать, изменила своей психотерапевтической направленности, хотя о полноценном вступлении гуманистической психологии на «социальную» сцену говорить еще рано. На самом деле частного подхода в психологии много больше, чем может показаться на первый взгляд. Само по себе постулирование понятия целостности на самом деле ничего не меняет в частности частного познания. А о том, чтобы познание стало по-настоящему системным, мало говорить, его еще нужно таким делать.
        Частный подход и новый взгляд на системность
        Раз уж зашла речь о гуманистическом направлении, скажем несколько слов о Абрахаме Маслоу. Почему здесь и почему про Маслоу? Традиционно считается, что гуманистическое направление насквозь системно, а Маслоу его основатель. Но тут или одно, или другое… Безусловно, талантливая личность Маслоу действительно оказала огромное влияние на развитие психологической науки. Маслоу внес большой вклад в дело противопоставления идей гуманистического направления психоанализу и бихевиоризму. Но подход, так же как, например, и у Берна, был почти исключительно частный. Это не позволило Маслоу как исследователю перешагнуть пределы опыта и перейти в сферу строгих закономерностей. Кроме того, узость темы - фактически одна только самоактуализация - не позволяла ему системно подойти к человеку.
        Как Маслоу проводил свои исследования и в чем состоял его метод? Он подвергал анализу безусловно талантливых людей, которые соответствовали, по его определению, «самоактуализированным» личностям; были в выборке Маслоу и его современники, и исторические персонажи. В 1970 году он публикует работу, в которой излагает результаты своих исследований и приводит пятнадцать характеристик самоактуализированных людей. Среди этих характеристик: «постоянная свежесть оценки», «демократическая структура характера», «сопротивление аккультурации, трансцендирование любой частной культуры». Очевидно, что о системности подхода особенно говорить особенно не приходится.
        Те восемь тенденций (изложенные А. Маслоу в его последнем труде о «человеческой природе»), которыми должен заручиться человек, чтобы достичь состояния самоактуализации, действительно весьма интересны. Несомненная наблюдательность Маслоу позволила ему создать этот перечень важных черт, характеризующих развитие личности. Но опять же - без всякой системности, без представления о человеке как о целостной структуре. Кроме этого кажется неправомерной попытка переносить особенности, подмеченные у таких людей, как, например, Авраам Линкольн и Альберт Эйнштейн, на жизни и судьбы людей, которые, безусловно, куда менее талантливы и иначе одарены от природы. С другой стороны, где критерий, который позволил бы определить, чем обусловлена талантливость или даже гениальность человека (например, у Бенедикта Спинозы, который также был в этой «выборке») - личностными качествами или же особенностями мышления и сознания? То есть где критерий, который определит - социально или же, например, генетически детерменированы те или иные «личностные характеристики»?
        Впрочем, Маслоу пробует себя и в системном научном познании - это если вести речь о предложенной им иерархии фундаментальных потребностей. Но и здесь системный подход реализуется не применительно к человеку, а в отношении потребностей. В отношении же человека это все то же частное познание.
        При всех безусловных достижениях Абрахама Маслоу в его исследованиях выявляются определенные и весьма существенные просчеты, которые являются методологической ошибкой, - «экстраполяция выводов и позиций, полученных в результате частного научного познания, в сферу системного». То есть перенос неких частных по происхождению закономерностей в область системы «человек».
        Даже отечественная психология, которая так много говорила о своей системности, основываясь на марксистско-ленинской философии и диалектическом материализме, даже она осуществляла хотя и весьма замысловатый, но именно частный подход. Что такое представление о «деятельности», если мы ни слова не говорим о «бездеятельности» или «абсолютном покое» (первая теорема закрыто-системного познания)? Что означает заявление, что «все есть деятельность», как не экстраполяцию частного положения на область системного? И дело не в «парностях» и «противопоставлениях», нет. Дело в «системности», которая не может возникнуть на таком фундаменте, как одностороннее, частное представление, на частности, которая никак не может дать необходимой «целостности».
        Перейти от колоссальной совокупности частных знаний о «бесконечном человеке» к системному представлению о нем - задача почти неразрешимая. Но такой титанический труд проделывает Сергей Леонидович Рубинштейн, создавая работу «Основы общей психологии» (1940г.), в которой он предстает перед нами как потрясающий феноменолог.[65 - Еще ярче талант и философская полнота С.Л. Рубинштейна проявят себя в 50-х, когда он напишет свои книги «Бытие и сознание» (1957г.), «О мышлении и путях его исследования» (1958г.), «Принципы и пути развития психологии» (1959г.) и, наконец, «Человек и мир» (1960г.).] Да, там нет по-настоящему целостной личности, но уже есть система «сознания». Пусть это лишь часть будущей системы человека, но уже настоящая система. С.Л. Рубинштейн ощущает невозможность ответить на вопрос о человеке только через сознание и добавляет понятие «деятельности», и в этом его следующий шаг в истории отечественной психологии - к системе через синтез, словно говорит С.Л. Рубинштейн, но в рамках того же частного подхода. Он один из тех немногих истинных ученых, который не допускает самой главной
методологической ошибки - честно выдерживая частный подход относительно человека, он вместе с тем, причем имея на то полное право, закладывает через «единство сознания» основы для будущей целостности, системности теории самого человека.
        Алексей Николаевич Леонтьев, напротив, настойчиво будет строить систему человека, личности, исходя из понятия «деятельности», подразделяя и преобразовывая структуру последней. «Что такое личность? - задается он вопросом в своих методологических тетрадях. - В обычном, житейском понимании это - то, что управляет отдельными процессами деятельности». Далее в этом же тексте А.Н. Леонтьев уточняет: «Личность есть связь и иерархия деятельностей, определяемых не биологически, но исторически».[66 - Леонтьев А.Н. Философия психологии: Из научного наследия. - М.: Изд-во Моск. ун-та, 1994. C. 194, 196.] Но каких-то серьезных различий между «деятельностью, определяемой исторически», и «деятельностью, определяемой биологически» в связи с понятием «личность», с одной стороны, и феноменом «человека» - с другой, А.Н. Леонтьев не делает. Хотя и считает свое понятие «деятельности» системообразующим, обладающим свойством некой фундаментальной целостности.
        Впрочем, сейчас уже сложно понять, где советские психологи говорили от себя, а где с точки зрения вмененного им марксизма. Но так или иначе, когда в обществе отсутствует представление о ценности человека, его жизни и ее качества, единственно возможным вариантом для исследователя было строить знание о человеке с частных позиций, чтобы вопрос этой «ценности» деликатно расплылся в представлениях автора о творчестве, гении, таланте и проч. Именно так и поступал С.Л. Рубинштейн. Но несмотря на этот частный подход, С.Л. Рубинштейн достигает потрясающих результатов благодаря тому, что жестко устанавливает точку обзора, помещая ее в человека.
        Феномен системы «сознания» очень важен методологически еще и потому, что, кроме «примера системности», он дает нам пример многоплановости системного единства. Эта целостность является целостностью по всем осям и координатам. Не хотелось бы говорить об этом вскользь, поскольку это очень серьезный, отдельный и объемный вопрос, но вот лишь один пример. С.Л. Рубинштейн пишет: «Сознание конкретного реального индивида - это единство переживания и знания» и далее: «Сознание - единство субъективного и объективного».[67 - Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. Т. 1. - М.: Педагогика. 1989. C. 17, 18.] Многоосевая целостность - вот настоящая проверка на единство, и работа С.Л. Рубинштейна выдерживает ее полностью.
        В этом контексте нельзя не сказать о Льве Семеновиче Выготском. Величайший гений психологии сознательно использует целую «батарею» осей координат, а именно: организм, общение, смысл и культура. Причем каждая из этих осей рассматривается им самостоятельно, однако они в его теории сопряжены друг с другом на каждом из уровней. Гениальное предвидение Льва Семеновича настолько близко к действительной открыто-системности, что остается только удивляться, как, исходя из частных знаний того периода, в отсутствие всей полноты знаний о том, что скрывает человеческое бессознательное, какое влияние могут оказать системы отношений на развитие отдельно взятой личности да и других знаний более позднего периода можно было достичь такого высокого уровня методологической системности.
        Видится три принципиальных момента, которые могли это обусловить. Во-первых, это культурологический аспект (не секрет, что Л.С. Выготский пришел в психологию из литературоведения - литература же предлагает потрясающие открытые системы). Во-вторых, колоссальная, смелая и роковая для 30-х годов XX века ставка на методологию - работы Л.С. Выготского по «психологической причинности» по сути являются глубокой попыткой разобраться в точках обзора, их отношениях, в социальных допущениях, найти методологически выверенную точку обзора в индивидуальном человеке. Все это поистине восхищает. И наконец, третье, самое, быть может, странное объяснение - гениальность автора, научное мышление Л.С. Выготского «имманентно» целостно, и этим фактически все сказано.
        Л.С. Выготского умер, не дожив и до сорока лет, разумеется, его потенциал был использован далеко не полностью. Но короткий отведенный ему жизненный срок, «колдовство» Марксовой диалектики и реакционные действия тех, кто заручился ее поддержкой, - все это препятствовало и рождению новой методологии, и новому взгляду на человека.
        Итак, после того как фрейдовский баркас системности в психологии дал трещину, с одной стороны, поднял голову «эмпиризм», а с другой - системность перестали афишировать. Всплески системности в первой половине XX века не увенчивались успехом, а вот развитие всех частных направлений приветствовалось. После темного занавеса человеческого нутра, который приоткрыл психоанализ, мало кому еще хотелось рыться в «грязном белье». Популярность обрели подходы бихевиорального толка и когнитивная психотерапия. Устав от допущений, неопределенности и психоаналитической бездоказательности, бихевиоризм взял своеобразный реванш. Ученые отказались вообще думать о личности, назвали голову «черным ящиком» и сосредоточились на механизмах научения. Когнитивисты избавились от «личности» по умолчанию, переместив акцент на сознание, мыслительный процесс. Личность как производное социальных отношений позабылась, как будто потерялась. Впрочем, бихевиоризму было нетрудно подвергнуть анафеме «личность», потому что уже психоанализ дезавуировал феномен «личность», насытив последний инстинктами, влечениями и так далее.
Когнитивистам и вовсе ничего более не оставалось, как перейти к практике мышления, вместо того чтобы рассуждать о его причинах, укорененных в личностных структурах.
        Частный подход расцвел во всей своей красе. Рост технических средств и информационных программ позволил проводить огромные по масштабу эксперименты с колоссальными выборками, сложнейшими математическими расчетами. Уже и вся наука двигалась в этом направлении, накапливая эмпирические знания в ущерб системности подхода. Наконец, появилось странное по своей незаинтересованной обреченности убеждение, что человек - это нечто, чего в индивидуальном его бытии познать совершенно никак нельзя, но можно «понять» и «запротоколировать» ряд его сторон. Мол, можно описать его, используя мудреные понятия характеров, темпераментов, типов с бесчисленным количеством эмпирически подобранных типологий и так далее. Можно приписать ему многие характеристики, выстроить законы его поведения, рассчитать его интеллектуальную пригодность… и что этого будет вполне достаточно.
        Да, человек индивидуален, а «чужая душа потемки», и никому-то не нравится, когда ему «в душу заглядывают», даже если заглядывают с благими намерениями. Вместе с тем ведь остается и другой путь: можно успешно выполнять социально-экономический заказ - профессионально-психологический отбор, психологическая оценка разного рода больных, прогнозирование социальных и семейных отношений, бизнес-консалтинг. Были созданы сотни шкал и типологий, человека уже можно даже «распять» на этих шкалах. Однако, несмотря на столь широкомасштабное наступление по всему фронту, мы не можем ни помочь отдельно взятому человеку, ни понять, как он будет действовать, как вести себя в конкретной ситуации. И - а это, наверное, самое обидное - мы до сих пор не понимаем, что есть человек. Но что такое психология без ответа на этот основной вопрос?
        Самое страшное - это иллюзия целостности. Можно называть интегративный подход целостным, но ведь это не сделает его менее интегративным. Впрочем, иллюзию целостности таким образом создать можно. Она, с одной стороны, даст нам ощущение того, что мы достигли всего принципиально возможного и теперь можем, никуда более не торопясь, лишь «углублять свое знание в частностях». Это, разумеется, полностью исключает возможность нового, непредвзятого, оригинального взгляда. А с другой стороны, иллюзия целостности фактически развязывает нам руки - мы теперь якобы все знаем, личность являет собой направленность, приобретенный опыт и индивидуально-психологические особенности, поэтому мы сейчас все измерим, от IQ до сексуальных претензий, а потом… Личность, подобно пожарному брезенту, растягивается и натягивается множеством рук между множества точек, и все ждут, что кто-то сейчас откуда-то прыгнет, но никто почему-то не прыгает.
        А тем временем, чтобы не тратить его даром, в отсутствие того, кто должен, как мы выразились - «прыгнуть», создается бесчисленное множество частных закономерностей, формулируется такое несметное количество терминов, что в результате эту вакханалию результатов научного познания просто невозможно синтезировать, с ней невозможно работать. В случае же частных теорий на какой-то из позиций делается упор, брезент растягивается неравномерно и рвется! Как «заиграет» некая установленная для всех людей закономерность у индивидуальной конкретной личности, мы не знаем. А иллюзия целостности есть, и мы выносим решение.
        Может показаться, что мы сгущаем краски, но совершенно очевидно, что единого представления о человеке в науке до сих пор нет, а человек един. Никто не работает в рамках какой-то одной психологической теории, поскольку все «практики» понимают, что одной теории, одного взгляда и средств - недостаточно. Распространено парадоксальное, фактически общее мнение, что каждый специалист, работающий с человеком, должен в результате этой работы создать свой собственный, пригодный только для него некий индивидуальный образ-модель человека, а также систему понятных ему - этому специалисту - принципов работы с пациентом (клиентом). Что в таком случае психологическое и психотерапевтическое образование, становится непонятно. Да и потом, это достаточно странно - проводить эксперименты на людях (а получается, что каждый специалист должен будет поставить их по нескольку сотен), которые в общем-то обратились за помощью, - настоящие живые люди с настоящими проблемами, которые нуждаются в помощи уже здесь и сейчас.
        Разрыв практики с теорией достиг в психологии удивительного размаха, словно ничего и не связывает рассуждений о человеке с самим человеком и психологической помощью ему. А задача психолога, конечно, не в одной только оценке состояния человека и использовании батареи психологических тестов, его задача - это оказание фактической помощи в сохранении самого дорогого, что есть или было когда-то у человека, - радости жизни. Не проблема рассчитать по Кетеллу психологический тип. Вопрос «Как жить?» (а в нашей нынешней ситуации он зачастую звучит уже почти в классической формулировке: «Жить или не жить?») - это не тип, это конкретная, требующая профессионального действия ситуация. Но нет ни приложимой к практике теории, ни отработанного в деталях метода работы, ни эффективного образования. Где уж тут сгущать краски?
        Кроме всего прочего, положение в психологии еще и существенно осложнено все нарастающим технократизмом: техники, превалирующие над теорией, - это проблема, как и всякие лекарства в отсутствие серьезного этиопатогенетического исследования и правильно установленного диагноза.
        Сейчас же происходит манипуляция подходами, их результатами. В норму вошла неопределенность, а то и фактическая подмена терминов, понятий. Мы перестали следить за тем, идет ли речь о действительных исследованиях или об их профанации. Яркие слова - бессознательное, архетипы, комплексы и так далее по списку - затмили собой реально существующие человеческие ситуации, индивидуальности, а авторам этих понятий показалось, что они не исследователи и не помощники человека на его собственном индивидуальном пути, но некие хранители человеческих душ и великой всезнающей науки о них. Точки обзора оказались факелами в руках затейливых «фокусников» от психологии. Социальные допущения стали не дополнением, а настоящей основой для ряда теорий. Индивидуальное благополучие пациентов (клиентов) было принесено в жертву социальному. Личность, так и оставшаяся загадкой, перестала быть интересной. И разумеется, в такой ситуации, при таком отношении к науке и практике и главное - к самому человеку, обратившемуся за помощью, стали рождаться психологические монстры, или, даже лучше сказать - своеобразные психологические
зомби, подобные учениям Дейла Карнеги и Рона Хаббарда.
        Разумеется, указанные психологические «зомби» не лишены интересных и заслуживающих внимания мыслей. Но те воззрения, которые были положены в их основу, не считая всевозможных методологических ошибок, оказались подчас просто бесчеловечными. Кто-то может сказать, что это не научные направления популизма и не стоит уделять им пристального внимания и вообще все не так страшно. Совершенно верно, но недооценивать того колоссального влияния, которое оказывает подобная литература, нельзя. Она опаснее любых шаманов и колдунов, ныне столь популярных, потому что эти теории наукообразны. Возникают пусть и псевдонаучные, но системы, им верят психически и интеллектуально сохранные люди. Кто-то может возразить, что, мол, авторы ратуют за системность, а когда им ее преподносят на блюдечке с золотой каемочкой, они привередничают. Нет, речь идет о настоящих, глубоких и серьезных методологических ошибках, о которых нельзя умалчивать.
        Ошибки же эти похожи на преднамеренные. Не утруждая себя изучением личности, эти направления постулируют ее имманентную целостность и, подобно неокантианцам, умалчивая, правда, об этом, говорят о невозможности познания человека - этой «вещи в себе». Далее заключается, что раз познать человека невозможно, то необходимо просто интегрировать эту непознаваемую систему в социальное бытие. Хотя как интегрировать «то, не знаю что» во что бы то ни было, непонятно. И тут-то меняется точка обзора, меняется подход. Подход становится частным и распространяется на социальные связи, которые, конечно, с успехом познаются, а далее предоставляются личности как некая директива к действию. А «чем» она будет это «есть», никому не понятно, тут уж, что называется, кто во что горазд. То есть фактически полученный материал брошен в пропасть «неразгаданной души человеческой», что напоминает в своей основе наполнение воспаленного воображения Родиона Раскольникова идеями наполеоновского величия.
        В результате всего этого получается примерно следующее: человеку подается на этом самом «блюдечке» то, чего он так страстно желает, - признание целостности его личности, системности и «поэтому» (хотя и непонятно - почему?) величия по отношению ко всему остальному. Остальных можно теперь (с таких-то позиций) назвать «серой массой», что может показаться жертве учения весьма лестной характеристикой. Ощущение собственного образа становится более весомым, а при желании, особенно когда такой стиль поведения приводит к конфликтам в социальном окружении, можно будет ощутить себя «обиженной и оскорбленной» личностью, что также придаст бытию некий оттенок благородного и патетического трагизма: «Я все о них знаю, я старалась, я… а они!..»
        Итак, форма провозглашенной системности индивида (с этим можно лишь согласиться, поскольку личность действительно и система, и, несомненно, индивидуальность) не наполняется никаким действительным содержанием, а насыщается инструкциями по манипуляцией социумом («серой массой»). Другая же точка обзора незаметно для человека помещается в социум, где авторы таких теорий умело подмечают то, какой человек нужен этому социуму, и в данном случае реализуется уже частный подход. Человек, по результатам такого исследования, нужен сговорчивый, послушный, лишь в меру инициативный, прилежный, улыбчивый и так далее. После этого точка обзора вновь перемещается в пустую форму индивидуальной человеческой системности, и личности говорят: «Вы же знаете, что вам надо, например, от этого человека? Вы можете достичь всего, чего хотите, если будете говорить с ним так, чтобы он почувствовал себя значительным. Похвалите его, ведь это ему так нравится, улыбайтесь ему, и у вас все получится!»
        Такие авторы предлагают игнорировать индивидуальность другого; если ты знаешь, что тебе нужно, ты просто должен использовать средства достижения этого. В конце концов, ты же имеешь право: «Ведь вы же индивидуальность, вы целый мир и вам надо!» После этого, правда, например, Карнеги говорит: «Только не подумайте, что я учу вас льстить, просто будьте искренни». Действительно, Карнеги не заинтересован в том, чтобы мы думали, что мы льстим, в этом случае возникнет противоречие: с одной стороны, мы нечто воспринимаем как «серую массу», а с другой - наше величие, которое должно перед этой «серой массой» лебезить. Но, простите, как можем мы быть искренними, если нас вовсе не интересует тот, с кем мы вступаем в отношения? Как мы можем быть искренними, если нас занимает только то, что мы хотим получить от своих собеседников?
        Умелые манипуляции - «как приобретать друзей и оказывать влияние на других людей». И мы потеряли человека, форма не наполнилась содержанием. Ловко уловленное желание почувствовать себя индивидуальностью и потребность общества в «законопослушных» гражданах - излюбленный Карнеги метод манипуляции, и мы получаем блистательную теорию, где нет обиженных и царствует одиночество. И действительно, на что обижаться, если все в равной степени обижены? Все перетасовано несколько раз, а карты оказались краплеными. Не везет же прежде всего самому человеку. Не везет по той простой причине, что все сложилось в пользу его одиночества, которое, впрочем, было у него еще и до обращения за психологической помощью, а теперь стало привычным и усвоенным.
        Вот что пишет замечательный исследователь Эверетт Шостром в предисловии к своей блестящей работе «Анти-Карнеги, или Человек-манипулятор»: «Трагедия нашей жизни в том, что современный человек в результате своего бесконечного манипулирования потерял всяческую возможность выражать себя прямо и творчески и низвел себя до уровня озабоченного автомата, который все время тратит на то, чтобы удержать прошлое и застраховать будущее. Да, он часто говорит о своих чувствах, но редко их испытывает. Он любит поговорить о своих тревогах, но честно повернуться к ним лицом и попытаться от них избавиться он не может. Современный человек пробирается по жизни ощупью, используя целый арсенал слепых масок и уклончивых заявлений, и понятия не имеет о том, как богат и красочен реальный мир».[68 - Шостром Э. Анти-Карнеги, или Человек-манипулятор. - М.: 1994. С. 11.]
        Очень точные слова. Скептик же может отметить, что это «просто слова», но именно поэтому, чтобы избежать подобной оценки, мы формулируем методологические ошибки данных псевдонаучных направлений, полагая, что серьезный разбор этих «течений» в области психологической мысли возможен и необходим. Методология - это не только инструмент создания теории, но средство санации, способ поставить заслон для подобных ошибочных, а подчас и по-настоящему вредных теорий.
        Откровения венских раскольников
        Но вернемся к моменту и месту падения психоаналитического здания. Зигмунд Фрейд создал жесткую закрытую систему - классическую психоаналитическую теорию, а в кругу своих соратников установил буквально авторитарную модель руководства. Любая попытка внести «поправки» к психоаналитической теории грозили гибелью этому величественному зданию, а поэтому основатель психоанализа всячески пресекал возможные покушения на свое детище. Однако ограниченность теоретических положений, лежащих в основе психоаналитической теории, бросалась в глаза, и, разумеется, исследователи, работавшие одно время с Зигмундом Фрейдом, в какой-то момент вольно или вынужденно объявляли о разрыве с «Великим Отцом».
        «Отступников» было много - Альфред Адлер, Карл Гюстав Юнг, Отто Ранк, Шандор Ференци, Вильгельм Райх и другие. Но сейчас мы остановимся только на двух учениях - индивидуальной психологии Альфреда Адлера и аналитической психологии Карла Гюстава Юнга. Речь пойдет не о «комплексе неполноценности» и не о «коллективном бессознательном», речь пойдет прежде всего о тех философских и методологических решениях, которые были сделаны этими учеными. Неслучайно в практике сравнительно мало адлерианцев и юнгианцев, но, однако же, нет ни одного психологического учения нашего времени, которое бы не ссылалось на эти имена. Адлеру и Юнгу принадлежат открытия феноменов, которые мы выше принялись называть «живыми понятиями».
        По ряду причин мировоззрение Адлера тесно увязывают с вопросами «воли к власти» (которые, как известно, перекликаются с концепцией Ф. Ницше и в какой-то степени А. Шопенгауэра), что уже само по себе накладывает на Адлера отпечаток некоего волюнтаризма. К этой оценке присоединяется и оригинальная, отличная от авторской трактовка «комплекса неполноценности», который активно зажил вне адлеровской теории. Он приобрел некую уничижительную окраску, бросил на личность тень некой природной деспотичности, а на самого Адлера - своего рода антигуманности, что, конечно, не имеет никакого отношения к действительности. Плюс ко всему всякая мысль, выходившая из психоаналитических ясель, априори несла на себе штамп некоего «откровения о низменных началах человека», что и довершило образ Альфреда Адлера как социального моралиста и консерватора, который занят не столько вопросами развития, сколь до-развития у не-до-развитых.
        Тут надо заметить, что есть Альфред Адлер фрейдистского периода, Альфред Адлер периода отступничества (монография «О нервическом характере») и Альфред Адлер периода индивидуальной психологии. В книге «О нервическом характере» Адлер излагает концепцию «комплекса неполноценности», приспосабливая ее к понятию либидо, говорит о «женских» и «мужских средствах» компенсации комплекса и так далее. Но в тот период, когда он уже окончательно отошел от психоанализа, комплекс неполноценности и социальное чувство («социальный интерес») приобрели самостоятельное звучание, что, впрочем, не освободило его от ассоциаций с «ужасами Ид».
        Все это в конечном итоге затруднило корректное восприятие «социального интереса», который акцентировался Адлером в последних работах; от существовавших прежде предубеждений ему так и не удалось избавиться. «Социальный интерес» - это «способность интересоваться другими людьми и принимать в них участие».[69 - Цит. по Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 34.] Адлером провозглашалась весьма недвусмысленная цель - «развить интерес к другим людям».[70 - Цит. по Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 35.] Но у последователей Адлера, например К. Манастера и Р. Сорсини, как это ни обидно, зазвучали уже иные слова, определяющие «социальный интерес»: «Чтобы быть счастливым и успешным в жизни, ты должен быть хорошим в социальном смысле». А цель и отличительная черта индивидуальной психологии была определена последователями Адлера следующим образом: она, не в пример другим теориям, «занимает себя такими проблемами, как хорошо и плохо».[71 - Цит. по
Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 35.]
        Если перевести эти цитаты в плоскость методологического анализа, то становится понятно - мы имеем дело со своеобразным смещением точки обзора из индивида в социум. «Социальный интерес» становится не истинным, внутренним, имманентным свойством личности, ее потребностью, а банальным социальным допущением. Такой «поворот» уготовил «индивидуальной психологии» Адлера незавидную участь. Впрочем, он и сам заложил основы для подобных трансформаций своего учения, хотя в устах автора их все-таки значительно меньше, нежели у его последователей. Адлер имел полное право на то, чтобы самостоятельно определиться с приоритетами, определить точку обзора. И, кажется, он сделал свой выбор, причем в пользу социума: «Основным принципом применения индивидуально психологического метода я бы назвал сведение всех имеющихся у отдельного человека нервных симптомов к „наивысшей общественной мерке“».[72 - Адлер А. Практика и теория индивидуальной психологии. - М., 1995. С. 41.] Но этот тезис контекстуально противоречит другой основной идее Адлера, согласно которой за личностью признается несомненная «индивидуальность», да и
его психология так названа. И понятно, что нельзя все свести к «общественной мерке» так, чтобы при этом не пострадала индивидуальность, поэтому противоречие налицо.
        Итак, теперь можно обратиться к «живому понятию» Альфреда Адлера. Адлеру по многим причинам, и в том числе личностно значимым, были близки болезненные переживания, связанные с «комплексом неполноценности». Видимо, это и обусловило то, что наконец, причем впервые в пределах психоанализа, нечто зазвучало как исходящее от человека, а не от теоретически существующих структур, которыми его напичкали. В науке появилось живое переживание, настоящий человек. Благодаря очень интересным трактовкам и исследованиям Елены Васильевны Сидоренко мы имеем возможность приблизиться к истинному, то есть собственно адлеровскому пониманию «комплекса неполноценности». Действительно, обычная трактовка этого популярного комплекса не очень-то вяжется с теми идеями, которые звучат собственно из уст Альфреда Адлера. Но почему?
        Вот что пишет Елена Васильевна: «Термин „неполноценность“ не соответствует ни духу теории Адлера, ни первоначальному значению немецкого словосочетания».[73 - Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 9.] «Быть человеческим существом, - цитирует она Адлера, - значит чувствовать свою недостаточность. Однако ни одно человеческое существо не может долго выносить чувства своей несостоятельности: оно ввергает его в такое напряжение, что требуется хоть какое-нибудь действие». «Именно поэтому, - добавляет автор, - ощущение собственной малости подталкивает к развитию».[74 - Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 8.] И далее у нее следует очень важная мысль: «Недостаточность не является мерилом полного или неполного достоинства, ценности или качества». Она вообще не является «мерилом».
        Основываясь на этих выводах, обратимся к семантике, и тогда все встанет на свои места. «Неполноценность» - это фактически малая ценность, а, по Адлеру, испытывать это чувство - значит быть «человеком». Если теперь сделать логический вывод, то получается, что речь идет о малой ценности человека, что в корне не соответствует позиции Адлера. Если же мы говорим о «недостаточности», то в этом случае ценность никоим образом не страдает. Кроме того, «недостаточность» (в отличие от «неполноценности») вовсе не обязывает нас к «сравнению» и «сопоставлению», даже напротив. То есть речь идет лишь о необходимости отношений, чтобы дополнить недостающее! И вот теперь совершенно по-новому звучит понятие «социального интереса», и именно это позволит нам решить главную задачу. Мы приближаемся к искомому «живому понятию», которое можно было бы определить как «глубинную потребность отношений».
        Итак, вот он, истинный смысл «индивидуальной психологии»: человек ценен сам по себе, просто так - вне зависимости от чего бы то ни было (роста, социальных успехов или органной недостаточности), и он испытывает потребность (недостаточность) в отношениях. И совершенно очевидным теперь представляется этот злополучный комплекс - как тоска по каким-то очень специфическим и психологически глубоким отношениям. В результате этого отпадает и злополучная оценка, субъект-объектные отношения в психотерапии и многое другое.
        Конечно, мы несколько идеализируем концепцию Адлера, но, во-первых, и не так чтобы очень, а во-вторых, мы излагаем фундаментальные «живые понятия» его учения, впервые проявившиеся именно в его теории, идеи-сущности, которые могут быть опредмечены как угодно, от этого они все равно не станут хуже. И пусть Адлер и его последователи совершают какие-то методологические ошибки, главное сказано (пусть даже косвенно): человек - это ценность, и он нуждается в глубинных отношениях с другим так же, как в самом себе, то есть отношения - такая же ценность, причем сопоставимая с человеком.
        Если же мы не правы, приписывая Адлеру такие открытия, то чем еще можно объяснить такие слова К.Р. Роджерса: «Я имел счастливую возможность видеть, слушать и наблюдать д-ра А. Адлера. […] Я был поражен очень прямой и обманчиво простой манерой д-ра Адлера непосредственно обращаться к ребенку или его родителям. Потребовалось длительное время, пока я понял, сколь многому я научился у него»?[75 - Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 10.] И если мы сейчас мысленно обратимся к творчеству Роджерса, то очевидной нам представится мысль, что, пробудив в человеке сочувствие к страданиям ребенка, Адлер пробудил то же отношение и к человеку вообще - впервые в истории практической психологии.[76 - Как известно, в психоанализе Зигмунда Фрейда сочувствие и сострадание не допускаются, требование ницшеанского Заратустры исполняется строго: «Мой последний грех - сострадание!» Говорить о сочувствии и сострадании в случае, например, Шандора Ференци, который был не против проявления чувств во время психоаналитических сеансов (правда,
эротических), также не приходится. Так что Адлер действительно одним из первых или даже первым принес в психотерапию такое отношение к человеку.]
        Что ж, самое время обратиться к Карлу Гюставу Юнгу. Ему, несомненно, повезло много больше других «учеников» Фрейда. Повезло в том смысле, что он имел возможность «сформироваться» как ученый и мыслитель независимо от «учителя». Его первым наставником был, как известно, Юджин Блейлер, а это плохой школой не назовешь. И именно Юнг сделал серьезный шаг в направлении создания совершенно нового методологического подхода, который мы называем открытым системным познанием. Это настолько очевидно, что даже Д. Фрейдимен и Р. Фрейгер (авторы одной из лучших работ о личности и развитии личности), которые специально не занимались методологическим разбором психотерапевтических школ и направлений, дают относительно теории Юнга блестящее методологическое заключение: «Юнг сознательно создавал открытую систему, которая может воспринять новую информацию, не искажая ее ради соответствия ограниченной теоретической структуре. Он никогда не думал, что владеет последними ответами и что новая информация будет лишь подтверждать его теории. В соответствии с этим его теоретизирование не обладает жесткой логической структурой,
категоризирующей всю информацию с точки зрения небольшого количества теоретических конструктов».[77 - Д. Фрейдимен, Р. Фрейгер Теория и практика личностно-ориентированной психологии. Т. 1. - М. «Три Л», 1996. С. 85.]
        Соответствие нашему определению открытого системного познания вполне очевидно. И если закрыто-системное познание можно называть также способом создания не систем, а схем, то открыто-системное - подлинно системно. Хотя Юнг и говорит в своих «Психологических типах», что его наблюдения есть «эмпирически приобретенные взгляды и прозрения (инсайты)», здесь же он замечает: «Я вынужден ограничиться изложением принципов, выведенных мной из множества единичных фактов, которые мне приходилось наблюдать».[78 - Юнг К.Г. Психологические типы. - М.: 1995. С. 30.] Действительно, Юнг реализует некое принципиальное познание, которое потихоньку создает предпосылки для истинной открыто-системности.
        «Каждый новый случай для меня, - говорит Юнг о своем подходе, - почти новая теория».[79 - Юнг К.Г. Аналитическая психология. - СПб., 1994. С. 12.] Но в этой же цитате речь идет и о человеке, который, как следует из текста, не меньше, а то и больше любого «подхода», любой «теории». Что же за «живое понятие» открыто Юнгом? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо взглянуть на «коллективное бессознательное» вне архетипов, без бесчисленных отсылок к этнологии и сложного символизма. Мы говорим о живых понятиях как о неких философских функциях, поэтому практический компонент здесь не так важен. Важно, что исследователь допускает в области человеческой психики, что он в ней видит, но не в смысле конкретного содержания, а в смысле возможностей. Попробуем расшифровать «коллективное бессознательное» метафорически, и многое станет понятно. Вводя понятие «коллективного бессознательного», Юнг как бы говорит, что любой человек, даже самый что ни на есть «никудышный», несет в себе бесконечно большой мир, который столь масштабен и столь всеобъемлющ, что не может быть ни измерен, ни подвергнут жесткой
классификации. И этот индивидуальный мир есть общий в том смысле, что он единит его - данного конкретного человека - со всеми нами, и, разумеется, нас с ним.
        И именно с этих позиций, с позиций этого «живого понятия», наверное, и следует понимать Юнга, включая его блистательную типологию. Совершенно новый подход, осуществленный в психологии талантом Юнга, подход, где «живые понятия», которые сам он определить не смог, но которыми он очевидно оперирует, выстраиваются наконец в целостное знание. К сожалению, правда, обучение этому знанию оказывается практически невозможным, потому как «живые понятия», лежащие в основе исследований Юнга, можно только «ощущать», они в его теории неназываемы. Это некие означаемые без означающих, психологический опыт экзистенциального толка. В общем, не лучшая ситуация для процесса обучения.
        Отсутствие четкости и определенности в новом подходе, который реализуется Юнгом, разумеется, имеет свои издержки. Юнг отказывается от каких-то раз и навсегда установленных закономерностей, и поэтому его типология относительна - это раз. Она дополняется противоположностями (противоположными типами) благодаря общности - это два. В результате, несмотря на достижения по части открытости, возникают недостатки по части определенности. Предположим, что вы экстраверт, - докажите это. В процессе «доказательства», когда вы будете приводить примеры своего мышления, чувствования и действия, вы будете обращаться к себе, к своему сознанию, восприятию и переживаниям, то есть по сути погружаться в свой собственный индивидуальный мир, а значит - совершать интровертированное действие. Точно так же, если вы интроверт и станете рассказывать кому-то, почему это так, вы самим фактом беседы будете экстравертировать.
        Творчество К.Г. Юнга, как нам представляется, можно разделить на два больших этапа, из которых было бы, наверное, сложно выделить более значимый, хотя второй, без всякого сомнения, менее известен. Юнг пережил глубокий, нелегкий трансперсональный опыт - опыт умирания, опыт смертного одра, связанный с инфарктом, который настиг его в 1944 году. После него жизнь обрела другой смысл и звучание и намного явственнее проявилась вторая сторона безусловного гения в познании человека - Юнг переосмыслил бытие, жизнь, и результатом этой трансформации стало глубокое философское видение психологических проблем. Более того, они перестали быть для него чисто психологическими, они стали глобально гностическими.
        Юнг дотошно внимает неразгаданным тайнам бытия, обращается к парадоксальным вопросам субатомной физики, все это соединяется в нем с поистине энциклопедическими знаниями в области эстетики, культурологии, мифологии, теологии, философии и, конечно же, психологии. Это дало возможность Юнгу увидеть множество «совпадений» и аналогий, которые невозможно было объяснить ни случайностью, ни вероятностью. Философские открытия следуют одно за другим. Юнг изучает тяжелейшие и с моральных, и с чисто познавательных позиций вопросы. Он говорит об иллюзорности обыденных представлений о противоположностях, переосмысляет дилемму добра и зла. Непосредственно переходит к «живым понятиям», говорит, казалось бы, об иллюзорных, на первый взгляд, принципах некой фундаментальной целостности и так далее. И что самое поразительное: они, эти «живые понятия», не просто провозглашаются психологом и философом, но с его легкой руки обретают себя и в психологии, и в человеке.
        Глава четвертая. «Моя философия» (пролог четвертого этапа)
        Философия «Ты»
        «Я стал чрезмерно философствовать? - спрашивает сам у себя Фредерик Пёрлз и, поразмыслив, продолжает: - В конце концов, нам крайне необходима новая ориентация, новая перспектива. Философствовать - значит переориентироваться в мире».
        Название главы - «Моя философия», но это вовсе не означает, что речь пойдет о чьей-то конкретно философии, вовсе нет. Речь пойдет о насущной потребности теоретиков и практиков психологии в живой, личной философии. Как Альберт Эйнштейн, не найдя для своей работы, для своего нового образа научной мысли философского фундамента, принялся самостоятельно формулировать философские и методологические принципы, так и психологи и психотерапевты, пережившие донаучный этап психологии, закрытую систему психоаналитической теории, последующий разброд с поиском путей и направлений движения, ощутили необходимость не парить более в безвоздушном пространстве, а иметь под ногами свою философию.
        И сама эта потребность есть на самом деле не что иное, как поиски новой методологии - некой системы принципов, которые позволят изучать человека, понимать человека, помогать человеку, не втискивая его при этом в прокрустово ложе искусственной (закрыто-системной) теории, не «урезая» его под стандарты однажды определенных закономерностей. Но, с другой стороны, и не теряя его в пространных и пустых формулировках. Вот вопрос, который встал перед психологами и психотерапевтами, встретившими конец третьего этапа развития этой науки и увидевшими начало следующего.
        Таким образом, идея новой методологии и даже ее конкретные составляющие уже так или иначе звучат в среде психологов и психотерапевтов, которых принято называть «третьей силой». Потому что именно в этом - гуманистическом - крыле психотерапевтического знания впервые приоритет был отдан психологическому опыту, именно здесь он был поставлен во главу угла, именно здесь он стал той «печкой», от которой начинается движение. Впрочем, даже гуманистические психологи, занимаясь философскими и методологическими вопросами, испытывают нечто вроде священного ужаса, когда им приходится называть эти проблемы соответствующими именами - «философия», «методология». Испытывают и отказываются… Возможно, это связано со страхом ответственности. Иметь «свою философию» и претендовать на знание некой «универсальной философии» - это, понятно, две большие разницы. Заявить в научном обществе последнее - что, мол, ты обладаешь некими представлениями об устроении жизни и знаниями - это почти подвиг. Наступил век стыдливой стеснительности. Видимо, по этим причинам все позитивные движения подобного рода в гуманистической
психологии пока так ни к чему и не привели. Открыть систему открыли, а навести в ней порядок - то ли духу не хватило, то ли осознания важности задачи недостает. Надо признать, что от этого сильно страдает и практика. Но сейчас не об этом.
        Как бы ни начинали свой творческий путь знаменитые психологи XX века, чем бы они ни занимались в практической деятельности, какими бы ни были сферы их научных интересов - они завершали свой творческий путь странной фразой: «моя философия…» Причем исключений немного. К этому приходили и психоаналитики, и даже бихевиористы. Возможно, кто-то решит, что в этом нет ничего странного, более того - совершенно естественно, что мыслитель такого масштаба, как, например, Карл Гюстав Юнг, решает в конце своей жизни подытожить и обобщить сделанные им открытия, изложить мысли и накопленный материал, так сказать, философским образом. Благо нет ничего зазорного в том, что практик начинает говорить о философии (на философа, рассуждающего по практическим вопросам, смотрят, как правило, далеко не так одобрительно). Это своего рода анализ, расширение границ знания.
        Все это, конечно, так. И все же есть чему удивиться… Что значит «моя философия»? Почему акцент неизменно ставится именно на слове «моя», а не на слове «философия»? Карл Гюстав Юнг действительно создает философию, работает как философ, формулирует философские положения, делает выводы. А, например, Карл Роджерс, Якоб Морено, Фредерик Пёрлз, Роберто Ассаждиоли, Виктор Франкл… Все они занимаются тем же самым, но одновременно с этим делают и все возможное, чтобы не оказаться причисленными к философской братии.
        Вопрос временной периодизации, как мы уже говорили, в науке, а особенно в психологии, шаток необычайно. Сейчас речь пойдет о периоде «после Фрейда», и придется закрыть глаза на то, что начнем мы с рассказа о системе, которая была создана практически параллельно с психоаналитической концепцией. Но так часто случается, ведь готовность общества и научной общественности принять новый подход частенько запаздывает. И нередко первопроходец долго декламирует с кафедры, образно выражаясь, при пустом зале. Действительно, первая очень удачная и красивая системная модель психологии возникла еще в самом начале XX века и принадлежит Якобу Леви Морено.
        Теория Морено поистине многогранна и целостна. Казалось бы, как может быть полноценной модель психотерапии личности в системе, где точка обзора помещена в социум?[80 - Отметим, что хотя точка обзора в теории Морено, так же как и у Адлера, находится в социуме, но различия у этих двух систем принципиальны. У Адлера социум общественен (что во многом продиктовано марксистскими настроениями автора), «суперэго» превратилось у Адлера в некое подобие «общественного мнения», «общественной морали» и так далее. У Морено же социум индивидуализирован и, несмотря на общность подхода, состоит из конкретных персоналий.] Но оказывается, что может, и во многом благодаря деятельности разработанного им психотерапевтического подхода. Ведь именно Якоб Морено рассматривается в истории прикладной психологии как основатель групповой психотерапии.[81 - Рудестам К. Групповая психотерапия. - М.: Прогресс, 1993.]
        Что позволяет нам говорить о том, что в теории личности Морено точка обзора помещена в социум? Это его отношение к «ролям» (социальным ролям), которые, согласно создателю психодрамы, первичны по отношению к «я». «Появление роли первично по отношению к „Я“, - говорит Якоб Морено. - Исполнение роли первично по отношению к „Я“. Роли не возникают из „Я“, но „Я“ может возникнуть из ролей».[82 - Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 83, 86.]
        Вместе с тем важно, что введением понятия «роли» Морено не «уничтожает» индивида, не теряет человека за своими рассуждениями и ориентированными социальными конструктами. Вот что он говорит о «я»: «Непосредственно осязаемыми аспектами того, что называется „Я“, являются роли, в которых оно действует».[83 - Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 23.] Фактически этим утверждается, что «роль» невозможна без «я» и, по крайней мере во многом, определена индивидуальностью этого «я». Впрочем, социум для Морено все равно первичен. Как замечает Грете Лейц о своем знаменитом учителе,[84 - Якоб Морено лично рецензировал книгу Грете Лейц «Классическая психодрама Морено». Он благословил эту работу и одобрил ее как теоретическое и практическое руководство по психодраме.] «обособленный индивид, на его взгляд, - это социальная фикция».
        Вообще говоря, это большая редкость, чтобы точка обзора в теории личности была помещена в социум, однако Морено вполне удается это предприятие. Более того, этот подход можно считать вполне оправданным в связи с психотерапевтическим методом, который используется в психодраме, а это - групповая терапия.
        Вот ряд высказываний автора теории. «Групповая психотерапия является психотерапевтическим методом, стремящимся к наиболее оптимальной группировке членов». «Групповая психотерапия - это терапия не только отдельного индивида, оказавшегося из-за трудностей адаптации и интеграции в центре внимания, но и всей группы и всех индивидов, которые с ним связаны». «Целью групповой психотерапии является: а) содействие интеграции индивида в противовес неконтролируемым силам, которые его окружают: это достигается благодаря изучению индивидом - например, с помощью социометрического анализа - этого непосредственного окружения; б) содействие интеграции группы».[85 - Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 24.]
        Итак, решение вопроса о подходе и точке обзора не вызывает сомнений - системный и социум. А каким еще может быть ответ, если автор психотерапевтической теории произносит такие слова: «Подлинно терапевтический метод не может иметь своим объектом меньше, чем человечество»?[86 - Там же, с. 138.] От этой точки зрения нельзя просто так отмахнуться. Таков вкратце методологический анализ теории.
        Методологическое «место жительства» теории Якоба Морено определено, а поэтому самое время перейти к тому философскому (или психологическому?) открытию, которое делает Якоб Морено, открытию, которое с такой глубиной и основательностью могло быть сделано именно при таком методологическом портрете - «системный социум». Действительно, только в такой позиции можно столь явственно, как это получилось у Морено, увидеть феномен «глубокого» «отношения» как фактора развития.
        Морено первым увереннее всех (и для такой уверенности у него были все основания) говорит об «отношении» как о фундаментальном факторе развития личности. Морено разрабатывает понятие «социального атома», который, как нетрудно догадаться, не индивид и не личность, а нечто, что является чисто социальным производным (через «отношения»). «Социальный атом, - пишет Г. Лейц, - окутывает людей, словно аура притяжений и отталкиваний, конфигурация которых образует социальное единство. Любого человека с самого рождения окружают люди, составляющее это единство, социальный атом (отец, мать, бабушка и др.). В его социальном атоме развертывается конкретная жизнь. В последующей жизни все меньше партнеров из социального атома индивида состоят с ним в кровном родстве, они являются родственными по духу. Такое родство душ может относиться к совершенно разным критериям, таким как любовь, работа, культурные интересы и т. д».[87 - Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C.39 -40.]
        Практика убедительно показывает, что социальные категории и системы (в том числе широко известный «социометрический метод»), разработанные Якобом Морено, - это не какие-то описательные или просто констатирующие положения, а самые что ни на есть настоящие механизмы развития отдельного человека и человечества в целом, развития через отношения между конкретными людьми. Итак, вопрос развития личности, исходя из теории отношений (или, как ее принято называть, «теории ролей Морено»), оказывается у Морено не эфемерной гипотетической возможностью, а реальным процессом, имеющим свое естественное отражение во взаимодействии, казалось бы, чисто теоретических положений, которые именно так и звучат в его работах, ведь Морено пишет как философ, а не как практик. Вот и «моя философия»… Грета Лейц конкретизирует этот вопрос, анализируя высказывания своего учителя: «Сущность самого развития он усматривает, во-первых, в формировании способности к межчеловеческим отношениям (социоэмоциональное развитие) и, во-вторых, в приобретении благодаря ролевому обучению опыта (ролевое развитие)».[88 - Цит. по Лейц Г.
Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 81.]
        Что же позволяет Якобу Морено так фантастически естественно совмещать подчас абсолютно голые теоретические измышления с практикой? Причина в том системном и целостном, истинно философском мировоззрении, которое исповедует психолог. Морено - это философ, занимающийся психологией. И возможно, наиболее ярко эта грань проявилась в философской поэтике его произведений:
        «Прогулка вдвоем: глаза в глаза,
        уста в уста,
        и если ты рядом, хочется мне
        вырвать глаза твои из впадин
        и вставить их вместо моих,
        а ты вырвешь мои
        и вставишь их вместо своих,
        тогда буду я глядеть на меня моими
        глазами». «То, что есть ты, это я,
        а то, что есть я, это ты».[89 - Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 55.]
        Знакомые с методом психодрамы Якоба Морено понимают, что в этих нескольких поэтических строках отражена вся теория и практика его учения, но ведь на самом деле в них - философский смысл. По духу, а даже отчасти и по форме эти строки, словно эхо, перекликаются с работами Мартина Бубера, о «живом понятии» которого мы уже говорили: «Нет Я самого по себе, есть только Я основного слова Я - Ты и Я основного слова Я - Оно. Когда человек говорит Я, он подразумевает одно из них. Я, которое он подразумевает, присутствует, когда он говорит Я. И когда он говорит Ты или Оно, присутствует Я одного из основных слов. Быть Я и говорить Я суть одно. Сказать Я и сказать одно из основных слов суть одно. Тот, кто говорит основное слово, входит в него и находится в нем».[90 - Бубер М. Я и Ты. // Два образа веры. - М.: Республика, 1995. С.16 -17.]
        Поскольку эти фразы вырваны из контекста, достаточно сложно уловить всю гамму внутренних тонкостей и смыслов представленных текстов. Но все-таки даже для человека непосвященного заметны эти глубокие превращения, странные метаморфозы - из «Я» в «Ты», «глаза в глаза», причина которых всегда - «отношение». «Отношение» становится чем-то «над», однако и нижний уровень, уровень фактически существующих «я» не отрицается, скорее напротив. Иными словами, речь идет не о неких «формальных отношениях», а о включенности индивидуальностей в отношения, что и создает реальность этих индивидуальностей, делает сами эти отношения индивидуальными.
        Советская школа психологии так же, как и Морено, ставит точку обзора в социум, так же акцентирует приоритет социальных связей и отношений, но она теряет индивидуальность человека. Социалистическая теория, которую отечественные психологи были вынуждены взять на вооружение, утверждала, что благодаря ей «обеспечены невиданные возможности всестороннего и правильного, нормального, а не одностороннего… развития, свободного и яркого раскрытия индивидуальности в единстве, а не в противопоставлении индивидуального и общественного».[91 - Мясищев В.Н. Личность и невроз. - Л., 1960, C. 172.] Но, разумеется, подобное «непротивопоставление» не «примиряло» личность с социумом, а просто лишало личность своего «лица», своего «я», своих «глаз». В теории Якоба Морено этого, разумеется, не происходит.
        Кроме того, в сравнении этих двух формально столь схожих систем - «советской» и теории Морено - следует помнить следующее. Морено действительно, как и в приведенной цитате из В.Н. Мясищева, описывающей суть социалистического подхода к личности, «не противопоставляет» личность социуму, нет. Но он также отдает себе отчет в том, что любое позиционирование, без которого невозможно развитие, любое самоопределение собственной индивидуальности возможно лишь в случае, когда есть нечто, в отношении чего происходит это позиционирование. Ребенок начинает ощущать свое «я», когда он говорит: «Нет!» («кризис трех лет» по Л.С. Выготскому), а вовсе не когда соглашается с предложенным ему мнением. Именно поэтому должна существовать противопоставленность личности и социума, но не воинственная, а качественная, где социум рассматривается как среда обитания, не растворяющая личность в себе, но и не конфликтующая с нею. Морено понимает это и настаивает на этом, тогда как советская система с этим, напротив, боролась.
        Для советской психологии «надстоящие» (стоящие над личностью) социальные отношения были первичной данностью, тогда как Морено сохраняет логическое представление о том, что социальные связи не могут взяться ниоткуда и организовать что бы то ни было. Есть нечто, что является основой для социальных связей, и это «нечто» следует понимать, в зависимости от контекста, или как принцип, или как индивидуальность, причем и как индивидуальность человека, и как индивидуальность его отношений с другими индивидуальностями. Собственно же сами связи - отношения - образуют лишь видимое бытие. А потому мир бытия (видимое бытие) есть не само бытие, а только воплощение бытия. Но если мы не видим основы бытия, отрицаем ее, мы не видим и собственно человека, его сущности, а лишь «человека в отношении», человека в его социальных связях.
        Отсюда очевидно, что видимое бытие не есть изначальная реальность, а нечто явленное на основе этой изначальной реальности. И поэтому нет ничего странного в позиции Морено: «Играть означает Быть, а Быть означает Играть».[92 - Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. С. 75.] «Игра», таким образом, заручается здесь неким метафизическим смыслом, это своего рода «отношение» к жизни в самом что ни на есть философском его понимании, и оно, такое понимание, дает простор индивидуальному бытию, и поэтому Лейц цитирует следующие строки В. Ландесена как характеризующие принцип терапии Морено: «Играть - означает освобождаться от препятствий, чинимых действительностью, стоять над вещами, распоряжаться ими по своему усмотрению, царствовать, быть господином, быть свободным».[93 - Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. С. 75.]
        Здесь очевидна интимная связь позиции Якоба Морено с главными идеями Константина Сергеевича Станиславского. Не углубляясь сейчас в проблематичный для самого Станиславского вопрос о возможности или невозможности одновременного формирования у актера «внешнего и внутреннего самочувствия», сошлемся лишь на выводы, фактически синонимичные положениям Морено: «Пусть все внимание артиста направится на „предлагаемые обстоятельства“. Заживите ими искренне, и тогда „истина страстей“ сама собой создастся внутри вас».[94 - Станиславский К.С. Собрание сочинений в 8-ми томах, 1954. Т. 2. С. 63.]
        Возвращаясь к идее, озвученной В. Ландсеном, и в целом к философии Морено, необходимо вспомнить описанные нами выше экзистенциальные «живые понятия». Морено исследует интеракции и называет их «сферой между индивидами», чем фактически дублирует, но уже через опыт, экзистенциальную идею Мартина Бубера, его «живое понятие» «Между». Морено говорит об «акциональном голоде», что соотносит его с идеями Мартина Хайдеггера об «экзистенциальном ужасе» и «тоске Ничто». Философия по сути вдохновляет и дополняет теорию Морено. И хотя психодрама развивалась в период психоаналитической революции, она и сейчас воспринимается как чрезвычайно современная, даже «новомодная» система, несмотря на то что ее «возраст» на самом-то деле почти рефлекторно вызывает почтение.
        Секрет «долголетия» теории Морено - в философской основе творчества автора. Морено и сам был философом, и учение его оказалось насквозь пронизано философией.
        Тут можно было бы и закончить с этой частью, посвященной Морено, но, зная о том, что далее мы будем говорить о Фредерике Пёрлзе и о его интуитивно найденном «центре», нельзя не упомянуть об этом же открытии у Морено, но, правда, «перевернутом». Пёрлз будет говорить о «центре» внутри человека, а вот что мы видим у Морено: «Политика, театр, кино и радио - не что иное, как танец выжившего из ума золотого тельца, который заглатывает человечество. И эта самая ужасная, самая смертоубийственная война из всех войн почти уже началась. Где же спасение? Единственным средством против эпидемии снова является „Я“. Нельзя укрыться за пределами „Я“, только внутри. И тот, кто хочет выбраться из этого лабиринта, должен пройти его до конца. „Я“, осмысленное до конца, выводит из этого лабиринта наружу, к центру» (курсив наш. - А.К., А.А.).[95 - Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. С. 131.]
        «Центр», таким образом, согласно Морено, находится снаружи, к нему необходимо стремление, он гарантирует спасение. Как четко, последовательно, методологически точно Морено реализует системный научный подход с точкой обзора в социуме. И разумеется, его «центр» оказывается снаружи! У Пёрлза, который помещает точку обзора в конкретном человеке, «центр» определен «внутри». Но путь к «центру» - путь спасения, как для того, так и для другого. Загадка, ошибка, терминологическая путаница? Нет. И ведь именно этот термин - «центр» (впрочем, как и понятие «отношения», данное нам Морено вне конкретного содержания, а лишь как некий «акт») позволяет обоим авторам приблизиться к открыто-системной модели личности. А тот факт, что вне зависимости от своей «локализации» «центр» приводит и Морено, и Пёрлза к одинаковым результатам, не может нас не заинтересовать, не так ли?
        Якоб Морено создал прецедент практически открыто-системного научного построения с основанием в точке обзора - социум. Надо отметить, что человеку, и особенно западному человеку, ближе и естественней иная точка обзора, укорененная в индивидуальности. Именно поэтому, а еще и потому, что Морено слишком обогнал время, к тому же был очень философичен, его плохо понимали. Да и сейчас его интеллектуальное наследие воспринимается подчас очень узко - на уровне техник (роли), психологических методик (социометрический метод) или психотерапевтических технологий (групповая психотерапия). Тогда как в его работах, в его взгляде на предмет психотерапии и сущность человека скрыт огромный и удивительный потенциал. Не многим исследователям удавалось создать открытые системы с точкой обзора в социуме, выдержав эту линию от начала и до конца. Впрочем, «откопать» этот клад вне принципиально новой методологии невозможно, а сам Морено методологического инструментария, способного развернуть его философский взгляд на психологию и человека, к сожалению, не создал.
        Философия «Я»
        Хронологически мы уже приблизились к середине и даже ко второй половине XX века, а вот к «человеку», собственно человеку - как фундаментальной основе всех наук о мире - подхода еще не нашлось. Человек описан, но не понят. Сколь непомерно долгим был путь человека к «человеку»! И не многие смогли пройти его целиком. Чтобы обратиться к «человеку», нужно понять и увидеть то, что отнюдь не бросается в глаза, что, возможно, вообще нельзя «увидеть», потому что оно лишь проявляет себя, но никогда не является нам в качестве самостоятельного бытия. Увидеть «человека» - это почувствовать сущность человека, что непросто, но Карл Ренсом Роджерс оказался ближе всех к этому. Его «путь» вовсе не предполагает, что кто-то к кому-то идет, как, например, во «Встрече» Якоба Морено. Нет, клиент и консультант идут вместе, идут параллельно друг другу. И этот путь называется развитием личности, и именно здесь Роджерс пересекается с Морено. Первое и самое главное в том, чтобы «человек» - тот самый, искомый - увидел самого себя, свои желания и стремления, поместил точку обзора в самого себя и оттуда «взглянул» на мир.
        В своей знаменитой работе по пациентоцентрированной терапии «Взгляд на психотерапию. Становление человека» Роджерс цитирует слова человека, прошедшего курс его психотерапии: «Наконец я почувствовал, что просто должен был начать делать то, что хотел делать, а не то, что я думал, мне следует делать, и не зависеть от того, что, по мнению других людей, я должен делать. Это полностью изменило всю мою жизнь. Я всегда чувствовал, что должен делать что-то, потому что этого от меня ожидали или потому что это могло заставить людей любить меня. К черту все это! С сегодняшнего для я думаю, что буду только самим собой - бедным или богатым, хорошим или плохим, рациональным или иррациональным, логичным или нелогичным, известным или неизвестным. Поэтому благодарю вас за то, что вы помогли мне вновь открыть шекспировское: „Будь верен самому себе“».[96 - Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 219.]
        Карл Роджерс помогает осознать очевидную мысль: человек имеет право делать то, что он хочет, имеет право быть самим собой, он свободен от социальных условностей. И этим обращением Рождерс фиксирует точку обзора в индивидуальности человека. «Терапия, центрированная на клиенте» - это сочетание слов означает признание за человеком (клиентом) точки обзора, а уподобление человека миру (в его бесконечности и кажущейся противоречивости) - это реализация открыто-системного научного подхода.
        Роджерс внутренне основывает свой психотерапевтический опыт на идеях и творчестве Сёрена Кьеркегора: «Быть тем „Я“, которым ты действительно являешься»,[97 - Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 215.] - цитирует он последнего и, заручившись этой философией, развивает свой метод и «свою философию». Роджерс не побоялся двойственности такой ситуации: «В наши дни большинство психологов считают себя оскорбленными, если их подозревают в приверженности к философии. Я не разделяю эту реакцию. Я не могу не размышлять над смыслом того, что я наблюдаю. И этот смысл, кажется, имеет удивительные последствия для современного мира». «У меня сложилось философское представление о жизни и о цели, к которой движется человек, когда он свободен выбирать».[98 - Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 211, 209.]
        Такая кажущаяся «воинственность» подхода подвела Роджерса к проблеме «выбора». Причем «выбор» при таком «боевом» настрое понимается как «независимость», как акт независимости. Опору для этой своей идеи Роджерс без труда мог найти во многих произведениях Кьеркегора.[99 - Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. C. 227.В том числе и в работе С. Кьеркегора «Гармоничное развитие в человеческой личности эстетических и этических начал», которая как раз-таки и начинается с провозглашения «выбора»: «Мой друг! Не раз говорил я тебе и вновь повторяю, вернее, восклицаю: выбор необходим, решайся: „или - или“, „aut - aut“!»] Но все не так просто, как может показаться на первый взгляд. Поскольку здесь мы сталкиваемся не просто с ситуацией «выбора», а с каким-то буквально метафизическим принципом «выбора». Только так его и следует понимать, иначе он будет противоречить самому человеку, ведь в таком случае придется «выбирать» и в нем самом, что нарушит целостность, ограничит свободу и вообще - «нарушит». «Суть дела ведь не в самом выборе между добром и злом, а в доброй воле, в желании выбрать»,[100 -
Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. C. 242.] - говорит Кьеркегор, и именно в этих словах по-настоящему начинает звучать идея естественного, истинного, внутреннего «выбора», внутреннего, а не между частями «внутреннего».
        Но ведь человек по сути лишен этой возможности, его ограничивает парадоксальная идея некой абсолютной ответственности. Возможна ли свобода в узде ответственности? Это не философский вопрос по той простой причине, что философия на него ответить не может. В подтверждение этим словам Кьеркегор замечает: «Внутренняя, душевная жизнь индивидуума принадлежит ему одному… В этой-то именно области и царствует абсолютное или - или, но ею-то как раз философия не занимается».[101 - Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. C.249 -250.] Тем самым Кьеркегор словно бы очерчивает границу научного пребывания сущности человека - это психология в ее философском осмыслении - и только. Реализация этого подхода принадлежит уже Карлу Роджерсу.
        И все же как примирить принцип индивидуальности человека, выбор и идею ответственности? Что есть «желание выбора», если оно регламентируется ответственностью? Не является ли выбор в такой ситуации профанацией? Как быть со свободой человека, как найти компромисс между социумом, ограничивающим свободу человека, и человеком? Займи мы четко точку обзора - социум, и вопрос разрешится в пользу социума. Если же точкой обзора станет человек, то, соответственно, и решение будет другим - «да» свободе человека, причем несмотря ни на что, ни какие условности. Итак, ситуация не предполагает компромиссного и удовлетворяющего всех решения, значит, остается допустить существование «третьего» пути. Сразу оговоримся, что Роджерс так и не разрешил этот вопрос до конца, он находит полумеру, в каком-то смысле обходной путь, что вместе с тем не делает последний менее значимым.
        Необходимо заметить, что отсутствие решения именно этого вопроса во многом изменило научно-практическую ориентацию самого Роджерса. После многих лет увлеченной работы над пациент-центрированной психотерапией он почему-то обратился к групповой работе. Исследователи считают, что эта перемена обусловлена естественным преломлением основного терапевтического принципа Роджерса: «Человек сам по себе терапевтичен». То есть для «терапии» нет необходимости в чем-то еще, кроме человека и его консультанта. Но Роджерс почему-то все-таки обращается к групповой форме работы - к энкаунтер-группам (или «группам встреч»). Причем делает это сознательно, а в своей книге, посвященной групповой работе, недвусмысленно наводит читателя на мысль, что является основателем этой формы работы с клиентами: «В теоретическую основу групповой психотерапии легли, с одной стороны, учение Левина и психология гештальта, и с другой - клиент-центрированная терапия».[102 - Роджерс К. О групповой психотерапии. - М., 1993. С. 9.] «Чикагский эксперимент» с участием Роджерса состоялся в 1946 -1947 годах. После Роджерс вернулся к
индивидуальной работе, но все-таки в 60-х оставляет ее, с тем чтобы снова работать в группе. С чем это связано, как не с этой печальной невозможностью теории Роджерса ответить на вопрос клиента: «Так, значит, мне все можно?» Терапевт с позиций клиент-центрированной терапии должен сказать - «Да». Но может ли? В группе этот вопрос вряд ли возникнет - кругом слишком много тех, которым, как окажется, тоже «все можно».
        Но оставим эту тему и вернемся к вопросу «живых понятий». Для Карла Роджерса безусловно главным и ключевым «живым понятием», буквально одухотворяющим его теорию, являются «глубокие» отношения. Этот принцип был с Роджерсом с самого начала, его часто так и называют - «принцип роджеровского принятия». У Роджерса глубокие отношения между людьми - это деятельностный принцип, который даже приводит к определенному смещению в точке обзора (и если Морено потихоньку соскальзывает с точки обзора «социум» к человеку, то у Роджерса обратная динамика). И, видимо, нет ничего странного в том, что вторым после Кьеркегора любимым философом Роджерса был Мартин Бубер.
        Исследуя эту проблематику, Карл Роджерс открывает по сути великое философское противоречие психологии: человек - уникальность, но ситуация выбора, который осуществляется в самой глубине его души, есть некий сознательный суицид ради социума, ради другого. Отказ от себя ради того, чтобы увидеть Другого и благодаря этому найти самого себя.
        Мы можем отказаться от самих себя, чтобы превратиться в «персону» и играть роли, обеспечивая тем самым защиту себя от «агрессивного социума», а можем, напротив, отказаться от себя, чтобы увидеть других, которые также пытаются защититься от социума, видя теперь уже в нас «агрессивное» начало. Разумеется, этот опыт открывает нам новый, особенный взгляд на себя, и в этот момент мы сами становимся другими, настоящими. Но этот опыт становится возможным только в том случае, если рядом присутствует тот «Другой», который демонстрирует нам (фактом своего принятия нас такими, какие мы есть), что он лишен агрессивности, напротив, он желает нас и нуждается в нас, но не прежних, а настоящих - умерших и воскресших.
        Методологически важно, что именно философское осмысление психологического опыта подвело Карла Роджерса к подобному пониманию глубинных внутренних противоречий, скрытых в психологии человека. Более того, именно это позволило ему превратить эту «философию», эту теорию в объективную практику помощи, практику содействия личностному росту. Содействовала этому четко выбранная точка обзора, и, поместив ее в человека, Роджерс не сошел с этого пути, выстраивая свою систему последовательно и непротиворечиво. Наконец, методологически важно, что такие исследования - основанные на философском осмыслении психологического опыта, соблюдающие четкость в определении и удержании точки обора - позволяют видеть «живые понятия». Последние же носят не столько закономерный, сколько принципиальный, над-содержательный характер. Они, как принципы, могут служить основой для исследования и понимания любого нового опыта, они позволяют осмыслять совокупный материал опыта, а не только его сектор или какие-то части. По сути это новый инструмент в руках исследователя и практика.
        Философия гештальта
        Третьим философом от психотерапевтов в нашем случае станет загадочный Фредерик Пёрлз. Почему загадочный? Потому что мы никогда не сможем раз и навсегда понять - что есть Фредерик Пёрлз, каковы его творческие находки и прозрения. Он сам, подобно излюбленному им гештальту, всегда нов и меняется лишь потому, что мы, обращаясь к нему в очередной раз, уже не такие, как прежде, - река та же, но воды другие. Пёрлз и есть - гештальт.
        Вынести некое общее заключение о творчестве Фредерика Пёрлза невозможно, его многогранность действительно исключительна. Сейчас мы попытаемся перечислить предшественников Пёрлза в области мысли, чтобы, возможно, показать тем самым самого Пёрлза. Но на самом деле, как бы мы ни старались учесть их всех, их будет в два, а то и в три раза больше. Поскольку, подобно гештальту, фигура какой-то идеи сменяется в сознании Пёрлза фоном, окружающим ее, и этот фон на какое-то время сам становится фигурой. Потом все повторяется, но «воды уже другие».
        Кто-то может сказать, что Пёрлз часто отрекался от своих пристрастий и идеалов, что Пёрлз непостоянен даже в своих мировоззренческих концепциях, что уж говорить о теоретических разработках… Мы же предпочитаем считать, что Пёрлз просто слишком хорошо знал, о чем говорит и что делает, - «гештальт». И это главное «живое понятие» его мировоззрения. Итак, сейчас мы посмотрим, как гештальт преломлялся в жизни Пёрлза, на примере его «интеллектуальных предшественников».
        Как правильно говорят, представители практически всех ветвей психоанализа в той или иной мере, в том или ином качестве послужили развитию научных представлений Пёрлза. Он и сам достаточно долго был практикующим и даже страстным психоаналитиком, а после так же основательно и прочувствованно расстался с психоаналитической колыбелью. Перлз учился в прямом и переносном смысле у всех - от Фрейда до Райха. В своих работах он делится с читателем мечтой увидеть, как работают Адлер и Юнг.
        Впоследствии разрывы Пёрлза с Фрейдом и Райхом были драматичными и тяжелыми переживаниями. По сути, Пёрлз порвал со всеми аналитиками. Вот что он пишет по этому поводу: «Гештальттерапия - не аналитический, а интегративный подход»,[103 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 149.] - короткое и лаконичное прощание в духе Пёрлза.
        Но мы обещали, что в соответствии с «живым понятием» гештальта он должен был вернуться к первой «фигуре», то есть, отказавшись от психоаналитического мировоззрения, признать его. Так и произошло, но много позже после разрыва - эта связь была, образно выражаясь, «длинноволновой», и вторая волна шла к Пёрлзу добрую половину жизни. В своей последней, можно без преувеличения сказать, программной работе «Внутри и вне помойного ведра» Пёрлз заводит долгие разговоры с Фрейдом. Будучи автором слов последнего на страницах своего текста, он, беседуя с Фрейдом, говорит с самим собой. Вот чем заканчивается этот диалог и фактически книга:
        «Зигмунд Фрейд: Доктор Пёрлз, вы не сказали мне ничего нового».
        Воображаемый Фрейд указывает Пёрлзу на одно лишь отличие формулировки и обещает объяснить свой подход также и на языке Пёрлза. Объяснение сделано на примере импотенции, что, в общем-то, само по себе символично.
        «Фритц: Я рад, что мы нашли общую оперативную основу. Я действительно восхищен… Вы также создали образец… те многие открытия… которые стали необходимыми инструментами в наших исследованиях».
        Здесь мы выпускаем всю содержательную часть этих признаний. Итог очевиден, и суть понятна: «Фритц вернулся!» в родные психоаналитические пенаты. Впрочем, это уже другой Фритц и совершенно иной психоанализ.[104 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С.229 -230.]
        Сильнейшее влияние на мировоззрение Пёрлза оказала гештальт-психология, в особенности Курт Гольдштейн, но Пёрлз совсем не гештальтист, как подчас почему-то думают. «Мое отношение к гештальт-психологам было своеобразным, - говорит сам Пёрлз. - Я восторгался многими их работами, особенно ранней статьей Курта Левина. Я не мог согласиться с ними, когда они стали логическими позитивистами. Я не прочел ни одного их руководства, только несколько статей Левина, Вертгеймера, Кохлера… Академические гештальтисты, конечно, никогда не признавали меня. Я, безусловно, не был истинным гештальтистом».[105 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 56.]
        Макс Вертгеймер, Курт Коффки, Вольфганг Келер - они первыми из психологов воплотили в психологической науке идею Платона - «система есть нечто большее, нежели сумма ее частей». Тем самым они создали феномен, как любят говорить, «объективно существующей» системы, а не идеальной системы (имеется в виду система в мысли, в сознании), каковой, например, психология стала у Фрейда. Пёрлз пошел дальше - гештальт-система стала у него настоящим живым организмом, который «хочет». А как иначе объяснить идею «потребности завершения гештальта»?
        Этим самым «хочет» Пёрлз совершает, по сути, новый уровневый переход. Если ранее «живое понятие» «человека» со всей его глубиной и индивидуальностью было элементом системы, а «отношения» - взаимодействием элементов этой системы, в результате чего система, несмотря на очевидность ее бытия, могла представляться несколько абстрактной и скорее интегрированной, нежели целостной, то теперь благодаря гештальту система ожила.
        Это стало самой практикой гештальтпсихотерапии. Теперь и человек стал открытой системой, и отношения, в которых он пребывает с другими людьми, также начали описываться как открытая система. Получилось и «внутри», и «снаружи», пользуясь всегда острыми образами Пёрлза, «внутри и вне помойного ведра». Таким образом, в гештальттерапии Пёрлза возникает системно-системное отношение, которое дает свои плоды прежде всего во внутренней иерархии отношений каждой из систем в отдельности, и только затем, как эффект последействия, оно реализуется как изменение внешних - межсистемных взаимодействий. Иными словами, благодаря Пёрлзу мы видим в первую очередь систему, а затем то, что произошло в этой системе в результате ее отношений с другими системами.
        Теперь путь познания раздваивается: мы имеем возможность, с одной стороны, наблюдать, как изменение в каждой из систем, вступивших во взаимодействие, отразится на отношениях между ними, а с другой стороны - мы, отстранив теперь то (внутри одной из этих систем), что является результатом межсистемного отношения, приходим к истинным отношениям внутри этой системы и можем видеть, что, собственно, она «хочет», чего она имманентно «хочет», то есть совершенно сама по себе.
        Разумеется, когда мы, сделав все предварительные методологические оговорки, облачаем познавательный процесс в схему, теория Пёрлза выглядит достаточно просто. И такова на самом деле фигура, которая проявляется на целостном фоне его произведений - книг, статей, семинаров. Но ее - эту фигуру - практически невозможно уловить, не зная того, о чем мы говорили выше, формализуя методологию психологии. Сам Пёрлз попытался, но не смог сформулировать свою теорию. Нет методологии - нет науки.
        Точно на таком же этапе «всплывающего» гештальта осталась и его теория личности, идущая из «живого понятия» центра, о котором мы уже говорили, рассказывая про исследования Якоба Морено. «Мне нравится пользоваться и признавать слово „центр“, - пишет Фредерик Пёрлз. - Оно - „десятка“ мишени, цель. Такая цель, в которую стрела без промаха попадает каждый раз».[106 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 89.]
        Ясно осознавая глубину и важность своей находки, Пёрлз всеми силами пытается донести до нас идею «центра», но она, словно солнечный зайчик - подвижный и яркий, - «пойманная», оказывается лишь пустым отражением. Отсутствие системы, системообразующих осей не позволяет придать «центру» причитающийся ему статус. Разочарование захлестывает и самого Пёрлза: «Я нащупываю в различных направлениях. Я хочу спасти свою гештальт-философию больше, чем воспоминания и ощущения. Я хочу натолкнуться на язык, который понятен каждому. Я хочу создать жизненную теорию, которая точно не будет драматичной. Я хочу, я хочу, я хочу, я, я, я… Что есть „Я“?»[107 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С.98.] Пёрлз ищет это «Я» во взаимодействии «Я» и «эго». Идея действительно блестящая. Но с одной стороны - отсутствие методологического обоснования, а с ним и живой системы психологии человека, а с другой - зацикленность Пёрлза на патологии и, наверное, психоанализе. В результате эта идея так и осталась нереализованным инсайтическим прозрением гения.
        Кроме «живого понятия» «центра» Пёрлз дополнил свою систему и «живым понятием» «целостность». «Фундаментальным вопросом для нас, экзистенциалистов, - пишет Пёрлз, - является, безусловно, цельность „я“, аутентичность, реальность и все такое».[108 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 230.] И мы переходим к совершенно очевидному теперь «предшественнику» Пёрлза - экзистенциальной философии.
        Но вот парадокс «предшественников» Пёрлза: тот, кто когда-то был его предшественником и союзником, позже превращался во врага и подвергался анафеме. Экзистенциализм не исключение. Только что звучал голос Пёрлза, он говорил: «Для нас, экзистенциалистов…» А вот: «Я попался в ловушку… Этот дух глубоко проникает внутрь: экзистенциальная философия требовала принятия ответственности за собственное существование… Будучи скептиком, я шел дальше, к тому, на чем стою сейчас. Несмотря на все антиконституционные и про-феноменологические пристрастия, экзистенциальная философия все же не стоит на собственных ногах. Я даже не говорю о типичном американском экзистенциализме, который проповедует экзистенциализм, а ходит по земле, как мертвый запрограммированный компьютер. Нет, я говорю об истинных экзистенциалистах. Есть ли среди них хоть кто-нибудь, кому не нужна внешняя, в основном умозрительная поддержка? Что есть экзистенциализм без протестантизма, без хасидизма, без католицизма? Можете ли вы представить себе эту философию без опоры на коммунистические идеи, без опоры на язык или без психоанализа?»[109 - Пёрлз
Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 54.]
        Разобраться в том, что для Пёрлза важнее - экзистенциализм или его внутреннее преодоление, - невозможно. Единственное, что следует, наверное, отметить, так это то, что, подобно Роджерсу, Пёрлз из всего «золотого запаса» экзистенциализма цитирует в своих работах практически только Кьеркегора. И поэтому, когда мы говорим о Пёрлзе, речь все-таки должна идти не о какой-то определенной философии, будь то экзистенциализм или феноменология, а о философии вообще, а еще точнее - о гештальт-философии, о «его», Пёрлза, философии, которую он в своей последней работе поминает, кажется, чаще гештальттерапии.
        И мы снова возвращаемся к его «интеллектуальным предшественникам». Теории современной науки, в частности релятивистской физики, оказались для Пёрлза также не бесполезными. Об этом свидетельствует, например, один косвенный факт: в своей частично автобиографической работе «Внутри и вне помойного ведра», перечисляя свои встречи с великими современниками, Пёрлз первым (в ряду Юнга, Адлера, Яна Смита, Марлен Дитрих и Фрейда) называет Альберта Эйнштейна. Поразителен по содержанию «отчет» Пёрлза об этой встрече: «Я провел полдня с Альбертом Эйнштейном: непретенциозность, теплота, несколько ложных политических прогнозов. Я вскоре утратил самоконтроль, редкое удовольствие для меня в то время. Я все еще люблю цитировать его высказывание в то время: „Две вещи беспредельны - Вселенная и человеческая глупость, но я еще не совсем уверен относительно Вселенной“».[110 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 47.] Высказывание Эйнштейна, запавшее Пёрлзу в душу, - это пример блистательного гештальта-коана. И это все, что Пёрлз вынес из встречи с «основоположником современной физики, автором
теории относительности» в свою научную, по сути интеллектуальную автобиографию… Парадокс?
        Но что такое коан, как не открыто-системное познание? Кришнамурти как-то сказал, что неважно, что именно скажет учитель своему ученику, назвав это «коаном». И действительно, это ведь способ дать возможность ученику через, казалось бы, «бессмыслицу» прийти к осознанию целостности смысла бытия, его глубинной взаимосвязи - «живому понятию» отношения. Знавшие Пёрлза лично часто цитируют такие его коаны: «Чувство одиночества - это быть одному плюс поток дерьма», «Боль - это мнение»[111 - Энрайт Д. Гештальт, ведущий к просветлению. - СПб., 1994. С. 11.] и подобные им. По сути все «Помойное ведро» - целый мир таких коанов.
        И раз уж мы заговорили о коанах, вспомним самого «древнего» «предшественника» Пёрлза - дзен. Что воспринял Пёрлз из дзен, навсегда останется тайной, причем ее разгадка где-то в интервале от нуля до бесконечности, впрочем, в этом весь Пёрлз. С одной стороны, он говорит, что дзен привлекает его «как возможность религии без бога».[112 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 95.] С другой - у него ведь своя религия, причем с самым настоящим богом - гештальтом, и это совершенно очевидно. Если все-таки пытаться формально определить, как отразился дзен на научном мировоззрении Пёрлза, то, наверное, главное - это «коанический» способ лечения и практика осознавания - «сатори» (термин, ставший у Пёрлза не духовным, а психотерапевтическим).
        Что же касается «отречения от предшественника», то и тут Пёрлз не заставил себя ждать, он сравнивает дзен с психоанализом и говорит о нем следующее: «Мое убеждение, что, как и в психоанализе, что-то должно быть в нем [дзен] неверным, раз требуются многие годы и десятилетия, чтобы в конце концов не найти ответа. Самое лучшее, что можно сказать по этому поводу, - это то, что психоанализ воспитывает психоаналитиков, а учение дзен - монахов „дзен“».[113 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С.97 -98.] «Я испытал и тихое сидение в дзендо [медитация], и многословную продукцию на кушетке [психоанализ]. Сейчас и то и другое покоится под соответствующим надгробием в моем помойном ведре».[114 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 88.]
        Впрочем здесь необходимо принять во внимание личную проблему Пёрлза, которая, как нам кажется, не позволила ему самому дать системное определение увиденному им гештальту «человека». «Я все более и более пленялся дзен, - пишет Пёрлз, - его мудростью, его возможностями, его внеморалъной позицией» (курсив наш. - А.К., А.А.).[115 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 98.] Опять эта злополучная мораль, равно как и в случае с Фрейдом. И возможно, именно поэтому Фрейд - постоянный и, как мы помним, последний «собеседник» Пёрлза на пути его автобиографического повествования, - до конца неосознанная система напряженного, единящего их неоконченного гештальта.
        Но у Пёрлза «проблема морали» приобретает совершенно новое звучание, хотя и не без доли фрейдистского смысла. Те, кому повезло прочесть упомянутую автобиографическую книгу Пёрлза, знают, что такое быть священником, потому что в течение всего повествования мы присутствуем на исповеди… Так «бьется» мораль в самом Пёрлзе, она - глубокое «моральное чувство», имя которому - вина. Немногим, наверное, хватило бы мужества написать о себе то, что рассказывает про себя Пёрлз. «Мне кажется, - говорит он, - будто это самая трудная задача, которую я понял. „Если бы“ у меня не была кишка тонка пройти через это, я бы, возможно, прошел через самый большой тупик. „Если бы“ я мог смело встретить действительное или воображаемое презрение и моральное негодование, я бы стал еще более реальным - свободно смотрел в лицо людям и, возможно, удалил бы свою дымовую ширму».[116 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 169.]
        Знаменитый психолог-исследователь Кэрролл Изард, которому принадлежит знаменитая «теория дифференциальных эмоций»,[117 - Изард К. Эмоции человека: Пер. сангл. - М., Изд-во Моск. ун-та, 1980.] убедительно показал, что у стыда и вины разная природа. Стыд - это достаточно простая эмоция, которую испытывает человек, будучи уличенным в какой-то непристойности. Это осознание своей несостоятельности в глазах других людей, сокрушительное падение своего «я-идеального». А вот вина - это очень глубокое (экзистенциальное по своей сути) чувство (по К. Изарду - эмоция), которое переживается индивидом вне зависимости от того, как к его поступку, вызвавшему это чувство, отнеслись окружающие. Вина - это прежде всего самоосуждение, самонаказание, самораскаяние, влекущее за собой снижение самооценки. В результате подобные чувства приводят к мыслям о самоубийстве, о чем, кстати, в рассматриваемом разделе «Помойного ведра» и рассуждает Пёрлз.
        Но Пёрлз «путает», «смешивает» эти понятия - вину со стыдом. И это неслучайно, ведь он винит себя за свой стыд. Вот квинтэссенция этой душевной смуты: «Я похож на Вильяма Райха - бесстыден, подавляя сильное смущение».[118 - Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 169.] Пёрлз всю жизнь искал свободы, но мелкое, жалкое, едкое, примитивное чувство стыда изматывало его своим безапелляционным вердиктом: «Ты слаб! Ты зависим!» Для человека, который всю свою жизнь боролся с путами морали, есть что-то глубоко неправильное в чувстве стыда. Пёрлз винит себя за то, что не избавился от этого своего «последнего греха», из-за которого он так и не стал свободным, хотя всю жизнь так этого хотел, так на этом настаивал. «Проблема морали» и в этот раз не нашла своего решения. Незавершенным гештальтом она легла на душу великого исследователя, объявляя себя неразрешимым вопросом.
        Рис.8. Этапы развития психологической науки
        Часть третья. Новая методология
        Глава первая. Основания новой методологии
        Открытые и закрытые системы
        Нам кажется, что мы хорошо представляем себе, что такое система, можем ее выделить, определить и подробно описать. Но не является ли это заблуждением? Вот, например, система пищеварения. Мы без труда можем помыслить, как питательные вещества всасываются гликогаликсным механизмом, пиноцитозом… Всякий раз в подобном анализе мы можем сказать, «что» конкретно и благодаря чему происходит в данной системе. Но если мы развернем вопрос о процессе пищеварения? Вспомним о дезинтеграции природных пищевых веществ с образованием ассимилируемых форм, биохимии всех имеющих место процессов? А следовательно, нам придется говорить и об особенностях пищеварения в полости рта, желудке, кишечнике с помощью поджелудочной железы и печени, о механизмах регуляции этого сочетанного, синергичного действа. Далее мы обратим внимание на то, что различные вещества в желудочно-кишечном тракте всасываются разными путями, с помощью различных биохимических систем. Рассмотрим бактериальную флору желудочно-кишечного тракта, ее развитие и факторы, к которым она чувствительна, влияние на процесс пищеварение процессов гниения. Изучим
процессы секреции, экскреции, их регуляции, гормональные, нейротрофические системы, физиологические механизмы прямой и обратной регуляции. Далее займемся вопросами питания - качественной и количественной оценкой пищевых потребностей, необходимых для сохранения здоровья, упомянем положение о съедобных и несъедобных объектах, как и где они располагаются, живут и действуют, где какие значимые вещества содержатся и почему они там оказались. Кроме этого, опишем анатомию и гистологию всех задействованных в этом процессе органов. А потом вспомним о том, как процессы оксигенации крови влияют на процесс пищеварения и чем они обеспечиваются, какие медиаторные системы ответственны за передачу импульсов от соответствующих отделов головного мозга, а также механизмы рецепторного взаимодействия веществ на биохимическом уровне и т.д. ит.п. Представить систему всех этих взаимосвязей конкретно, предметно принципиально невозможно, несмотря на то что все вышеперечисленное и многое еще - элементы не надуманной, а совершенно естественной системы с очень простыми «входом» и «выходом»!
        Все указанные пункты, разумеется, относятся к вопросу пищеварения, хотя они и отсылают нас в самые отдаленные, казалось бы, от пищеварения области. При этом ведь невозможно определить, где кончается пищеварение и начинается что-то другое, если это «другое» вообще где-то «начинается». Все, что перечислено (список, конечно, далеко не полон), можно представить отдельно, но целостной, единой системы, где одно вытекает из другого, нашему сознанию из этого не сложить. Мы можем представить десятки, а то и сотни систем, относящихся к делу, но общей, единой системы создать невозможно. Как ни крути, получается солянка, а не гомогенный раствор.
        Итак, «для человека» существует два принципиально отличных друг от друга класса систем. С одной стороны, это те системы, которые человек способен представить и «системно» воспринимает, - они закрыты, образно можно сказать, инкапсулированы. Они выделены или даже «отрезаны» познающим, «вырваны из родной почвы» весьма произвольно.[119 - Мы все еще продолжаем верить в предметную закономерность - «если - то», в чьей системности человек уверен. На самом же деле то, что мы называем причинно-следственной закономерностью, то, чему мы верим беспрекословно, - это не более чем случайный выбор двух из огромного множества фактов. Не имея полноты картины происходящего, мы произвольно выбираем причинно-следственную связь, но очевидность этой произвольности ясна только тогда, когда этот выбор делает другой, когда же мы устанавливаем ее самостоятельно, сомнений у нас не возникает. Из приведенного примера вполне очевидно, насколько велико наше заблуждение. И неважно - заблуждается ли один человек или человечество.] С другой стороны, это те системы, в которых он реально существует, - они открыты, не замкнуты,
расходятся во все стороны и кроной, и корневищем.
        Закрытые системы содержат в себе лишь качественно однородные связи между элементами, а открытые - все многообразие возможных качественно отличных друг от друга связей. Мыслить возможно лишь однотипные по качеству связи, например юридического толка: система законодательства, государственного управления, социального страхования - хоть и сложная, но закрытая система. И казалось бы, она функционирует по определенным закономерностям «закона» и, например, «здравого смысла». Но почему же в реальности мы не можем полагаться на те результаты, которые прогнозирует такая закрытая система? Потому что она совершенно не учитывает и не может учесть того огромного количества реально существующих, но качественно совершенно иных связей, которые делают возможными и беззаконие, и безнаказанность и проч., и проч. при замечательном законодательстве. Можно привести исторические примеры, сослаться на нелегкую судьбу нашего отечества, а можно порассуждать и о том, что же это за связи такие, но рассматриваемая ситуация как открытая система так и останется лишь предполагаемой.
        Закрытая система «о государстве», которая может уместиться в сознании, что-то да не сможет увязать - то ли коррупцию с законом, то ли личную, финансовую, интимного толка или иную зависимость тех или иных руководителей, близкородственные связи. Эта система не позволяет включать в себя и, соответственно, корректировать прогнозы с учетом сочетания человеческой честности, порядочности с алчностью и похотью в разных пропорциях, амбиций лидеров или тех, кто толпится в ауре этой власти. Наконец, один лидер чего стоит! Бесконечная загадка! Как и всякий человек, впрочем. Мы можем лишь предполагать, но мы не можем увидеть, указать пальцем на фактические, верифицируемые, осязаемые отношения между вопросами закона и природными катаклизмами, неурожаем и народным недовольством, даже небольшими, казалось бы, просчетами в социальной политике, которые могут привести к сильнейшим потрясениям. Мы не можем знать, насколько велики возможности лиц, заинтересованных в расточительном «военном заказе», и реальные силы, мотивирующие их на эти действия. И никто не может знать, даже участники этого действа не знают. Каким
может быть наш прогноз?
        Преступность, тунеядство, алкоголизм, наркотический бум, духовный кризис, дискредитация культурных идеалов, изменение моральных представлений - также элементы государства, но очевидно другого качества, нежели связи, определенные законом. И хотя они принадлежат системе, нет таких весов, которые бы могли ввести соответствующие коэффициенты для этих качественно отличных составляющих реально существующей открытой системы государства.
        Отношения между законами, властью, экономикой сочетаются в естественных системах с качественно отличными отношениями между людьми, отношениями внутри самого человека. И это только частный пример. А что еще самой жизнью намешано в реально существующих открытых системах, каких только еще невидимых связей не образует в них жизнь! Даже если (представим себе эту гипотетическую возможность) нам удастся перечислить все элементы такой открытой системы, как «страна», - какой в этом будет толк? Вопросы их непосредственного взаимодействия так и останутся для нас «запретным плодом». Теперь можно себе представить, что такое политолог и политпрогноз. С человеком, который, конечно, является открытой системой, - дело обстоит еще хуже, поскольку, в отличие от открытых систем государства или организма, большинство элементов этой системы скрыты и не могут быть «экспериментально-хирургически» изучены. Интуиция в психологической практике - дело хорошее, но положения не исправит.
        Вместе с тем в закрытой системе все вопросы решаемы, но чего стоит такое решение? Причинно-следственная закономерность, столь нами любимая, царствующая в закрытых системах, позволяет рассуждать лишь в абстрактных системах вероятности, где реально работает только «закон больших чисел». А в каждом конкретном случае мы все в рамках закона «единичных чисел» - кто застрахован от СПИДа, разорения или насилия? Кто даст стопроцентную гарантию, что этого с ним не случится? Поэтому очевидно, что для открытых систем такая закономерность оказывается вообще полной бессмыслицей, что и не дает нам увидеть открытую систему системно, то есть в целостных взаимосвязях.
        Отсюда следует, что открытая система описывается не теорией вероятности, а теорией возможности, но каковы механизмы? Вспомним теперь наше положение о том, что основы открытой системы должны быть несодержательны, и обратимся к феномену противоречия.
        Противоречие
        Любое осуществляемое нами научное действо странным образом обречено на закрыто-системное познание. Что бы мы ни исследовали, результат может быть уложен в формы ответов на вопросы «Что?» (это познание вещи) и «Почему?» (это изучение закономерности).
        Но нет ответов, которые позволяли бы понять «Зачем?» (непраздное философское и истинно системное осмысление) и «Как?» (а это, исходя из «Зачем?», - настоящая технологическая прогностичность даже в тех сферах и системах, которые исконно представляются нам как «интуитивные» и «непредсказуемые»).
        Странное дело, но как только мы пытаемся отвечать на вопросы «Зачем?» и «Как?» (в предложенных трактовках этих вопросов), мы сталкиваемся со странной неловкостью нашего языка в этих аспектах. Ответ на вопрос «Зачем?» мы будем стремиться начать со слов «Потому что…» и «Для того чтобы…», что является безусловным доказательством того, что мы отвечаем на вопрос «Почему?», а не «Зачем?», поскольку, не производя ничего нового, мы, таким образом, лишь вносим разъяснения по теме в соответствии с известной нам закономерностью, или, иначе, - объясняем нечто. Суть вопроса поэтому не может быть нами удовлетворительно вскрыта и полноценно выражена в имеющихся у нас языковых формах. То же самое происходит и с вопросом «Как?» Мы можем рассказать, «как» завести машину или «как» наточить карандаш, но ответить на вопросы «Как я переживаю?», «Как я думаю?» представляется достаточно сложным.
        Виноват ли в этом язык, а если виноват, то в чем именно? Объективно - да, виноват, но имеем ли мы право возложить на него за это ответственность? Язык - это знаковое отражение содержательных элементов мышления. Таким образом, речь идет о формировании суждений в соответствии с требованиями мира знаков, но не требованиями реальности. Язык скорее может удовлетворить математику, но не человека. Имеющиеся в философии логические системы суть закрыто-системные конструкты. Причем диалектическая логика, на которую возлагалось столько надежд, также в этом смысле ничего существенно нового не принесла, а скорее только запутала и без того сложную ситуацию понимания.
        Пол Карл Фейерабенд доказывает еще более глубокое смешение в представлениях о логике, он не устает напоминать: «Не существует такого единственного предмета - логики, - который способен раскрыть логическую структуру указанных областей (психологии, научного метода, истории науки. - А.К., А.А.). Существует Гегель, существует Брауэр, существуют представители формализма. Они предлагают вовсе не разные интерпретации одного и того же набора логических „фактов“, а совершенно разные „факты“. И данное утверждение не является истинным, поскольку существуют вполне правомерные научные высказывания, которые нарушают даже простые логические правила».[120 - Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. - М., 1986. С. 416.] Мы же склонны полагать, что единство логики не должно вызывать сомнений, но П.К. Фейерабенд совершенно прав, указывая на то, что логика в применении к реалиям действительности, не более чем пустой звук.
        Механизм и технология логического мышления состоит в первоначальном ответе на вопрос «Что?» по двум (и более) пунктам. Далее эти ответы объединяются в систему, причем подчас весьма произвольно, после чего в этой системе усматривается некая закономерность, в одном случае - «формально истинная», в другом (имеется в виду диалектическая логика) - «историогенная», что, впрочем, ничего не меняет. И в том и другом случае она носит фактически описательный характер, объясняет «увиденную» взаимосвязь, но не способна вскрыть ее сущность. Нужно ли нам это? Даже если это нам и понадобится, кто гарантирует, что эта связь действительно актуальна для рассматриваемого процесса? А если пропущена по-настоящему причинная связь? Логика не рассчитана на такие промахи «оператора». В этом смысле ее можно уподобить программируемому калькулятору: от того, насколько полно и точно мы введем в него информацию, зависит и правильность результата. Но у нас нет «справочника по сущему»…
        Объяснение, которое большей частью подменяет собственно познавательное действие, подобно ходьбе по кругу, вычерченному самой логикой. Показательным примером является человек, страдающий навязчивостями. Он объяснит все совершенно логично - и почему он более сотни раз на дню моет руки, почему он уже двенадцать лет не ездит в метро или не выходит из дома, опасаясь сердечного приступа, будучи объективно соматически здоровым. И, как правило, чем нелепее будет действие, тем логичней окажется объяснение. Логика основывается на объяснении, поскольку, если так можно выразиться, - не «копает» познаваемое, а «строит» себя на нем. Посредством языка она создает, как мы ее называем, «плюс-ткань» (где «ткань» - это собственно познаваемое). Попробуем показать это на следующем примере.
        Мы берем десять вещей, познаем их (как нам кажется, поскольку никто не может поручиться, что тот результат, который мы получили, и является настоящим познанием этих вещей) и каждой из них даем имя. Оперируя с этими именами вещей, мы уже не будем оперировать собственно вещами. И если, например, какие-то изменения произойдут в этих вещах или с этими вещами, имена останутся прежними, ничуть не изменившись, а вещи будут уже другими. Теперь разделим эти вещи на две группы и объединим каждую из них общим названием, чтобы у нас получилось две группы, которые носят различные наименования. Тем самым мы создали новый уровень «плюс-ткани», которая не имеет никакого отношения ни к этим вещам, ни к природе этих вещей, хотя «объективно» мы вроде бы так и продолжаем взаимодействовать собственно с этими вещами. Теперь объединим два имеющихся названия новым. Все, чем мы теперь обладаем как предметом познания, - это «плюс-ткань», которой нет в природе, которая не отражает природы, а является лишь нашим формальным видением этой природы.
        Рис.9. Знание, достигаемое созданием «плюс-ткани» (языковая игра)
        Тут нельзя не сослаться на А. Эйнштейна, который никогда не забывал о «причине» всего, что мы имеем, делаем, - о психологии. «Положения математики, - писал А. Эйнштейн, - покоятся не на реальных объектах, а исключительно на объектах нашего воображения. В самом деле, нет ничего удивительного в том, что можно прийти к логически согласованным выводам, если сначала пришли к соглашению относительно основных положений (аксиом), а также относительно тех приемов, при помощи которых из этих основных положений выводятся другие теоремы».[121 - Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. - М.: Наука, 1966. T. 2, с. 83.]
        Неслучайно люди, практикующие медитацию (как, впрочем, и те, кому удается психотерапевтическая методика «здесь и сейчас»), говорят, что начинают «видеть» мир совершенно по-новому, без зашоренности. Ведь все наши отношения с миром жестко формальны. Мы говорим: «стол» и, за редким исключением, нуждаемся в пояснении - а что это за стол, какой он, в чем его индивидуальность и прелесть. Формой оперировать легче, логика подсказывает, как это делать, и из мира индивидуального, неповторимого по своей сути естества мы погружаемся в далеко не лучший мир формального отношения со всем и вся.
        Примечательна в этом отношении критика Владимира Соловьева, разбирающего диалектическую логику Гегеля, которая, по его словам, основывается на утверждении, что «эмпирическое содержание нашего познания зависит от априорных форм». Вот что он пишет: «Гегель утверждает, во-первых, что всякая данная действительность безусловно определяется логическими категориями, а во-вторых, что сами эти категории суть диалектическое саморазвитие понятия такого или чистого понятия самого по себе. Но понятие само по себе, без определенного содержания, есть пустое слово, и саморазвитие такого понятия было бы постоянным творчеством из ничего (образование новой и новой „плюс-ткани“. - А.К., А.А.). Вследствие этого логика Гегеля, при всей глубокой формальной истинности частных своих дедукций и переходов, в целом лишена всякого реального значения, всякого действительного содержания, она есть мышление, в котором ничего не мыслится».[122 - Соловьев В.С. Сочинения в 2-х т. - М., 1988. T. 2, с. 216]
        Конечность такого варианта мышления изначально предопределена. Конечно, рассуждать так можно неограниченно долго, но процесс познания при таком способе мышления - блеф. А раз такова судьба логики, язык фактически принужден тащить эту же ношу, повторяя ту же «бестолковую» историю, поскольку если логика - это наука о знаках, то язык - это система знаков. В результате все мы говорим, практически не понимая друг друга, и чтобы достичь этого понимания, нам приходится прикладывать неимоверные усилия - и не только над такими текстами, как этот, но и в личной жизни, а подчас и у магазинного прилавка. Эти противоречия стали бы совершенно очевидными, если бы ученые, трудившиеся над ними, не пытались (видимо, ради ощущения наукообразной безопасности) скрыть (покрыть) их новыми и новыми объяснениями, созданием мета-систем.
        Язык перестал быть строгой системой сам по себе (как раз в этом его отличие от математики). В нем нагромождено столько умозаключений (бесконечно далеких от реалий), являющихся по сути лишь объяснениями объяснений, что разобраться теперь в том, что что обозначает, стало совершенно невозможно. Знак в нашем языке стал обозначать или больше, или меньше вещи, но никак не вещь саму по себе. Хотя очевидно, что, дай мы себе труд строго определить значения языковых элементов, мы бы не имели контекстуальных противоречий.
        Классическим примером языкового - контекстуального - противоречия считается опыт с брадобреем: в некотором селении парикмахер бреет тех, и только тех, мужчин, которые не бреются сами. Должен ли он брить себя? Считается, что на этот вопрос нельзя дать «непротиворечивого» ответа. Но давайте определимся с терминами. Является ли человек, бреющий самого себя, «брадобреем» или «парикмахером»? Вероятно, нет, хотя бы потому, что это профессия, а профессиональная деятельность - это всегда деятельность для кого-то, в этом ее отличие, например, от хобби. Значит, в тот момент, когда парикмахер бреет самого себя, он не является парикмахером в собственном смысле этого слова, поскольку бреет лишь себя и никого другого. Совершенно очевидно, что материал, представленный нам в качестве «противоречия», просто языковая игра, а знаки, в нем использованные, потеряли свое «значение».
        Вместе с тем очевиден и один весьма примечательный, на первый взгляд странный, чисто психологический феномен: нам почему-то нравится манипулировать языком; вслушиваясь в языковое формы, наслаждаясь их красотой, мы подчас совершенно забываем о значении слов, словосочетаний, предложений и, наконец, целых текстов, представленных нам для прочтения. Причем на этом «погорела» чуть не вся русская религиозная философия, в этот же грех впал и экзистенциализм, и феноменология, и бог знает кто еще.
        Фактически подводя итог своему «Логико-философскому трактату», Людвиг Витгенштейн показывает неправомочность и внутреннюю противоречивость этого психологического феномена на ниве философии и науки: «Правильный метод философии, собственно, состоял бы в следующем: ничего не говорить, кроме того, что может быть сказано, то есть кроме высказываний науки, - следовательно, чего-то такого, что не имеет ничего общего с философией. А всякий раз, когда кто-то захотел бы высказать нечто метафизическое, доказывать ему, что он не наделил значением определенные знаки своих предложений. Этот метод не приносил бы удовлетворения собеседнику - он не чувствовал бы, что его обучают философии, - но лишь такой метод был бы безупречно правильным».[123 - Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. - М.: «Гнозис», 1994. C. 72.]
        Справедливости ради следует добавить, что «Логико-философский трактат» Л. Витгенштейна сделан в рамках настоящей, скрупулезной работы со знаками. Позже, впрочем, Л. Витгенштейн осознает, что, хоть такой «метод» и является «безупречно правильным», он же и «безупречно» бессмысленный.
        Таким образом, мы оказываемся перед лицом фундаментального противоречия: с одной стороны, именно метод отказа от конкретных языковых значений создает у нас ощущение философствования, и именно он, с другой стороны, не дает нам возможность подступиться к собственно философскому знанию. Мы словно оказываемся перед дилеммой - принять ли, полагаясь на разум, ограниченность научно-философского знания, в котором не будет контекстуальных противоречий и все будет понятно и истинно, но вместе с тем отказаться от перспективы ответов на вопросы «Зачем?» и «Как?», удовлетворяясь знанием «Что?» и «Почему?», или же не принимать ее, доверившись чувству и рискуя потерять всякую научность, а вместе с ней и надежду на истинность.
        Впрочем, если основательно разобраться в языке, мы избавимся от концептуальных противоречий. Хотя ограниченность языка очевидна. Он, рожденный как зеркальное отражение логики, построенный по ее принципам, показывает нам, что не способен справиться с возлагаемыми на него надеждами. Он уже давно говорит нам об этом, демонстрируя свою несостоятельность в самой главной своей функции - обозначении, обозначая то больше, то меньше нужного.
        Ролан Барт писал об отсутствующей гармонии языка: «А бывает ли гул у языка (под „гулом“ Барт понимал „шум исправной работы“. - А.К., А.А.)? В виде устной речи язык словно фатально обречен на заикание, в виде письма - на немоту и неразделенность знаков; влюбом случае все равно остается избыток смысла, который не дает языку вполне осуществить заложенное в нем наслаждение. Но невозможное - не есть немыслимое: гул языка - это его утопия».[124 - Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. - М.: «Прогресс», 1994. С.542 -543.]
        Явной эта ограниченность языка, не способного быть комплементарным реальности, не становится лишь по причине поддержки его логикой.
        Они - язык и логика - на протяжении весьма длительного времени усердно разрушали друг друга. Когда философов античности стали «трактовать», интерпретировать, язык как средство достоверного обозначения фактически капитулировал. Поиск «смысла» - столь характерная примета нашей эпохи - начался в тот момент, когда мы попытались насытить и без того обозначающий язык новыми значениями. Мы ищем «смысл», когда наталкиваемся на непонятность, а если язык не обеспечивает «понятности», то и появившееся стремление к познанию «смысла», не снабженное новым инструментом, оказывается лишь блужданием по кругу. Его-то, это блуждание, мы и называем «поиском смысла», хотя на самом деле занимаемся, конечно не осознавая того, поиском выхода из этого лабиринта.
        Наше познание выросло из логического познания, для которого, собственно, и предназначался наш язык. Одежды нашего языка стали малы для нашего познания, и нам нужен новый язык, но он не родится на свет, если не будет новой основы мышления. Но не будем спешить и обратим внимание на эти странные взаимоотношения нашего нынешнего языка и логики. Противоречие языка не могло не сказаться на логике, но как?
        Язык обозначает состояния и вместе с тем вводит время - как систему координат,[125 - О. Розеншток-Хюсси называет это «крестом реальности».] и это закономерно, с той лишь оговоркой, что состояние всегда или в прошлом - как опыт, или в будущем - как прогноз, а вот в настоящем нет «состояний». «Остановись, мгновенье, - ты прекрасно» - прекрасное, но невыполнимое желание, это семантический нонсенс. Настоящее насквозь процессуально, недаром говорят: время протекает из прошлого через настоящее в будущее. Семантически четко звучит: «из», «в» - состояния, а «через» - процесс.
        Итак, наш язык предметен (фиксирует состояния), даже если речь идет о глаголах и деепричастиях. Отсюда и жесткая предметность логики, и тут противоречие, заложенное в языке, просыпается от сна: в наших логических суждениях всегда есть предметная априорность! Используем пример Л. Витгенштейна: ребенка обучают тому, что кто-то когда-то взошел на гору, и тем самым ребенок априорно, доверчиво усваивает (принимает без какой-либо критики) существование горы, но ведь ее может и не быть. И как бы мы ни старались избавиться от предметной априорности, дабы не закладывать неосознаваемых ошибок в фундамент здания нашего логического мышления, у нас ничего не получится. Любая попытка в системе нашего языка и порожденного им логического мышления застраховаться от сомнительной априорности обречена на неудачу.
        «Сейчас», собственно сейчас - нет предметности, она есть только в прошлом, которого уже нет, и в будущем, которого еще нет. Язык обозначает то, чего нет, логика обозначает то, чего нет, поэтому логическое суждение всегда может быть опровергнуто, а такое шаткое основание для научного знания - непростительная роскошь. Замечательно пишет об этом О. Розеншток-Хюсси, интуитивно определяя несостоятельность нашего научного знания (в самом широком его понимании) в нынешнем языке: «Будущее интеллигенции: мы найдем либо общий язык, либо - общую погибель. Мы должны открыть единое основание для социального мышления. В противном случае массы обойдутся без нас, махнув рукой на нашу непостижимую разобщенность».[126 - Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. - М.: Лабиринт, 1994. С. 13.]
        Еще Аристотель полагал, что аксиомы и теоремы лишь гипотезы, а вот противоречие является настоящей основой науки. Те же умозаключения делает А. Эйнштейн: «Аксиомы - свободные творения человеческого разума. Все остальные теоремы геометрии являются логическими следствиями этих аксиом, не имеющих реального прообраза»[127 - Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. - М.: Наука, 1966. Т. 2. C. 84.] - и строит свои теории на противоречиях.
        Но что такое «противоречие»? Мы расходимся с привычным диалектическим пониманием этой категории, поскольку диалектика допустила в этом вопросе так свойственный ей взаимообмен понятий у различных содержаний. Диалектика, построенная на логике (а только такая диалектика реально имеет место в философии), - это попытка разъяснить для логического мышления фактические противоположности бытия как некий эффект взаимодополнения. Сама логика не может обосновать и утвердиться в понимании противоположностей, диалектика формально позволяет это. Как насчет правомерности?
        Закрыто-системное познание логического мышления (только и существующего на данный момент) сводит к «очевидности» далеко не такой уж очевидный факт - необходимости противоположностей друг для друга. Если нет возможности собственно «понять», почему дело обстоит именно так (а логика стремится к «пониманию»), приходится прибегнуть к «объяснению». Но «объяснений», в отличие от «понимания» (мы имеем в виду «истинность»), может быть неограниченно много (попросите разных людей объяснить, почему Земля круглая, и вы услышите массу совершенно различных положений, а как из них выбрать «верное»? Собственно логика не сможет ответить), и поэтому возникает необходимость в диалектике. Последняя становится просто необходимым допущением.
        После того как противоположность стала пониматься как основа основ, фундаментальная значимость противоречия была сведена на нет. А что в нем теперь такого особенного? Если «нечто» противоречит «чему-то» (пусть даже всему сразу), значит, оно ему противоположно, а значит, дополняет его до целостности. Но кто сказал, что если «нечто» «чему-то» противоречит - оно ему противоположно? А если и противоположно (в чем никогда нельзя быть уверенным), то разве это значит, что оно тем самым, в таком-то случае, дополняет его до целостности?
        Поэтому нет ничего странного в том, что противоположность и противоречие в диалектике перестали сильно разниться. А отличия очевидны - одно дело положительный и отрицательный заряд, а другое - способность одной вещи нести в себе свойства как твердого вещества, так и волны. Допущения порождают допущения. Сама по себе сущность «диалектического принципа противоречия» не вызывает сомнений, и она достаточно проста: она заключается в том, что в мире нет истинных суждений. Посмотрим это на примере: «Война - это зло», - говорит некто, но не проходит и минуты - и он же говорит: «Война - это святой героизм». Ни в том ни в другом случае мы не будем с ним спорить - это так, но что такое «война», как не воюющие стороны и их моральный облик? Диалектика правильно учит, что «война» - это диалектическое единство этих противоположных сторон возникающего здесь контекстуального противоречия. И это доказательство отсутствия истинных заключений, но говорить, что таким образом дело обстоит в мире или вещи - это было бы ошибкой. Истинных суждений и заключений нет в нашем языке, а не в природе.
        Понятие противоречия потерялось, более наглядное для нашего сознания слово - «противоположность» - поглотило его, не раздумывая. То, что могло и должно было стать основой для причин науки, стало следствием ее заключений. Вот почему то, что могло быть противоречием в логике, в диалектике вообще перестает учитываться. Диалектика формирует «принцип противоречия», который полностью дублирует понятие противоположности. Она превратилась в языковую игру, способ скрыть несостоятельность логики в вопросе о противоречии.
        Девальвация противоречия произошла давно, вероятно, потому, что с самого начала никто не удосужился определить, что собой представляет собственно противоречие, а это позволило толковать его методологическую суть как неловкость языка или познания, что и породило контекстуальное противоречие, которое даже отдаленно не напоминает прежнее. Вместо того чтобы показывать путь к новой реальности и полностью перестраивать ветхое здание, противоречие, став контекстуальным, занялось косметическим ремонтом знаковой системы.
        «Общий принцип всех аналитических суждений, - пишет И. Кант, - есть закон противоречия. Все аналитические суждения основываются вполне на законе противоречия и по своей природе суть познания a priori, причем все равно - имеют ли понятия, служащие им материей, эмпирический характер или нет. Ибо, так как предикат утвердительного аналитического суждения уже заранее мыслится в понятии субъекта, то он и не может без противоречия быть относительно его отрицаем; точно так же противоположное этого предиката должно необходимо отрицаться относительно субъекта в отрицательном аналитическом суждении, и притом также на основании закона противоречия».[128 - Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки. - М.: Прогресс, 1993. С.23 -24.] Девальвация противоречия - одна из самых серьезных ошибок в истории философии.
        Все это создало условия «тихого омута», в теплом климате которого стали плодиться и размножаться языковые игры. Чего в этом страшного? Языковая игра, как правило, рождается в процессе объяснения познающим познаваемого. Какими качествами должен обладать познающий, чтобы «объективно» объяснить познаваемое? Он должен знать все системы возможных отношений этой вещи (познаваемой), он должен просчитать все возможные ситуации преломления этих отношений, он должен видеть направления всех процессов, в которые включена эта вещь, учитывать все факторы, одновременно воздействующие на познаваемое во всех системах различного значения и величины, и т.д.
        Но для этого необходимы такой опыт и такая открыто-системная модель его обработки, о которых пока не приходится даже мечтать. На практике же опыт настолько мелок, а системы обработки настолько ущербны, что любое объяснение оказывается лишь замысловатым конгломератом нашего с вами опыта, поглотившего новый стимул (собственно познаваемое) своей бессистемностью.
        Так рождаются ограничения, договоренности, подчиненность, социальная значимость и т.д. И в этом, по большому счету, не было бы ничего плохого, если бы не терялась непосредственная значимость того, ради кого, собственно, весь огород и городится, - человека. На деле оказывается, что «сохранение целостности государства» дороже целостности здоровья и жизни его граждан, - и это непосредственный результат языковой игры: «государство защищает своего гражданина, а для этого ему необходимо быть целостным». И в результате этот самый гражданин гибнет в бессмысленной гражданской войне. Спросите: какое государство, чей гражданин и какое отношение целостность государства имеет к защите жизни его граждан - и вы разорвете языковую игру.
        Языком недовольны не только многие психологи, но и физики, и математики. Многие раздражены невозможностью соотнести полученные в цифрах данные с языковыми формами, выразить их вербально. С другой стороны, язык подчас «заслоняет» реальность. Для примера приведем слова М. Закса: «Истинно революционное содержание теории Эйнштейна в том, что она отрицает объективный характер пространственно-временной системы координат. Теория относительности утверждает, что пространственные и временные координаты - лишь элементы языка, которыми пользуется наблюдатель, описывающий окружающую среду».[129 - Цит. по Капра Ф. Дао физики. - СПб.: Орис, 1994. C. 143.] А сколько еще таких «элементов языка», которые являются конструктами наблюдателя и ничего общего с собственно природой не имеют? Но вернемся к подмене, осуществленной диалектической логикой.
        Противоречие имманентно присущее отношению природы и познающего субъекта, противоположность же - конструкция нашего мышления. Противоположность необходима нам, чтобы могло продолжать свое существование наше закрыто-системное мышление, построенное на дихотомии: «Х» - «не Х». Подменив одно понятие другим (противоречие - противоположностью), мы оставили изучение природы ради того, чтобы сохранить целостность закрытой системы нашего мышления, мы закрыли путь к подлинно научному познанию.
        Можно ли обвинить нас в неправомерности этого заключения?
        Формально - да, но только до тех пор, пока мы четко не уясним, что есть противоречие. Противоречия как такового в природе быть не может - это надо ясно себе представлять! Противоречие рождается там, где природа входит в соприкосновение с познающим, и продиктовано оно особенностями познания (способа познания) последнего. Трудность восприятия того факта, что электрон одновременно является и твердым веществом, и волной, связано с тем, что мы просто не можем «представить» себе такой реальности. «Корпускула» или «волна» без труда могут быть развернуты в привычной для нас системе координат пространства и времени, но совместить то и другое нам не под силу. А электрону до этого нет никакого дела, сам по себе он не противоречив, противоречиво наше его восприятие. Способ нашего познания не обладает достаточной гибкостью для принятия этих «фактов», но противоречие не принадлежит ни «факту», ни способу познания, а рождается при их взаимодействии.
        Рис.10. Противоречия
        Посему противоречие нельзя описать, документировать или изучать, что неустанно пытается делать диалектика, противоречие - это то, что ломает закрытую систему нашего мышления. Причем это не фактуальный процесс (он ничего не несет сам по себе, он рожден только во взаимодействии и умирает в тот момент, когда это взаимодействие прекращается). Диалектика же - это способ, с помощью которого логика «закрывает» брешь в системе нашего мышления, хотя на самом деле это вовсе не «брешь» - это выход, это путь истинного познания. Вот почему мы, вслед за Аристотелем, говорим, что противоречие - это основа настоящего знания. Противоречие делает очевидным иную реальность и новые факты, которые появляются в разломе, где являет свое бессилие логика, где расписывается в собственной несостоятельности наш способ мышления. Эта «трещина» - дорога к «непостижимому» трансцендентному (в психотерапии - экзистенциальному), это самое мощное оружие против агностицизма.
        Вот почему новая методология должна быть основана на комплексе глобальных противоречий, которые отчасти порождены способом нашего познания, частью - нашим социальным познанием, частично - косностью нашего мышления и стремлением к объяснению, которое для нас подчас дороже понимания.
        А логика и диалектика в нынешнем их состоянии лишены всякого реального содержания, они суть формы (без всякого наполнения), которые нам удобно познавать. Но необходимо отдавать себе отчет в том, что такое познание фиктивно (обычно мы говорим - формально). Логика и язык готовы до последнего удерживать своды этого выстроенного на песке замка, чтобы не потерять своей власти. И это по большому счету наш страх признать то, что мы лишь в начале пути истинного познания.
        Что ж, противоречию свойственна определенная амбивалентность, но закономерность такого его поведения очень четкая: противоречие, выявленное после создания системы, разрушает ее, а противоречие, положенное в основу системы, делает ее несокрушимой. Противоречие, положенное в основу системы, открывает ее.
        Но для этого необходим новый язык, который сформирует новую «логику» (если под «логикой» понимать способ мышления).
        Новый язык
        Каким же должен быть новый язык? По имеющемуся у нас опыту означение различных состояний (вещей) представляется малоэффективным. Если мы будем строго называть каждую такую вещь своим индивидуальным именем, то количество слов окажется неограниченно большим, а следовательно, язык будет практически не пригодным к использованию. Можно двигаться по пути не индивидуального означения, а символизации (например, через теорию классов и т.п.), но и этот путь малоэффективен, так как такой язык очевидно будет нуждаться во вторичных языковых метасистемах, что вернет нас на круги своя.
        Мало того, наименование состояний (вещей) при создании языка для описания открытых систем (которые по определению предполагают возможность включения в себя любого опыта, даже не предсказуемого нами, а следовательно, и не событийного) - бессмысленно по той простой причине, что состояние - это всегда нечто локализованное во времени и пространстве. Говоря о состоянии, мы, таким образом, имеем дело уже не с познаваемым непосредственно, а с тем, что от него осталось в координатах времени и пространства, с одной стороны, а с другой - это всегда будет прошлым, то есть несуществующим. Язык хорош для мертвых.
        Мы говорим, что язык называет вещи (состояния), - это так. Но что такое вещи? Можно дать массу определений, но нас интересует только то, что действительно есть, только то, о чем с достаточно большой долей уверенности мы можем говорить, что это есть. Для человека вещь существует только как образ, он мыслит образами. Образ - это некая голограмма вещи в нашем сознании, голограмма, пронизанная информацией всех родов и видов, соединяющая в себе отношения со всеми другими образами за счет ассоциации, толкования и т.п. Но из-за такой своей зависимости от всей иной информации, и в том числе вновь поступающей в сознание, образ не пребывает в статике, но чрезвычайно динамичен, он меняется от всякого взаимодействия сознания с какой-то новой информацией.
        Тому есть простое психологическое доказательство. Тест Люшера состоит в выборе наиболее приятного, близкого испытуемому цвета из набора предлагаемых ему цветов в данный конкретный момент - «сейчас». Исследование, повторно проводимое с интервалом в одну минуту, показывает, что за это время предпочтение, отдаваемое цветам, изменяется, и подчас весьма сильно. О чем это говорит? О динамичности образов. Представьте себе образ яблока, просто яблока, не ориентируясь на любимый сорт или на время года, здесь важно не предпочтение, а образ. Позвольте ему прийти самому - если оно оказалось желто-красным, через минуту оно будет бледно-зеленым, и кроме цвета изменятся его вкус, запах, форма и т.д. Иными словами, каждый образ, даже самый маленький и никчемный, живет в нашем сознании своей вполне самостоятельной жизнью, постоянно меняясь под воздействием условий (информации), - он процессуален.
        Какие-то образы, казалось бы, достаточно устойчивы, но это продиктовано лишь стереотипностью и ригидностью нашего мышления, и устойчивость эта формальна. На самом деле устойчива лишь репрезентация образа, а сам он изменчив. Пример тому - среднестатистический семиклассник над учебником с понятиями интегралов, производных, корней. Разумеется, его мышление не образно (в прямом смысле этого слова), он совершает истинно формальные операции с суждениями, накладывая стереотипные формы одна на другую, но вместе с тем мы бы побоялись назвать этот процесс мышлением, иначе придется признать, что и калькулятор мыслит. Здесь важно понять глубокую разницу между образом и суждением, именно это кардинальное отличие оправдывает наше скептическое определение языка, который суть система суждений, а они, как мы видим здесь, весьма далеки от психологического бытия, а следовательно, истинные образы должны быть чужды языку.
        Обсуждая «основные проблемы теории относительности», А. Эйнштейн указывает на два аспекта, которые играют ведущую роль в его теории. Нас интересует здесь только один из них: «Фундаментальным оказывается следующий гносеологический постулат: понятия и суждения имеют смысл лишь постольку, поскольку им можно однозначно (курсив наш. - А.К., А.А.) сопоставить наблюдаемые факты. (Требование содержательности понятий и суждений.)»[130 - Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. - М.: Наука, 1966. T. 2. C. 120.] Это требование обязана соблюсти любая теория, но обратимся теперь к языку. Какой «смысл» «имеют» «понятия и суждения» в системе языка? Можно ли им «однозначно сопоставить наблюдаемые факты»? Давайте разберемся с понятием «факта». Видимо, «факт» - это вещь, но мы уговорились выше, что «для нас» вещь - это образ, то есть для нас «фактом» является образ. Но он, как мы выяснили, функционирует сам по себе, а человек - скорее сфера его обитания, его «биоценоз», нежели сознательный и произвольный организатор его бытия. Следовательно, об «однозначной» сопоставимости понятия и суждения с фактом говорить не
приходится. Отсюда - язык в нынешнем его виде не «имеет смысла». Впрочем, теперь очевидно, каким он должен быть.
        Итак, задача состоит в формировании таких языковых форм, которые несли бы на себе качество процессуальности и были бы нефактуальны, что давало бы возможность, с одной стороны, описать процесс в целом, а с другой - не лишиться конкретики мышления. Что мы имеем в виду? Это легче пояснить на примере глагольных и существительных с семантическим оттенком «глагольности» форм: глагол «иду» - соответствует первому требованию - процессуальности, но фактуален, поскольку отражает факт ходьбы. Понятие «движения» (существительное с семантическим оттенком «глагольности») также не решает этого вопроса, доказательством тому служит совершенная необходимость для «движения» пространственно-временного континуума, что сразу делает его фактуальным. Еще ближе понятие «энергии», но тут менее очевидной становится процессуальность. А вместе с тем если бы мы смогли соблюсти оба положения - это был бы реальный способ вырваться из плена бесчисленных состояний и обратиться к миру процессов, что открывает перспективы преодоления ограничений, вводимых принципом неопределенности Гейзенберга.
        Новый язык, заявленный психософией, не делает ничего сверхъестественного в том смысле, что, так как само понятие языка предполагает наличие знаков, «новый язык», как и прежний, не расстается со словом. В чем же тогда «новость» «нового языка»?
        Из чего состоит язык? Из знака, обозначаемого и понимания. Проблема имеющегося у нас языка не в знаке (слове) как таковом, знак - это просто технология языка. Если технология используется, а мы не добиваемся желаемого результата - это не означает, что плоха технология. Так, при прекрасной технологии шитья, но плохих тканях и нитях результат шитья отвратителен. Отсюда: «понимание» имеет двойственную природу: во-первых, «понимание» обозначаемого как собственно понимание, для чего нет необходимости в языке; во-вторых, «понимание» как понимание соответствия «знака» и «обозначаемого». Язык как бы догоняет понимание, но, догнав, искажает, накладывая на него структуру собственной организации с коннотациями, правилами построения предложений, согласования времен и т.п.
        Первая половина «понимания» языка позволяет человеку пользоваться имплицитными понятиями, но это еще в большей степени усложняет вторую половину «понимания», которая призвана обеспечить соответствие знака и обозначаемого. Возможно ли определить имплицитно понятое? Как правило, это описательное определение, но оно никогда не бывает эффективным, поэтому «новый язык» занимается не толкованием знака, что делает наш обыденный язык в целях достижения понимания, а введением «патогномоничных» критериев, способных отделить одно обозначаемое от другого. Этим не только достигается соответствие знака и обозначаемого, но и сохраняется возможность для имплицитности, и как следствие - искажения «обозначаемого» не происходит.
        Рис.11. Новый язык
        Таким образом, несодержательный подход, обеспечивающий познание открытых систем, нуждается в таких знаках, которые бы не отражали содержательную «видимость» конкретных фактов, поскольку все изменения, стоящие за этими фасадами, в таком случае автоматически загораживаются от нашего внимания и познания, то есть понятия нового языка должны быть «не-фактуальны». С другой стороны, «новый язык» должен отражать процессуальность происходящего - должен быть «процессуален». Язык должен не воспроизводить процесс, не симулировать процесс, не выстраивать параллельную реальному процессу линию некого псевдопроцесса языкового генеза; язык должен следовать с ним, за фактически происходящим. Мы применяем слова «нового языка» как краску, мы словно бы метим ими муравьев в муравейнике, не вмешиваясь в само действо, мы фактически следуем с процессом, видим его рисунок, рисунок, создаваемый передвигающимися точками; это фактический, а не имитируемый процесс.
        Возможность
        Несмотря на критику языка и логики, психософия отнюдь от них не отказывается, что было бы просто нелепо. Логика и нынешний язык совершенно необходимы как основа для общения и взаимопонимания, в определенном смысле они действительно являются фундаментом нашего мышления. И, в конце концов, нам никогда не расстаться со знаком, по крайней мере в «обозримом» будущем. Таким образом, если бы мы вдруг, ополоумев, отказались бы от логики и тем более от языка, мы бы потеряли возможность к пониманию, и в еще большей степени к взаимопониманию, которое для нас в такой (и только такой) - языково-логической форме - совершенно естественно.
        Значит, если мы не дадим себе труда логического обоснования и выведения из логики языка и собственно логики ряда терминологических позиций, мы не достигнем с ее помощью понимания предмета обсуждения и будем вынуждены пуститься в а-ля феноменологические (а отчасти и а-ля антропософические) рассуждения, которые, как показывает опыт, не дают единого понимания и допускают поистине «феноменальное» разнообразие трактовок. Таким образом, мы формулируем логические обоснования наших позиций не с целью вывести их из логики, поскольку такая попытка была бы сродни стремлению по форме мандарина определить форму мандаринового дерева (угадать возможно, впрочем, как и ошибиться, но «вывести» - нет), а для того чтобы, во-первых, показать, что положения новой методологии имеют в логике хоть отрицательные, но основания (если есть мандарин, видимо, должно быть и что-то, на чем он растет, или что-то, что его производит и т.п.), а во-вторых, сделать их понятными для познающего, поскольку языковое мышление человека, как мы уже говорили, - суть система логических конструкций.
        Впрочем, наличие лишь отрицательного доказательства рассматриваемым положениям в самой логике - лишний раз обосновывает ее несостоятельность в рамках дальнейшего исследования, а это в свою очередь даст нам право отказаться от существующих языковых форм (трактовок этих форм). Именно этого не сделала, например, та же феноменология, что и обусловило ее собственную противоречивость, поскольку вместе с языком она заимствовала и описанное нами выше основное языковое противоречие, не заметив этого. Ну и, кроме всего прочего, это доказательство преемственности новой методологии, что тоже важно для нашего мышления и понимания.
        Итак, мы проводим логический опыт с целью выявления основного противоречия, которое даст нам возможность прикоснуться к реальности, не зависимой от мира вещей и мира закономерностей. Короче говоря, мы пробуждаем к жизни противоречие, чтобы строить на нем новое знание, новую методологию.
        Мы построим три модели, в двух из которых воспроизведем соответственно мир вещей и мир закономерностей.
        Рис.12. Схема логического опыта базисного противоречия
        Первая модель представляет собой абсолютное ничто.
        Здесь, правда, мы сталкиваемся с семантической сложностью, поскольку фактически говорим, что в первой модели «находится» абсолютное ничто, а значит, называем нечто и таким образом в языке появляется вещь, которой нет, которой в нашей первой модели (по заданию) не должно быть. Поэтому мы оговариваем здесь, что, хоть в языке и появилась некая формулировка, означающая некую вещь (это самое «ничто»), никакой вещи нет - название не в счет. В этой модели нет ничего и называть фактически нечего. То есть в ней нет ни полей, ни материального вещества, ни идей и проч., и проч. Поэтому мы вполне можем утверждать, что в первой модели нет места закономерности и закону, поскольку там просто нет средств, базы, возможности для существования (не только материальной, но любой!) чего бы то ни было.
        Вторая модель: мы вносим в первую модель одну «вещь».
        Для облегчения понимания можно представить себе шар, хотя (опять козни языка) - «шара» там быть не может, а может быть только «вещь», поскольку шар в отсутствие того, с чем он может быть соотнесен, по крайней мере в отсутствие систем координат, превращается просто в вещь и не может уже быть «шаром», причем это заключение не формально, а совершенно (в языке нет другого подходящего термина) «естественно».
        Третья модель: вторую модель мы дополнили второй «вещью».
        Пусть от этого в третьей модели не появились время и пространство, поскольку свой способ существования, привносящий туда эти координаты, мы не можем учитывать по определению и с целью соблюдения «чистоты» опыта. Но зато здесь, в этой третьей модели, появилось нечто наподобие взаимодействия (хотя о «действии» говорить не очень-то правомерно), некое отношение между двумя вещами. Более того, появился субстрат для «закона», «закономерности», которого еще не было во второй модели, по сути это «отношение» вещей уже и есть в каком-то смысле сам закон.
        Остается надеяться, что мы, с учетом всех приведенных оговорок, смогли создать логически «чистый» опыт. Остается задать несколько вопросов. Во-первых, куда, собственно, мы поместили вещь? В «абсолютное ничто»? Но разве в него можно нечто «поместить»? Во-вторых, почему вещь стала такой, какой она стала во второй модели, что продиктовало (определило) именно такое ее существование? В-третьих, откуда взялось отношение в третьей модели, ведь мы-то привнесли в нее лишь две вещи, и все, откуда там отношение? Кто его туда «принес»?
        Каждый из этих вопросов может рассматриваться как противоречие (в понимании этого термина психософией). И теперь можно максимально конкретно ответить на вопрос: «Зачем противоречие?» Противоречие делает «нечто» очевидным, но не так, как логика указывает на это «нечто», оно лишь позволяет увидеть это «нечто» в разломе того, на что указывает логика. Отсюда, впрочем, возникают и определенные сложности, поскольку противоречие не дает нам прямого ответа. Вот почему мы и говорим, что логика предоставляет нам лишь косвенное (отрицательное) доказательство. Впрочем, как мы увидим при адекватном распределении сил и средств познающего, и этих «доказательств» вполне достаточно.
        Как нам удалось заключить из приведенного логического опыта с тремя моделями (хотя, надо полагать, что это и так очевидно), для того чтобы нечто существовало, необходима возможность того, что это нечто сможет существовать. Или, другими словами: если что-то есть, значит, была возможность того, что это будет.
        Возможность, таким образом, непосредственно смыкается с понятием вероятности. Приведем еще один пример. Можно ли войти в дом, которого нет? В него войти невозможно, то есть возможности - нет, а вероятность события равна нулю. Если перед вами дом, но без окон, без дверей, только трубы канализации, и вы вдобавок, что называется, с голыми руками, возможно ли войти в этот дом? Возможно, поскольку все необходимое есть - вы и дом. Но вероятность того, что вы сможете войти в него, близка к нулю. Теперь, если снабдить вас инструментом, вероятность того, что вы войдете в него, значительно возрастает. Причем практически будет реализовываться какая-то одна «вероятность» из целого «комплекса возможных вероятностей»: то ли вы будете прорывать лаз, то ли долбить стену, то ли разбирать крышу. В следующем случае у дома появляются какие-то «входы» - сначала закрытые, потом открытые. Вероятность события, таким образом, с каждым разом увеличивается. Причем комплекс вероятностей также существует в соответствии или, можно даже сказать, благодаря возможности. Действие же «внутри» ансамбля вероятностей - это уже
действие в соответствии с вероятностью, а не возможностью.
        Вероятность, таким образом, - это то, что рождается в отношении, во взаимодействии данной вещи (возможность которой мы рассматриваем) с другими вещами. Именно это соотношение определяет непосредственную вероятность реализации конкретной возможности (то есть решает - «да» или «нет» для реализации этой возможности), а также способ реализации (это уже, можно сказать, «содержательный» аспект вероятности).
        А вот возможность - это имманентное, необходимо присущее вещи пред-существование, которое не зависит от отношений и взаимодействий с чем бы то ни было. Именно поэтому возможность не поддается исчислению, возможность неограниченна (ее просто некому ограничивать). Однако ее реализация на содержательном поле может быть ограничена по целому ряду причин, например за счет реализации другой возможности.
        Рис.13. Схема - «возможность», помноженная на «вероятность»
        Например, каждый из нас имел возможность стать особью любого пола - и мужского, и женского, но в каждом конкретном случае реализована лишь одна из них, причем дело вовсе не в «парности» возможностей, которые взаимоисключают друг друга, как это может показаться. Здесь одна из возможностей, реализовавшись, ограничила вероятность реализации другой возможности. По сути дела, на этом примере хорошо видно, что возможность - термин абсолютно несодержательный, который понять нашим «здравым» логическим рассуждением никак нельзя. Мы думаем, что была только одна возможность - стать или мужчиной, или женщиной, но при этом стать мужчиной - это одна возможность, а стать женщиной - это другая, то есть их было как минимум две, хотя с точки зрения логики она была одна. Впрочем, у нас была еще и масса других возможностей кем-то «стать», которые мы сейчас не рассматриваем.
        Возвращаясь к нашему логическому опыту, мы предполагаем, что раз во второй модели есть возможность существования вещи, то она (возможность) некоторым образом первична относительно самой вещи и, соответственно, находится в первой модели нашего опыта, но этим положением мы осветили лишь одну группу вопросов, а именно - куда мы поместили вещь. Установив при этом, что в «ничто» потенциально есть возможность. При этом мы не допускаем контекстуального противоречия, если принимаем саму возможность за «ничто». Но есть и вторая группа вопросов - почему вещь стала именно такой, какой она стала.
        Действительно, мир, нас окружающий, просто изобилует разнообразием, мы даже сетуем на него за это, поскольку такая разношерстность мешает нам создать полноценный язык. Вещи обладают потрясающей, фундаментальной индивидуальностью. Отметим уже здесь, что эта индивидуальность проявляется во взаимодействии (то есть благодаря определенным вероятностным ансамблям), но не рождена ими, как мы увидим в дальнейшем, так что это не решает рассматриваемого здесь вопроса по вполне понятной причине.
        Если возможность - «ничто», то мы можем определить ее (вне зависимости от этих положений) гомогенной и полипотентной. Но спрашивается, как получается, что гомогенная и полипотентная возможность, которая ничто (ничем не может быть ограничена, разграничена), определяет все пышущее индивидуальностью многообразие? Как в «ничто» мы можем породить такое многообразие?
        Перед тем как непосредственно отвечать на этот вопрос (а именно этому посвящена теория принципа, изложенная ниже), необходимо определиться в том, сводима ли эта индивидуальность форм и содержаний (и если да, то насколько) к каким-то общим содержаниям и формам. Впрочем, мы уже говорили о гениальном прозрении античного человека, которое дошло до нас в виде «Начал» Евклида (здесь же необходимо вспомнить мир идей Платона), увидевшего общие формы в отличных друг от друга предметах. То же случилось и при появлении в сознании человека числа.
        Вопрос теперь в том, возможно ли свести к неким единицам все то многообразие мира, которое представлено нам. Такие попытки предпринимались уже множество раз - категории, типология, факторизация и т.д., но без представления о возможности в таком виде, как мы предлагаем здесь, этот труд обречен на неудачу, примером тому хотя бы психология, утонувшая в типологии. Кроме того, необходимо вспомнить и об ограничениях, вводимых языком, обозначающим состояния. Поэтому, полагая возможность в основу такого осмысления, с использованием новых (процессуальных, а не фактуальных) языковых форм, мы полноценно будем развивать собственно открыто-системное познание (при соблюдении других оговорок, конечно), а именно эта перспектива для нас наиболее заманчива. Реализовывать ее будет теория принципа.
        Принцип
        То, что мир далеко не таков, каким он нам представляется, - мысль в философии совсем не новая. Но каков он? Для решения этого уравнения (а в ответе уравнения, как известно еще из средней школы, допускается неизвестное) было изобретено странное слово-словосочетание - «вещь в себе». Впрочем, теперь естествоиспытателями уравнение решается и без «неизвестных» в ответе: что бы мы ни пытались исследовать, спускаясь все ниже и ниже по уровням организации материи (то же самое мы видим и в духовных практиках), в конечном итоге мы никогда не находим искомых «корпускул», вот уже и кварк, открыв который ученые с облегчением вздохнули, оказался сложной системой из множества ингредиентов. Мы словно бы спускаемся в пустоту, но что дальше? Мир, по существу, оказывается «ничем», «ничем со странными свойствами».
        То же, кстати, и с «вещью в себе» - единственное препятствие на пути к тому, чтобы познать ее, - это сознание (вспомним старую добрую философскую загадку: «Мыслю, что я мыслю» и «Думаю, что думаю»). Но вот в чем вопрос: чем становится «вещь», отлучившись от сознания? «Самой собой»? Отнюдь нет! Она становится «ничем», «ничем со странными свойствами». Конечно, если допустить широкую трактовку термина «сознание» как цепи «сознание - познание - информация», а иначе сознание в таком вопросе совершенно нелепо было бы вообще рассматривать с учетом всего того, о чем мы говорили ранее о закрытых системах.
        Итак, «ничто со странными свойствами» - это имя собственное для того, что пока с трудом поддается нашему пониманию, но, вне всяких сомнений, «видимо» нами. Если мы соблаговолим принять первую половину слова - «ничто», нам останется разобраться только с другой его частью - со «странными свойствами». Именно решение этой головоломки позволит вдохнуть жизнедеятельность во фразу «Мир далеко не таков, каким он нам представляется» и сделать открытые системы «доходными». Как?
        Согласно теории возможности, чтобы была вещь, прежде должна была быть возможность этой вещи. Возможность - это имманентно, необходимо присущее вещи пред-существование, которое не зависит от отношений и вероятностных взаимодействий с чем бы то ни было. Не напоминает ли вам это пред-существование тех «странных свойств», о которых шла речь? Действительно, понятие «ничто» значит, что вещи нет, но некое «пред-существование» делает ее возможной. Теория возможности, таким образом, описывает то, что мы назвали «ничем со странными свойствами».
        Что же тогда такое «принципы»? Принцип - это механизм, описывающий вышеозначенный переход в рамках новой методологии. Пред-существование вещи, ее возможность сменяется существованием, мы имеем дело с процессом. Описание процесса как состояния приведет к возникновению закрытой системы. Новая методология, апеллирующая к открытым системам, оперирует принципами, которые способны сохранить требование процессуальности. Принцип - это методологическое понятие, а не сила, энергия или даже закон в привычном понимании этого слова - это механизм, это своего рода способ существования возможности.
        Понятие квантового поля, к которому пришла современная физика, формулирует сходную по форме модель, полагая, что в основе всего лежит фундаментальный континуум, поле, пронизывающее все пространство, одним из частных проявлений которого является частица. Впрочем, при всей прогрессивности этой модели она отличается определенной неловкостью, поскольку тянет за собой прежний груз объяснительного по свой сути принципа дополнительности Н. Бора, где наличие иной реальности хоть и признается, но трактуется привычными для нашего сознания (в соответствующем способе существования) формами, что, вне всякого сомнения, сковывает исследователей.
        Принцип - несодержателен, а следовательно, и описать его настолько же сложно, насколько определить «ничто». Даже более того - так же невозможно, как представить себе это абсолютное «ничто», поскольку последнее должно быть, кроме всего прочего, вне времени и пространства (ведь «ничто» во времени и пространстве - это уже «что-то»), а как такое представление возможно? С определенными оговорками мы можем сказать теперь, что принцип является истинной природой вещей, он первичен относительно вещей, он определяет их и не подчинен им. Он реализует их возможность по своим «законам», а эти «законы» не что иное, как сами принципы.
        Психософия предложила уже несколько принципов, обеспечивающих открыто-системный подход. Об этих принципах (принцип центра, отношения, целостности и т.д.), составляющих костяк новой методологии, речь пойдет ниже. Эти методологические константы позволяют работать на содержательном поле действительности, однако должны использоваться сочетанно, поскольку являются не отдельными номенклатурными единицами, а своего рода универсальным конструктом, позволяющим представлять инвариантные структуры.
        Когда мы перечисляли названия уже известных психософии принципов, мы не случайно на первое место поставили «принцип центра» - это то самое «ничто», которое мы приняли выше без оговорок; все имеет «центр» - любая система и любой процесс вне зависимости от их сложности, иерархического положения в других системах. Казалось бы, абсурдно полагать, что в основе всего лежат «центры», представляющие собой «ничто», ведь тогда получается, что все «центры» одинаковы, откуда же такое многообразие мира? Тут на подмогу приходит следующий принцип - «принцип отношения».
        Все проявляет себя только в отношении друг к другу. Вещь, взятая, так сказать, безотносительно ко всему остальному (в том числе к координатам), сама становится ничем. Она перестает быть «информативной» хотя бы потому, что нет получателя этой информации. Что есть информация вне хотя бы потенциального информируемого? То, что могло быть информацией - она сама, - теряет вне отношений информационные свойства. А чем еще, как ничем, она может быть, коли перестает обладать информацией?
        «Странные свойства» «центра», как выясняется, заключаются в том, что он - это «ничто» - определяет индивидуальность будущих отношений, и именно эта индивидуальность делает мир столь многоликим. Следует отметить, что, так как реальность принципа не материальна и не идеальна, она не требует для себя ни координат (тем более что и «центр» - «ничто», и «отношения» между «ничем» также нельзя считать чем-то), ни сил, ни энергий. Получается, что «отношения» распространены повсюду, а значит, один отдельно взятый «центр» находится в непосредственных «отношениях» со всеми иными «центрами».
        Вместе с тем такое положение дел, такая генерализованная взаимосвязь всего в сущем позволяет выявить следующий, поражающий свой фундаментальностью принцип - «принцип целостности». Главный смысл этого принципа в том, что мы не имеем никакой методологической возможности отделить в сущем один процесс от другого - понятие «неотграниченности», рожденное в новой методологии «принципом целостности», столь функционально и технологично, что без труда раскрывает главную сущность по большому счету весьма непонятных для нашего сознания открытых систем. Элементы не отграничены, чем достигается целостность и взаимобытийственность всех систем и процессов.
        Если же сейчас мы вспомним еще, что «отношение» - это не простая веревочка, связывающая «пустоты», а принцип, то достаточно понятным станет и следующий принцип. «Отношение» способно само обрести «целостность», и именно так проявляет себя «принцип третьего», который делает возможным постоянное, нескончаемое рождение нового - новых «центров» и новых «отношений».
        «Принцип способа существования» также достаточно понятен, если сначала вспомнить, что в мире все существует, а если оно это делает, то оно это делает как-то, а коли так, то всегда есть способ этого существования, который определяет и конгруэнтность систем, и доступность их друг другу в тех или иных целях. «Способ существования» определяет появление информации, поскольку информацией станет лишь то, что возможно хоть как-то воспринять, а воспринять мы можем только то, что укладывается в способ нашего существования. Поэтому, если нам недоступно ощущение конкретных напряжений в молекулярной системе, для нас процесс биохимического синтеза всегда будет лишь косвенным представлением, но это только частный пример, который, кстати говоря, опять возвращает нас к пониманию иллюзорности знаний закрытых систем.
        И, наконец, один из самых сложных и многогранных принципов - «принцип процесса», принцип, вскрывающий механизмы отношений, развития, принцип, позволяющий прикоснуться к феномену открытых систем, принцип, гласящий, что процессуальность - есть сущность сущего. Мы с детства слышим гераклитово «все течет, все меняется», речь идет о процессе. Мир процесса бесконечно интересен, и именно работа с процессами - основная задача новой методологии. Но насколько пригоден наш язык для того, чтобы мы могли вести речь об этом нескончаемом движении, где все меняется, не успев «устояться»? Можно ли состояниями (а слово - это знак, а значит, и состояние) описать процесс? Можно ли понять процесс через знаки, определив его элементы? Диссоциация знака и обозначаемого пойдет впереди нас. Нужно ли нам это? Психософия решает этот вопрос созданием «нового языка».
        Принцип - это понятие, которое стало почти банальным, им пользуются в повседневной жизни как своего рода междометием, да и философия не составила в этом смысле никакого оригинального исключения. В ней он применяется и как аргумент, и как очевидная или априорная данность, и как «слово-паразит», им не брезгуют представители всех направлений, учений и школ - от «воинствующего материализма» до «сверхидеального идеализма». Но никто не уделил подобающего ему места - главного места, места «первоначала» - в своих системах.
        В философских работах принцип занимает не центральное, а «необходимое» положение, необходимое для чего-то: теологии, метафизики, коммунизма. Теперь не будет преувеличением заявить, что наконец наступило то время, когда «принципу» настала пора отдать должное. Его исключительное престолонаследное право обеспечивается простой его расшифровкой: «первоначало, основа». Именно принцип, по всей совокупности своих достоинств, претендует на основание новой методологии, и, что самое главное, он способен занять место основополагающего начала этой новой методологии.
        Остается лишь только сожалеть о том, что гений Л. Витгенштейна не наткнулся на эту языковую игру (с понятием «принципа»), а любая языковая игра - это противоречие (правда, в большинстве случаев только контекстуальное). Застигнутая во время своего действа, языковая игра - это всегда открытие, а языковая игра с понятием «принципа» - это дорожка к теории «основания». Наши мнения об «основании» на самом деле весьма примитивны, особенно нелепо ссылаться на опыт как таковой в качестве основания умопостроений. «Если опыт и есть основание, - пишет Л. Витгенштейн, - (а не только причина) того, что мы судим вот так, то все же у нас нет основания считать его основанием».[131 - Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. - М.: «Гнозис», 1994. C. 339.] Да, мы привыкли полагать, что именно опыт определяет то, как судить о чем-то «правильно», но это лишь иллюзия, и выводы, которые мы делаем, делаем именно мы. И об этом хорошо говорит Л. Витгенштейн: «Опыт не советует нам выводить что-нибудь из него». А кто или что тогда «советует выводить» из опыта? Мы сами себе и советуем. Но не будем же мы утверждать, что мы и
являемся «основанием»… Что же все-таки является основанием? Что это, если не то, что звучит всегда в контексте опыта, но существует и без него? Что это, как не принцип?
        Странная неопределенность в отношениях с «принципом» в философии продиктована именно этим странным бытием принципа (он сам словно и есть, но словно его и нет), эту ситуацию можно назвать: «и да и нет».
        Мы словно тянемся к принципу и словно отталкиваемся от него, мы и желаем, и боимся его. Да и, кроме того, первооснова (принцип) не может быть объяснена «снизу», «из-под», поскольку она всегда будет основанием любого объяснения, любого взгляда. Наш страх, наше смущение и нерешительность, кажущееся отсутствие основания для изучения принципа привели к тому, что мы или стоим на месте в гносеологическом пространстве, или ходим по однажды выписанному кругу, что, впрочем, равнозначно стоянию на месте. Наше нынешнее познание не нашло себе настоящего основания, но всему нужны основания, даже сомнению, а если их нет, то и движение вперед невозможно.
        Итак, определимся с понятием «принципа». Очевидны несколько вещей: во-первых, принцип - это не собственно материя, поскольку его не дано «пощупать». Во-вторых, это и не идея, поскольку его нельзя сформулировать и представить, его можно лишь использовать как инструмент, как способ ориентации и реконструкции открытых систем. В-третьих, и это важный пункт: очевидно, что принцип - это и не «дух», по крайней мере в естественном его понимании. Когда мы говорим о «принципе», надо четко себе представлять, что речь идет о первооснове, первоначале, которое, понятно, не может быть ни «производной», ни «свойством», ни равнозначным составляющим.
        Резюмируя по теории возможности, мы уже фактически привели то противоречие, которое лежит в основе теории принципа, сейчас наша задача лишь в строгой его конкретизации. Как уже было сказано, противоречие рождается во взаимодействии познающего и познаваемого, но на его содержание практически невозможно указать. Поэтому так важно максимально конкретизировать то, что касается собственно противоречия, чтобы при дальнейшем построении теории всегда иметь возможность отделить то, что действительно принципиально важно, от того, что авторы привнесли в нее для системности и структурности, чтобы их понял читатель или чтобы их теория была применима к практике и, по возможности, технологична.
        Вместе с тем необходимо обойти другую возможную ошибку - попытку объяснить, «в чем суть» противоречия. Реализация такой тенденции неизменно проявит себя чрезвычайной неловкостью и нелепостью. В противоречии, по большому счету, нет «сути» в привычном понимании этого слова, поскольку самого противоречия нет в природе. Оно не связывает объяснением элементы, которые им образованы, разломом построений формального мышления, в противном случае имел бы место диалектический подход с подменой противоречия противоположностью или дескриптивной закономерностью. Противоречие не объясняет, а «разъясняет», делает «ясным», очевидным само себя, создавая необходимость появления новой, необычной реальности.
        Мы вновь возвращаемся к уже использованному нами примеру «квантово-волнового дуализма», для того чтобы показать, что имеет место именно «необходимое появление новой реальности». В этом физическом примере никакая возможная для нас (даже для нашего воображения) реальность не позволяет одновременно (у одной вещи) сосуществовать свойствам твердого тела и волны. Вместе с тем это противоречие вносит весьма определенные «разъяснения». Используя отрицательные доказательства, мы можем сказать, что субатомный мир не состоит из собственно твердого вещества или волн, а знание еще ряда дополнительных фактов уже позволяет нам говорить об энергетических паттернах.
        Заметим попутно, что семантическое звучание термина «энергия» не предполагает непосредственной необходимости пространственно-временного континуума, а ведь и от него необходимо отказаться, если принять во внимание возможность перемещения античастицы из прошлого в будущее, а частицы из будущего в прошлое. Один и тот же процесс (столкновение фотона с позитроном) протекает в обоих временных направлениях, по крайней мере так полагает современная физика. Таким образом, возникает совершенно новая реальность, которую уже даже можно чуть-чуть представить, размышляя о полях, энергетических сгустках и проч.
        Итак, совершенно не стоит удивляться тому, что истинное противоречие проявляет новую, не очевидную прежде реальность. И если мы в пункте о «нашем языке» пытались отыскать основное противоречие (и это у нас получилось), мы должны были рассчитывать на то, что нам приоткроется новая реальность. Новый язык проводит нас из мира состояний в мир процессов. Этого же мы вправе ожидать и от противоречия, которое проявилось при постановке нами логического опыта. Именно это противоречие открывает нам новую реальность - реальность принципа, мы увидим ее в разломе этого противоречия.
        Найденное нами противоречие содержит две логически несовместимые в рамках одной системы позиции. С одной стороны - гомогенная полипотентная возможность как начало всего сущего (причем с этим положением вряд ли возможно спорить, даже исходя из привычной нам теории эволюции), с другой - индивидуальность результатов развития (эволюции или, лучше сказать, нарождения), и вместе с тем их поражающая всеобщность (и мы ничуть не преувеличиваем, говоря это).
        Мы пытались в опыте нашей психотерапевтической работы увидеть те процессуальные универсалии, которые аналогичны у разных людей, которые не могут быть описаны в системах нашего языка, которые совершенно отличны по своему содержанию и наполнению, но вместе с тем обладают необъяснимым сходством друг с другом и всегда были основой всех видимых причин и следствий. Мы наблюдали то, как эти принципы проявляли себя не только в человеке, но и во внешнем по отношению к нему (от системы Сущего до процессов субатомной физики). Нам открылось нечто, что да ет гомогенной и полипотентной возможности, лежащей в основе всего, создавать изумительный по красоте, сложности, индивидуальности и системности мир. Изучение всех увиденных нами принципов сделало их мощными инструментами научного познания, создало возможность уникальной открытой системности.
        Это действительно новая (не известная нам прежде) реальность - живая и движущаяся. «Не в конце своего пути приходит философия к реальности, напротив, с реальности она начинает, - пишет Л. Фейербах. - Только этот путь, а не тот, на который вступает автор в соответствии со спекулятивной философией со времен Фихте, есть единственно естественный, то есть целесообразный и верный путь… Вообще задачей науки является не „снятие“ предмета - боже упаси! - а превращение в предмет того, что не является предметом. Но что не является предметом, то, разумеется, и не дано, поэтому наука начинается, не имея твердой почвы под ногами. Делать беспредметное предметным, непостижимое - постижимым, то есть объект жизненных интересов возводить в мысленный предмет, в предмет знания, - это абсолютный философский акт, тот же акт, которому философия, знание вообще обязаны своим существованием».[132 - Фейербах Л. Сочинения: В 2-х т. - М.: Наука, 1995. С. 57, 56.]
        Что ж, теперь самое время представить методы, позволяющие осваивать эту «увиденную» нами реальность.
        Методы
        В науке, видимо из-за единства лингвистического происхождения этих слов, произошло странное смешение понятий методологии и методов. Фактически же методология представляет собой способ мышления ученого, а метод - это механизм исследовательской практики. Разница между ними, таким образом, более чем существенная. Вместе с тем знание о методах психософии действительно способно облегчить понимание ее как методологии, кроме прочего необходимо указать, что обладание методами методологии психософии является важным инструментом организации психотерапевтического процесса. Не излагая здесь всех аспектов психософического исследования, мы осветим лишь «психософический метод» и «метод принципа».
        В соответствующем подразделе мы уже рассказывали о предмете психософии - это «психологический опыт». В самом общем смысле все является «психологическим опытом» - начиная с того, что мы физиологически воспринимаем (что, кстати, почти всегда «по техническим причинам» остается за пределами нашего сознавания и может быть названо «психологическим опытом» только в очень общем смысле), и заканчивая теми «высшими душевными переживаниями» и «йогическими просветлениями», с которыми мы имеем дело (или можем иметь).
        Но весь осознаваемый нами психологический опыт, как правило, уже готовый хлеб, то есть то, что прошло долгий путь от взошедшего ростка до созревшего зерна, далее было растолчено, замешано в тесте и вот только теперь в конце концов стало конечным продуктом - или осознаваемым. Итак, психологический опыт можно разделить на тот, что осознан нами, и на тот, что не осознан, а в последнем мы можем выделить еще и тот, что, как правило, не осознан, но может быть познан при определенных условиях. Это и есть те «спелые зерна», которые нас интересуют.
        Теперь, в качестве небольшого отступления, мы поясним определенные, важные для дальнейшего изложения характеристики феномена сознавания. Гносеология психософии, изложенная в «Начале психософии», содержит теорию «семантического поля» - теорию, вытекающую из технологичной кооперации отфиксированных принципов «центра» и «отношения». Именно семантическое поле позволяет добиться правильного понимания того, с чем мы, собственно, взаимодействуем в процессе познания, причем в зависимости от способов этого познания.
        Совершенно очевидно, что, так как некий «центр» («центр» какой-то вещи) находится в «отношениях» со всем, а мы можем (и делаем это регулярно) ограничивать системы отношений контекстом, то на выходе в зависимости от того, в отношении с чем мы этот «центр» рассматриваем, мы получаем разные результаты. Представьте себе свой письменный стол, конечно, в «обычном» контексте «письменного стола» это что-то очень определенное, на то он и «письменный», но ведь он может быть использован и не по этому назначению. Таких возможностей более чем достаточно, количество ассоциативных связей, которые мы можем выстроить относительно этого стола, неограниченно много, и чем далее мы будем удаляться от первоначального контекста, тем меньше перед нами будет прежнего «письменного стола» и тем больше чего-то совершенно иного, при том что стол-то прежний.
        В теории семантического поля нами выделены среди прочих понятие «значения вещи» как вещи в системе отношений контекста и понятие «представление вещи» как вещи в системе отношений всего нашего индивидуального опыта или знания. Понятно, что «значение» одной и той же вещи у разных людей будет более-менее одинаковым, а вот «представление» о ней, напротив, будет очень разниться. Так вот, вещь «осознанная» нами - это наше «представление» о вещи, вещь в отношении со всем, что нам известно из прежнего нашего опыта; конечно, что-то будет связано с ней непосредственно, что-то очень и очень отдаленно и неосознанно. Но совершенно очевидно, что вещь, таким образом, будет искажена; это не плохо само по себе, но это плохо в научно-гносеологическом смысле.
        Странно, но под логикой в большинстве случаев, как и прежде, понимают «объективное знание», что бы там ни говорили, но не научила нас ни скандальная история софизма, ни психопатология с «логичным» «паралогичным мышлением». Логика - это лишь механизм ассоциирования: соединение двух компонентов с выведением из них третьего. Применительно к рассматриваемому здесь вопросу о «психологическом опыте» конкретизируем, как срабатывает эта палка о двух концах. Учитывая то, что наше мышление ассоциативно по своей природе, нам очень сложно удержаться от того, чтобы незаметно для самого сознания не подменить случайно то, что мы получили в непосредственном опыте, на то, что мы получили от этого «опыта» после «адаптации» его в сознании (или, иначе, к нашему сознанию). Это происходит быстро и для нас совершенно естественно, но ведь это уже не тот «первичный опыт», это не просто развертка опыта в координатах способа существования - это привнесение, ничем не обоснованное, лишнее, не нужное, нарушающее достоверность привнесение. Этот феномен носит название «ассоциативного зашумления».
        Но вернемся к логике. Относительно логики существует два противоположных взгляда. Одни, например Б. Рассел, полагают, что логика - это закон, по которому все существует в мире безотносительно к психическому. Другие же менее оптимистичны и склонны думать, что логика в большей мере прерогатива психологической сферы, нежели объективной реальности. Действительно, то, что нам кажется, что все в мире подчинено логике, не является достаточным доказательством того, что мир устроен по законам логики. Психософия формально может быть отнесена ко второй группе, но имеет свою «оригинальную» трактовку, способную разрешить этот спор.
        Логика (как взаимодействие двух элементов с выведением из них третьего) отражает психологический механизм ассоциирования, что является по сути овеществлением «принципа отношений» («все состоит в отношении со всем»): несодержательное ограничивается, проявляясь в содержании. С другой стороны, напрашивается поразительная аналогичность логики и «принципа третьего»; только если последний отражает реальный и, что самое главное, естественный феномен рождения нового из самого отношения, то есть фактически осамостоятельствования реально имеющего место отношения через зарождение нового центра, то логика, пародируя эту естественную манипуляцию, спекулирует на возможности узкого и подчас совершенно произвольного установления причинно-следственной взаимосвязи между явлениями и выводит пустое (значение без обозначаемого) «псевдо-третье». И мало того - она, в отличие от «принципа третьего», не раскрывает «сути» явления, да и не может ее раскрыть, поскольку в отличие от «принципа третьего» она не рождает третье, а интеллектуалистически выводит свое - «псевдо-третье». Итак, кроме феномена «представления вещи» в
процессе осознания удаляет нас от реальности и сознательное ассоциирование, чаще по формально-логическим законам.
        В научном смысле нас интересует иное, то, что является истинным, первичным относительно автоматических интерпретаций сознания, - та первичная индивидуальность, которую содержит исследуемый нами «центр» и которую в теории семантического поля мы именуем «сутью». «Суть» и есть тот первичный «центр», который содержит непосредственно всю индивидуальность вещи (индивидуальность будущих отношений), когда же мы видим вещь в отношении, то, соответственно, какая-то часть этой индивидуальности реализовалась, а какая-то нет. А что нас интересует? Вся индивидуальность, ведь только тогда знание будет полным. Поэтому психологический опыт должен изучаться нами до того, как он будет осознан непосредственно. Ощущение ситуации, процесса - это сигнал к действию: накатывает то ли одиночество, то ли наслаждение - это время познания, но не до и не после.
        Итак, психософический метод занимается тем, что для начала вылущивает неосознаный психологический опыт, который подает признаки скорого осознавания, а далее, пунктируя, познает его. Понятие «пунктирование» означает, что мы не анализируем и не интерпретируем психологический опыт, как это делает, например, психоанализ, а рассматриваем его, используя все имеющиеся у нас знания о системах отношений. Психологический опыт, словно остановленный, «подвешенный» в сознании ученого, пунктируется, примеряет на себя одежки тех идей, ассоциаций, концепций, которые приходят в голову исследователя. В конечном итоге, за редким исключением, ни одна из них не подходит непосредственно, вместе с тем это дает возможность проявить и зафиксировать индивидуальность этого психологического опыта, ее отличность, особенности, выявить критерий, дифференцирующий ее от всего уже существующего. В результате мы имеем полноценный компонент системы, не искаженный (по крайней мере так сильно, как это происходит обычно), который сохранил свою естественную первозданность, а значит, остался функциональным, а не оказался мертвым, уже ни
к чему не годным грузом - формальным «научным знанием».
        Отметим, что так или иначе к этому феномену познания подходили многие исследователи, правда, отсутствие целого ряда необходимых, уже, кстати, сделанных нами методологических оговорок не приводило их к желаемому результату. Одним из самых частых и грубых просчетов можно считать непроходимый лабиринт существующего языка.
        Об этом рассказывает М. Мамардашвили: «Наше переживание сопровождается отрешенным взглядом на мир: мир как бы выталкивает тебя в момент переживания из самого себя, отчуждает, и ты вдруг ясно что-то ощущаешь, сознаешь. Это и есть осмысленная, истинная возможность этого мира. Но именно в видении этой возможности ты окаменел, застыл. Оказался как бы отрешенно вынесенным из мира. В этом состоянии тебе многое способно открыться. Но для того чтобы это открытие состоялось, нужно не только остановиться, а оказаться под светом или в горизонте вопроса: почему тебя это так впечатляет? Например, почему я раздражен? Или наоборот: почему я так рад? Застыть в радости или страдании. В этом состоянии - радости или страдания - и скрыт наш шанс: что-то понять. Назовем это половиной пути или половиной дуги в геометрическом смысле этого понятия. […] В крайней точке этого полпути мы и можем встретиться с философским постижением мира. Ибо по другой половине дуги нам идет навстречу философия уже существующих понятий. То есть, с одной стороны, философ должен пройти полпути вниз, к самому опыту, который я назвал
экспериментом, а не просто эмпирическим опытом. А с другой стороны, философские понятия позволяют продолжать этот путь познания, поскольку дальше переживать без их помощи уже невозможно».[133 - Мамардашвили М. Как я понимаю философию. - М.: «Прогресс», 1992. С.17 -18.]
        Что ж, психософия по вполне понятным причинам не испытывает особого оптимизма относительно «второй половины дуги», да и не случайно самому М. Мамардашвили, несмотря на его безусловный философский гений, не давались философские тексты и он предпочитал «сократовский диалог», который, как известно, создает ситуацию переживания, соощущения предмета философствования, а не категориальный аппарат, несмотря на то что М. Мамардашвили вроде как на него очень уповает, Л. Витгенштейн не рассуждал о механизмах философствования, но создал блестящий прецедент использования «психософического метода» (конечно, с определенными оговорками) созданием «Философских исследований», которые являются и еще очень долго будут являться кладезем изумительных и оригинальных идей. Так что ничего не попишешь - даже практика доказывает несомненную эффективность «психософического метода».
        Теперь мы попытаемся осветить следующий метод из методологии психософии - это «метод принципа» (или метод изучения процесса).
        К процессу применим «принцип неопределенности» Гейзенберга, который, как известно, применительно к ядерной физике свидетельствует, что невозможно одновременно знать местонахождение частицы и ее импульс, или же обе величины могут быть охарактеризованы грубо и неопределенно. И дело тут не в «плохих» приборах, а в том, что, если частица локализована где-то в определенном месте пространства, она, грубо говоря, не имеет импульса, она «стоит». Напротив, если мы знаем импульс частицы, то совершенно невозможно определить, где она находится. Примерно то же мы можем сказать и о процессе (тем более что и частица, как теперь уже полагают физики, это более процесс, нежели что-либо иное) - его невозможно изучать, распяв булавками на препаровальном столике как лягушку. Он имеет место лишь в своем собственном мире процессов, которому, как выясняется (и принцип Гейзенберга тому свидетель), чужды наши системы координат. Если же говорить с позиции теории принципа, процессу чужд наш «способ существования», в нем он сразу становится состоянием, развернутым на определенном отрезке времени и пространства с определенными
модальностными и интенсивностными характеристиками. А после этого уже нельзя будет сказать, что мы занимаемся изучением процесса. Как же быть?
        Технологически «метод принципа» близок к популярным в эвристике способам познания с помощью проведения аналогий и через экстраполяцию знаний об одних объектах на другие. Но в содержательных системах подобные заключения неправомерны. Небезызвестна модель атома, предложенная Бором и Резерфордом, созданная по аналогии с гелиоцентрической моделью мира, недаром она получила название «планетарной», но при всех ее достоинствах, внешнем соответствии существовавшим тогда знаниям о микромире выяснилось, что она дает хорошие результаты для атомов с одним электроном (атомов водорода), но попытки применения теоретических расчетов на основе этой модели к другим атомам оказались безуспешными. Можно приводить и другие «практические» примеры неудач подобного рода (хотя были и эффективные решения), но важнее понять методологическую, «теоретическую» подоплеку такой ситуации.
        Почему ученые допускают возможность такого метода (через аналогию и экстраполяцию)? А идет это от внутренней и, надо сказать, исключительно верной убежденности в том, что мир - не случайный набор конгруэнтных друг другу фактов, а некая единая система с едиными законами, сформировавшимися не просто за счет «притирки» их друг к другу («естественного отбора»), а изначально. Да и действительно, чем дальше и полнее мы познаем окружающий нас мир, тем больше и больше мы проникаемся некой глубинной, имманентной ему гармонией, которую подчас называют «мудростью создателя». Одно дело - живое, где эволюция представляется возможной и через «естественное» «притирание» одного к другому (о чем свидетельствуют, например, сложные многоуровневые паразитарные системы). Но как быть с неживым? Заметим, что психософия использует эту же убежденность, когда говорит о принципах, но если только что приведенные утверждения могут быть отнесены критиком к «идеалистическим воззрениям», то к психософии такая оценка уже неприменима, поскольку она сразу оговорилась: принципов нет самих по себе - без вещества, принципов вообще
нет, есть только мир, который функционирует в соответствии с ними.
        Коли так, то в чем же просчет ассоциативного и экстраполяционного способов познания? Мы опять возвращаемся к понятию «содержательности», мы вновь обращаемся к «открытым системам». Учитывая неограниченность последней, содержательность неисчерпаема, что делает нескончаемым спор между хорошими спорщиками, поскольку в принципе неограниченно велико количество аргументов, причем в равной степени для обеих сторон, а если найдется и третья, то и для третьей. Так что чрез-содержательное применение указанных методов, построенных исключительно на ассоциациях (о которых мы уже имели случай говорить, что они малосостоятельны сами по себе и скорее ближе к риторике, нежели к науке), лишено смысла. Что уж тут спорить с древними - omne simile claudet.[134 - Omne simile claudet (лат.) - букв.: всякое сравнение хромает; сравнением ничего не докажешь.]
        Содержательность на поле открытой системы с полной очевидностью оказывается летучим голландцем, она, если так можно выразиться, «осостоянивает процесс», процесс словно бы замедляется и незаметно для глаза умирает, а все остальное оказывается просто неинтересным, как воспоминания на поминках. Процесс - инореален, что не позволяет нам сказать: было это, значит, будет вот это. Мы не знаем, что будет, и то, что хорошо работает в одной системе, вовсе не обязательно будет с тем же успехом функционировать в другой. Но ведь процесс есть там и там? Едины ли механизмы процесса или, по крайней мере, процессов? Сам по себе процесс? Едина ли сущность процессов в отличных друг от друга содержательных сферах? Вот вопрос, который требует обширного философского анализа, который должен быть разрешен непременно.
        Что подразумевают, когда говорят: «процесс»? «Процесс урегулирования», «процесс развития», «процесс пошел», «законотворческий процесс»… Везде проглядывается некая сложная система, претерпевающая динамические изменения. Именно эти положения мы ввели, когда определяли критерии процесса и системы. Почему используют одно и то же слово - «процесс», почему вне зависимости от того, что и где происходит, везде предполагается «процесс»? Просто ли это общее обозначение неизвестного, некая «сливная яма» для непонятного и необъяснимого, или это все-таки что-то действительно единое и общее? Если так, то внутренняя несодержательная организация всякого процесса должна быть сходной, однотипной. Сейчас самое время привлечь всю имеющуюся в нас убежденность в том, что мир - не исчадие хаоса или случайность в самом банальном смысле этого слова, а что это нечто действительно цельное. И если это возможно, то именно сейчас должно стать понятным, почему это так. Имманентно гармонична основная несодержательная целостность процесса, являющаяся сущностью всего в сущем (поскольку все есть процесс), что и гармонизирует
странную многоликость содержательного от субмикромиров до супермакромира.
        Что ж, приведенных положений при более-менее полном их осмыслении вполне достаточно для того, чтобы пояснить правомочность «метода принципа», и мы можем объяснить наконец, зачем выше шла речь об ассоциативном и экстраполяционном способах познания. Если мы избавимся от содержательности в указанных способах, то мы окажемся в качественно иной ситуации, нежели в той, что только что обсуждалась, когда мы говорили о несостоятельности содержательности. Понятно, что мы должны будем работать в терминах нового языка. А в чем же сама техника метода?
        Механика его состоит в следующем: необходимо подобрать две содержательно совершенно отличные друг от друга системы и выявить в них синхронизирующие процессы (К.Г. Юнг использовал достаточно удачное понятие «синхронистичность»), психософия говорит еще об их резонансности, причем последнее и является действующим механизмом метода. Дело в том, что отдельно взятый процесс в лучшем случае может быть лишь хорошо содержательно описан, чего совершенно не достаточно для нужно-результатного влияния на него.
        Напротив, когда в отличных друг от друга по содержанию системах, например в ядерной физике и душевной сфере человека, мы выявляем однотипные тенденции процесса, протекающего в каждой из них независимо, то мы фактически наблюдаем феномен усиления этих основных и безусловно общих «лейтмотивов» данных процессов за счет их резонансного усиления, что делает их очевидными для сознания, или, иначе, явленными ему. В литературе встречаются частные примеры использования этого метода, правда без методологического обоснования и чаще всего не выдерживающие научной строгости. Так эту технику, например, интуитивно нащупал Ф. Капра в своей работе «Дао физики», где он находит, как он полагает, «аналогии» в системах современной физики и восточной философии. Так или иначе, но выявленные «общие» тенденции двух различных (развернутых в различных содержательных сферах) процессов позволяют сущностно описывать рассматриваемый процесс и влиять на него.
        Промежуточное резюме
        В данной главе были представлены основания новой методологии. Эти базовые позиции позволяют структурировать несодержательные константы новой методологии.
        Во-первых, новая методология должна основываться на противоречии, благодаря чему она, с одной стороны, является процессуальной, а с другой, не несет в себе изначального «генетического дефекта» закономерности, пусть даже самой «хорошей» и «бездефектной». Строго говоря, бездефектных закономерностей при таком языке, а также при содержательном подходе быть не может, а поскольку закономерность - это всегда «над-вещественная» постройка, достоверность оказывается недостижимой.
        Во-вторых, существует необходимость в новом языке, который должен быть процессуальным и нефактуальным, то есть язык должен отражать процесс, а не состояние. Причем таким образом, чтобы ненароком не заключить этот процесс в рамки «от - до», иначе этот процесс окажется лишь «большим» состоянием вследствие ограниченности.
        В-третьих, мы надеемся на то, что такой - новый - язык откроет мышлению человека новую «логику» (если под «логикой» понимать способ человеческого мышления), основным свойством которой будет функционирование в сфере процессов, а не состояний; ее можно было бы еще назвать «несодержательной логикой». Учитывая то, что «логика» уже есть, мы должны подыскать этому механизму, если мы его встретим, другое имя, а полагая ее в сфере возможности, которая «первична» всякому содержанию, мы имеем полное право назвать ее - искомую логику несодержательного мышления - «примологикой».
        В-четвертых, представление о возможности как некой «пред-вещи», создающей континуум для существования вещи как таковой, позволяет избежать контекстуальных противоречий, порождаемых собственно миром вещей, отношениями между вещами, отношением между познающим и предметом познания и т.д., но только в том случае, если мы не будем отходить от однозначно взятых определений этого понятия.
        И, наконец, в-пятых, мы заручаемся очередным долгожданным процессуальным противоречием: гомогенная полипотентная возможность, с одной стороны, а с другой - поражающая многообразием индивидуальность окружающего нас мира. Это противоречие при условии гармонии, безусловно царящей в мире, делает естественными наши поиски тех универсальных «единиц» (причем процессуальных и нефактуальных), которые смогут объять открыто-системным взглядом поле науки, став при этом настоящей методологической ее основой.
        Данные положения позволяют перейти к принципам, которые являются кровью и плотью новой методологии.
        Глава вторая. Теория принципа
        Определение принципа
        Возможность (со свойствами гомогенности и полипотентности), которая в соответствии с требованиями, предъявляемыми к ней новым языком, процессуальна и нефактуальна, в терминах нашего обычного, «старого» языка для отражения сути понятия должна была бы получить название «возможность-тенденция». Если попытаться разъяснить это понятие максимально просто, то это будет звучать примерно так: чтобы «что-то» начало существовать, должна быть реализована некая тенденция, заключенная в возможности. Итак, когда мы говорим «возможность», мы, в соответствии с критериями нового языка, имеем в виду процессуальную и не-фактуальную «возможность-тенденцию».
        Возможность можно было бы представить себе в качестве некой невещественной, реально существующей субстанции. Под веществом понимается все, из чего состоят вещи; все, с чем мы имеем дело в практике нашей повседневной жизни, - это или материя, или идея, их мы и объединяем словом «вещество». Возможность же невещественна.
        Теперь можно представить, что воображаемая нами возможность (как субстанция) словно сталкивается с веществом и реализует таким образом свою тенденцию. В результате вещи начинают существовать в этом мире, то есть фактически создается новая реальность овеществленной возможности. Здесь возникает ощущение пренебрежения к понятиям времени, первичности и вторичности, поскольку нашему, устроенному по законам логики мышлению непонятно, как может вещь «столкнуться» с возможностью себя. Но в таком «повороте дела» нет ничего странного, если мы отказываемся от временных и пространственных ограничений, а это и делает новый язык.
        Отвлекаясь, чтобы показать всю дальнейшую перспективу, можно сказать, что начавший таким образом свое существование мир вещей далее создает внутри себя неограниченное число отношений между вещами, которые в свою очередь породят то, что мы привыкли называть закономерностями; вних «на смену» возможности придет вероятность. Но вернемся к предыдущему предложению, поскольку наша задача состоит сейчас в том, чтобы увидеть принципы.
        Принципы - первоначало, или структура, способ существования мира возможности вещей. В предложенной нами воображаемой ситуации принципы показывают себя при «столкновении» возможности с веществом. В результате безликое вещество получает структуру и вместе с ней возможность существования. Конечно, когда мы говорим о реальности принципа, мы имеем в виду реальность возможности, но если произошло уже взаимодействие возможности с веществом, нечто изменилось и в самой возможности, она сама структурировалась «под вещество», здесь-то полиморфная возможность открывается нам целым перечнем принципов. Принципы, подобно координатам, осям, в момент описанного столкновения возможности и вещества пронизывают вещество, и оно оседает на них, как моллюски на специальных канатных домах, построенных для них человеком, только в данном случае роль человека исполняет сама возможность.
        Все имело перед появлением себя возможность себя, но то, что появится, не будет собственно непосредственной реализацией всей неограниченной совокупной возможности. Возможность некоторым образом, можно сказать, адаптируется к тому, что появляется, и поэтому возможность является нам как адаптированная к веществу гомогенная полипотентность. Эта адаптированность, как мы здесь говорим, суть способ явления возможности, а способ явления возможности - это принципы. Таким образом, принцип выполняет роль своего рода матрицы для вещества, он способ существования Сущего, вещей в нем. Принцип разрешает сложные отношения возможности и вероятности, и в результате Сущее представляется нам гармоничной системой, а не хаосом.
        Овеществление и опредмечивание принципа
        Теперь несколько слов о «технологии» явления принципа.
        Итак, принцип является при взаимоконтакте возможности с веществом, тем самым он овеществляется. Причем один и тот же принцип овеществляется по-разному в разных вещах, вместе с тем, видимо, не претерпевая никаких изменений в себе самом. Именно поэтому можно говорить об аналогиях (метод процесса) - о том, как один и тот же принцип являет себя в различных сферах - то ли в психической сфере человека, то ли в химической реакции. После того как мы «вешаем знак» на овеществленный принцип, качество этого принципа значительно изменяется, он теряет многие свои свойства и характеристики, он перестает быть принципом - не-фактуальным процессом, которым был прежде; то, что было принципом, становится состоянием, и с этой минуты можно забыть о теории принципа.
        Рис.14. Принцип и вещь
        Поэтому в новом языке мы не будем использовать понятия из сферы опредмеченных принципов, где под опредмеченным принципом понимается возникновение знака, так или иначе увязанного с каким-то означающим. Вместе с тем каждый принцип в новом языке имеет свое название, подчас в большой степени метафоричное. Поэтому понять, что такое принцип, из одного только его имени невозможно, поскольку суть отдельного принципа отражается в огромном количестве оттенков, каждый из которых должен быть понят, чтобы можно было говорить о верном понимании того или иного принципа. Кроме того, неовеществленный и неопредмеченный принцип сочетает свойства процессуальности и нефактуальности. Мы оговариваем здесь, что, называя нечто в теоретических рассуждениях принципом, мы называем принцип в момент до и во время овеществления, но никак не опредмечивания.
        Приведем метафору процесса от момента явления принципа (включая сам момент явления, то есть не просто явления принципа, а еще и явления принципа для нас). Принцип в нашей метафоре - это деревянная палочка. Эта палочка помещается в солевой раствор - «вещество», и тот оседает на ней, создавая причудливую форму (идет процесс овеществления принципа). Вынув нашу палочку из раствора, мы, силясь, угадываем ее первоначальную форму, но угадывать будет только тот, кто знаком с теорией принципа, поскольку только он и знает, что следует искать. Иные же начнут описывать то, что видят (и это называется процессом опредмечивания принципа), они все дальше и дальше будут удалятся от тела принципа и скоро утонут в эмпирии, последовательно перебирая, называя и классифицируя сияющие кристаллы - их красота привлекательна, но обманчива.
        Для того чтобы несколько конкретизировать представленное в метафоричной форме, введем понятие контекста, который является по сути каким-то одним отдельно взятым спектром из окружающей нас и воспринимаемой нами действительности. Итак, как мы помним, принцип распространен на все (проявляет себя во всем), следовательно, он фактически одинаково проявляется как в психике человека, так и в сферах физики, искусства, природы вообще и т.п. Часто мы замечаем это, говоря, что все движется по неким «общим законам», а чем-то пользуемся как чрезвычайной, и поэтому скрытой от активного сознавания очевидностью. Увидеть же эту «одинаковость» проявления далеко не так просто, поскольку контекст или, другими словами, - вещи, составляющие контекст, своеобычно оседают на матрицу принципа и тем самым овеществляют его неким особенным образом.
        Отличие «опредмечивания» от «овеществления» в том, что в первом случае речь идет о формулировке, о знаковом представлении принципа в сознании (понятийно в большинстве случаев). Процесс «овеществления» - есть не что иное, как собственно явление принципа «в вещах», это обычное его состояние, но все-таки, когда мы рассуждаем о принципах, мы будем конкретизировать: то ли речь идет о бытии (овеществленный принцип), то ли о психософическом представлении (просто принцип), то ли об оперировании принципом при кооперировании (внутри - или меж-) контекстуальных сфер (опредмечивание принципа).
        Рис.15. Овеществление и опредмечивание принципа
        В каждом конкретном контексте мы имеем дело с каким-то специфическим овеществлением принципа; когда мы производим некое взаимоувязывание овеществленного принципа с понятийной сферой, мы его опредмечиваем. В конечном итоге уловить принцип становится практически невозможно. Но иначе человек не способен познавать и функционировать, именно поэтому мы в повседневной жизни всякий раз используем разные названия для определения одного и того же принципа (так, например, нам намного проще говорить о бытии атома, существовании идеи и о жизни человека - хотя, несмотря на лингвистическое разнообразие, речь идет об одном и том же принципе центра в отношении, третьем, целостности и т.п.). Поэтому, когда мы будем говорить собственно о принципе, осуществляя научный поиск, несмотря на контексты, мы будем называть его одним и тем же, определенным нами однажды именем, этим достоянием нового языка.
        Итак, мы рассмотрели основные моменты, которые увязывают специфические реалии принципа с особенностями нашего - человеческого - мировоззрения (явление, овеществление, опредмечивание). Теперь следует разъяснить, каким образом принципы взаимодействуют друг с другом; конечно, речь можно вести лишь о взаимодействии овеществленных принципов. Именно контекст, о котором мы уже говорили чуть выше, станет основой для понимания того, почему результаты взаимодействия принципов нельзя понимать как реальность собственно принципа, ведь сами по себе принципы представляют собой совершенное единство («структуру возможности»), и нельзя говорить о неком их собственно взаимодействии. Речь, конечно же, в этом случае идет о взаимодействии овеществленных принципов, а тут совершенно очевидна зависимость от контекста.
        Понятно, что если один овеществленный принцип взаимодействует с другим овеществленным принципом, то на свет порождается ассоциативно-вещественная структура, а не собственно синтез принципов. Эту структуру мы и называем «правилами», которые применимы лишь в специфическом контексте, то есть только в какой-то определенной сфере бытия или опыта, в той, в которой они и появились на свет. И любые дополнительные экстраполяции здесь недопустимы.
        Методические указания
        Теперь необходимо привести нормы пользования принципом, поскольку совершенно понятно, что, не определись мы с «уздой» для принципа, мы рискуем заняться шарлатанством. С другой стороны, этими нормами мы застраховываем сам принцип от интеллектуальных спекуляций.
        Во-первых, принцип - не аксиома. Принцип - не есть аксиома по той причине, что он не является «принятым положением» или предметно «очевидным фактом», что совершенно необходимо, чтобы назвать или посчитать его аксиомой. О нем также нельзя сказать, что он совершенно «обусловлен практически-познавательной деятельностью человека», поскольку принцип - это первооснова, а не основоположение.
        Мы делаем это чисто терминологическое уточнение, чтобы не вносить путаницу: «первооснова» наиболее верное название, поскольку принцип никто никуда не клал, о нем нельзя сказать, что его «положили» в основу, нет. Иными словами, если мы говорим «первооснова», мы тем самым полагаем, что определяемое действительно являлось основой для «первого», то есть оно собственно первично. Если же мы говорим «первоположение» или «основоположение», то мы тем самым предполагаем, что еще до этого «чего-то», определяемого нами, был еще кто-то, кто, собственно, и «положил» определяемое в качестве основы для «первого». А второй вариант кажется нам ничем не обоснованным предположением, так что терминологически верно говорить, что принцип - это первооснова.
        Во-вторых, принцип аксиоматичен. Принцип первичен, он распространен на все, чему является первоосновой. Магия традиционной ссылки на какой-либо «принцип» в житейской практике и в философии говорит о его априорном интуитивном принятии познающим, которое может быть как осознаваемым, так и неосознанным. Разве это не аргумент в пользу его «аксиоматичности»? Так что доказать принцип невозможно, его можно видеть, его характеристики также можно лишь вывести, но не доказать.
        В-третьих, принцип не может быть опредмечен, не утеряв при этом своих свойств, как-то: повсеместной распространенности, доказательной значимости, открыто-системности и т.д., не перестав быть собственно принципом. А иного и предположить нельзя, поскольку, опредмечивая, мы переходим из сферы нового языка в сферу старого, мы создаем «плюс-ткань» и отрываемся от реальности. Опредмеченный принцип - это уже не принцип ни по форме, ни по сути. Опредмеченный принцип - это уже состояние, а не процесс, каким является собственно принцип, он, подобно акуле, - умирает, остановившись.
        В-четвертых, принцип не может являться непосредственным доказательством в предметной и вещественной сфере. Системы старого и нового языка по большому счету не конгруэнтны друг другу, имеют разные «системы координат», разную метрику, и поэтому было бы верхом безумия пытаться наводить порядок в одной из них силами другой. Если использовать аллегорию, это примерно то же самое, как если бы аппаратура на 220 V оказалась в розетке на 360 V.
        Наконец, в-пятых, при использовании принципа необходимо учитывать феномен семантической слабости языка. Мы уже несколько раз отсылали читателя к вопросу о семантической слабости языка, и теперь пришла пора кратко осветить его. Именно он объясняет, почему мы испытываем столько сложностей при необходимости изложения материала, связанного с принципом, возможностью и проч. Но мы полагаем, что такой феномен весьма естественен и его легко можно пояснить, обратясь к гносеологическому местоположению языка.
        Язык начинает свой отсчет от мира вещей, но мы же, рассуждая о возможности и принципе, находимся куда «глубже», тут еще нет вещей, а коли так, то и язык не способен выполнить свою семантическую функцию. Мир вещей и, соответственно, мир закономерностей - это структуры «над-стоящие» относительно возможности и принципа. Когда мы начинаем говорить о принципе, мы естественным образом испытываем определенную сложность, потому что язык просто не предназначен для объяснения таких категорий, его функции совершенно иные.
        Иначе и быть не могло, кроме того, возникающие сложности обусловлены еще и тем, что язык - это то, что теснейшим образом связано с реальностями материального и идеального мира, а принцип представляет собой совершенно иную реальность, так что «семантическая слабость языка» здесь представляется нам весьма естественной. Но ведь язык проявляет свою семантическую слабость и тогда, когда пытается говорить о вещах и закономерностях. Сейчас мы представим эту проблему, чтобы показать, что авторитет языка, жестко привязанного к «объективной» реальности, упал еще до того, как его репутацию подмочила теория возможности.
        Феномен семантической слабости языка указывался многими исследователями. Так, например, он проявляет себя в восточной философской традиции: «Нирвана не описываема, потому что никакие представления ограниченного разума не могут быть приложимы к Тому, что выходит за границы ограниченного разума. Если бы два Мудреца, которые реализовали нирвану, случилось бы, встретились, пребывая в оболочке тела, между ними было бы интуитивное и взаимное понимание того, что есть нирвана; но их человеческая речь была бы совершенно неадекватной для ее описания, даже если бы один из них описывал нирвану другому, еще в значительно меньшей степени это возможно описать тому, кто не реализовал ее».[135 - Тибетская йога и тайные доктрины. - К., 1993. С. 43.] Неспособность языка назвать то, что не относится к миру вещей (процессуально по своей сути), позволяет использовать лишь «отрицательные» определения. Единственно возможными определениями, с помощью которых сам Будда определял нирвану, были «негативные определения»; так, он говорил, что нирвана - это «не становленное, не рожденное, не производимое, не имеющее формы» и
т.д. Так что понять, что же такое нирвана, даже из слов божества представляется весьма непростым делом, Будда фактически отсылает к психологическому опыту, но не более того.
        Причины, определившие возможность появления феномена языковой семантической слабости, своеобразно и интересно описаны у М. Фуко в его работе «Слова и вещи»: «Наконец и прежде всего, внутренний анализ языка противостоит той первичности закона „быть“, которая приписывалась ему в классическом мышлении. Глагол этот царил в языке, поскольку он был некой первоначальной связью между словами и поскольку он обладал важной способностью утверждения; он отмечал начало языка, выражал его специфику, прочно связывал его с формами мысли. Напротив, самостоятельный анализ грамматических структур в практике с XIX века вычленяет язык, рассматривает его как автономное формирование, разрывая его связи с суждениями, атрибутивностью и утверждением. Тем самым оказывается разорванным онтологический переход между „говорить“ и „думать“, обеспечиваемый глаголом „быть“, и язык тут же обретает самостоятельное бытие, а в этом бытии содержатся управляющие им законы».[136 - Фуко М. «Слова и вещи». - СПб.: «А-cad», 1994. С.319 -320.]
        С чем мы сталкиваемся? После того как «язык» стал предметом, он утерял возможность быть тем, что мы «думаем», то есть лишился смыслообразующего, как, впрочем, и многих других свойств. Таким образом, мы семантически можем «думать» то, чего сказать никак не можем, а также способны понять то, что не можем удовлетворительно объяснить. Отсюда родился известный афоризм, согласно которому «мысли всегда красивее слов». Согласно этому же положению, ни одно определение никогда не сможет передать сути определяемого. По этой же причине человек, использующий в повседневной жизни два и более языка, не сможет вразумительно ответить на вопрос, на каком же все-таки языке он думает. Итак, феномен семантической слабости многообразен, поэтому и изложение собственно принципов мы попытаемся сделать не столько конкретным, сколько дающим «ощущение» предмета.
        Метод принципа
        Завершая изложение основных положений теории принципа, мы должны рассказать о том, как же «находить» принципы, каков метод их определения. Впрочем, этот метод уже был нами представлен как «метод принципа». Формулируя этот метод, мы основываемся на следующих положениях.
        Первое и самое важное положение теории принципа состоит в том, что принцип распространен на все и проявляет себя везде, следовательно, для того чтобы увидеть «новый» принцип, необходимо обратиться к двум сопоставимым по структуре организации, но контекстуально совершенно отличным друг от друга системам и усмотреть в них синонимичные процессы. Это проявит себя «синхронной вибрацией» данных процессов в обеих системах. Причем важна не внешняя схожесть, а аналогичность динамики этих процессов. После того как исследователю удастся уяснить себе принцип, организующий, в числе прочих, обе данные системы, он должен вычленить суть своей находки и проверить действенность этого принципа на любой другой модели или системе.
        Если принцип по результатам такого апробирования окажется действительно всеобщим, то дело уже только за названием. Главные требования к обозначению принципа заключаются в следующем: во-первых, оно должно быть максимально не предметным, во-вторых, название должно быть заведомо конгруэнтным для любой системы и контекста, и в-третьих, оно не должно перекрывать названий уже определенных к этому времени принципов. Такая опасность всегда существует, поскольку принцип действительно един и всякое членение его искусственно и оправдывается лишь требованием технологичности, предъявляемым к методологической системе. Поскольку же единство целостного Принципа существует как базовое допущение, неизбежно происходит терминологическое взаимоперекрывание одного принципа другим, а это обязательно помешает дальнейшему научному поиску. Таким образом, название принципа должно быть процессуально, нефактуально и обеспечивать технологичность методологии, оперирующей этими принципами.
        По большому счету все то, что мы называем отдельно взятыми принципами - центра, отношения, целостности, третьего и проч., - это один большой, разделенный нами Принцип. Остается только поражаться тем подчас фантастическим взаимосвязям и взаимопереплетениям, которые образуют принципы между собой. Принцип, взятый в одиночку, подобен мальку, выброшенному на берег волной, совокупность же принципов подобна завораживающей игре синих китов - гигантов океана. Представление о целостном Принципе весьма правдоподобно, хотя больше имеет, что называется, академический интерес. Чтобы разрешить эту заминку, психософия использует понятие «взаимовозможности принципов», что, впрочем, вряд ли является серьезным искажением. Более того, разъяснение отдельно взятого принципа невозможно, принципы «играют», по крайней мере, хотя бы в паре, лишь в совокупности они могут быть основой технологии методологического исследования. Поэтому в следующих разделах, излагая содержание принципов, мы будем говорить сразу о двух, а то и трех, иначе любое повествование бессмысленно.
        Глава третья. Принципы
        Принципы центра и отношения
        Вот мы говорим: «отношения порождают мир закономерностей, видимый, познаваемый нами мир» и т.д., но ведь «отношения» - это структура, основа нашего мира - это принцип (это не материальная и не идеальная реальность). Мы говорим: «вещи», но разве есть отдельно взятая вещь вне отношений? Нет, о ней с большей вероятностью можно говорить как о результате отношений, значит, «вещь» - это нечто рожденное в отношении. Но что было от вещи до отношений? Ничего? Что-то должно было быть, раз пред нашим взором что-то есть, да еще это «что-то» выделяется своей индивидуальностью. Что это? Некий центр, вошедший в отношение и ставший в этом отношении вещью, он - этот центр - определяет индивидуальность будущих отношений и, соответственно, индивидуальность себя в качестве вещи. Не будь индивидуального (отличного от других) центра, мы бы ничего не увидели, поскольку все было бы одинаковым. Итак, центр - это также принцип.
        О том, что мы называем «центром», пытались говорить многие, но удача, видимо, была не на их стороне. Чтобы говорить о центре (как его ни назови - «монадой», «субстанцией» и проч.), надо четко уяснить, что это самое настоящее «ничто». Казалось бы, нелепость, но наше знание возможности подсказывает, что «ничто» - это уже много. Представьте себе, что все центры одинаковы… Если бы дело обстояло действительно так, то мы бы с вами ничего не увидели, поскольку отношения между одинаковыми центрами были бы тоже одинаковыми, а значит, все было бы совершенно одинаковым. Следовательно, центры, вошедшие в отношения, будучи по определению ничем, все же отличны друг от друга.
        Что же тогда, исходя из всех этих знаний и представлений, центр?
        Центр - это то, что определяет индивидуальность отношений.
        Все имеет центр. Однако это положение следует понимать не в том смысле, как, например, «центр окружности», «центр тяжести», «Центральный Комитет» или «районный центр». Понимать центр как принцип следует в методологической плоскости: центр - это возможность вещи, возможность, реализованная посредством отношений данного центра с другими центрами, отношений, которые также есть возможность. Если бы нам и понадобилась некоторая аналогия, чтобы пояснить смысл и значение центра как принципа, то следовало бы подумать о той точке, том «центре» внутри каждого из нас, который является действительным оплотом нашего существования. Это некая почти метафизическая «последняя инстанция», являющаяся на самом деле первой, она организует наше бытие, она отличает нас от других, она подлинно «наша», она остается неизменной, при том что сами мы перманентно меняемся. Вот именно в таком качестве и следует думать о центре вещи, когда центр понимается как принцип.
        Вместе с тем нет центра без отношений. Все, что мы видим, слышим, чувствуем, познаем, доступно нам лишь благодаря системе отношений. Если вещь взять (логический опыт) и поместить ее туда, где никакие отношения с ней не будут возможны, то с полной уверенностью следует говорить, что ее там нет, если же вы скажете, что она там есть, потому как вы ее туда поместили, то этим вы лишь нарушите требование, а следовательно, и чистоту нашего опыта, поскольку тем самым войдете с ней в отношение. Но, с другой стороны, как это ни парадоксально, она - эта вещь - есть. Точнее, не она собственно, а то, что ею будет, есть же индивидуальная возможность данной конкретной вещи. Именно эта индивидуальность, а не какая-то другая возможность именно этой вещи присутствует в нашем логическом опыте, так как если мы изымем ее на свет божий из того места «без отношений», куда мы ее поместили, то в совокупности отношений, которых она была лишена, она вновь будет именно той, какой и была до описанной логической операции по удалению отношений.
        Отношения - это все вокруг нас, поскольку все существует во взаимоотношении, о чем свидетельствует еще гештальтистская формула «фигура - фон». Отношения - это путь, которым мы можем непосредственно сообщаться с реальностью принципа, с не материальной и не идеальной реальностью. Для существования отношений нет необходимости в полях или волнах, нет необходимости и в насильственном думании о них; если есть две вещи, точнее, два центра, есть отношение.
        По сути все, с чем нам приходится иметь дело, - это отношения, ведь, как мы помним, центр - это ничто (мы не можем его увидеть, поскольку сам процесс нашего с ним взаимодействия уже отношение, а не собственно центр), все же видимое постоянно рождается во взаимодействии. Сам процесс «видения» - это огромная совокупность отношений, и так во всем. Отношения процессуальны, они постоянно меняются, появляются и вместе с ними проявляются новые и новые центры, и поэтому мы без всякий натяжек говорим о процессуальности центров.
        Чем больше отношений, тем больше становится мир. Учитывая невещественность отношений, правильнее говорить, что в мире всегда существуют все возможные отношения, другое дело, что они не всегда овеществлены, но они есть - это огромный каркас бесчисленных связей, которые создают Сущее. Каждый из нас - это система неограниченного числа отношений. Однако овеществлены лишь считанные единицы, но чем больше отношений создают нас, тем богаче и ярче наша жизнь.
        Отдельный вопрос - «результат отношений». Это очень важное понятие, хотя оно и не относится непосредственно к принципу отношения и вместе с тем неотделимо от принципа третьего (см. ниже). Что же такое вещь? Это закономерный вопрос, встающий при рассмотрении принципов центра и отношения. Во-первых, вещь - это то, что появляется в процессе овеществления принципов центра и отношений, а не собственно эти принципы, хотя именно таким образом последние нам и явлены. Во-вторых, вещь (как овеществленный принцип) фактически является результатом отношения центров.
        Весьма образно можно было бы сказать: произошло отношение центров, и нечто «осело» на центрах - точно так же, как если вы ступаете в лужу, на вашей обуви оседает грязь. Понятие результата отношений важно еще и потому, что отношения сами по себе рождают огромное количество новых центров, они также, в свою очередь, входят во взаимоотношения, и таким образом нарождаются новые центры. Это - процессы, и их неограниченно много; впрочем, в жизни эта динамичность нам далеко не так очевидна, как в рассуждениях. Понятие же результата отношений - как состояния (а не процесса) - фиксирует разболтавшиеся логические сетки нашего мышления, и многое становится более «понятным».
        Рис.16. Принципы центра и отношения
        В психологии наибольший вклад по предвосхищению принципа центра сделали Ф. Пёрлз и Я.Л. Морено, причем последний увидел центр в системе отношений, то есть центр, порожденный отношением (принцип третьего, см. ниже). В философии замечательный анализ «центру» дал Н.О. Лосский в работе «Типы мировоззрений». Самая же красивая генеалогическая ветвь этих принципов - мифологическая геометрия: точка и прямая.
        Принципы третьего и целостности
        Принцип третьего, может быть, один из самых сложных для понимания. Мы уже говорили об открытиях, касающихся понятия «Между», которые М. Бубер изложил в своей ранней работе «Я и Ты», мы упоминали, что Я.Л. Морено видел некий общий «центр» вне «Я». Но центр не может быть ничьим; если он нами определяется, значит, он чей-то или зарождается в отношении. Попробуем начать с простых и наивных примеров (они не отражают в прямом смысле овеществление принципа третьего, они скорее его метафора).
        Мужчина и женщина рождают третье - младенца. Ученый и опыт рождают третье - мысль. Суждение и эмоция рождают третье - чувство. Два говорящих человека рождают третье - язык. Два государства рождают третье - войну или мир. Музыка и человек рождают третье - танец. Два центра рождают отношение. А меж двух людей иногда рождается нечто третье, что-то, что не может быть описано в словах, но оба знают, что «оно» есть, причем оно живое, подвижное, толкающее, словно бы живущее своей собственной жизнью. И даже когда наши двое далеки друг от друга - это «нечто» с каждым из них, «у самого сердца», как верный и желанный спутник.
        Причем в каждом из этих примеров входящие во взаимодействие элементы остались теми же, какими и были, но появилось нечто новое - третье - независимое, свободное от них по своей сути, но несущее в себе свойства того и другого. Это поистине фантастическое действо! Магия мира заключена в принципе третьего, это творческое бытие возможности. Достаточно того, чтобы два «ничего» вошли во взаимоотношение, чтобы появилось «нечто». Так проявляет себя безграничность возможности, несмотря на притеснение вероятности.
        Вероятность формирования полноценных межличностных отношений для шизофреника меньше обычного, но, не способный на отношения с внешним, какой сложный и зачастую красивый внутренний мир он создает. Возможность постоянно ищет пути своей реализации и находит их через принцип третьего. А нужно немногое - два центра рождают третий центр, и если собственно явленное отношение между центрами существует лишь в их взаимодействии, то рожденный третьим центр - существует уже независимо, сам по себе.
        Рис.17. Принцип третьего
        Именно принцип третьего заставляет нас в большинстве случаев использовать слово «неограниченный». Можно было по старинке говорить - бесконечный, но нет - бесконечный - это состояние, это «столько-то», а вот неограниченный - это всегда больше. Что бы ни появилось на свет, оно порождает неограниченное число новых отношений с тем, что уже существует и будет существовать как результат уже его отношений с тем, что существует, и так неограниченно много и неограниченно долго.
        В идее о «расширяющейся Вселенной» заложен величайший философский смысл. Мысль о том, что все уже было, точнее, что все есть (и все, что было, и все, что будет), повторяющаяся от Экклезиаста до наших дней, не вызывает сомнений, но через представление о возможности. Вещество - это лишь способ потенцирования возможности и, вероятно, далеко не самый удачный (из-за вероятности). Но с лихвой этот недостаток, эта непластичность вещественности разрешается самой возможностью, явлением нам принципа третьего. Само по себе третье всякий раз, подобно насосу или гигантскому экскаватору, вытаскивает на свет божий новую и новую возможность.
        Теперь немного конкретики. Третье как принцип не следует путать с результатами отношений. Результаты отношений - это то, как мы говорили, что словно оседает на центре вещи, создавая ее вещественный облик (в отношении с чем бы то ни было), фактически так производится вещь, удобоваримая для способа существования того, кто ее познает, кто находится с ней в отношении. Таким образом, познающий как бы «создает» своим отношением для себя то, что он познает, подобно тому как орган зрения человека переводит квант света посредством химической реакции в электрический импульс, «создавая» таким образом весь видимый им мир таким, каким он его поэтому и видит. Третье же - это совершенно новая вещь, имеющая свой собственный центр и, конечно, «похожая» на то, что произвело ее на свет, но не зависимая от него.
        Принцип целостности, открывающийся нам через понимание принципа третьего, обладает чрезвычайной процессуальностью.
        Все изложенное выше в этом пункте - это только первая половина, если так можно выразиться, явленного нам принципа целостности. Резюмируем ее: целостность повсюду, она становится целостностью сразу и еще до этого. «Сразу» - по овеществлении принципа, «еще до того» - будучи еще просто возможностью. Принцип третьего - большое подспорье в понимании этого аспекта принципа целостности. Он, точнее, само третье словно бы создает систему, словно бы делает целостность естественной. Да и сама по себе неограниченность - это неограниченность, а ведь это подлинная целостность, когда нет ограничений.
        Очень важен вывод из этого положения о том, что все «деление», «разделение» в мире - это действующий миф, вызванный отождествлением. Причем этим поражен не только человек, страдающий бредом ревности, но и реактив в пробирке. Когда мы разделены с тем, с чем себя отождествляем, мы источаем агрессию. Муж, ревнующий жену, отождествляя ее с собой, полагая ее своей собственностью, готов умертвить псевдолюбовника. Богач (согласно пословице) не спит ночами, опасаясь потерять «свое» богатство; не отождествляй он себе с деньгами, все бы изменилось. Вода, разделенная на Н - и ОН+, становится агрессивным химическим веществом, тогда как цельная ее молекула - совершенно нейтральна, поскольку даже атом «отождествляет» себя со своими электронами, перестраивает орбиты своих электронов под стать отношениям с другим атомом и т.д.
        Рис.18. Нарушение целостности
        Этот феномен возрастания активности, которую, психологизируя, мы именуем «агрессией», носит название «нарушенной целостности». Причем именно «нарушенной», а не разрушенной. Целостность нельзя уничтожить - это принцип, но ее можно нарушить, что обязательно вызовет «напряжение» в системе, «силы» перераспределятся, овеществленные отношения «натянутся», система будет адаптироваться к новой ситуации, перестраивая внутри себя связи и изменяя внешнее.
        Любая борьба - это либо стремление обогатиться тем, с чем можно отождествлять себя (карьера и научное звание, колонизация и деньги), либо попытка спасти, «не отпустить» то, с чем отождествляет себя сражающийся. Но и то и другое иллюзорно, о чем и свидетельствует принцип целостности, который обогащает все тяготеющее к его принятию. Он имеет место всегда - принимаем мы его или нет; другое дело, что, приняв его, расставшись с мелким по сути багажом «своего» - отождествленного, - мы обретаем все. Феномен отождествления - это пример опредмечивания принципа целостности, а опредмечивание - непозволительная и грубая ошибка.
        Отдельно отметим, что не-отграниченность, которая определяется принципом целостности, в кооперации с возможностью порождает замечательный феномен «пред-уготованности». Предуготованность позволяет заручиться процессуальностью каждому из нас, а это чрезвычайно важный психотерапевтический фактор, по сути это антистрессор и организатор бытия в одном лице.
        Что же представляет собой «вторая половина» принципа целостности? Важность ее несомненна, она говорит о невещественной суверенности целого, целостность не преходяща, ее нельзя произвольно создать или охранить. Покажем это на понятном примере: вы сейчас точно такой же, как год назад (в организменном смысле)? В общем и целом вы, скорее всего, согласитесь с этим утверждением, но мы уже говорили, что за год в нас не остается практически ничего от того, что было годом раньше. Все молекулярные, клеточные и прочие ингредиенты вашего организма успели полностью замениться за это время, и хотя вы - это действительно вы и причем «точно такой же», как год назад, но то, из чего вы состоите, уже полностью заменено. На этом примере можно наглядно проследить «невещественную суверенность целостности», то есть целостность не определяется веществом, она независима от вещества; вы - это вы, но совсем иной по веществу, нежели год назад.
        Психологически принцип целостности впервые более-менее отчетливо зазвучал у К.Г. Юнга - тут и коллективное бессознательное, и отношение к отдельно взятому человеку как огромному бесконечному миру, и философское осмысление нравственных категорий как целостности без разграничений внутри себя, без борьбы противоположностей. Нельзя не отметить здесь и автора первого целостного представления в психологии - 3. Фрейда с его сексуальностью, пронизывающей все, сквозящей отовсюду.
        Принципы процесса и развития
        В философии уделяли и уделяют огромное внимание понятиям: движения (Демокрит, Декарт, Гюйгенс, Эйлер и др.), силы (Лейбниц, Кант, Гегель, Эд. Гартман, Вл. Соловьев и др.), энергии (Мах, Оствальд и др.). В чем притягательность такого рода понятий для философа? Им можно дать такую трактовку, при которой используемое слово как бы теряет свой смысл (его при желании можно заменить на какое-то другое, например движение на энергию), а это дает возможность пуститься в потоки мысли, не обремененной тяготами нашего языка. С другой стороны, эти понятия дают ощущения жизни («движение - это жизнь», «человек - это поток энергий» и т.д.). И, кроме всего прочего, они фактически обосновывают пространство и время, без которого философы и представители точных наук (по крайней мере, до А. Эйнштейна) себя не мыслили.
        Что ж, нам нет смысла обосновывать пространство и время, поскольку ни одна из наших категорий (принципов) в них не нуждается. Мы уже дали «ощущение жизни» в принципах центра и отношения, третьего и целостности, мы преодолели препоны языка. Что же получается, нам эти категории - движения, сил, энергий - не нужны?..
        Более того, только когда мы откажемся от понятий движения, силы и энергии, мы сможем понять, что такое принцип процесса, а уже после этого при желании вы можете дополнить знание принципа процесса любой терминологией (но и тогда старайтесь не опредмечивать сам принцип). Кто же все еще уверен в незыблемости приведенных классических понятий и мыслит в категориях движения, силы, энергий и проч., попытайтесь ответить на несколько элементарных вопросов. То, что день сменяется ночью (причины этого), - это движение, сила или энергия? А если собьется эта смена, поломка будет в движении, силе или энергии? А то, что вещество под действием температур меняет свою консистенцию, - это движение, сила или энергия? С чего все начинается и чем заканчивается - движением, силой или энергией? Что такое жизнь - движение, сила или энергия? Что такое человек - движение, сила или энергия? Если вам удалось ответить - поищите ошибку.
        В мире нет состояний. Состояние - это время до и после настоящего, это память на прошлое и на будущее, это то, что делает с процессом познающий, чтобы сделать его удобоваримым для своих систем. Не приписывайте миру своих свойств, он есть только сейчас. Каждый отдельный момент он шагает из совокупной возможности в единственно возможную вероятность, которая тут же станет той же самой совокупной возможностью. Однако это вовсе не шаги из прошлого в будущее. Мир в отличие от нас избавлен от бесконечного труда выбора.
        Мир естественен? Что такое спонтанность - это случайность? Отнюдь. Мир не выбирает, и поэтому он естественен, «все идет своим чередом». Задумайтесь: если бы мир постоянно «выбирал» себя в следующее мгновение, как мы выбираем себе пальто, что бы получилось? Интересно, если мы выбираем в магазине пальто, мы ориентируемся на моду, удобство, вкус, совет и т.п., а если мир «выбирает», то на что он может ориентироваться? А если он ориентируется исключительно на самого себя, какое отношение к принятому решению имеет понятие «выбора»?
        Что такое «фатализм»? Что такое «рок»? Что такое «изначальная предопределенность»? Это мы с вами придумали. Оценили, описали состоявшееся событие и убоялись будущего. Одному Богу известно, какое отношение это имеет к миру. У этих терминов нет состоятельных определений.
        Впрочем, сомнения многих в этом вопросе понятны. Учитывая наши с вами способности (имеется в виду человек), имеющиеся у нас средства познания, пространственно-временную метрику нашего познания, было бы нелепо думать, что мы видим и можем познать, не сходя с этого места, Землю, околоземные орбиты, все, что есть. Однозначно мы видим и познаем лишь крошечную часть мира. То, что нам представляется бесперспективным роком при рассмотрении мира, - лишь наша интерпретация. Во Вселенной колоссальное, неограниченное количество взаимодействий, а мы - лишь один маленький процесс. Конечно, если мы вдруг решим, что все, что нам известно, - это все, что есть, далее четко уясним, что из совокупной возможности реализуется лишь одна «необходимая» вероятность, то жизнь покажется бездарным и беспомощным прозябанием во Вселенной…
        Но представьте себе огромный телефонный кабель, в нем пролегает, соответственно, огромное множество проводков, один из них - это наш с вами телефонный провод (доступный нам мир). Мы увидим, если окажемся внутри этого провода, только себя, и поймем (еще в лучшем случае), что на нас что-то (имеются в виду соседние провода, которых мы не «увидим») давит, чего, конечно, мы не сможем вразумительно объяснить и основания чему, вероятно, будем искать в реальности собственного проводка.
        Итак, в кабеле пролегает огромное множество проводков, они переплетаются друг с другом затейливым и случайным по своей сути образом (хотя все так же - из возможности в вероятность и далее в возможность). Из неограниченной возможности, которая им предоставлена, - лечь «как душе угодно» - реализована лишь какая-то одна, что продиктовано условиями, которые создают другие провода (это вероятностные моменты). Как пролегает наш проводок - одному Богу известно, и то, что нам «изнутри», внутри этого проводка, кажется обреченной фатальностью нашей протяженности, на самом деле, если посмотреть на него с позиций целостного кабеля, весьма сложная и даже непредсказуемая траектория - как там нас закрутит? А как будет пролегать кабель?! По какой трассе и к какому дому? А какова поверхность планеты, которая определит кривизну канавы, где пролегает наш кабель?!!
        Мир - не состояние, это один единый процесс, состоящий из неограниченного числа процессов, они входят друг в друга, переплетаясь, создавая новый и необычный узор. В процессе нет ничего случайного, если что-то случайно для нас, оно случайно «для нас», и это надо четко себе представлять. То, что нам кажется случайным, есть вероятность, но вероятность зависит от условий. Условия есть всегда, если нечто есть. Они нарождаются снова и снова в результате функционирования самого процесса («новые» центры благодаря отношениям «старых»; принцип третьего). Мы не знаем и не можем знать сейчас, какие условия народятся через мгновение, какие процессы войдут во взаимодействие. Притяни мы в рассуждения о процессе состояния, и решение не будет найдено.
        Что такое электрон в эйнштейновском ансамбле вероятности? Это предоставленный нами ему выбор. Но кто, будучи в здравом рассудке, предположит, что физик-атомщик выполняет роль метрдотеля, а электрон - клиента, заказывающего себе обед? Имей мы возможность ситуативно определять все условия, порожденные процессом сейчас, мы бы точно назвали траекторию, а не гадали бы в соответствии с меню, простите, ансамблем.
        Рис.19. Схема процесса
        Принцип процесса вытекает из правильного понимания возможности и вероятности. Более-менее конкретно это будет звучать следующим образом: абсолютная возможность реализуется какой-то определенной вероятностью, и та, в свою очередь, моментально становится абсолютной возможностью. Процесс - это бесконечный переход из возможности в возможность каким-то конкретным («видимым») образом (учитывая множество систем координат и многое другое - он может казаться и «единственным», и многоликим). Глазу доступен именно один этот способ, сознание же допускает несколько «вероятностных» способов, в результате кооперации видимого и воображаемого рождаются объяснительные по своей сути (а следовательно, для науки никак не подходящие) понятия «случайности», «необходимости», «фатальности», «выбора» и т.п.
        Принцип процесса важен для научного знания как никакой другой, понимание мира как процесса открывает мир процессов, то есть открывает сам мир, открывает возможность настоящего, истинно научного познания. Однако необходимо помнить, что ограничение процесса как принципа - абсолютно неправомерно, подобно изоляции сердечно-сосудистой системы от целостного организма. Все есть единый процесс, он состоит из множества процессов по правилу взаимовозможности. Это открытая система; введите ограничение, даже воображаемое, и вы порвете многие отношения, закроете систему, а то и вовсе превратите ее в простую сумму отдельных элементов.
        Представьте себе жизнь как бесконечное движение, потоки, дыхание, взаимодействие, взаимопроникновение… А теперь - как нечто между рождением и смертью. То, что только что было живым процессом, стало вдруг состоянием, то, что было свободным потоком, свободным даже от назойливых координат (!), распространенным везде, сейчас стало линией на плоскости со множеством точек (состояний), сам процесс стал состоянием.
        Итак, не ограничивайте процесс или забудьте о том, что когда-то слышали такое слово.
        Приоритет «живого понятия» процесса и развития в психологии, вне всякого сомнения, принадлежит К.Р. Роджерсу, который, впрочем, использовал лишь описательный подход к этому феномену; ав философии одно из наиболее интересных воззрений на процесс принадлежит А.Н. Уайтхеду,[137 - Уайтхед А. Избранные работы по философии. - М.: Прогресс, 1990. С.293 -303.] однако и у него мы видим скорее постановку вопроса, нежели его разрешение.
        Впрочем, в настоящем издании нет возможности более или менее полно изложить теорию процессов, по значимости же она сопоставима с самой теорией принципа, и именно поэтому не хотелось бы комкать изложение. Может быть, она - одно из многоликих проявлений теории принципа, по крайней мере все, что мы говорили о собственно принципе, без преувеличения относится и к теории процессов. Более того, мы склонны считать, что сам процесс по сути своей - способ существования принципов. Сложное переплетение этих сфер должно быть принято нами как нераздельное единство, каким оно, исходя из принципа целостности, и является.
        Принцип процесса непосредственным образом смыкается с принципом развития. Развитие, если рассматривать его несодержательно, также есть определенный процесс, который и может быть описан в несодержательных формулах, а потом использоваться в методологических целях для изучения любой развивающейся системы. В настоящем издании «эмпирические доказательства», а точнее, демонстрации работы этого методологического принципа - принципа развития - уже были представлены в разделах, посвященных развитию религии, философии, науки и психологии, а особенно подробно мы коснемся этого вопроса, когда будем рассматривать процессы формирования и развития личности.[138 - Курпатов А.В., Алехин А.Н. Развитие личности (психология и психотерапия). - СПб.: ИД «Нева», 2006.Этому вопросу посвящена книга «Развитие личности (психология и психотерапия)».]
        Сейчас же речь пойдет о четырех уровнях развития, четырех этапах любого процесса, которые определяются (выделяются) новой методологией. Любой процесс имеет четыре уровня, причем они настолько разительно отличаются друг от друга, что при переходе с одного уровня на другой подчас складывается впечатление, что это уже какой-то иной процесс, критерием же служит точка обзора, а она показывает, что в течение всех четырех этапов сущность процесса остается неизменной.
        Рис.20. Процесс развития
        Кроме инвариантности принципиального устройства каждого из уровней, тождественны также механизмы и структуры переходов с одного уровня на другой. Здесь мы покажем самые важные моменты каждого из этапов и переходов. Положение на каждом из уровней вполне стабильно и имеет устойчивые характеристики, что позволяет нам говорить о «моделях».
        Наконец, следует уточнить, что развитие - это процесс, каждый из этапов которого может стать продолжением следующего, а может выйти на тупиковый путь. По прохождении процессом всех четырех уровней его сущность меняется, а далее он готов снова пройти все те же четыре уровня, но уже будучи совершенно иным, не тем, что прежде, более того, учитывая уровневость переходов, он будет несопоставим с собой-прежним.
        Овеществление описываемых далее уровней в каждом конкретном случае отличается завидным своеобразием, но «принципиальная» их структура - одинакова. Под принципиальным устройством моделей мы понимаем, образно говоря, пропорциональное значение каждого из принципов на каждом из уровней. То есть, хотя все принципы есть на всех уровнях (надо полагать это естественным), какой-то из принципов может быть более актуальным именно на данном уровне. Иными словами, значимость какого-то из принципов может быть больше, нежели другого, и тогда какой-то из них будет в большей степени определять модель.
        ПЕРВЫЙ УРОВЕНЬ РАЗВИТИЯ, ИЛИ ПЕРВИЧНО ОТКРЫТАЯ МОДЕЛЬ (ПОМ).
        Первый уровень - это всегда растворенность данного процесса в массе ему подобных процессов. Все на этом этапе представляет собой лишь полипотентную и гомогенную возможность, гомогенна сама «среда» первого уровня. Имеющиеся отличия между процессами уровня ПОМ строго контекстуальны, незначительны и полностью соответствуют критериям однозначной качественной дефиниции этих процессов. Соответственно, фундаментальная потенция пом не реализована, и даже предположить, какова она, невозможно. Все это позволяет говорить об открытости модели на этом уровне, но, учитывая примитивность организации ее отношений, а они примитивны, поскольку не явлена еще индивидуальность этого процесса, мы должны оговаривать ее «первичность».
        Итак, первый уровень процесса развития - это первичная открытая модель, она, оговоримся, соответствует четвертому уровню развития того процесса, который привел к появлению данной, относительно новой сущности, развитие которой мы сейчас и рассматриваем.
        Что же касается принципиального устройства, то здесь принципы отношения и центра выражены с равной интенсивностью, хотя приоритетен принцип отношения, но более других явлен принцип целостности. Используя язык гештальта, можно говорить о том, что он еще не сформирован как отношение фигуры и фона, он - суть целостное полотно фона.
        ПЕРЕХОД НА ВТОРОЙ УРОВЕНЬ, ИЛИ ПЕРВЫЙ ПЕРЕХОД.
        Переход на второй уровень неизменно характеризуется кризисом развития, причины которого лежат в нарушении целостности. Активизация потенций процесса ведет к напряжению и разрыву существующих отношений, что нарушает целостность и ведет к возрастанию внешней и внутренней активности (перестройка отношений, распределение напряжений, энергий, сил) или же непосредственно агрессии, которая, в свою очередь, усугубляет нарушение целостности; очевидна тенденция развивающегося процесса обрести самостоятельность. Происходит вычленение фигуры из фона, устанавливаются границы.
        ВТОРОЙ УРОВЕНЬ РАЗВИТИЯ, ИЛИ ПЕРВИЧНО ЗАКРЫТАЯ МОДЕЛЬ (ПЗМ).
        Процесс как бы отделяется от того, что его окружает, ограничивается и все более погружается в себя, в свою структуризацию, нежели в организацию внешних отношений.
        Второй уровень процесса развития - это период своеобразного самоизучения, апробирования, генерирования, взращивания собственных потенциальных возможностей. Именно поэтому мы называем этот уровень «закрытой моделью».
        Учитывая то, что, несомненно, определяющим существование принципом на этом уровне является принцип центра, а внешним отношениям уделяется минимальное внимание (что явно делает сам этот процесс «меньшим», поскольку, как мы помним, все в сущем - через отношение), мы именуем его «первичным».
        Итак, принцип центра здесь выступает на первый план, целостность своеобразна: с одной стороны постоянное напряжение в системе первичной целостности (уровня ПОМ), что ее принижает, с другой - актуализация своей имманентной целостности, но она, конечно, выражена очень слабо относительно центра. То же самое касается и принципа отношений, которые могут быть весьма выражены внутри, но во внешних проявлениях сохраняются лишь по насущной необходимости - своеобразный «прожиточный минимум» отношений. Фигура жестко выделилась на фоне - гештальт сформирован на все сто.
        ПЕРЕХОД НА ТРЕТИЙ УРОВЕНЬ, ИЛИ ВТОРОЙ ПЕРЕХОД.
        Второй переход не сопровождается кризисом, напротив, процесс становится на путь возвращения к временно деактуализированной целостности. Проявление собственных возможностей (взращенных на ниве замкнутости, самоизоляции ПЗМ) для других процессов, появление и рост отношений с ними - все это ведет к разрушению прежде несокрушимых границ в гештальтной структуре - между фигурой и фоном.
        ТРЕТИЙ УРОВЕНЬ РАЗВИТИЯ ПРОЦЕССА, ИЛИ ВТОРИЧНО ЗАКРЫТАЯ МОДЕЛЬ (ВЗМ).
        Третий уровень развития процесса характеризуется заинтересованными, деловыми и целесообразными отношениями с другими процессами. Реализуются возможности и потенции рассматриваемого процесса (во многом накопленные и апробированные на уровне Пзм).
        На уровне принципов мы встречаемся с ростом актуальности для процесса принципа отношений, естественным, а не напряженным (как в случае ПЗМ), функционированием принципа центра, который теперь расширяет свое участие в отношениях, что ведет к его непосредственному росту. Все это постепенно выявляет тенденцию к восстановлению целостности, но пока ее представленность в этой тройке принципов еще сравнительно мала. Все это позволяет нам поменять в названии модели одну характеристику, теперь ее имя «вторичная закрытая».
        Если представить себе эту модель как рисунок гештальта - фигуры и фона, то фигуру можно уподобить здесь светлому акварельному пятну с неровными и расплывающимися краями на белом листе.
        ПЕРЕХОД НА ЧЕТВЕРТЫЙ УРОВЕНЬ, ИЛИ ТРЕТИЙ ПЕРЕХОД.
        Рост количества отношений увеличивает процесс в тот момент, когда он становится сопоставимым со средой, насыщенной процессами, в которой он пребывает и которая для него является фоном, - граница, разделяющая его с фоном, полностью разрушается, а он растворяется в нем, обретая вновь совершенную целостность.
        ЧЕТВЕРТЫЙ УРОВЕНЬ РАЗВИТИЯ ПРОЦЕССА, ИЛИ ВТОРИЧНАЯ ОТКРЫТАЯ МОДЕЛЬ (ВОМ).
        Четвертый уровень характеризуется окончательным восстановлением нарушенной целостности, но сущностно она сильно изменилась, и именно эта перемена позволяет нам назвать модель «вторичной». Ну и, кроме того, она, избавившаяся от границы, действительно открыта.
        Процесс переродился, и теперь четвертый уровень данного процесса соответствует первому уровню развития нового процесса: та же целостность, та же растворенность, та жа гомогенная и полипотентная возможность. Но процесс - иной.
        Попробуем отметить общие черты организации каждого из описанных уровней.
        Первый уровень видится нам как неразделенная, ненарушенная целостность, процесс гомогенен со средой и полипотентен, представляя собой совершенную возможность. Излагая ситуацию второго уровня, мы должны помнить о происшедшем при первом переходе вычленении из общей массы того, что станет основным содержанием данного процесса. Мы отмечаем, что это вычленение процесса всегда сопровождается кризисом развития - основным проявлением нарушения целостности, что неизменно вызывает агрессию, причем с обеих вновь образовавшихся сторон или, лучше, - граней. В этот - второй - период кумулируются и нарабатываются силы модели, они апробируются и трансформируются, но все это происходит внутри закрытой системы, она словно бы подготавливается к тому, чтобы начать действие. Накопление информации внутри закрытой сейчас системы предуготавливает ее к внешнему отношению, а это позволяет новому опыту войти в нее. Этот опыт подчас разрушает бессмысленные наработки второго уровня, не дает возможности экстраполировать их на свое поле, поскольку там нет места тому, что не имеет под собой реального основания. Так начинается
третий уровень, цель которого - оставить то главное и важное, что действительно необходимо для деятельности, и вылущить все наносное. Четвертый уровень - это всегда реализация процесса в деятельности, столь тщательно и с таким трудом подготовленной. То, что было основным содержанием процесса, его центром, теперь изменилось до неузнаваемости, стало принципиально иным - ново-сущим. И отсюда начинается новый процесс, и это ново-сущее станет его основным содержанием - четвертый уровень предшествующего процесса станет первым уровнем в развитии последующего. В этой сменяемости одного процесса другим заключается и еще одна важная мысль: деятельность, являющаяся его итогом, не является самоцелью процесса, он ценен сам по себе, и дело не в деятельности, поскольку, как только он достигнет этого своего - четвертого - уровня, он сразу начнет новый путь развития, предуготавливаясь к новой, принципиально отличной от прежней, деятельности.
        В заключение отметим, что неразделенность мира процесса с миром принципа позволила нам использовать метод принципа применительно к процессам, что и позволило установить все описанные здесь положения. Существует еще масса других феноменов, отражающих мир процессов, - работают различные «индексы», «тенденции», интересны и взаимоотношения процессов, что в корне отличает их от состояний, но все это предмет отдельного разговора о мире процесса, хотя кое-что можно будет узнать о нем и в гносеологическом разделе.
        Принцип способа существования
        Принцип способа существования - один из самых простых для понимания и самых важных для любой теоретической модели: если что-то существует, оно должно иметь какой-то (свой собственный) способ существования.
        Для «наглядности» попытайтесь представить себе нечто вне пространства и времени и еще модальности (цвета, запаха, звука и проч.) и интенсивности (сильно - слабо, ярко - бледно и проч.)… Ничего не получилось? Мы просили вас представить себе то, что не развернуто в координатах способа нашего с вами (человеческого) существования. Все, что есть для нас, - все существует во времени, пространстве, модальности и интенсивности. Народная мудрость окрестила все, что не укладывается в наши «координаты», словами: «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что».
        Принцип способа существования - именно принцип. Свой способ существования есть не только у человека, но и у личности, и у субличности, и у электрона… Приписывать кому-то свой способ существования - высочайшая нелепость. Почему мы не понимаем субатомный мир так, как хотелось бы? У него иной способ существования, и мы видим лишь то, что прямо или опосредованно (через приборы) разворачивается именно в нашем способе существования. Таковы и наши теоретические модели. Этот принцип открывает здесь потрясающие перспективы от мелочей (поскольку понятными становятся основные направления конструирования исследовательской техники: дело не в увеличении или соответствии и соотнесении, необходим перевод информации, развернутой в системах иного способа существования, в другой) до весьма объемных вопросов конструирования теоретических моделей.
        Мы действительно оказались в сложной ситуации. Эволюция предусматривает те способы существования, которые необходимы ее продукту для его существования, а для собственно существования каждому из нас нет нужды в абсолютном понимании другим нашего индивидуального внутреннего мира. Мы ограничиваемся пространным языком, не допускающим удовлетворительного выражения глубоких чувств, мы используем подчас весьма различную символизацию и системы ассоциаций, которые понятны только нам самим. Если же возникает потребность в настоящем раскрытии и самовыражении, а тем самым - помощи своей процессуальной сущности, необходимо искать пути кооперации сугубо индивидуальных систем внутренних миров.
        Что ж, и последнее уточнение: всякий центр имеет свой способ существования, значит, то же относится и к процессам, целостностям, возможностям, вероятностям и т.д.
        Часть четвертая. Гносеология и онтология
        Глава первая. Новая методология в гносеологии
        Человек и предмет познания
        Многогранность и сложность заявленной здесь темы очевидна. Конечно, мы не ставим перед собой цели дать системный методологический анализ существующих гносеологических систем, со всей строгостью и во всем объеме обосновать наши собственные материалы по вопросам гносеологии, но практическая значимость заставляет нас уже здесь коснуться самых важных находок психософии относительно процесса познания.
        Истории познания известен не один десяток мировоззренческих систем: религиозных, философских, научных. Каждую новую систему, пытающуюся разрешить противоречия, накопленные предыдущей, постигала участь предшествующей. Она сама рано или поздно оказывалась несостоятельной в отношении практики и становилась «памятником» научной, философской или религиозной мысли, уступая место следующей картине мироздания.
        Вместе с тем, несмотря на очевидную временность определенности, которую дарует новая система (философская, научная или религиозная), основные усилия научного сообщества сосредоточены на проблеме обоснования знания, на критериях его достоверности. Ситуация более чем пикантная: с одной стороны, уже вполне понятно, что истина остается нетронутой, сколь бы убедительной ни выглядела та или иная теория; сдругой стороны, попытки узаконить эту истину с помощью тех или иных критериев и оговорок не прекращаются. Проблема, на наш взгляд, кроется в том, что поиск ведется в ошибочном направлении: содержание может переосмысливаться, но суть явления от этого и не меняется, и не проясняется.
        Психософия поставила это противоречие во главу угла. Ее цель - не просто познать факт, но обеспечить достоверность этого познания. Единственным надежным основанием для этого является знание о познании, то есть гносеология. Ведь наука - это гносеология, реализованная в отношении к чему-то конкретному. Но это конкретное само есть результат акта познания и «окрашено» спецификой этого акта. Подлинно научным является такой процесс познания, который содержит в себе и акт познания конкретной вещи, и знание механизмов этого акта.
        При изучении реальности исследователь предусматривает многоуровневые проверки, контролируя показания приборов. Но остается еще один уровень - собственно человеческий акт оценивания этих показаний. Этот процесс и является объектом психософии. Человек тоже может быть исследован как своего рода аппарат, реализующий процесс познания. И нет оснований, которые позволили бы нам не сомневаться в безупречности этого аппарата. Наоборот, путь к достоверности пролегает через знание устройства этого механизма, чтобы предвидеть возможность ошибки.
        Представим себе явление - эту «вещь в себе». Мы используем доступные нам инструменты познания (системы восприятия, механизмы мышления и т.п.) для того, чтобы раскрыть это явление, эту «вещь в себе». Разве нет оснований усомниться, что все необходимое у нас есть? Зная, что наше познание и познаваемое явление имеют разное происхождение, разную природу, разные системы координат, разумно ли приписывать результат познания этой вещи? Наши выводы - это выводы из акта познания, акта, чуждого явлению, внешнего по отношению к нему. Природа существует в вещах и процессах, которые имеют собственную структуру, организацию, свой собственный смысл и сущность. Где-то мы действительно преуспеваем, а где-то упираемся в стену. Мы знаем, к примеру, из чего состоит молекула ДНК, но это не приближает нас к пониманию того, как из чередования пяти нуклеотидов раскрывается все многообразие жизни.
        Мир дан нам в пространственно-временном оформлении - с его цветами, запахами, вкусами. Но таков он только для нас, потому что мы так устроены. Для кварка, камня, растения, животного мир другой, но ведь он один. Даже если допустить, что человек - венец природы, наиболее завершенная ветвь развития во Вселенной, то и это не дает оснований считать его идеальным зеркалом Природы, способным ухватить сущность явления. Скорее лишь отдельные грани сущего доступны нашим системам восприятия. Разве не об этом свидетельствуют факты, не имеющие научного объяснения? Какие силы, например, движут расхождением хромосом при делении клетки? Что такое электричество? Таких загадок множество, мы видим лишь нечто видимое нам, но сколько всего скрыто от нашего видения, вооруженного и невооруженного?
        Познание, как и другие человеческие способности, неизбежно ограничено. Мы можем видеть мир лишь таким, каким он оформлен в наших системах восприятия: для нас он всегда протяжен в пространстве и времени, дифференцирован в модальностях и интенсивностях. Мы и мыслим мир в согласии с устройством мышления и языка. А язык настолько размывает границу между познанием и явлением, что не всегда дано отделить одно от другого, хотя совершенно очевидно, что живой человек и его имя - вещи разные. И вот приходится говорить об искривлении пространства под действием сил гравитации, о «движении» времени. Нильс Бор даже выдумал принцип дополнительности, чтобы хоть как-то увязать факт с нашими системами восприятия (свойства волны и частицы). Мы существуем в том мире, который нам доступен, в одной из его версий, по-видимому, одной из многих.
        Переживать мир в пространстве, времени, модальности и интенсивности - наш способ существовать. Другие субъекты познания могут пользоваться другими способами, чтобы включить себя в мир и обрести через это свое существование. Нашим способом существования оформляется окружающий нас, познаваемый нами мир. Научность познания - в достоверности, а истинность - тайна за семью печатями, нечто, всегда остающееся за пределом. Наши знания о мире объективны в рамках субъективности (человечности) нашего познания. С этим стоит согласиться и отказаться от амбиций на истинное знание. Психософия исходит из первичности человеческого в реальности, с тем чтобы определиться с центром открытой системы. В мире все взаимосвязано, и он по существу - открытая система, хотя и не дан нам таковым. Открытые системы слишком разнородны для нашего мышления и языка. «Все во всем» и «все со всем» - хотя и ощутимо, но не познаваемо и для человека означает - ничто.
        Мышление не предназначено объять все неисчислимые взаимосвязи, составляющие мир. Оно выделяет из целого подсистемы, взаимосвязи и контуры которых ему очевидны. С точки зрения достоверности (как критерия научности) это выделение искусственно и неправомерно. Очевидна система «человек», и мы выделяем ее для анализа, но сразу наталкиваемся на погруженность этой системы во множество других, и игнорирование всех взаимосвязей со средой, с социумом, с культурой имеет результатом мертвую абстракцию - человек.
        Мышление оперирует закономерностями одного качества. Мы не можем описать логично взаимосвязь воздействий на человека со стороны расположения звезд и семейных обстоятельств. Это ненаучно. Не составляют системы биохимические процессы в мозге и мыслительный акт. При этом очевидно, что любая система состоит из взаимосвязей разного качества - и положение звезд, и семейный скандал влияют на человека, есть, видимо, и «биохимия мышления». Но правила интеллекта не предназначены для систематизации этих взаимосвязей, в лучшем случае мы наблюдаем лишь «вход» и «выход» изучаемой системы. Такие системы выделены нашим интеллектом, они отрезаны от мира, замкнуты в себе - «закрыты». Но отделенное от целого, лишаясь связей в целом, умирает. Иначе же наше мышление мыслить не способно.
        Естественные системы «открыты». В слове «открыты» заключен смысл взаимосвязи всего в мире. Пытаясь выделить отдельные системы - организм, человек, общество, природа и т.п., - мы совершаем действие ошибочное, то есть недостоверное. И, значит, получаем ненаучный результат. Не может быть достоверно то, что не является естественным, то, что изменено для познающего, оформлено его способом существования.
        Механизмы мышления: анализ, синтез, абстракция, обобщение, аналогия - отнюдь не инвариантны естественным процессам, они работают в области искусственных, нашим же мышлением порожденных систем, не «навязанных» действительностью. Любой мыслительный акт реализуется при минимум двух условиях: разделение и установление отношений. И это уже - добавление к реальности, привнесение в нее искусственного, предопределяющего напряжения и искажения.
        Мы помышляем, исходя из диад: «свет - тьма», «добро - зло», «покой - движение» и т.д. Так создаются качества - модальность и интенсивность. Познающий относительно себя самого выстраивает систему дихотомичных шкал - качеств, полюса которых - крайности. Между ними он выделяет точку, где качеств нет, - это его собственная точка «обзора». Мир качеств выстраивается в этой системе координат (она накладывается на мир). Но! Таких точек обзора и систем координат столько же, сколько познающих. И результат познания одного познающего заведомо не конгруэнтен результату другого, а аналогичность выводов (которую часто ошибочно считают «объективной» оценкой) - своего рода компромисс, предполагающий, что познающие условились скорректировать собственные системы координат, о которых они толком и понятия не имеют.
        Человек сам создает то, что назовет истиной и/или ложью. Дихотомичность мира - искусственная система координат. В ней уже возможны операции; фиксация причинно-следственных отношений - одна из них. Реальность в ней разворачивается так: если есть явление, значит, что-то является его причиной - «если… то…» В основе такого сопряжения могут быть любые признаки: последовательность (в собственном времени наблюдателя), сходство (ассоциация), умозрение. Такие закономерности всегда иллюзорны и не принадлежат реальности. В открытой системе, где все связано со всем - все является причиной всего, другими словами, нет причин и следствий. Но мышление их создает, делая понятным непонятное, укладывая сущее в способ существования. Объяснение - иллюзия, но она снимает напряжение, возникающее от встречи с непонятным. Миф, а затем религия и естествознание, оформляя объяснения в законы, обеспечивали столь необходимую «всеобщую» систему координат, существование в которой придавало человеку точку опоры при любых столкновениях с непонятным.
        Так в процессе познания между познающим (человеком из человечества) и познаваемым (реальностью) выстраивается некая промежуточная зона. Она выстроена из сигналов реальности, но по механизмам и из материалов, внесенных познающим. Именно с ней мы и взаимодействуем, расширяя и обустраивая ее для себя, а не с реальностью как таковой. Итак, основным препятствием к достоверному знанию является наш способ существования. Нечто (реальность), не известное нам в своей сущности, оформляется нами (нашим познавательным устройством) в пространственно-временной континуум, насыщенный модальностями и интенсивностями.
        Реальность предстает перед нами не в своем бытии, а в одеждах «содержательности». И здесь уже не избежать противоречий. Ошибки и недоразумения в такой искусственной реальности закономерны. Привнесение - уже есть разделение, и мы привносим не только формы, но и смыслы, видимые (нами) закономерности, правила и порядок, все, что может произвести мышление из «следов» реальности по своей технологии анализа, синтеза, обобщения, абстракции и т.п. Но реальность от этих наших с ней операций не перестает быть реальностью и существовать по собственным законам. Если человек и чувствует себя «венцом» природы, где ему все открыто и понятно, это не делает его таковым. Если он был песчинкой в мироздании, то он и остается ею.
        Что же нужно сделать, чтобы приблизиться к реальности настолько, насколько это вообще возможно? По-видимому, двигаться назад (а в каком-то смысле вперед), избавляя ее - реальность - от узоров содержательности. Мы знаем, что она - содержательность - результат нашего способа существования, а значит, нам следует помыслить элементами, лишенными пространственности, временной протяженности (длительности), модальности (качества) и интенсивности. Мы не можем мыслить такими образами, это не подходит для нашего мышления, которое определено именно этим способом существования. Но мы можем «подразумевать» такую организацию реальности.
        Что же получится при таком «растворении» содержательности? Целостность - отношения между теми «единичными» ничто (в дальнейшем мы назовем это «ничто» «центром»). Целостность, лишенную содержательности, которая не описывается понятиями, поскольку за ними, за понятиями, стоят «образы»; поэтому в качестве слова, определяющего эту целостность, мы используем слово «принцип».
        Если мыслить целостность как открытую систему, как совокупность связей всего со всем, как неограниченное множество отношений всего в сущем, мы мыслим бессодержательный континуум, выполненный отношениями. Отношения - это то, что нарождается между сущностями вещей - их центрами. Центр - это ничто, при этом, являясь ничем, он - то, что скрывает в себе сущность вещи, то, что делает эту вещь возможной. Мы оперируем принципами в сфере, очищенной от содержаний, поэтому «ничтойность» не есть «ничто», это - «ничто для познающего». «Ничто» не значит, что «этого» нет, просто «это» неизвестно познающему, он ничего не может об «этом» знать, кроме факта его существования. Центр, являясь ничем, пребывает в отношениях с другими центрами, при этом и сами эти отношения характеризуются «ничтойностью».
        Здесь может сложиться впечатление, что речь идет о неких абстракциях (принципы целостности, отношения и центра). Но вспомним, что мы привыкли иметь дело с зоной, выстроенной нами, наполненной содержанием, привнесенным нами же и развернутым нашим же способом существования. Реальность же оказывается вне содержательности, по ту сторону, поскольку не зависит от нашего способа познания мира. Таким образом, принципы оказываются более реальными, нежели даже самые «объективные» факты и понятия.
        Мышление сформировано на работе с содержательными (для познающего) объектами, и оно не приемлет принципы. Ведь по сути принцип един: центр, отношение и целостность являются друг другом. Центр целостен, отношения между центрами сами являются центрами (эта особенность отношения обозначается в новой методологии как принцип третьего). Целостность - это по сути отношения. Так что, говоря о центре, мы имеем в виду и целостность, и центры. А в понятии отношения звучат и центры, и целостность. Мы вводим эти аспекты лишь с технологической целью, чтобы развернуть реальность в несодержательных терминах, в которых только и возможно иметь дело с подлинной реальностью, а не с «реальностью для нас».
        Операции дихотомичного и причинно-следственного мышления оказываются неадекватными для описания чистой реальности (а потому не действуют там, где используются принципы), потому что там нет времени, нет содержаний. В этих условиях, конечно, нет никаких оснований, позволяющих противопоставить одно «ничто» другому. Но, оперируя принципами новой методологии, мы можем продвинуться по пути достоверного знания; принципы - лишь инструменты такого познания, т.е. искомой методологии науки, новой методологии.
        Мир непрост, все мы это понимаем или смутно догадываемся, а потому, сами того не замечая, стремимся думать сложно. Но чтобы научиться думать сложно, необходимо освоить «думание» простыми, понятными формами. Изучение языка начинается с букв и операций с ними, математика начинается с изучения цифр и операций с ними. Принципы - те же цифры. Что такое единица? Кто видел единицу? Мы знаем один предмет, один случай, одного человека, но единицу? То же и с принципами - их нет так же, как нет единицы, но они так же реальны, как и она.
        Семантическое поле
        На вопрос «Что мы познаем?», как правило, удивленно (словно бы укоряя: «А вы что, не знаете?») отвечают: «Объект». Но это не ответ. Таким образом мы лишь обозначаем нечто, ничего не говоря о сути «объекта познания» или, по крайней мере, структуре познаваемого, а поскольку структура не известна, результат любого познавательного акта может быть опровергнут или же, на худой конец, подвергнут совершенному сомнению. Ну посудите сами, насколько полно мы затронем все имеющиеся у вещи уровни отношений, познавая ее как «объект», то есть как нечто «данное», как «состояние»? Минимум. Достаточно перевести эту же вещь на другой уровень отношений, и результат нашего с вами познания потеряет всякий рациональный смысл.
        Б. Спиноза, например, называл этот феномен «фрагментарностью» нашего познания, хотя и упрощал несколько его трактовку, связывая возникающую недостоверность и относительность познания с особенностями собственно «восприятия» и «мысли»: «Когда мы о какой-либо вещи утверждаем нечто не содержащееся в понятии, которое мы о ней образуем, то это указывает на недостаток нашего восприятия, то есть на то, что наши мысли или идеи как бы обрывочны или неполны».[139 - Спиноза Б. Избранные произведения в 2-х т. - М.,1957. Т. 1. С. 344.] Но это, как мы увидим ниже, не имеет практического значения, поскольку в любом случае «восприятием» и «мыслью» чисто технически невозможно непосредственно познать вещь в совокупности ее многообразных отношений, что вовсе не означает того, что мы не можем достичь совершенного (более-менее) познания этой вещи. Попробуем разобраться в этом последовательно.
        Мы не станем здесь особо останавливаться на той очевидной мысли, что все, что познается нами, все, что вообще может быть познано, - есть «вещь в отношении». Нет даже надобности в системе координат, необходимо хотя бы «что-то», «относительно» чего познаваемое станет «чем-то» (вероятно, в качестве примера можно привести феномен движения, по поводу которого А. Эйнштейн заметил: «Движение можно понимать только как относительное движение тел»[140 - Эйнштейн А. Собрание научных трудов. - М., 1966. T. 2. С. 120.]). Поэтому так важно представлять себе задействованность вещи в системах отношений, поскольку таким образом мы открываем структуру собственно познаваемого. Как это сделать? Что ж, призываем на помощь новую методологию, которая уже вывела нас на верную дорожку через принцип отношения.
        Общих категорий, определяющих вещь, достаточно много, мы говорим и о значении, и о смысле, и о сути вещи, причем всякий раз такая категория претендует на целостность и суверенность результата познания. Возможно ли это, или они все-таки означают одно и то же? Но нет, семантические трактовки самих слов: «суть», «смысл», «представление» и т.д. - отличны, значит, с большой долей вероятности можно утверждать, что суть вещи отличается от ее значения или смысла. Но ведь вещь одна и та же в том и другом случае (!), и притом каждая категория претендует на целостность (что, как мы увидим, есть замечательное проявление соответствующего принципа).
        Таким образом, сама вещь (или иначе «объект познания») не определяет семантику вышеназванных терминов, но что тогда? Отношение, о котором мы уже столько сказали: и в случае определения смысла вещи, ее сути, значения, представления - мы имеем дело с одной и той же вещью (словом). Значит, отличие этих категорий не имеет субстрата собственно в самой вещи. Соответственно то, что определит для нас различия смысла, сути, значения и проч., лежит вне ее, вне вещи, но с ней теснейшим образом связано. Следовательно, другой альтернативы отношению нет.
        Но если мы ограничимся лишь контекстуальными отношениями, то мы опять-таки не отвоюем у «фрагментарности» права на познание. Нас интересуют целостные системы отношений. Для психософии, а значит, и для познания в этом смысле существует несколько приоритетов: человек с его целостной системой опыта, совокупное сущее (или, иначе, - все, что есть) и, наконец, любая целостная и системная эманация. Именно эти системы и следует полагать в основу семантического звучания перечисленных терминов, которые в совокупности своей и дадут нам искомое семантическое поле вещи, то есть определят ее полноценную познаваемость. Итак, семантическое поле познания.
        Рис.21. Суть, смысл, значение и представление вещи в познании
        Во-первых, мы говорим о «значении». Значение - это то, что являет собою данная вещь в данном контексте, то есть значение вещи определяется отношениями ее со всеми иными вещами данного конкретного контекста. Причем любой контекст, согласно принципу целостности, являет собой целостную системную эманацию. Таким образом, значение - самая многочисленная и вместе с тем узкая и частная категория, она наиболее косна и наименее «экспортивно-импортивна». Поясним на примере: пожилой свободный профессор, давно мечтающий занять место руководителя кафедры, стоит в лекционном зале в ожидании начала лекции и мечтает о назначении, вдруг к нему подходит весьма респектабельный джентльмен и, словно бы продолжая его мысли, спрашивает: «Профессор, вам нужна кафедра?» Тот изумленно поднимает глаза и радостно кивает головой: «Конечно, да!..» «Грузчик, нашли, заносите сюда эту бандуру…» - было ему ответом.
        Во-вторых, мы говорим о «представлении». Представление - это вещь в целостной системе индивидуального опыта данного конкретного человека, то есть это отношение познаваемой вещи со всеми вещами, из которых состоит его индивидуальный опыт. Всякая вещь в нашем индивидуальном опыте находится в непосредственных отношениях со всеми иными вещами в нем, создавая исключительную целостность, примером тому является открытый З. Фрейдом феномен «либидо».
        З. Фрейд, видимо, сам не заметил, как сделал огромное частное гносеологическое открытие: все, что содержится в индивидуальном опыте человека, имеет непосредственное отношение к либидо, эротизму, сексуальному влечению и т.д. Причем он был максимально честен и требователен в этих гносеологических вопросах и вовсе не торопился создавать «сонник». Фрейд совершенно верно объясняет эту свою сдержанность «своеобразной пластичностью психического материала»[141 - Фрейд З. Толкование сновидений. - М., 1913. С. 220.] - процессуальностью отношений, как сказали бы сейчас, «продуктивной» (в значении рождения третьего) процессуальностью.
        Впрочем, сам по себе феномен представления рассматривался еще Платоном, например в диалоге «Те-а-тет», где автор задается важным вопросом, отражающим наше определение представления как целостной системы, где равнозначны все отношения: «Но можем ли мы сказать, что он читает или считает неизвестное, если признаем, что он знает все буквы и любое число?»,[142 - Платон Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. - М., 1991. С. 260.] то есть фактически предполагается, что при наличии неких элементов сознание уже содержит и все отношения, и все результаты отношений, производит на свет третье и т.д.
        Совершенно очевидны как психодиагностическая, так и терапевтическая значимость представления. Фактически оно обосновывает весьма важное для гуманистической психологии положение: с одной стороны, это доказывает бессмысленность директивного поведения терапевта, поскольку что бы ни было насильственно введено в систему клиента, оно, через представление, трансформируется в соответствии с существующей в его сознании системой отношений. А с другой стороны, снимаются безосновательные вопросы подчас пагубно влияющего на действия терапевта ложного чувства ответственности, благодаря которому он все время вынужден отчитываться перед своей совестью - то ли он делает, имеет ли он право это делать и т.д., вместо того чтобы искать индивидуальные решения различных психотерапевтических ситуаций.
        На деле же оказывается, что из-за разницы представлений психотерапевта и клиента какое-то, казалось бы, резкое и многозначительно замечание терапевта оказывается незамеченным и, напротив, какое-то совершенно невинное, брошенное случайно и без всякого «тайного умысла» вызывает такой взрыв в системах представлений клиента, что перемены оказываются на удивление разительными. Но наиболее яркое несоответствие реального поведения ожидаемому мы встречаем у детей, реакции которых из-за разницы в представлениях ребенка и взрослого редко можно уверенно прогнозировать.
        И, кроме всего прочего, правильное понимание феномена представления выстраивает четкие и радужные, но не иллюзорные перспективы перед всяким клиентом, поскольку, как это следует из понимания феномена представления, он уже сейчас имеет все необходимое для счастья, нужно только научиться этим пользоваться. Человек всегда сам способен найти выход, он не нуждается в досужих советах, он целостен и самостоятелен. И задача психотерапии заключается не в том, чтобы выполнять роль соседки по лестничной площадке, всегда знающей, что посоветовать, а научить клиента пользоваться всем его неограниченно большим целостным знанием, в котором есть все необходимое для того, чтобы решить свои проблемы. Если нам удается дать пациенту почувствовать представление возникшей перед ним проблемы, своих переживаний, это увеличивает податливость его мировоззренческих конструкций, поскольку сработает подобно хорошему противоречию и позволит выйти из порочного круга: я - моя проблема - мое переживание - я - моя проблема.
        Третья составляющая семантического поля - «смысл». Вопрос смыслов один из самых актуальных для человека вообще, а для человека, имеющего психологические трудности, - в особенности. Подхватывая веяния экзистенциализма, психотерапия в лице В. Франкла создает технологию, основанную на осознании смысла жизни, - логотерапию. Смысл жизни, считает В. Франкл, это некий «безусловный смысл», который «включает в себя не только жизнь, но и страдание, и смерть»; «жизнь, смысл которой зависит от милости случая, не стоила бы, пожалуй, того, чтобы вообще быть прожитой».[143 - Франкл В. Человек в поисках смысла. - М.: Прогресс, 1990. С. 151.] Итак, поистине судьбоносное значение придает психология «смыслу». Но что там собственно психология - физик, математик А. Эйнштейн словно вторит этим словам: «Человек, считающий свою жизнь бессмысленной, не только несчастлив, он вообще едва ли пригоден для жизни»!
        Определение смысла как такового, а смысла жизни в частности является, таким образом, чуть ли не первостепенной задачей всей психологии. Причем совершенно очевидно, что чем научней, чем более методологически выверенной окажутся его трактовка и понимание, тем большую психотерапевтическую значимость возымеет человеческое существование само по себе; «исполненная смыслом жизнь» - это профилактика и противоядие наших психологических проблем.
        Смысл - это отношение вещи со всеми вещами. Совокупность всех отношений системы сущего создает смысл данной конкретной вещи. Вещь, смысл которой нас интересует, оказывается как бы центром Вселенной, сущего, поскольку нет ничего в сущем, что не являлось бы вещью, да и само сущее является вещью. И нет такой вещи, с которой нельзя было бы соотнести эту вещь, она относится ко всему, все относится к ней, она есть воплощение всего, все без нее (какой бы ничтожной она нам ни казалась) - становится ущербным! Смысл самого сущего непоправимо страдает, если нечто выпадает из него и не может создавать те отношения, которые всегда создавало со всем, что есть в сущем, и с самим сущим.
        Именно в этом определении мы ищем и находим столь важное для нас понимание «смысла жизни» - жизнь над-индивидуальна, она необходима всему настолько же сильно, насколько она сама нуждается во всем. Она бесконечно велика, поскольку все бесконечное количество отношений, все множество вещей отражается в этой жизни и преломляется в ней нескончаемым числом граней сущего.
        Невольно возникает аналогия с восточной философской традицией, которая говорит о бесчисленных реинкарнациях Будды, который есть во всем. Не кто-нибудь, но сам Будда сопровождает наше дыхание, пребывает в полевой травинке и бесконечном пространстве космоса. Эта же идея бесконечности смысла переполняет экзистенциализм и символизм; этой же мыслью словно бы бредит Мережковский, нескончаемо цитируя изумрудную скрижаль: «Небо - вверху, небо - внизу, звезды - вверху, звезды - внизу. Все, что внизу, все и вверху, - если поймешь, благо тебе». Смысл вещи имеет поистине непреходящую ценность.
        Когда мы говорили о значении (да и о представлении), мы познавали вещь в отношении, которая уже представляла собой на момент вступления в контекст и в индивидуальный опыт результат каких-то отношений (других контекстов и других опытов). То есть мы изучали системы отношений - не собственно первичный центр вещи, а центры, образовавшиеся в результате имевших место отношений, за счет результатов отношений или через рождение третьего. Иными словами, первичный центр отнюдь не «голым» вступает в сферу значения или представления. Нет, его уже «приодели»; например, узнавая для себя первый раз в жизни лимон, то есть формируя его представление о нем в нашем индивидуальном опыте, он являет уже знакомую нам пространственно-временную форму, он обладает некими общими для нашего восприятия модальностями, порогами ее интенсивности, мы не входили собственно в отношения с непредвзятой сущностью, «центром лимона», он уже был предметом и лишь потом стал «лимоном» в нашем индивидуальном опыте.
        Если же отбросить результаты этих «первичных» отношений и дать возможность «встретиться» непосредственно центрам - нашему и лимона - это «непредвзятое» отношение будет нашим познанием сути лимона. И хотя мы в практике повседневной жизни редко занимаемся этим мероприятием, но познание сути другого рода иногда (и притом не всем) удается. Суть представляет собой центр, то есть то, что определяет имманентно детерминированную индивидуальность отношений данной конкретной вещи со всеми другими вещами. Причем, если бы индивидуальность отношений не была бы детерминирована, так сказать, предуготована априори, невозможно было бы отличить одну вещь от другой, поскольку они представлялись бы совершенно одинаковыми и по значению, и по смыслу!
        С одной стороны, само понятие «сути» появилось и первое время удерживалось в нашей концепции семантического поля только благодаря тому, что являлось результатом строгого системного познания. Разум и логика говорили: коли мы определяем такие категории, которые характеризуют вещь «в отношении» - это значение, представление и смысл, - то есть и такие категории или, по крайней мере, одна такая категория, которая характеризует вещь «в отсутствие отношений». Это же положение подтверждал и принцип центра, уже известный к тому времени, но возможность такого познания продолжала возбуждать сомнения. Пришлось экспериментировать, в чем помогли как восточные практики, так и практика психотерапевтической работы. Параллельно с исследованием сути, точнее, в начале этого исследования нам удалось доказать возможность существования смысла в данной нами выше трактовке, далее - уже и самой сути, а это в свою очередь позволило доказать и саму теорию принципа с помощью метода принципа, то есть теория в отличие от многих других (см. теоремы Геделя) смогла быть доказанной из себя самой, что фактически сняло последнее
допущение в ее основании.
        Поистине блестяще анализирует суть вещи А.Ф. Лосев, называя ее «самое само»: «Самое главное - это сущность вещей, самость вещи, ее „самое само“. Кто знает сущность, „самое само вещей“, тот знает все. […] Становление вещи, история вещи уже предполагает, что до всякого становления и до всякой истории вещи есть сама вещь. Вещь раскрывается в своей истории, присутствует в своем становлении. Но она не есть ни то ни другое […]. Абсолютная индивидуальность вещи, или ее „самое само“, исключает всякое совпадение с чем бы то ни было […]. Вещь определима только сама из себя - вот постулат абсолютной индивидуальности вещи […]. Беспредикатное „самое само“ есть великая простота сознания и бытия».[144 - Лосев А.Ф. Миф - Число - Сущность. - М.: Мысль, 1994. С. 300, 312, 314, 322, 329.]
        Несмотря на эти удивительно точные определения и идеи, данные автором, необходимо признать, что представления А. Ф. Лосева относительно процесса познания сути весьма далеки от истинности и сильно напоминают подходы гегелевского познания, о которых мы уже упоминали. Они полны противоречий: с одной стороны, утверждается, что «самое само» «усматривается умом» («чувственность» для этих целей полагается вовсе неприемлемой), а с другой - эта самая самость человека «усматривается» «по душку», но разве ум не вторичен при таком предмете познания? Кроме того, метод познания сути, который использует А.Ф. Лосев, недостаточно хорош по причине совершенной ошибочности приводимых им результатов его «психологического» опыта, поскольку, как показывает психотерапевтическая работа и методологический анализ этого вопроса, человек изначально «хорош», а согласно А.Ф. Лосеву, «самое само» некоторых людей представляет собой «едкий душок», с чем трудно согласиться.
        Но, несмотря на это, А.Ф. Лосев совершенно прав в главном философском выводе относительно вопроса о сути: «Определить абсолютную индивидуальность вещи - значит утерять ее как предмет определения. Найти „самое само“ вещи - значит не иметь возможности высказать о ней ни одного предиката. Только такая, абсолютно лишенная всяких признаков и предикатов сущность вещи и есть ее абсолютная индивидуальность, ее „самое само“».[145 - Лосев А.Ф. Миф - Число - Сущность. - М.: Мысль, 1994. С. 323.] Вот и сформулирована основная проблема познания сути вещи, та, с которой столкнулись и мы при первых методологически не подготовленных попытках познать суть вещи.
        Наиболее явственно этот искомый способ нащупал также русский философ Н.О. Лосский; развивая его в рамках интуитивизма, он добивается интересных прозрений. Но, к сожалению, он не доводит познавательные тенденции своего интуитивизма до конца: «Интуитивизм, - пишет Н.О. Лосский, - признавая досознательную имманентность всего всему, в то же время утверждает, что от этой первичной данности до осознания и опознания всех элементов ее лежит далекий путь и существу с ограниченными силами, такому как человек, нет возможности пройти этот путь до конца: знание человеческое навсегда обречено оставаться только несовершенною выборкою из бесконечной сложности мира».[146 - Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. - М.: Республика, 1995. С. 159] Право, малооптимистичная для способа познания характеристика!
        Отметим принципиально важное положение, которое предложил Н.О. Лосский: «Я нахожу, подвергнув наблюдению и анализу состав сознания, что в нем наличествуют: 1) сознающий субъект - я; 2) сознаваемый объект - кора березы, мое хотение, мое удовлетворение; 3) отношение между субъектом и объектом».[147 - Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. - М.: Республика, 1995. С. 141.] Нас, разумеется, интересует третий компонент, поскольку он отражает (правда, опредмеченный) принцип отношения. А.Ф. Лосев же, не обращая внимания на этот элемент познавательного действа, произвел на свет несколько досадных нелепостей, и его «самое само», по большому счету, не является только сутью, поскольку он неизменно пытается дополнить его совокупным отношением со всем в сущем, то есть смешивает (в нашей терминологии) категорию смысла с сутью, а это однозначно неправомерно, поскольку это качественно различные категории.
        Итак, теперь обратимся к нашим собственным выводам и находкам, которые позволяют говорить о том, что мы продвинулись дальше иных исследователей, но в очерченном ими «интуитивно» нащупанном направлении. Когда процесс познания понимается как отношение между «субъектом» и «объектом», становится очевидным, что оба они равноценно деятельны в нем, как два человека, пожимающие друг другу руку при встрече. Отношение как самостоятельная деятельность входящих во взаимодействие (в процесс познания) фактически ощущается познающими, причем и в тот момент, когда оно (отношение) действительно осуществляется, и в тот момент, когда речь идет лишь об интенции к нему хотя бы даже и с одной стороны (!). Когда субъект познания проявляет активность и интенцию к отношению, то есть как бы планирует это отношение, но, с другой стороны (стороны объекта), соответствующей реакции (отношения) нет - все равно что-то имеет место и это что-то также является познанием. Поговаривают, что «отсутствие результата тоже результат», в последнем случае он, что называется, «отрицательный».
        Если мы протягиваем руку и нам отвечают взаимностью - имеют место «отношение» и определенное познание, но если мы протянули руку и ощутили пустоту - «отношение» не состоялось, но очевидно, что мы и в этом случае осуществляем некий процесс познания. Задача теперь состоит в том (при познании сути вещи), чтобы уметь обратиться к чему-то, что есть, но так, чтобы при обращении к нему оно было ничем. Фактически это возможно только тогда, когда и «субъект» познания также ничто, следовательно, в тот момент, когда «субъект» познания представляет собой только центр себя (ничто - по определению), он способен осуществить познание сути вещи.
        Уточняем. В процессе познания сути вещи и «объект», и «субъект» познания представляют собой не овеществленные центры вещей. Как мы уже заметили, они деятельны, будучи ничем. Интересно, что, будучи ничем, они не могут породить отношение, но раз они деятельны, то могут взаимодействовать. Это, наверное, звучит парадоксально, но не спешите с выводами. Фактически это взаимодействие будет представлять собой резонансную вибрацию процессов.
        Что такое неовеществленные центры «объекта» и «субъекта»? Это их совершенные индивидуальности, которые не вошли еще ни в какие отношения. Для того чтобы лучше понять этот акт познания, представьте себе взаимодействие двух невидимок - неосязаемых, невидимых, невещественных: они протягивают друг другу руку, но у них нет рук - они ничто. Конечно, очень трудно вербализовать результаты такого познания, познания сути (как это и указывал А.Ф. Лосев в приведенной цитате), но первичная индивидуальность таким образом может быть нами познана.
        Итак, согласно нашим данным, центр «субъекта», то есть мы с вами, должен входить в такое взаимодействие неовеществленным, свободным, индивидуальностью. Зачем это нужно? Когда мы овеществлены, мы предъявляем к познаваемому определенные требования, чтобы процесс познания состоялся, кроме того, мы ваяем «объект» по собственной прихоти, подстраиваем его «под себя», мы укладываем его в ложе, выстеленное структурой результатов наших отношений с другими вещами. Например, для познания в обычном смысле необходимы пространственно-временная метрика объекта, пороги раздражения соответствующих рецепторов и т.п., понятно, что в такой ситуации о познании центра или сути вещи говорить совершенно бессмысленно - громадная совокупность отношений «заслоняет» собою суть. Фактически привести себя в состояние неовеществленного центра - это самое сложное.
        «Интуитивные» прозрения по этому поводу сильны и интересны, достаточно хотя бы вспомнить мистическое познание Вл. Соловьева, впрочем, о неких «динамических факторах внимания»[148 - Шелер М. Избранные произведения. - М.: Гнозис, 1994. С. 55.] этого же толка говорит и М. Шелер, более того, и сам по себе феноменологический метод Э. Гуссерля («ноэтическое феноменологическое описание»[149 - Гуссерль Э. Феноменология. // Логос, 1991. №1. С. 13.]) предполагает возможность познания сути при некоторых, не оговариваемых автором условиях, и этот список можно продолжать. Мы же, ссылаясь как на психологический опыт, так и на методологические разработки, показываем, что познание сути производится человеком в состоянии исключительного («истинного») интереса и максимальной концентрации, а следовательно, и интенсивности внимания.
        Человек с открытым ртом, завороженно наблюдая нечто, познает суть; если в этот момент его спросить, что он видит, он, отвлекшись от познаваемого, окинет нас рассеянным взором и словно переспросит: «Что?..» На самом деле он ничего не переспрашивает, он возвращается в мир вещей (даже не закономерностей, а только вещей!), - задавая вопрос, определяющий этот мир, его фактически выдернули из мира сущностей в мир вещей, и первый его вопрос относится именно к нему - «Что?», спрашивающего еще нет и в помине. Он и слышал вопрос, но не понял, поскольку всякие знаки были слишком далеки от него - он был там, где вибрируют живые центры. Если он все-таки решит ответить нам, попытается объяснить, что он «видел», после того как мы его переспросим, у него долго ничего не будет получаться. Он будет рассеянно блуждать от исчезнувшего уже, как сон, предмета познания к нам, пытаться сконцентрироваться на вопросе, обнаружить знаки (все это время он будет произносить странные звуки: «ну… это… так… ну… понимаешь…»), потом он предпримет попытку составить некую закономерность, ощущая при этом, что все как бы разваливается
внутри его понимания, когда он пытается сформулировать это. Скорее всего, через некоторое время он раздраженно скажет: «Да ну тебя!» или что-то в этом духе, не скажет, так подумает. Он попытается вернуться в то же необычное состояние сознания-познания, которое только что утерял, но у него, скорее всего, ничего не получится, «в голову его будет лезть всякая ерунда». Он будет теперь думать о том, что его спросили, почему он не смог ответить и что «неужто им (то есть нам) непонятно?!» то, что было понятно ему.
        Впрочем, есть и специальные способы достижения состояния такой свободы (собственного центра), чтобы стать полноценным субъектом сущностного познания; вбольшинстве случаев это - духовные практики. Из самых простых мы приведем пример из кришнаизма: кришнаит «самозабвенно» напевает свою замечательную молитву - «Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна, Харе Кришна», переходя сначала полностью в свой голос и движение-танец; его центр высвобождается от овеществленности и подготавливается к сущностному познанию Кришны. Схожая с этим практика - «АУМ», когда это слово повторяется очень долго и человек достигает аналогичного с вышеуказанным состояния. Заметим попутно, что результаты познания будут в обоих этих случаях несодержательными, а потому религиозная идеология может опредметить их как угодно.
        Но чаще таким образом, то есть сущностно, мы познаем не то, что вне нас, а то, что внутри. В обыденной речи это называется - «задумался», но вне содержания. «Что с тобой?» - спрашивают в такие мгновения. Следует пауза, когда мы пытаемся «найтись» (какое восхитительное слово! - мы действительно потерялись, потеряли сами себя), не знаем, что сказать, и отвечаем: «Что-то задумался…» Лингвистически такой ответ выглядит несколько нелепо, но семантически - замечательно, поскольку блестяще отражает наше состояние: «что-то» «за» (в значении: «за» каким-то предметом) «думой», то есть как бы за мыслью, дальше, там, где нет мысли, а есть только познание. Таким образом, гносеологическая активность «субъекта» при познании сути заключается в том, что он активно сводит себя до нуля, до пустоты, до центра и оказывается в сущностном мире. Но что такое «сущностный мир»?
        Здесь мы несколько отступим от общей линии изложения и внесем некоторую ясность в понятие сущности, которое мы ввели весьма недвусмысленно, но так и не определили. А ведь ситуация действительно непростая, и хоть М. Хайдеггер и доказывает возможность познания «Ничто», но познание одного «ничто» - другим, как мы говорим о познании сути, «это уже слишком». Действительно, возникает много вопросов. Мы не будем приводить всех доводов и аргументов, а отчитаемся о том, к какому заключению на их основании мы можем сейчас прийти.
        Наличие феномена сущности не вызывает сомнения, о чем со всей очевидностью свидетельствует опыт психотерапевтической работы, религиозно-духовной практики, искусство. Но мы не имеем сейчас ясного критерия, который бы позволил четко отделить феномен сущности от центра, с одной стороны, и от вещи - с другой. Вместе с тем очевидно одно очень значимое противоречие - с одной стороны, нечто невещественное нами познается, с другой стороны - это невещественное принадлежит совершенно определенному существу - невещественная сущность какого-то конкретного человека принадлежит только ему, а не кому-то другому. А что значит, что она невещественна? Это позволяет говорить о том, что она представляет собой возможность в самом полном ее определении, а это предполагает гомогенность сущности и, что самое главное в данном контексте, ее полипотентность. Совместимо ли это положение с феноменом непосредственной принадлежности данной сущности данной вещи? Вероятно, нет. Именно это противоречие открывает перед нами новую реальность - «сущностного мира». А сущность может быть истолкована как возможность данной конкретной
вещи. Сущность процессуальна.
        Кто-то может спросить, как возможно познание вещи в отсутствие отношений, когда само познание есть отношение? Познание становится отношением, дающим результат отношений, а именно это может повлиять на чистоту познания тогда, когда способ существования познающего предполагает появление состояний. Но при познании сути мы говорим: необходимо, чтобы сам познающий стал ничем - центром, в этом случае способом его существования оказывается процесс, а не отношения, способные затуманить первичную индивидуальность познаваемого центра. Это познание осуществляется с помощью резонанса, возникающего при взаимодействии процессов познающего и познаваемого, но сделать это собственно с центром практически невозможно, поскольку мы моментально его утеряем, так как он - «ничто» и «все» одновременно. Ведь хотя центры и определяют индивидуальность будущих отношений, но сами по себе они не могут отличаться друг от друга по той простой причине, что «ничто» не может быть отличным от «ничто». Поэтому правильнее говорить, что познание сути вещи - это познание ее сущности или, иначе, возможности. К вопросу о «мире сущностей»
мы еще вернемся в онтологии, а сейчас еще один интересный аспект.
        Мир сущностей - это фактически доказательство теории принципа самой теорией принципа. Сущностный мир совершенно аналогичен «миру принципов» - через метод принципа осуществляется это замечательное по простоте и лаконичности доказательство нашей основной теории внутри ее самой (это ремарка Геделя). Теперь мы способны достроить гносеологическую картину мира. Прежде мы видели в ней лишь два этажа, два мира - мир вещей, подлежавший частному научному познанию, и мир закономерностей, который составлял второй этаж пространственно-уровневой модели форм научного познания; теперь же нам открывается мир, лежащий в основе мира вещей, - мир сущностей. Итак, сначала, в фундаменте - «мир сущностей», на нем - первый этаж - «мир вещей» и еще выше, вторым этажом идет «мир закономерностей» как вещественно состоявшихся отношений между вещами.
        Теперь возвращаемся к отражению этой иерархии в вопросах (а как иначе? - как-никак «гносеологическая картина мира»), только теперь сверху вниз: «Почему?» - соответствует «миру закономерностей», «Что?» - «миру вещей», «Зачем?» - «миру сущностей» и обитающих там принципов. Ответ на вопрос «Как?» можно получить только при процессуальном сочетании всех вышеперечисленных миров.
        Рис.22. Пространственно-уровневая модель форм научного познания (гносеологическая картина мира)
        Что ж, можно вернуться к познанию смысла, которое мы, наверное по понятным теперь причинам, в соответствующем месте обошли. Если познание сути мы фактически уподобили «проникновению» познающего в познаваемое и сущностный мир действительно предполагает такое взаимодействие между свободными индивидуальностями, то смысл (как категория, отражающая отношение данной вещи со всеми иными вещами в сущем) - это приобщение к бытию принципа целостности, а значит - это «растворенность и приобщенность» к нераздельности.
        Случаи такого познания известны большинству из нас, а если бы мы помнили свой эмбриональный и младенческий опыт, то можно было бы сказать - каждому из нас. Это чувство единства с миром, с природой, с жизнью у каждого возникает в какой-то определенной, специфической, «сенсибилизированной» к этому ситуации (у кого - при написании им музыкального произведения, у кого - при молитве, у кого - при покорении им пространства на мотоцикле и т.д.), но проявления этой причастности одинаковы: на устах - улыбка, в чувстве и мысли - спокойствие, свобода и гармония, дыхание становится глубоким и словно осмысленным, движения - плавными, как в воде, и приносящими удовольствие, мир словно обволакивает нас, мы словно парим; так проявляет себя познание смысла вещи.
        В духовных практиках это также имеет совершенное отражение, да и сама идея Востока, что все есть суть реинкарнация Будды, создает идеальную целостность, поскольку коли так, то все едино и каждый из тех, кто мыслит таким образом, не сомневается и в своей собственной божественности, а это явный показатель познания им смысла своей жизни. Запад также все время теребит эту идею - «все из всего», «Вселенная открыта и бесконечна» и проч., но в отличие от действительно целостного Востока, человек, сам познающий, в эту целокупность не включен, а следовательно, можно говорить лишь о том, что мы в большинстве случаев при подобных рассуждениях проявляем лишь тенденцию к познанию смысла, но сами слишком далеки от такого опыта познания.
        Наше познание - это познание вероятностей. Мы «знаем», где горячее, а где холодное, именно благодаря ему, но перед тем как это познание могло состояться (иным познанием была создана возможность этого), мы должны были быть уверены в том, что «это» (познаваемое) есть. И более того, познав «это» в безграничной возможности, мы были фактически готовы, предуготованы к тому, что это будет каким-то (в том числе и в названной модальности).
        Именно этими способами нашего познания (сути и смысла - в их взаимодополненности) мы разрешаем противоречия, увиденные Л. Витгенштейном (в работе «О достоверности»). То, что «я знаю», что мир есть, то, что «я знаю» мир еще до того, как сознательно обратился к нему, не есть мистика или априорная данность - это результат моего познания его иными способами, которые по большому счету значительно важнее «рассудительности» мозга. И речь не идет об «интуитивизме», хотя это часто то, что понимается под этим термином; это настоящее познание, а не какое-то «предчувствование».
        Человеческому познанию доступно все, даже то, что кажется нам трансцендентным. Другое дело, что не все может быть познано в таких же привычных нам формах, как пространственно-временное-модально-интенсивное познание пера или чернильницы, но иная форма познания - это также познание. Какой-то прагматик, вероятно, заметит: «Что толку от познания сути вещи? Каши по результатам такого познания не сваришь». Вряд ли привычный полезный результат познания в виде индустриально-цивилизационных находок является надежным и правомерным критерием значимости того или иного познания. И надо сказать, что тот эффект, который мы получаем, если познаем самую суть вещи, может быть, и не так очевиден, как польза, приносимая автомобилем или стиральной машиной, но он в тысячу раз важнее для нашей душевной жизни, нашего ощущения себя, качества нашей жизни. Автомобиль и стиральная машина людям, доведенным до беспросветности, только повысит жизненный тонус, но никогда не сделает саму жизнь их самоценной.
        Мы уже говорили, что основное отличие открытого системного научного познания от закрытого заключается в том, что первое способно допустить в себя любой новый опыт (даже непрогнозируемый исследователем), а второе сломается под натиском не вмещающегося в него. Все это объясняет гносеологическая картина мира, изложенная в данном подпункте, закрытое системное научное познание идет по ней сверху вниз, от мира закономерностей к миру вещей, но что из мира вещей вошло в строившуюся до этого систему знания, что определило формирование этой закономерности - одному Богу известно. И когда вещи, не принимавшие участие в формировании этой закономерности, проявятся, система, в основе которой лежит данная закономерность, развалится, как карточный домик.
        Напротив, открытое системное познание начинается в мире сущностей, оно идет от возможности, ей помогает в этом система (кстати, тоже открытая) принципов, а для того чтобы передавать знания в таких научных системах, мы придумали новый язык. Настоящее научное познание всякий раз идет снизу вверх по гносеологической модели мира и должно включать все три уровня (сущностный, мира вещей и закономерностей) - это фундаментальное правило построения открытого системного познания. А сейчас, после того как мы разобрались с предметом познания и формами этого процесса, несколько слов о самом процессе.
        Информация
        Поставим небольшой логический опыт.
        Мы рисуем себе те идеальные условия, которых никогда не может быть (следует всегда помнить о сделанном допущении), они представляют собой наличие абсолютного «ничто», которое только возможно вообразить, в этом «ничто» находятся две абсолютно замкнутые сами в себе вещи (мы не оговариваем сейчас вопросы возможности, предшествующей этим вещам, поскольку это всего лишь «логический» опыт).
        Казалось бы, все есть для того, чтобы мы могли в «лабораторных условиях» проследить весь процесс познания, но это не так. Действительно, возможность познавательного процесса наличествует: есть два элемента, но нет единого процесса - обе вещи абсолютно замкнуты сами в себе. Что должно произойти, чтобы процесс познания пошел? Для этого одна изначально замкнутая система должна преодолеть «бытие в себе», а для этого ей необходимо создать внутри себя столько «лишней энергии» (пока это «рабочее» название, за неимением другого), чтобы не иметь возможности удержать ее и благодаря этому - открыться. Другая же изначально замкнутая система должна создать до того большой «дефицит энергии», чтобы открыть свою пустоту для свободного входа «энергии» в себя.
        Теперь мы предлагаем назвать здесь все, кроме «ничего» и собственно факта двух вещей «информацией». Таким образом, «информация» приобретает все характеристики или, иначе, условия, чтобы получить полное право именовать себя принципом, так оно и получается. Но, несмотря на то что она является принципом, всем нам очевидно, что она существует и как «объективная» вещь. Возможно, кто-то попытается оспаривать это предложение. Давайте разберемся: кто-то мне что-то сказал, и я обладаю информацией. Но что такое эта информация, если не память? Информация - как «объективная» вещь - это память (во всевозможных ее проявлениях). Но память накрепко спаяна с понятием времени, последнее же не абсолютно, а является только способом нашего с вами существования. Следовательно, эта информация будет информацией только для того, кто использует тот же способ существования, что и мы, ту же, что и мы, знаковую систему. Как замечательно об этом пишет О. Шпенглер: «Придет день, когда прекратится существование последнего портрета Рембрандта и последнего такта моцартовской музыки, хотя, пожалуй, и будет еще существовать
закрашенное полотно и нотный лист, так как не будет уже ни глаза, ни уха, которым был бы доступен их язык форм».[150 - Шпенглер О. Закат Европы. - М., 1994. C. 177.]
        Так что информация - это блеф, который для нас - что-то, а для другого - уже филькина грамота, как изваяние языческого бога для христианина, насаждающего свою религию в первой половине первого тысячелетия нашей эры. Насколько благоразумно строить системы познания, которые будут опираться на такое воззрение на информацию? Такие системы являют собой обычный пример закрыто-системного познания, которое рано или поздно заявит о своей несостоятельности; поэтому для нашего с вами языка пусть продолжает существовать «объективная информация» - возлежащая на памяти, а теорию познания надо строить исходя из принципа информации и с помощью нового языка.
        Нам симпатизирует кибернетический настрой, который отказывается от необходимости материального субстрата информации: «Информация, - пишет В.И. Кашперский, - феномен нефизический (в смысле: сверхфизический, надфизический, физически не интерпретируемый, несводимый к известным физическим свойствам и законам). Информационные процессы осуществляются функционально, способом их бытия как функциональных явлений оказывается не вещь, не свойство, а отношение».[151 - Цит. по Тузов Н.В. Философия теории единой идеи. - М.: 1994. С. 71.] Хотя, к сожалению, философские интерпретации этого понимания информации расстраивают своим очевидным упрощенчеством: «Информация, - пишет Н.В. Тузов, - не материя и не энергия, значит, она нечто идеальное».[152 - Цит. по Тузов Н.В. Философия теории единой идеи. - М.: 1994. С. 83.]
        Что остается делать? Мы возвращаемся к нашему опыту и сами определяем понятие информации конгруэнтно любой системе. Итак, информация - это явленная тенденция к взаимодействию.
        Здесь мы должны пояснить по очереди некоторые элементы приведенного определения. Во-первых, что такое «взаимодействие» и почему мы считаем его необходимым условием «для» информации. Очевидно, что процесс обмена информацией (причем речь должна идти именно о процессе, иначе мы будем работать с понятийной иллюзией, а не реальностью) предполагает, что существует минимум две стороны - информирующая и получающая информацию (и именно поэтому мы говорим «взаимодействие»), в противном случае информация теряет смысл как собственно информация и, следовательно, не отличима ни от чего другого, а потому и не является информацией. Теперь разберемся, почему мы говорим об «явленности». Если процесс не запущен, следовательно, его невозможно «увидеть», то есть он не явлен, а раз так, то верно обратное: если процесс не явлен, то он и не запущен, он не идет, значит, нет взаимодействия, значит, нет и информации. Итак, «явленность» также необходимая составляющая определения.
        Осталось слово «тенденция». Если мы не включим его в определение, то информация, подобно вещи, будет где-то жестко локализоваться и вступит в действие замечательный по своей пессимистичности принцип Гейзенберга - принцип неопределенности: или «что», или «где». Но информация как принцип - процессуальна. Вместе с тем информация - всегда о чем-то, следовательно, нет информации самой по себе, значит, по идее, всегда есть временной разрыв между информацией отданной и полученной, а следовательно, есть и изменения в системе, которая отправила информацию, и проч. ипроч. Короче говоря, все это слишком затруднит наши построения, поскольку практически невозможно увязать изучаемое и способ существования (в данном случае время), не сделав при этом массы допущений.
        Поэтому, чтобы предупредить логические (и, как следствие, пространственные модальные) пересуды, более правильно говорить о «тенденции», то есть готовности, к собственно «взаимодействию», поскольку уже на этом этапе есть все, что необходимо чему-то, чтобы являться информацией. Собственно вещь в процессе обмена информацией с другой вещью не входит непосредственно в эту вещь (поскольку с теоретических позиций нас в этом случае интересуют их центры, а они - ничто, ничто же в ничто войти не может), а следовательно, информация - всегда тенденция, тем более что она опять-таки всегда для кого-то, а не сама по себе. Так что информация как состояние - это опредмеченный принцип, это иллюзия.
        Касательно «тенденции» есть и еще один немаловажный момент. Раз мы говорим о взаимодействии, то это уже предполагает наличие двух сторон и информация, таким образом, имеет двойственную природу. И нельзя сказать, что отправитель информации играет более важную роль, нежели получатель, или что на определенном этапе (первоначальном) он уже обладает информацией, а та вещь, которая готова получить ее, - еще нет. Информацией обладают сразу все участники этого процесса.
        Хотелось бы предупредить некоторые из кривотолков относительно информации. Надо четко представлять, что процессы познания и понимания столь же различны, как поездка на метро и оплата этого процесса; для нас они, казалось бы, спаяны воедино (в метро не войдешь, если не оплатишь), но не для грязи на наших ботинках, которая путешествует «зайцем». Это положение должно быть совершенно ясно тому, кто правильно локализует точку обзора. То же самое касается и осознания. Знаковые и кодовые системы также не необходимы для процесса познания. Поэтому наша теория все время подчеркивает: для познания нет необходимости в мозге, есть необходимость в информации.
        Что ж, можно считать, что мы худо-бедно определились с принципом информации, и теперь, когда он очерчен в качестве процесса познания, можно раскрыть карты и сказать, что он вовсе не является самостоятельным принципом, а представляет собой не что иное, как принцип отношения в процессе познания. Здесь важно понимание того факта, что принцип отношения - это то, чего мы непосредственно увидеть не можем, но о чем нам известно по однозначным косвенным уликам. А вот информация - это тот шаг нам навстречу, который не только как аналог демонстрирует нам принцип отношения, но еще и проявляет все в сущем.
        Это очень важное положение: все в сущем проявляет себя информацией, для нас все соткано из информации, и если внимательно приглядеться к определению информации (и познания, конечно), то мы увидим, собственно, что, что бы мы ни делали, мы осуществляем процесс познания, который по сути есть преломление информации. В заключение отметим: несмотря на вещественность самого процесса познания, его все-таки удалось определить в системах нового языка, что должно, надо полагать, вселять здоровый оптимизм в деятельность по его дальнейшей разработке и овладению им.
        Субъект
        В этом подпункте мы подвергнем принципиальную сеть гносеологии еще большему, чем прежде, овеществлению и уже даже опредмечиванию, мы подходим все ближе и ближе к человеку. И начнем мы с того, что рассмотрим вопрос о так называемых «субъект-объектных отношениях». Все, что является «получателем информации», может быть названо «субъектом» (этот процесс значительно облегчается при правильном использовании феномена точки обзора), но очевидно, что такие «получатели информации», как электрон или амеба, растение или гусеница, шимпанзе или человек, - это, по крайней мере, несколько отличные друг от друга «субъекты». Иными словами, информация начинает выступать тут в разных качествах, в зависимости от специфичности «субъекта». Именно этот вопрос и должен быть сейчас решен.
        Совершенно очевидно (из определений познания и информации), что субъект и объект являются равноправными участниками познавательного процесса. Такое деление - на субъект и объект - происходит исключительно ситуативно и определяется своеобразной «манией величия» одного из участников познавательного процесса.
        Субъект отличается от объекта лишь тем, что является местом локализации точки обзора. Непредвзято проследить процесс познания при таком разделении невозможно. Почему? Судите сами… Если субъект и объект равноправны, то зачем деление? Если оно произошло, то настоящая точка обзора сразу очутилась в субъекте и последующий разговор об «объективности» представляется бессмысленным, но, как правило, это остается незамеченным и ошибка следует за ошибкой. Но по порядку…
        Давайте сначала разберемся с тем, что же такое «объект» и «субъект». Оба этих слова появились в античности и, как это обычно бывает, обозначали совсем иное, нежели сейчас. Больше всего повезло «объекту», он дошел до наших дней с наименьшими потерями, обозначая во все времена вещь или предмет (материальную или идеальную); единственная его трансформация произошла в XVIII веке, когда он был противопоставлен «субъекту». А что же такое «субъект»? Его история еще более загадочна, гносеология времен Аристотеля обозначала этим знаком «субстанциональное» (то есть фактически сущностное) начало мира. Ныне «субъект» - это познающий (в лучшем случае) или просто противостоящий «объекту». Впрочем, на этом беды «субъекта» не закончились, от него образовали однокоренное понятие - «субъективизм», под крылом которого собрались агностицизм, релятивизм и софистика - замечательная гносеологическая компания! Все это подтверждает наш тезис о том, что с того момента как трактовке были подвергнуты идеи, тексты и понятия античности, мы потеряли язык, а вместе с ним и мышление. Дословно «субъект» в переводе с латинского
понимается как «лежащий в основе», то, что создает основу для бытия «объекту», то есть фактически речь идет о мире сущностей.
        Первое, что нас интересует: между чем и чем идет процесс познания? Он идет между двумя вещами, проявившими тенденцию к взаимодействию, ставшими в этот момент объектами, можно даже сказать, что они проявились в этот момент (мы возвращаемся к размышлениям об информации).
        Но не будем сильно нарушать исторически сложившуюся традицию, хотя выделение это пустое, объекту противолежит субъект. Субъект - это объект с точкой обзора в себе, иными словами, это объект, «расчерчивающий» мир согласно собственному способу существования, а также дериватов своего способа существования. Впрочем, надо сказать, что это положение представляет только «академический» интерес - по той причине, что человек в реальном факте познания не бывает субъектом…
        Субсубъект
        Два атома, обменявшиеся квантом энергии (совершив тем самым познавательный акт), то есть информацией, вместе с тем, вероятнее всего, не предполагают существования друг друга (допущение), хотя можно предположить, что один в этом взаимодействии был субъектом, а второй объектом, и наоборот. Вообразите, как атом может представить себе происшедшее. Ну, например, так: закройте глаза - темно, закройте уши - полная тишина, максимально сильно сожмитесь в комок - непонятное ощущение неестественности, покачайтесь как шар, а теперь представьте, что ни разжаться, ни открыть глаза и уши вы не можете, и так было всегда… А теперь вас что-то ударяет. Вы только что моделировали возможное бытие электрона, а удар был не чем иным, как фотоном. Теперь что вы думаете об имевшем место отношении? Если вы правильно поняли, все исходные данные, ваш ответ: «Мне больно»; это ощущение, причем с четкой локализацией - «мне», ничто иное, кроме меня самого, даже не упоминается. Так вот, электрон ничего, кроме себя, не «знает». Что такое для него отношение? Изменение в нем самом, какое-то «недоразумение». Мы еще вернемся к этому
забавному эксперименту и увидим, что по большому счету отличие нас от электрона несколько преувеличено, а сейчас все-таки обратимся к «отношению».
        Итак, просто «подлежащего» (имеется в виду «субъект») для существования «отношений» и «информации» в привычном для нас виде недостаточно. Что ж, еще одна очевидная вещь: нужен некий третий, то есть такая познающая субстанция, которая могла бы в отличие от просто субъекта «опереться» хотя бы на самое себя (раз больше не на кого), саму себя сделать собственным «подлежащим», а это возможно, видимо, только в случае способности этого субъекта кс самопознанию (рефлексии), пусть даже элементарному. Но все это недостаточные критерии для того, чтобы определить - кто же все-таки этот «третий»?
        Мы оказываемся случайными свидетелями уличной потасовки, подходим, спрашиваем: «Что случилось?» Пострадавший отвечает: «Он меня ударил!» Вспоминаем теперь опыт с «переживаниями» электрона - разница кажется минимальной. Такой же вопрос задаем обидчику. Он говорит: «Этот меня оскорбил!» То же самое - от электрона ни ногой. Только мы с вами, исполняя роль третейского судьи, можем с большой долей уверенности установить («увидеть») то, чего подравшиеся пока «не видят»; мы усматриваем в происшедшем «отношении» не просто «взаимодействие», а причинно-следственную связь - «он его ударил, потому что тот его оскорбил». Пройдет какое-то время, и каждый из них окажется, конечно, далеко не самым объективным, но также «третейским» судьей, он будет «третьим», где первый - «тот», а второй - «он сам тогда». Они смогут осмыслить ситуацию, и один подумает: «Лучше б я промолчал…» - а другой: «Говорили мне - не реагируй ты на эти выходки» и т.п. Итак, установлена причинно-следственность отношений, именно эта способность есть не что иное, как критерий, по которому мы определим искомого «третьего», имя ему, полагающемуся
на самого себя, он - «субсубъект».
        Что ж, переходим к рассмотрению феномена субсубъекта. Произвольно выберем систему, например «организм человека». Теперь внутри выбранной нами системы возьмем для предметного рассмотрения две другие системы, непосредственно отвечающие за координацию тканевых ответов на изменение условий внешней и внутренней среды - нервную и эндокринную системы. В чем особенность их отношений, чем их отношения отличаются от отношений двух яблок в корзинке из детской задачки? По сравнению с двумя яблоками эти отношения носят очевидный причинно-следственный характер, и мы совершенно четко дифференцируем это и говорим: между нервной и эндокринной системами есть определенные отношения, а между яблоками их нет.
        Рис.23. Субъект и объект, причинно-следственные связи
        На самом деле между яблоками также есть отношения, но они не причинно-следственны, и поэтому мы их просто не замечаем, нас неосознанно интересует только то, что нам кажется «целесообразным» (где «целесообразное» - производное уже не просто от отношения, а от причинно-следственного отношения). Целесообразность может быть алогичной, пустой и проч., но субсубъект должен ее чувствовать, в противном случае он просто не будет познавать (в привычных для него формах). Как раз тут, на уровне субсубъекта, и возникает феномен гештальта - выделение фигуры и фона. И надо всегда помнить, что всякий субсубъект по-своему строит картину мира (точнее, она у него строится), и это не продиктовано собственно фактами.
        Все в природе находится в каких бы то ни было взаимоотношениях друг с другом, поскольку, грубо говоря, нет в природе того, чего нельзя было бы соотнести с чем бы то ни было иным. Если есть взаимоотношения, значит, правомерно говорить о неком взаимодействии, но последнее для субсубъекта всегда носит причинно-следственный характер. Почему мы не видим всей совокупности этих отношений и взаимодействий в действительности? Это своего рода охранительный рефлекс - если бы дело обстояло иначе, все было бы совершенно по-иному, а возможно, что и не было бы вообще.
        Итак, мы «не видим» этого в действительности, потому что в действительности человек по самой природе своей видит только «логичные для него» или, иначе, «целесообразные» отношения или связи. Это естественный результат эволюции: я «вижу» только то, что имеет смысл «видеть». Именно здесь исток понятий «видимого спектра» и т.д., по этому же поводу есть и замечательное высказывание И.П. Павлова, который говорил, что, если исследователь не определился с тем, что он хочет найти, он «не увидит и фактов».
        Оговоримся здесь, что процессы познания и мышления субсубъекта различны и неправомочно говорить о «целесообразности» изъятия образов из общего поля, в котором они локализуются в ментальных системах человека в процессе мышления. Этот вопрос не праздный, поскольку проясняет сложные аспекты процесса самопознания. «Иррациональное», то есть нецелесообразное мышление, сталкивается с «рациональностью», то есть с целесообразностью причинно-следственного познания. Человек, занимающийся самопознанием в одиночку, подобен ученому-путешественнику, который изучает верхушку айсберга, не предполагая наличия доброй части этой махины под водой. И именно поэтому мы говорим, что самостоятельное самопознание - вымысел, этот процесс возможен только при наличии собеседника, выводящего на свет познания (прямо или косвенно) нерациональные (нецелесообразные) структуры, сидящие в мышлении.
        Рис.24. Целесообразность
        Таким образом, мы имеем уже несколько критериев, с помощью которых можем отличить субсубъекта: это восприятие причинно-следственности отношений (рождение закономерностей как «видимых» определяемых связей между вещами - через значение), выделение из общей массы отношений только целесообразных (гештальтное восприятие), способность к самопознанию (в самом широком смысле этого слова). Соответственно, субсубъект - это ключ, который раскрывает загадки парадоксов, появляющихся на уровне закономерностей, поясняет необъективность самопознания и частую бессмысленность кажущейся целесообразности.
        Но что же такое причинно-следственность? Человек приходит домой с работы - усталый и задерганный, так его воспринимает, например, супруга. «Опять шеф вызывал или что-то с отчетом?» - говорит она ему, устанавливая таким образом причинно-следственную связь. Он соглашается, но выглядит подобным образом оттого (ему так кажется), что единственное его желание на данный момент - это, например, уйти к любовнице, и потому все, что говорит супруга в такой ситуации, его раздражает и проч. Мы приводим этот пример с целью показать условность причинно-следственных связей («плюс-ткань»), с одной стороны, но самое главное - это то, что восприятие отношений как причинно-следственных - это не что иное, как способность к ассоциации всего и вся, и это совершенно новая особенность субсубъекта. Непосредственно имеющие место отношения теряют свою значимость и могут быть теперь с успехом подменены на ассоциированные плюс-тканевые конструкты.
        Именно это, кстати, определяет многоуровневость субсубъективного познания (и это является большим эволюционным завоеванием субсубъекта), которая заключается в следующем: познавая некий элементарный набор, субсубъект знает уже фактически все на этом уровне, поскольку все остальное, как говорится, дело техники - вся дальнейшая работа направлена на то, чтобы создать набор новых элементарных составляющих будущего знания, и так дальше. Приведем пример: ребенок освоил звуки, он начинает осваивать слова, но он их уже все фактически «знает», задача теперь состоит в освоении знаков. Теперь он осваивает алфавит и уже «знает» все, что написано во всех книгах на соответствующем языке, и т.д. Этот феномен назван нами «пластность познания» и заключается в том, что за счет способности субсубъекта к ассоциированию знание элементарного набора элементов системы автоматически формирует у него знание и обо всех отношениях между ними и обо всем, что они могут создать, сочетаясь.
        Но вместе с тем способность к ассоциированию несет и весьма значительные минусы, так что самое время затронуть болезненный вопрос «объективности» и «субъективности» познания. Надо сказать, что мало в языке знаков, которые бы не потеряли значение того, что они обозначают. Что значит формулировка: «то-то и то-то случилось так-то и так-то, и тому есть масса как объективных, так и субъективных причин»? Нелепость. Что значит «субъективная причина» того, что то-то и то-то случилось так-то и так-то? Ничего. Но, несмотря на это, сам говорящий может понимать, что он имеет в виду, и это чаще всего примерно следующее: в происшедшем виноваты как обстоятельства (именно их он называет «объективными» причинами), так и он сам (а это якобы «субъективные» причины, которые он почему-то не включает в понятие «обстоятельств»).
        От термина «субъективное» знание (позиция, взгляд и т.п.) следовало бы безжалостно отказаться. Под «субъективным» всегда, хочешь не хочешь, подразумевается «субъект», а коли так, то «субъективному» противопоставляется уже не то, что «есть на самом деле» (собственно «объективное»), а то, что семантически, через значение, противостоит «субъекту», то есть общественное умонастроение (забавное деление, не правда ли?). Не хочется припоминать здесь все эпитеты, которыми описывают «толпу», но они были бы здесь крайне уместны. Создается нелепая игра слов; если «объективное» противопоставлять «субъективному», то мы найдем в истории случаи, когда один-единственный человек обладал «объективным» знанием, а все современное ему человечество «субъективным»! Коперник и Галилей - были обладателями «объективного» или «субъективного» знания? И не пытайтесь отвечать, это бессмысленный, никому не нужный труд, все равно что птицу отличать от человека. Знание человека «индивидуалистично» и при этом может быть «объективно», а может и не быть…
        Вышеизложенное дает нам представление о том, что познание членит, разделяет, множит мир. Мир всегда поделен познанием на доступное ему на данном этапе и на недоступное, большую роль в этом играет пластность познания. Именно процессуальная относительность диады «доступно - недоступно» позволяет говорить о неотграниченности этих сфер друг от друга. Мы всегда находимся внутри какого-то процесса - там, где обитает наше познание. Этот процесс мы будем называть интернальным, потому что мы всегда находимся «внутри» этого процесса - мы его познаем, мы в нем существуем, мы ощущаем его динамику и тенденции, мы даже его прогнозируем. Но всегда есть некий не познанный нами, но существующий внешний процесс, куда наше познание еще не проникло, - это экстернальный процесс. Когда же это проникновение произойдет и какие-то закономерности, прекрасно работавшие прежде в нашем - интернальном - процессе, окажутся несостоятельными, возможно даже, что нам станет понятно, почему не оправдались те или иные сделанные нами прогнозы, в которых мы были тогда совершенно уверены, и т.д.
        Рис.25. Овеществление принципа неотграниченности
        Мир членится относительно сферы распространенности нашего познания на системы, которые подобны матрешкам, вложенным одна в другую. Та матрешка, в которой мы с вами сейчас находимся, ограничена способностями нашего познания и представляет собой интернальный процесс; большинство связей, которые установлены нами в ней, замечательно в ней и работают, но в другой, большей матрешке они уже не будут иметь того же успеха. Причем именно относительно этих закономерностей мы так часто любим говорить: «Это все так, но надо помнить, что в мире все относительно». Что же нас толкает на такое умозаключение?
        Вспомните свою поездку в метро: электричка более-менее равномерно движется по тоннелю, вы стоите или сидите, можете пройтись по вагону, словно он стоит на месте, вместе с тем электричка совершает достаточно большое количество поворотов, опускаясь то вверх, то вниз, объезжая плавуны и т.п. Ее движение - это аналог экстернального процесса, о котором мы ничего не знаем, кроме того, что он есть. Вы думаете: «Пора выходить», - встаете и идете по определенной траектории к двери, но вот электричка резко тормозит, вы падаете, ваша траектория значимо меняется - экстернальный процесс дал о себе знать, нарушив размеренную работу интернальной закономерности. Если бы вы не знали, что существует некий экстернальный процесс, вы были бы озадачены своим падением, а потому объяснили бы его каким-то неврологическим расстройством, например абсансом.
        Хотя мы и говорим здесь, что наличие экстернального процесса очевидно, в обыденной жизни, да и для служителей науки это не всегда так. Об этом или не знают, или забывают, ссылаясь на относительность и не понимая, что лежит за этим понятием, чем вызвано то, что не все, что «должно работать», - «работает». Мы подчас подобны человеку из приведенного выше примера с падением в вагоне, объясняющего это интернальными причинами, которыми раскрыть экстернальное воздействие невозможно в принципе. Примечательным кажется само слово - «недоразумение». Вдумаемся - «не-до-разум-ение», то есть событие, которое не может быть осмыслено, но вместе с тем мы ведь почти спокойно соглашаемся с возможностью недоразумения (!) и, более того, ошибочно полагаем его укорененным в нашей (интернальной) системе. Знает ли человек, что находится за пределами Вселенной? А если что-то произойдет, что никак с позиций нашего, как мы полагаем, «объективного» взгляда на Вселенную не сможет быть объяснено? Например, народится ни с того ни с сего сто новых планет в Солнечной системе и нигде при этом, что называется, не «убудет». Что вы
скажете? «Недоразумение какое-то…» Так любое событие, причинно укорененное вне системы, принятой познающим субсубъектом за «все», представится ему, субсубъекту, «недоразумением».
        Закономерности интернального процесса нельзя назвать «объективными» - они «объективны» только для нашей «матрешки», но действительно «объективное» не может быть относительно. Поэтому мы называем эти знания не «объективными», а объективизированными закономерностями, а вот по-настоящему «объективные» знания должны быть полноценны в любой из этих систем, в любой матрешке, поскольку отражают собственно отношения объектов, а не «взгляд со стороны». Собственно «объективное» может быть познано только в непосредственном отношении с тем или иным объектом, в роли такого же объекта, но тогда возможно ли говорить о «познании» в привычном для нас понимании? Поэтому результаты познания субсубъекта - это всегда объективизированное, а не «объективное» знание, что вовсе не означает, что оно хуже («объективное» знание вообще иллюзорно с позиций принципа неотграниченности). Для определения неправомерной интернальной трактовки изменений, продиктованных экстернальным процессом, в русском языке нашлось замечательное слово: «от-себя-тина».
        Каким это ни покажется парадоксальным, но геоцентрическая модель мира, согласно которой Земля неподвижна и является центром мироздания, а вокруг нее вращаются Солнце, Луна, звезды, - самая естественная для субсубъекта. Недаром она появилась на свет первой и нашла свое отражение не только в религиозных воззрениях, но и в работах Платона и Аристотеля и до XV века (имеется в виду предположение Николая Кузанского) ни у кого не вызывала сомнения! Более того, костры инквизиции под учеными, выдвигавшими гелиоцентрическую модель, были исполнены действительно «праведного гнева», поскольку они - эти «еретики» - предлагали «очевидную» бессмысленность. Кто-то возразит: «Позвольте, вы говорите, что это свойство субъекта, при вашей терминологической трактовке этого понятия с этим можно согласиться, но человек, по всей видимости, относится к субсубъекту, а это значит, что он может быть „третьим“ и, так сказать, со стороны оценивать происходящее, абстрагироваться, и тогда ваше положение о естественности геоцентричности применительно к человеку бессмысленно».
        Все правильно, человек может быть «третьим», но в той ситуации, где дело касается его самого, он почему-то, даже иногда без всякой выгоды и нужды для себя, занимает не эту «благородную позицию объективной непредвзятости», а свое собственное место в этой системе, считая вместе с тем, что все его предположения обладают свойствами «благородной позиции объективной непредвзятости». Плохо это или хорошо? И то и другое, но хорошего, как это ни парадоксально, - больше, поскольку это естественно, неестественны только гордыня и самоуверенность относительно приведенных эпитетов. Психотерапевтический опыт подсказывает, что чем более сознательно и целенаправленно пытается человек построить свои отношения с другими людьми, исходя из позиции: «так всем будет лучше», «надо поступать таким образом, это правильно и справедливо» (что часто называют стереотипами поведения), тем глубже будут его проблемы и тем сложнее будет их решать.
        Собственно «объективное» знание субсубъекту получить невозможно. Но гордыня многих исследователей действительно «неограниченна» (недаром философов, которые утверждали, что созданные ими системы абсолютны, кажется даже больше, чем самих философов). Откуда это? По причине головокружительного восторга, который вызывает понятие «абстрактность». Современный исследователь (за весьма не частым исключением) злоупотребляет своей способностью к, как он считает, абстрактному анализу. Абстракция представляется высшим достижением научного познания. Но попробуем во всем этом разобраться.
        Что считается естественным для абстрактного познания? В первую очередь необходимо говорить о независимости от «субъективной точки зрения». Но возможно ли это? Не является ли это совершенной проформой? Попробуем предположить, что это возможно. Тогда все факты бытия для осуществления этого познания должны предстать перед исследователем, что называется, на одинаковых «правах». Его отношение ко всем фактам должно быть одинаковым. Итак, все факты в определенном смысле равнозначны и исследователь может изучать их «непредвзято». Однако есть одно «но» - это сам исследователь. Является ли он сам фактом, а если является, то может ли он увидеть непредвзято себя самого? Более того, тут включается языковая игра: «исследователь исследует» - и, таким образом, сам выпадает из сферы познания. Отсюда очевидно, что, если система не полна, познание несистемно или имеет значимые перекосы, равнозначность фактов пропадает сама собой.
        Практически же нам не всегда доступно не только экстернальное, но и собственно интернальное знание. Факты, наполняющие познаваемую систему, будут (хотя бы чисто пространственно) находиться на разном удалении от наблюдателя, «загораживать» друг друга и т.д. ит.п. Сказать, что мы можем абстрагироваться от этих трудностей и взглянуть на все «незамутненным взглядом», было бы верхом безответственности и самонадеянности.
        О том, как овеществлен принцип центра в сфере познания, говорилось уже не раз - это та самая точка обзора. Если исследователь сумеет добиться использования ее именно как овеществленного принципа, то есть определять наличие ситуативно значимого центра (что, например, делает роджеровская клиент-центрированная терапия) и далее наделять его познавательными свойствами точки обзора, то он добьется замечательных результатов. Правда, познать точку обзора как феномен можно лишь через познание ее сути, что дается не без труда. Но именно точка обзора, принятая как центр, позволяет преодолеть то, что вызывает практические сложности в процессе интернального познания. Точка обзора - это начало и конец любого познания, поскольку если представить процесс познания пространственно, то он есть не что иное, как движение по радиусам сферы - от центра к периферии и обратно (центробежное и центростремительное познания соответственно). И только точка обзора обеспечивает истинную целостность и открытость системного познания.
        Очевидно, что в какой-то своей ипостаси человек может выступать как субъект процесса познания, но данная его эманация, по всей видимости, не так существенна, как это могло бы показаться. С другой стороны, человек, безусловно, является еще и субсубъектом, поскольку устанавливает причинно-следственные закономерности, ориентируется на критерий целесообразности, пользуется возможностями абстрактного познания. Вместе с тем, если подходить строго методологически, даже обычному дворовому псу невозможно отказать в праве считаться субсубъектом. Может, правда, возникнуть опасение, что у собаки имеются трудности с «абстрактным познанием», но если опять же оставаться в рамках методологии, то трудно не принять за вариант абстрактного познания пищевую реакцию павловской собаки на «условную» лампочку или звонок. Таким образом, если мы полагаем, что не только между живым и неживым существует значимое отличие в познавательных способностях (статусе познающего), но и между всеми живыми существами, с одной стороны, и человеком, с другой, наличествует некое существенное структурное отличие, определяющее специфичность
процесса познания человека, то нам следует в этом и определиться.
        Трисубъект
        Мы имеем безусловно специфичный феномен человека, однако же попытка определить, в чем принципиальное отличие его от всего остального в живой природе, не увенчалась пока убедительной победой научного знания. Расхожее определение «птица без перьев» преследует человека со времен античности. Частный подход предоставил массу фактов и положений для доказательства специфичности человеческого феномена, он ссылался на социальную активность, на мораль, эстетику, религию и проч., и проч., но присяжные «по делу», будь такое организовано, вероятнее всего большинством голосов смогли бы признать лишь то, что - да, действительно, человек как феномен имеет место быть. Таким образом, мы постоянно возвращаемся в исходное, к тому, с чего начали.
        Но все-таки, хотя бы в самом общем виде, что отличает человека от иных представителей животного царства? Неужели же кто-то усомнится в том, что это отличие - совершенно особое познание? Что такое социальная активность, мораль и эстетика в ситуации «собачьих» способностей к познанию? Философия испокон веков пытается ответить на вопрос «Что такое человек?» и по большому счету занимается только двумя сферами: первая - гносеологическая, вторая - мировоззренческая (спорят о первичности). Очевидно, что вторая без первой - нелепость, так что опять мы остаемся с глазу на глаз с познанием. Все-таки остается ощущение некого допущения.
        А что по этому поводу имеет сказать новая методология? Что ж, она вопрошает: человек входит в отношения с сущим, от того, каким образом он это делает, - зависит ли то, каким он будет? Фактически только от этого и зависит, ведь отношения сущего с человеком предполагают процесс овеществления последнего (и первого для последнего). А как он это делает? Познанием, а для пущей убедительности можно припомнить наши измышления об информации. Итак, новая методология позволяет нам перейти к научному помышлению о человеческом познании как о факторе, непосредственным образом определяющем человека; что ж, не преминем воспользоваться этой возможностью. Но сначала небольшая «историческая» справка, касающаяся эволюции познания. Отметим, что поскольку эволюция познания как такового - это такой же процесс, как и любой другой, то и в нем, с необходимостью, существуют четыре последовательных уровня, или этапа его развития.
        Мы уже говорили о первом уровне развития познавательного процесса, его участниками были субъект и объект. Причем мы оговаривали, что между ними на этом этапе нет никакой существенной разницы; все отличие заключается только в том, где локализована точка обзора. Мы делали предположение, что, вероятно, таким способом познания обладает, например, электрон. Трактовка имеющих место изменений основывается на этом уровне познания, исходя исключительно из интернальных и максимально узких установок. «Представьте себе, - пишет Б. Спиноза, - что камень, продолжая свое движение, мыслит и сознает, что он изо всех сил стремится не прекращать этого движения. Этот камень… будет думать, что он в высшей степени свободен и продолжает движение не по какой иной причине, кроме той, что он этого желает».[153 - Спиноза Б. Избранные произведения в 2-х т. T. 2. - М., 1957. С. 592.] Проще говоря, и субъект, и объект «предполагают» существование только самих себя и никого более, и поэтому если происходит некий обмен информацией, то он воспринимается как некое «не-до-разумение», укорененное в самом субъекте.
        Второй уровень познания ознаменован явлением на свет субсубъекта, величайшим завоеванием которого является способность в процессе познания «положиться на самого себя» и увидеть причинно-следственные связи. «Границы» интернальности значительно расширились и выходят теперь за пределы самого субъекта - его восприятию оказались доступны связи с окружающим миром и другими субсубъектами. Возникает ряд механизмов, как-то: аффекты, модальностная, интенсивностные и другие оценки, позволяющие несколько отстраненно наблюдать за процессом жизни, хотя субсубъект ни на секунду не выключается из него; так, например, мать-лиса в солнечный день лежит на лесной поляне и спокойно наблюдает за тем, как играют ее малыши, но вместе с тем она постоянно отслеживает ситуацию и находится в известном напряжении, каждую секунду готовая к защите своего потомства. По сути этот уровень познания относится как раз-таки к животному царству и представляет собой некий условный (а в определенном смысле и безусловный) рефлекс. Но тут необходимо оговорить одну очень важную особенность, которая подчас не замечается, а это приводит к
ложным суждениям.
        Дело в том, что наше с вами понимание причинно-следственной связи несколько разнится со «взглядами» субсубъекта на этот вопрос. Для него эта связь жестко детерминирована, он не совершает «выбора» в нашем с вами понимании. Фактически речь здесь идет о «необходимости»: причина необходимо перетекает в свое следствие. Для человека же совершенно очевидно не необходимое, а лишь «вероятностное» сосуществование причины и следствия: «Что же касается отношения между причиной и следствием, - пишет С. Кьеркегор, - то и тут, если не ошибаюсь, что-то неладно. То громадная причина имеет самые ничтожные последствия, а то и вовсе никаких - какая-нибудь вздорная ничтожная причина ведет к колоссальным последствиям».[154 - Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. С. 32.] Для субсубъекта же существует только жесткая детерминация - причина неминуемо перетекает в единственно возможное следствие. Можно сказать, что тот латентный период, в течение которого человек осуществляет самый настоящий выбор с «борьбой мотивов» (извлекая «причину» из сферы собственного опыта и оценивая ее значимость также по критериям,
актуальным только для него самого), собака просто набирает «критическую массу причины» - внюхивается, вслушивается и т.п., достигнув же ее, причина с необходимостью перейдет в свое, какое-то весьма определенное следствие.
        Так мы незаметно подошли к третьему уровню филогенетического развития познавательной способности. Теперь нам необходимо определить точное различие между тем, что было познающим на втором и стало на третьем уровне развития познания, поскольку субсубъект по ряду пунктов действительно весьма напоминает нам человека (например, причинностью в познании), но и отличия весьма очевидны. Итак, мы говорим о том, что субсубъект фактически перемещается из состояния в состояние, каждое из которых «в момент пребывания в нем» является гомогенной полипотентной возможностью, но, детерминируясь неограниченным числом условий, он переходит в следующее состояние одним-единственным, специфическим для данного конкретного состояния путем, не устраивая при этом никаких «свободных выборов». Мы же с вами продолжаем лелеять надежду на то, что кто-кто, а человек осуществляет выбор и сам детерминирует свое поведение, свою активность.
        Но это, к счастью, является лишь досадным недоразумением. Да, человек действительно выбирает, и он действительно свободен в выборе, но как он это делает? Полагаясь на самого себя? Сам себя и детерминирует? Когда мы выбираем, мы сами являемся непременным условием своего выбора, непременным условием, которое на равных правах с другими условиями определит, как и в случае с субсубъектом, тот единственный путь, который переместит нас из состояния нынешнего в состояние будущее. Наше решение - это условие, которое, как и любое другое, определяет наше с вами действие (содержательную сторону активности), более того, само оно таким же точно образом детерминировано - частично нашей волей, которая, конечно, не рождается на пустом месте, а частично относительно внешними условиями.
        То, что вы решили, что сегодня холодно, а теперь трактуете как действо вашей свободной воли выбор идти на улицу или нет, - также не является в абсолютном смысле вашим свободным решением, поскольку рецепторы, расположенные в вашей коже, не были вами, условно говоря, выбраны и т.д. Не были вами выбраны и типичные, стереотипные, условнорефлекторные реакции на холодную погоду, сформировавшиеся в течение предыдущей жизненной истории. А то, что ваши решения более подвижны и изменчивы, нежели, например, погодный фактор, в сути дела относительно детерминированности действия ничего не меняет.
        Если человек признает это положение, ничто не повредит его высокому статусу, но сделает понятным то странное несоответствие между выбором лечь спать этим вечером и смертью днем, которая, понятное дело, не позволит этого сделать в запланированной форме. Разумеется, он не выбирал смерть под колесами автотранспорта, но он выбрал пойти туда, где, кроме всего прочего, ходят машины, и этот его выбор - не что иное, как условие, которое определяет возможность дорожно-транспортного происшествия. Конечно, одного этого условия для такого происшествия недостаточно, но вот, например, то, что он замечтался, когда переходил дорогу, вместо того чтобы смотреть на светофор, - это тоже условие, и несоблюдение им правил перехода через улицу - тоже условие, выбор, разумеется, произошел не без его участия. Но тогда получается, что это он сам и выбрал умереть сегодня днем, а как быть с выбором лечь спать этим вечером? Но он ведь не просто так куда-то пошел - появилось еще одно условие, определившее один из его выборов, который и привел к данному исходу, и не просто так он замечтался, а о чем-то или о ком-то, а это еще
одно условие, и правила дорожного движения он нарушает не просто так, а потому что считает их ненужными, а это его идейная установка, которую он подхватил, например, у Бакунина. Таким образом, Бакунин фактически - одно из условий того, что сто лет спустя некто «по досадной случайности» погиб в результате дорожно-транспортного происшествия… Так работает принцип отношения - все относится ко всему, и все, что есть, - рождено в отношениях.
        Чтобы не впадать в гордыню «свободного выбора» и не делать досадных методологических ошибок, поместите точку обзора в себя, в свое действие (вы (оно) окажетесь центром) и задавайте вопросы относительно причин того, что вы сейчас читаете эту книгу. Этим вы сделаете явными огромные системы обычно не замечаемых нами отношений, которые определили тот простой факт, что вы держите эту книгу в своих руках. Если вы скажете, что вам просто интересно читать, - это не значит, что на этом «поиск закончен». Спросите себя: «Почему мне интересно?», а далее: почему имеет место быть то, что делает интересным… И если через пару минут вы почувствуете, что то, что вы сейчас читаете книгу, - фактический центр Вселенной, то вы все делаете правильно и в скором времени познаете смысл этого вашего действия. А кроме этого откровения узнаете еще и то, что вы сейчас читаете книгу не по вашему непосредственному выбору, а в результате взаимодействия всего в этой Вселенной.
        Как же так получается, что все мы в обыденной жизни существуем и не знаем того, что это не мы выбрали сейчас, например, поесть, а это голод сделал за нас, а голод, в свою очередь, выбрала эволюция, а Ч. Дарвин начал ее излагать закономерностно и что тут без чувства голода также не обошлось, поскольку… Отвечая так и дальше, мы поймем, откуда, собственно, появился человек в этой системе, где все проистекает одно из другого; человек, который полагает, что все «проистекает» («диалектически»), а он - нет, что он-де «свободно выбирает».
        Как без человека идет познание? Познающий субубъект имеет дело с вещью, которая видится им в причинно-следственной взаимосвязи, то есть он фактически начинает с вещи - некой материальной субстанции, например с солнца, а потом обращается к закономерности: солнце - действие (причем солнце не является символом этого действия, а является символом самого себя). Фактически речь идет о неких знаках и образах, но они не «вторичны» («плюс-ткань»), а напрямую обозначают видимое, являясь символами самих себя. Само солнце (не слово - «солнце»!), как его воспринимает субсубъект, является по сути в таком виде для этого субсубъекта «именем собственным». Что ж, с субсубъектом понятно, и мы переходим к знаковой системе человека, не углубляясь, впрочем, сейчас во все тонкости, чему посвящена другая наша работа.[155 - Курпатов А.В. Tractatus psychosophicus. - в печати.]
        Со времен А.А. Потебни под словом понимается звук, внутренняя форма (образ, представление) и значение; это представление в свое время поддержал и Л.С. Выготский, но такой по сути описательный подход не может раскрыть эволюционной значимости языка. Поэтому позже Л.С. Выготский усложняет систему, вводя понятие «понятия», что позволило ему наконец методологически раз-отождествить образ слова и его значение, чего доселе не замечали. «Обобщение» - вот новый компонент, правомерно введенный Л.С. Выготским в психологию языка и мышления. Это несомненно раздвигает границы и представляет новые перспективы. Не случайно сам Лев Семенович после своего открытия семимильными шагами двигался по пути исследования развития процесса мышления - в онтогенезе. Но нас интересует здесь эволюционная значимость языка, грубо говоря, в филогенезе, а одного «обобщения» для этого явно недостаточно.
        Рассматривая же отношение языка и познания, слово определяется не просто как знак или обобщение, оно представляется настоящим самостоятельным третьим, само слово оказывается для человека не просто пассивным обобщением, а «свернутой закономерностью». Что это такое? Мы смотрим на ручку и при ее описании прежде всего начинаем с ее функции, само название «ручка» семантически несет в себе прежде всего функциональный аспект: «ею можно писать на бумаге» и т.д., причем это касается не только взрослых, но и детей, фактически это свойство человеческого слова, оно имманентно принадлежит ему. Для нас нет ручки самой по себе, скорее есть действие само по себе, которое мы обозначаем некими вещами, но последние - символы этого действия, а не самих себя, как мы оговаривали это на уровне субсубъекта.
        Еще более тонкий пример, правда не в этой связи, приводит М.Г. Ярошевский: «Некогда люди называли словом „чернила“ черного цвета жидкость для письма, впоследствии же без всякого насилия над мыслью стали говорить о красных, синих и другого цвета жидкостях, используемых в тех же целях. Из слова „чернила“ образ черного цвета исчез, - пишет далее М.Г. Ярошевский. - Остались звук (внешняя форма) и значение (понятие об обозначаемом предмете)».[156 - Ярошевский М.Г., Л.С.Выготский: в поисках новой психологии. - СПб., 1993. С. 126.] Что ж, с ним нельзя не согласиться, «имя собственное» как таковое ушло из языка, можно сказать, что оно трансформировалось в «нарицательное», но нельзя и не заметить того, что в слове осталось не столько «значение», сколько «предназначение».
        Теперь мы возвращаемся к гносеологической модели мира. В соответствии с ней слово находится на третьем уровне, уровне закономерностей, а собственно «ручка» и «чернила» на втором (мир вещей). Но первоначально слово должно было быть именно там, где и обозначаемое. Является ли это контекстуальным противоречием или противоречием вообще? Нет, напротив, но у нас «прибавление»: теперь речь должна идти об идеальном! Действительно, если слово - это не просто «имя собственное» вещи, а свернутая закономерность, то это уже новая вещь (идеальная, порожденная сознанием), поскольку, по определению, вещью является все в сущем, и не имеет значения происхождение вещи - материальное оно или идеальное (что вряд ли можно считать допущением, поскольку нет критериев, отделяющих идеальное от материального).
        Но таким образом получается, что часть вещей второго уровня «поднялась» из мира свободной сущности (возможностного уровня), а другая «спустилась» с третьего - мира закономерности. Более того, их теперь практически невозможно отличить друг от друга: и то и другое теперь - носитель некоего субстрата. Причем вещи как свернутые закономерности (особенно «вещи идеальные») не закончили на этом. Например, что такое класс классов? Идеальное создало свой мини-круговорот на гносеологических уровнях мира: какая-то материальная вещь из уровня вещей поднимается на уровень закономерностей, благодаря чему возникает вещь идеальная, далее она оказывается в мире вещей и снова поднимается оттуда в мир закономерностей, и возникает еще одна идеальная вещь, которая опять спускается в мир вещей и т.д. Постоянно происходит «пассаж идеальности», которая все дальше и дальше по содержанию удаляется от мира материальных вещей и наконец становится совершенно самостоятельной.
        Но возникает вопрос равнозначности вещи-идеальной и вещи-материальной. Мы строим закономерности, исходя из мира вещей, а вещи эти, как мы уже поняли, подобны игрушкам у ребенка-непоседы - они перепутались. Вот, например, математики договорились о «типовых игрушках» с одной «фабрики» и «играют» себе потихонечку. А что же человек вообще? Фактически ситуация мало чем отличается, но отличие все-таки есть, и оно вот в чем: математики работают только с вещами-идеальными, но каждая из них прошла свой более-менее понятный, контролируемый, проверяемый путь идеального пассажа, в результате математика поражает действительной способностью находить верное решение.
        С человеком же намного сложнее, у него больше «игрушек» и они с разных «фабрик», поэтому кроме необходимой вероятности, ориентирующей его в мире, он заручился еще и «мечом», способным разрубить гордиевы узлы - это понятие и механизм «выбора».
        Итак, человек - это герой третьего уровня развития познания. Он привнес в логику познавательного акта вероятность, это открыло ему новые фантастические рубежи, но в определенном смысле закрыло то, что лежит у него под ногами. Вероятность и выбор - сложная (особенно в психологическом плане) пара, поэтому ниже мы рассмотрим ее и некоторые ее проявления, поскольку они нарисуют нам характерный образ человека-познающего.
        Чудо человеческого познания - это прогнозирование: мы, как нам кажется, «знаем» не только то, что мы будем делать там-то и там-то тогда-то и тогда-то в таких-то и таких-то условиях, но и то, что получится в результате наших действий. Поразительная самонадеянность, надо признать, а причина этого - как раз в оговоренной уже конструкции вероятностей. Нам никогда не бывают и не могут быть известны все факторы, тем более от нас скрыты экстернальные воздействия, но мы вместе с тем самоубежденно утверждаем: «Возможно, мол, это и это, но вероятнее всего будет вот это». Математика разрабатывает целую «теорию вероятности», согласно которой, по данным «вероятностям» (где «вероятность» - это числовая характеристика степени возможности появления какого-либо случайного события при тех или иных условиях) одних случайных событий находят «вероятности» других событий, связанных каким-либо образом с первыми. В результате мы говорим: «на круг» (закон больших чисел) - так-то и так-то, а в каждом отдельном случае - как получится.
        Создается огромный иллюзорный мир, поскольку все это иллюзия знания и человеку неизвестно, заснет ли он сегодня в привычное для себя время или он не доживет до этого момента. Вырабатываются «общие» закономерности, все это «подогревает» «остужаемое» практикой убеждение в возможности прогнозирования событийного плана. Люди смеются над прогнозом погоды, но никто не смеется над собой, хотя ситуация совершенно равнозначна.
        Псевдо-знание реального положения дел множится, человек купается в допущениях, и в этом ему «помогает» отход от чувствования процесса, абсолютизация состояния в координатах пространства и времени. Так, некая вещь для него, как ему кажется, равнозначна вне зависимости от того, имеет ли он с ней дело сейчас или же это было полвека назад. Но все изменилось за это время настолько, что и речи не может быть о единстве этой вещи сейчас с якобы этой же вещью пятьдесят лет назад.
        Вместе с тем такая самонадеянность человека рождает феноменальный каркас мировоззренческой априорности иллюзии знания всего и вся. «Что нового вы можете предложить?» - спрашивает человек, даже не собираясь слушать ответ. Слова (вообще), которые человек так любит и лелеет, придумывает во множестве, потеряли для него какой бы то ни было смысл. Ослаб интерес, поскольку интерес жив только в процессе, когда вы движетесь к неизвестному, а для современного человека нет неизвестного - для него нечто или «известно», или «этого не может быть».
        Априорность - фантастический феномен, порожденный человеком на стыке самоуверенности при прогнозировании и иллюзии «всеизвестности» (хроническое deja-vu). Не зря Л. Витгенштейн в середине XX века обращается к человеку с бессмысленными, кажется, вопросами: «Как вы знаете, что у вас есть рука, когда вы ее не видите и не рефлексируете, а сразу отвечаете на поставленный вопрос? Вы только что положили книгу в стол, откуда вы знаете, что она сейчас там?» Поверхностность человеческих суждений удивительна. И Витгенштейн дает нам фундаментальное противоречие, доказывающее абсурдность априоризма, присущего человеческому мышлению. В чем фундаментальность этого противоречия? Когда кому-либо зачитываешь первую его половину: «Из того, что мне - или всем - кажется, что это так, не следует, что это так и есть», всякий пожимает плечами и говорит: «Это всем известно и без Витгенштейна». Однако вторая половина этой цитаты все меняет: «Но задайся вопросом, можно ли сознательно в этом сомневаться».[157 - Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. М.: Гнозис, 1994. C. 323.] У человека нет собственно логического выхода
из гносеологического тупика первой фразы, при сохранной уверенности в том, что она истинна, а это, в свою очередь, открывает дверь в гносеологический тупик.
        Вместе с тем магия вероятности продолжает нас преследовать. Хотим мы того или нет, путь из одного состояния в другое на самом деле только один, но воображение человека рисует множество путей, и он оказывается перед выдуманной дилеммой выбора: что бы он ни выбрал, он выберет то, что будет следствием, вне зависимости от того, насколько оно соответствует его собственному выбору.
        Зачем человек так стремится выбирать, требует права выбора? Разве это не реализация пустого по сути прогнозирования в интернальной системе? Вы проголосовали за президента, а он оказался совсем не такой, на какого вы рассчитывали. Вы расстроились? Почему? Потому что наивно полагали, что выбираете не какого-то человека, а свою политическую позицию. Буриданов осел - это чисто человеческий феномен.
        Страшное слово «выбор» (а за ним - «ответственность», «значимость» и проч.) оказывается той последней каплей, которая лишает человека права на психологическое благополучие и делает его настоящим «человеком». Не просто «человек» - звучит гордо, а «человек выбирающий» - вот что, как мы все полагаем, действительно внушает гордость! Понятие «выбора» мы вкладываем в понятие «личность» - и «личность» начинает просто-таки светиться! И мы почему-то тут же добавляем: «свобода, независимость!» Но какая здесь связь?.. Выбор - это всегда потеря, поскольку, выбирая, мы всегда от чего-то отказываемся, потеря же никогда не бывает безболезненной (ведь нарушается целостность). Болезненность противостоит свободе. Свобода нелепа в сочетании с болезненностью, последняя, по меткому высказыванию О. Вейнингера, - «родственна одиночеству»,[158 - Вейнингер О. Последние слова. Киев, 1995. С. 227.] вкупе же это - какой-то кошмар одиночества.
        Вырисовывается целый арсенал своеобразных, чисто человеческих черт гносеологического толка, и описанные даже наполовину не исчерпывают его. Но откуда это? Если субсубъект «позволяет» себе одно допущение - полагаться на самого себя, то для человека эта ситуация усложняется, он готов не только к тому, чтобы «поверить себе», что фактически предполагает «положиться на самого себя», но и заставить кого-то еще также поверить в это, он становится таким образом «трисубъектом». К такому утверждению у нас нет и не может быть непосредственных оснований, но есть один патогномоничный симптом-следствие, подтверждающий эту версию, - язык.
        Язык - это чисто человеческий феномен, и если речь - это способ самовыражения, то язык - это всегда для кого-то, именно поэтому уже сам по себе он несет необходимость убедительности, иначе в нем не было бы никакого толка. Социальность, в необходимом ее понимании, рождается именно с языком, вместе же они представляют собой взрывоопасную смесь. Эволюция субсубъекта заключается далеко не в обретении знания как таковом (доказательством тому XX век, когда количество знания увеличилось во множество раз, а эволюционный аспект не впечатляет) и не в способах познания как таковых, а в механизмах, стимулирующих ассоциативность мышления. Язык и социальность, полноценно возможная лишь при наличии языка, - как раз-таки эти механизмы.
        Нет ничего странного в том, что трисубъект (в задачах которого постоянно стоит обречь еще кого-то в свою «веру») порождает на свет бессмысленные по своей сути феномены объяснения и учительства: мы способны объяснить все, что угодно, мы учим сразу, как только у нас возникает ощущение, что мы что-то поняли. Маленькие дети, только выучив первые буквы или узнав какую-то подробность из взрослой жизни, бегут к неосведомленным по данному вопросу сверстникам и начинают осведомлять их, учить. Учитывая всеобщность этих феноменов, человека за редким исключением интересует, что ему объясняют и чему его обучают.
        Язык рожден трисубъектом и именно поэтому имеет целью быть не просто средством коммуникации, но (и причем в первую очередь) и средством убеждения, но все, что он способен произвести, - это лишь доказательство, последнее же как средство убеждения представляет собой совершенное ничто. Вот как эту простую и естественную мысль представляет Л. Витгенштейн: «А доказательство является таковым для того, кто признает его в качестве доказательства. Тот же, кто не признает его, кто не следует за ним как за доказательством, тот отделяется от нас еще до того, как оно было высказано».[159 - Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. II. М.: Гнозис, 1994. С. 23.] Дети могут сутками, до драки, до изнеможения спорить, никогда не отказываясь даже от бессмысленных, казалось бы, утверждений.
        Так родилось серьезное противоречие, которому мы по большому счету и обязаны появлением человека, поскольку, как мы помним, только противоречие рождает новую, доселе не виданную реальность: с одной стороны, стремление убеждать, а с другой - невозможность этого, при кажущейся естественности и достижимости такого результата. Обезьяна знает, как достать банан с помощью палки, но никогда не посоветует воспользоваться этим способом своему менее сообразительному сородичу, а вот совершенно незнакомый человек в общественном транспорте готов насоветовать своему случайному попутчику все, что угодно, по любому вопросу и с абсолютной уверенностью в своей правоте.
        Феномен доказательства действительно весьма забавный: «докажи им, что ты не дурак». И мы занимаемся этим от рождения и до смерти, причем с завидным усердием, давая почву индивидуальной психологии Альфреда Адлера. Но забавность нашего доказательства вовсе не в контексте и не в содержании, а заключается она в том, что хоть мы и знаем из нелегкого опыта, что наше убеждение не имеет силы убеждения, мы никогда не расстаемся с надеждой кого-нибудь когда-нибудь да убедить. Вот оно, загадочное и противоречивое чудо природы - человек, сотканное из тенденции учить и убеждать, но ограниченное в этой возможности себе подобным. Существо, строящее целые системы вероятности по причине множественности, объемности своего причинно-следственного знания (а оно действительно велико), но не способное ничего изменить в обязательности этого перехода причины в следствие.
        Человек лишился адекватности и в данной конкретной ситуации, исполненной целокупной гомогенной и полипотентной возможности, приносит ее в жертву адаптивности. Мы осмысливаем вперед огромные временные промежутки и уже сейчас поступаем не так, как следовало бы в этих конкретных условиях (здесь и сейчас), то есть не адекватно, а адаптивно, полагая, что если мы сейчас поступим так-то и так-то, то в будущем все произойдет так-то и так-то, как бы нам того хотелось или, как нам кажется, произойдет. Более того, осмысление всех вероятностей будущего в буквальном смысле слова парализует нас в настоящем.
        Так, невротик, например, полагает, что есть вероятность того, что когда-нибудь в метро ему станет дурно (а такая вероятность для всех нас, кто пользуется этим видом транспорта, имеет место), и поэтому в нем не ездит. Но почему-то совершенно спокойно путешествует в автомобиле, хотя, по статистике, количество дорожно-транспортных происшествий с летальными исходами для их участников несомненно выше, чем «жертв» метрополитена. И не надо думать, что это свойство только невротичного человека - это наше с вами свойство, у невротика оно лишь более выражено и выглядит нелепым, да и это последнее утверждение о нелепости весьма относительно, поскольку приводимые им доказательства идеальны с позиции логических построений.
        Так роковым образом пересеклись социальность (зачатки которой свойственны и животному миру) и язык, они потенциировали мышление, создав как собственно технические (языковые), так и целевые (социальность) механизмы ассоциирования. А ассоциирование - это фундамент человеческого мышления; таковым обычно считают логику, но логика и является системой ассоциирования, что наиболее красочно демонстрирует силлогизм - нечто соединяется и делается объединяющее заключение. Причем подобным образом мыслит не только формальный логик, а и ребенок, который полагает, что, если ему покупают игрушку, значит, его любят, и наоборот, - таков основной механизм мышления. И процесс идет…
        Итак, наконец, вырисовываются неповторимые особенности человека как познающего: он не только полагается на самого себя (как это делает субсубъект), но всегда готов взять «на себя» еще кого-то благодаря потрясающей убежденности и уверенности в себе. Объединение всех этих особенностей дает нам возможность выделить трисубъекта. Он воин по своей сути, воин, насаждающий свой идеальный мир (самый, может быть, яркий пример тому - история религий)…
        Итак, третий уровень (этап) эволюции познания характеризуется появлением трисубъекта, который готов к тому, чтобы убеждать, и который создал целую систему вероятности, породив тем самым на свет феномены прогнозирования, адаптивности, априорности мышления, объяснения, неубедительного доказательства, выбора и… идеальное. Последнее - это то достижение, за которое можно заплатить высокую цену, даже согласиться на «неубедительность доказательства». Ну и, кроме того, этим феноменам мы обязаны существованием человека.
        Возможно, кого-то заинтересовало, что же будет четвертым уровнем эволюции познания. Прежде всего доказательство должно обрести силу пробуждения мысли, со-мыслия, четвертый уровень нуждается в естественном и целостном единстве, а только непринужденное со-мыслие сможет привести к единению разрозненного, столь необходимому для любого четвертого этапа. Нам скоро придется отказываться от доказательства в обычном для нас его понимании - «стенка на стенку», «несовпадение научных взглядов», но это пойдет нам на пользу. На четвертом этапе своего развития познание должно стать несодержательным.
        Рис.26. «Человек Познающий»
        Глава вторая. Новая методология в онтологии
        Онтологическая структура
        Онтология, или, как ее еще раньше называли, «первая философия», сведенная, в конце концов, к метафизике, - это один из тех самых философских монстров, пути к которому неизвестны и вопросы которого не разрешимы. Она, подобно сказочному чудовищу, поймавшему доброго рыцаря, безжалостно выпытывает у него ответы на свои «чудовищные» загадки, но в отличие от сказки эта ситуация не предполагает с необходимостью happy end. Но, несмотря на всю сложность этой темы, человек как зачарованный бродит вокруг да около поставленной задачи, не в силах ни решить, ни отказаться от нее. Пример тому - марксизм, который уже и отказался, но вновь вернулся в лоно онтологии, наивно помышляя создать учение об «общих законах бытия», некий «универсальный принцип» на материалистическом субстрате. В чем такая притягательность онтологии - науки о сущем?
        В философии есть два больших вопроса, но это и не «первичность», и не «цельность», и не что-либо иное, это вопросы о человеке и о сущем. Эта заветная пара настолько взаимоувязана, настолько слита воедино, что подчас невозможно определиться, с чего начать, распутывая этот гордиев узел. И человек, и, видимо, само сущее проецируют себя: сущее создает бесчисленные проекции себя в себе самом, а человек создает свои проекции - большей частью проецирует себя во внешний мир, а внешний - во внутренний. Разобраться в том, где что, не представляется возможным. Решиться на это - значит обречь себя на вечное блуждание в потемках. Почему?
        Потому что при таком раскладе нет той заветной точки обзора, которая бы основала системность.
        Нет поэтому ничего странного в пессимистичности оттенков хайдеггеровского мировоззрения и, например, измышлений Г. Башляра, когда один говорит о «данности» бытия (чем подразумевает наличие кого-то, кто «дал»), другой о «со общности» бытия духу (где также незримо присутствует сообщающий). Но ведь и сам человек - частица сущего, кроме того, ведь так любят говорить о «самоволии» человека, хотя в такой ситуации правильнее было бы говорить не о «данности» или «со общности» бытия, а о «взятости» его человеком, который, будучи по своей сути активным деятелем, всегда берет нечто у сущего. Философия имеет маленький генетический (возможно, приобретенный) дефект - она двоична, и если ее гносеологическая система сломалась на диаде «объекта» и «субъекта», то мировоззренческая - на диаде сущего и человека.
        Психософия решает вопрос о начале онтологических помышлений, безоговорочно отдавая приоритет человеку, и, заручившись таким образом системностью, она видит и сущее так, что от этого кроме всего прочего есть и толк. Наш мир дает нам лучшее понимание самого человека, мир есть для нас, другого мира мы не знаем; но если где-то и есть иное, то можно с большой долей уверенности говорить о том, что оно и там будет устроено принципиально таким же образом, - только то, что у нас оказывается овеществлением, там, у них, будет называться иначе. А нас интересует именно «устройство», поскольку от второго вопроса - о «данности», «со общности» и проч. - мы заведомо отказались.
        Сущее для нас построено с учетом нас, а правильнее было бы говорить, используя фундаментальный принцип одноименной теории, - в отношении с нами. Да, человек входит в отношение с этим загадочным «нечто», лежащим вне его, и тут рождается третье (принцип третьего). Недаром слов, которыми мы награждаем сущее, множество: сущее, бытие, реальность, действительность и проч. Все это не что иное, как результаты отношений и «третьи», рожденные в отношении с человеком. Поясним эту мысль на примере шахмат.
        Мы всегда входим в отношение с чем-то определенным, назовем это «сферой», а не сразу с вещью, иначе та вряд ли нам о чем-либо сказала бы, а если и начинаем с вещи, то судорожно ищем, к чему же она относится, и пока не найдем - не успокоимся. Вспомните, как вы мучаетесь, найдя непонятную маленькую детальку чего-то у себя в квартире: «Откуда это отвалилось?» В нашем с вами примере первичная сфера - это сфера игры, сама по себе она целостна и неисчерпаема, мы не знаем и даже чисто технически не можем знать всех игр, которые были, есть, будут или могут быть. Но она не есть что-то аморфное и неопределяемое, она отлична, например, от сферы знания или деятельности, она несет в себе некую специфичность, что при всей сходности с названными сферами все-таки отличает ее от них. Отличие это - в сущности игры, она возможностна, но уже игра, а не просто абсолютная возможность.
        Задача теперь в том, чтобы из этой сферы возможности данной вещи, то есть сущности собственно феномена игры, изъять то, с чем можно непосредственно иметь дело, причем надо полагать это наше желание естественным. Обретение вещественности (в отношении чего бы то ни было с человеком) является закономерным этапом. В нашем примере - это собственно шахматы. Человек может сказать: «Это то, что имеет место быть», а иначе и более методологически верно это звучало бы так: «Это то, что имеет место, время, модальность и интенсивность». (Напомним, что пример с шахматами мы используем как поясняющую модель.) В «модальность» здесь будут входить понятие игры в шахматы, правила, цели и задачи. Заметим попутно, что этим знанием обладают все, кто знает о существовании этой игры, - в большей или меньшей степени. Более того, этот уровень полон символики, знаков, закономерностей, здесь появляется свой язык - шах, мат, пат, гамбит, рокировка, которые не зависят от нас непосредственно, - это то, что есть для всех таким, какое оно есть. Это появившееся - есть нечто иное, как родившееся третье в нашем отношении человека и
совокупного, абсолютно возможного сущего.
        Но чуть-чуть вернемся назад - что же такое сущность игры в нашем примере? Сами по себе вещественные шахматы - это третье, поскольку оно - шахматы как «третье» - совершенно самостоятельно. А что же - их сущность? Кому же в большей степени принадлежит сущность - человеку или сущему? Кого в ней больше? Сущего, поскольку мы не можем сущее зафиксировать состоянием, то, что не вещественно, - не в нашей власти, вместе с тем очевидно, что сущность игры - это то, что могло родиться только в отношении с нами, с человеком. Итак, сфера сущности игры - это результат отношений человека с сущим со стороны сущего.
        Теперь вернемся к «третьему». Обладаем ли мы шахматами непосредственно, как это мы изложили, описывая шахматы в качестве «третьего»? Что есть вопрос корреспондента, обращенного к чемпиону мира по шахматам: «Что для вас шахматы?» Есть ли в нем смысл или он просто не знает, что спросить, и задает заведомо «пустой» вопрос? Какова семантика слов: «моя игра» или «это моя игра»? Что значит эта игра для каждого из нас? Есть ли на земле люди, играющие в шахматы и не знающие, что мат можно поставить в пять ходов? Вы играли когда-нибудь в шахматы с любимым человеком, а с великим, а в каких примечательных местах вы играли в шахматы? А вы играли когда-нибудь в шахматы на берегу океана под шум ветра и бриза, а как сильно вы расстроились, когда проиграли значимый для вас матч?
        А как часто вы расстраиваетесь по поводу проигрыша, а как на вас влияет выигрыш? А вы выписываете шахматное обозрение, а вы знаете о его существовании, а вам снилась когда-то бриллиантовая корона победителя ФИДЕ, а… Все это соединяется в одно - в «вашу игру», в те шахматы, которые существуют только для вас, и никто иной не знает, что они для вас значат, не знает и не догадывается, потому что этот «файл» забит у него информацией о своей «моей игре» - эксклюзивно-собственным восприятием шахмат. Это последнее - также результат отношений сущего с человеком, только на сей раз со стороны человека.
        Та абсолютная возможность, с которой мы вступили в самое настоящее отношение, - это аналог сущего. Сущее - это все. Тут необходимо оговориться, что так как по нашему определению сущее - это все, то оно одинаково для всего в сущем, для всего вообще, то есть если гипотетически предположить существование какой-то цивилизации, имевшей место где-то и когда-то и с совершенно иными способами существования, познания, овеществленностью принципов, иной структурой принципов, иными принципами и бог знает что еще, наше с ней сущее - едино, поскольку это все, что есть. Возможно, мы будем это «нечто» совершенно по-иному воспринимать, взаимодействовать с ним, но это «нечто» будет оно. Нет разницы, где и кто зачерпывает воду из Волги - у истока или у самого устья, - это будет Волга. И конечно, «все, что есть» значительно больше, чем «все, что есть для нас», иначе стоило бы закрыть все НИИ, НИЛ, отменить творчество и еще многое другое. Стоит ли сетовать на то, что нам досталась лишь часть? Вряд ли, вопрос теперь только в инструментарии познания этого сущего, а то, что мы постоянно движемся в его познании и
расширении «взятого» из него в непосредственное пользование, - совершенно очевидный факт.
        Когда мы входим в отношение с сущим - как возможность с возможностью, - возникает третье. Происходит овеществление принципа, появляется то, что «имеет место» быть, а потому нет никаких противопоказаний к тому, чтобы назвать это нечто «бытием». В нашем примере - это то, что только станет шахматами, пока это еще не «шахматы», но то, что таким образом можно опредметить (впрочем, это может быть опредмечено и другим образом). Это - бытийствующее - независимо, оно несет в себе набор «хромосом» с равной представленностью нас (человека) и сущего, понятых как возможность. Оно - это третье, бытийствующее, уже имеет свой собственный способ существования и свой центр. Часть его, которая может быть уложена в «системы координат» нашего с вами способа познания, начинает ощущаться как принадлежностная нам. Некоторые, как мы помним, говорят о том, что нам ее «дали» или «сообщили», но фактически - это наш способ познания изъял указанную часть из совокупной сферы сущего.
        Это изъятое уже есть новое третье, то, что возникло в отношении нас, уже овеществленных к нему (для него), и бытийствующего. Это третье - «реальность», то, что есть для нас. Впрочем, конкретно каждый из нас знает только часть из этого принадлежащего реальности, но ему не составит большого труда узнать в нем все, что угодно, что входит в его состав, при известном старании и способностях, конечно. Это - то, что будет принадлежать уже индивидуально каждому из нас - есть еще одно третье, родившееся в отношении нас, с одной стороны, и реальности - с другой. Это теперь уже последнее, третье, мы назовем «индивидуальной реальностью».
        Если бы мы писали этот текст в XIX веке, то, вероятнее всего, сказали бы, что состав реальности, то, что собственно является реальностью, - определяется способом нашего с вами существования, то есть временем, пространством, модальностью и интенсивностью (и, вероятно, были бы во многом правы). Сейчас же мы говорим о том, что реальность составлена из того, что охватывается способом существования нашего познания, и это не игра слов. Давайте разберемся. Никто не будет оспаривать высказывание, что все, что имеет пространственную форму, протяженно во времени да еще обладает видимым цветом, ощущаемым запахом и проч., относится к реальности, составляет собой реальность хотя бы потому, что имеет место быть. Но ведь мы сейчас совершенно уверены и в том, что даже если мы чего-то не чувствуем, не видим - это тоже может быть и есть. Мы говорим об инфракрасном излучении, радиации и проч., не видя этого, но совершенно не сомневаемся в существовании оного. Почему? Кто нам сказал, что дело обстоит действительно так? Наш способ познания.
        В языке есть выражение «видеть невооруженным глазом». С того, что видимо «невооруженным глазом», и началась реальность человеческого существа - оно представляло собой видимое, слышимое, ощущаемое… Но «глаз» неуклонно «вооружался», одним из первых в этом ряду появился язык. Недаром мы называем его плюс-тканью - это цельное самостоятельное полотно, которое, конечно, входит в состав реальности. Но что интересно: как только язык появился на свет, пределы реальности расширились не на те несколько слов, которыми обменивались первобытные люди, а значительно сильнее и обширнее, поскольку появление на свет его разновидностей, самой лексики, произведений - это дело времени. И представь мы себе возможность перенесения во времени, то очевидно, что человек более позднего периода своей эволюции многому мог обучить своего прародителя, как Робинзон - Пятницу.
        Но до появления числа объяснить, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, было бы нереально, реальность человека этого периода становления человечества не имела еще в рассматриваемый нами момент «паза», «лунки», «выемки» - предуготованности, чтобы принять это знание, а значит, оно еще только сущностно, то есть, как говорится, «есть такое дело…», да «не про нашу честь». Но зато, как только появилось число, человечество сразу заручилось как минимум открытиями Архимеда, Пифагора и т.д. Нельзя с уверенностью говорить в этом же смысле о законе относительности, хотя и он был на подходе, но все-таки недоставало понятий гравитации, инерции и т.п., но когда все это состоялось, реальность человечества ни секунды не медля заполучило и эйнштейновское прозрение. Так работает пластность познания.
        Что за странная способность и не придумана ли она нами? Нет, не придумана, например, эта работа - психософия - уже достояние реальности всего человечества, поскольку некоторые уже могут принять ее. Она не нечто «оттуда», она уже «здесь», все остальное - только дело времени. Скажите, если вы знаете, что есть «один», есть «два», но не знаете правил сложения, а кто-то объяснит их вам, - вы усвоите это, а смогли бы вы додуматься до этого, созерцая два яблока? Вы сможете сказать, что это принадлежит реальности? А если вы не знаете цифр, насколько эффективно было бы объяснение, как велика была бы вероятность того, что вы догадались бы об этом сами? А если бы никто не знал - принадлежало бы оно реальности? Вопрос не стоит так: было бы оно или не было, существовало бы или не существовало; вопрос стоит: принадлежало бы оно реальности?
        Этот феномен - познаю элементы, знаю уже фактически все возможные их ассоциации и взаимодействия - рассматривался нами в гносеологическом разделе, и мы говорили о нем как о пластности познания: за счет способности к ассоциированию человек познает мир не поэлементно, а сразу «пластами». Образно это можно представить себе таким образом: у вас есть какой-то детский конструктор - вы можете построить из него все, что угодно, но предложи вам деталь от другого конструктора с другими пазами для связывающих элементов, вы окажетесь в затруднительном положении и или выкинете ее, или отложите до лучших времен. Можно говорить, что пластность вашего «познания» не позволяет использовать это новое «знание», его для вас как бы не существует, но если вам дать две детали от нового конструктора - вы уже дееспособны и в этой сфере. Для целей академических поэтому целесообразно ввести понятие «пред-реальности» - это то, что уже доступно нашему познанию, но не познано нами непосредственно.
        Так, например, разработанная Резерфордом модель атома - это фактическое знание всей собственно атомной физики (модель же Резерфорда в свою очередь - продолжение «Гераклитова бытия»), и те ученые, которые занимались вопросами «уровневых переходов», устройства ядра и проч., извлекали это знание не из совокупного сущего, а уже из пред-реальности. Главный шаг был сделан, дальше дело технических сложностей. Но это еще не пред-реальность кварков, кварки пока - до поры до времени - принадлежат только сущему… Но вот они открыты, и нам ведомо уже и то, о чем мы пока, собственно, не знаем, но можем узнать, проведя соответствующие эксперименты, исследования, теоретически разрабатывая эту «находку». Недаром у ученых, работающих с пред-реальностью, нередко возникает «чувство уже виденного» - deja-vu.
        Конечно, не все так гладко, как хотелось бы… Например, как доказать, что материальное на субатомном уровне существует и это не магия цифр? Существует ли этот «субатомный» мир, его ведь никто не видел? В его непосредственном существовании сомневаются уже и некоторые физики. Вопрос не праздный и фактически стоит так: если мы что-то придумали, но для этого нет субстрата в мире (что, правда, очень нелегко допустить, но будем последовательны) - принадлежит ли это реальности? Для психософии этот вопрос решаем - точка обзора в человеке, все категории мира - сущее, бытие, реальность и проч. - мы определяем для него и относительно него, и если он уверен или даже просто верит в существование этого, то «это» есть в реальности, хотя достоверность этого может быть очень мала, а вот статус пребывания «этого» в реальности может обсуждаться.
        Теперь вернемся к уточнению, которое мы внесли немногим раньше. Реальность определяется не просто способом существования, а способом существования нашего познания. После уже изложенного это положение, видимо, не без труда будет принято убежденным материалистом, поскольку в соответствии с этим определением и Бог, и всякая иная идеалистичная компонента принимается в реальность на равных правах с вещественными предметами материального мира и т.п. Но необходимо признать, что это естественно. Можно спорить, насколько мысль о чем-то соответствует действительности и имеет ли вообще субстрат, но говорить, что этого просто нет в бытии, уже нельзя. Иначе придется отказаться (а нам придется на этом настаивать) и от субатомного мира, и даже от представлений о Вселенной в нынешнем ее понимании, и никакие заверения Мура даже относительно планеты Земля не помогут. Или - или…
        Способ существования нашего познания намного подвижней собственно способа нашего существования, хотя и является его производным. Познание ищет и примеряет новые формы, не опасаясь показаться экстравагантным, поскольку ему обеспечена поддержка мышления, которое, в свою очередь, опирается на веру и уверенность, но все это вряд ли можно назвать порочным кругом. Фактически представление о реальности многое разъясняет в некотором несоответствии способа существования человека в определении (время, пространство, модальность и интенсивность) с результатами части находок последнего времени, например в трансперсональных переживаниях, носители которых подчас убежденно декламируют: «Там не было времени». И хотя всегда это убеждение при более тщательном рассмотрении можно опровергнуть, все-таки оно бывает весьма интенсивным, а человек - убежденным.
        Все это приводит к мысли о непосредственно эволюционной значимости собственно познания (а не средств производства и даже языка!), иначе говоря, новый способ существования познания - это новый эволюционный прорыв собственно человека. Но это возможно только при эволюции мышления, и именно об этом говорит методология психософии: новое мышление обеспечит развитие и приумножение бытия, поскольку познание - это, в конце концов, инструмент мышления, но их эволюция возможна лишь в сочетанной форме. Постоянным поиском новых форм познания мы эволюционируем мышление, и если какое-то познание действительно ново, оно непосредственным образом трансформирует мышление. Поэтому нет ничего странного в том, что мы с вами мыслим совершенно иначе, нежели мыслил человек столетия назад, но язык тот же, логика та же, а потому мы подчас считаем, что многое из сказанного - это лишь пустые разговоры относительно нового психологического опыта. Учитывая же все вышеперечисленное, отказаться от него - от нового психологического опыта - непозволительная роскошь.
        Поэтому так важно строгое понимание реальности как того, что выделено познанием из сущего, причем это определение достаточно полно отражает и суть условия пластности, поскольку речь идет не о неких предметных фактах, ныне принадлежащих реальности, а о всем том охвате, который осуществляет данный способ существования нашего познания (в этом, кстати, мы видим частное проявление функционирования нового языка).
        Во всей красе в системе отношений сущего и реальности представлен принцип неотграниченности. Нет никакой границы между сущим и реальностью, некий существующий «водораздел» можно сравнить лишь с клеточной мембраной и постоянным взаимообменом ионами, молекулами того или иного вещества. Реальность, подобно океанской волне, непрерывно наступает на сущее и творит себя. Единственную оговорку надо сделать относительно качественного состояния того, что было в сущем и стало теперь в реальности. Как вы думаете, насколько тождественно бывшее в сущем и ставшее в реальности? Подсказка в слове - «ставшее». В реальности мы сталкиваемся с состояниями, которых нет в сущем, но то, что в реальности, - это то же самое, что и в сущем, - в этом нет сомнений, полено до и после сожжения - это полено. Конечно, ставшее значительно изменяется по сравнению с «бывшим», как луч, преломленный в призме, значительно изменяет свою траекторию, но остается все тем же лучом, и каждый из нас это знает, даже если он, этот луч, направлен теперь в обратную сторону.
        Рис.27. Онтология в структуре человека
        Информация, дошедшая до нас и бывшая перед этим в сущем, несет на себе отпечаток особенностей нашего познания, подобно тому как кванты энергии видимого спектра переходят в сетчатке глаза в энергию химических веществ и далее в систему клеточных взаимодействий, прежде чем стать неким образом, «воспринимаемым глазом», но пострадала ли от этого собственно информация? Та, что была в видимом спектре, - нет, хотя и стала совершенно иной в смысле репрезентации (впрочем, этот вопрос мы уже затрагивали в соответствующем разделе). То, что мы не увидели глазом энергию иных длин волн, - не страшно, поскольку глаз вооружаем, причем в этом случае пассаж информации на носителях еще более выражен, но это не должно нас огорчать, ведь ничто не может изменить суть информации, а ее облик - это дело наносное.
        Теперь возникает вопрос о том, откуда мы черпаем эту реальность. Понятно, что не из абсолютной возможности непосредственно, а принцип третьего подсказывает, что, коли есть третье, есть и результат отношений у каждой из сторон, участвовавших в его рождении. Реальность для нас конкретна - это то, часть чего мы выделяем из сущего познанием, а это предполагает, что она является тем, из чего можно выделить, то есть она вещественна. Вспоминая все наши гносеологические и методологические построения, мы приходим к выводу, что результатом отношения сущего и человека со стороны сущего является возможность этих вещей, овеществленных в реальности. Значит, мы имеем полное право сказать, что место пребывания этих возможностей - «бытие», которое очень похоже на сущее, являясь вместе с тем результатом отношений с человеком, - отсюда мы определяем его как «все, что есть».
        Поэтому понятно, что бытие в отличие от реальности одинаково что для европейца, что для нынешнего жителя низовий Амазонки. Но сказать, что реальность этого мира у них одна и та же, - никак нельзя. Реальность - это и иной язык, и иные традиции, и религия, это иные оценки событий и явлений, это иной вкус и иное общественное устройство, подчас даже климатическая зона, всего не перечислить. Все в той или иной степени влияет на наше познание, а это и формирует реальность. И если сослаться сейчас на наш пример с шахматами, то «сфера игры» - это аналог бытия, а вот уже сами по себе шахматы, их правила, терминология - это уже реальность.
        Реальность интересно чувствуется, и в языке находятся прекрасно характеризующие ее эпитеты: «реальность и инореальность творчества», «реализм в высшей степени», «тонко чувствующий реальность» и проч. Причем мы все очень чувствительны к реальности; попадая за одни сутки с морозов заснеженной Сибири на солнечный берег Канарских островов, среди зеленой листвы и теплого моря всякий из нас «почувствует» «иную реальность». Не то же ли чувство испытываешь, входя в святая святых египетских пирамид? А не изменяется ли реальность в доброжелательном присутствии гениального человека? Изменяется. Изменяется мышление, видение, все это сопровождается иночувствованием, мы по-иному воспринимаем информацию бытия, хотя бытие все то же. Мы не можем постичь реальности инков, африканских туземцев и в определенном смысле зэков, но то, что эта реальность совсем иная при сохранности единого для всех бытия, - нам очевидно. Реальность поэтому можно в определенном смысле истолковать как этнологическую сферу существования индивида.
        И вот мы приближаемся к святая святых - индивидуальной реальности каждого из нас, нашей собственной неприкосновенной, взлелеянной нами - «нашей реальности». Спросите ради интереса у своих знакомых, что они представят, если вы просто (вне контекста) произнесете слово «стол». Из опыта: вы услышите все что угодно, и почти никогда не будет повторения, например: «большой деревенский бревенчатый стол, который я в жизни никогда не видел, но именно он возникает в моем воображении», «а я вижу стол на своей кухне - пластиковый с тонкими ножками», «а я большой письменный стол с зеленым сукном и зеленой лампой»… И все это относительно такого простого предмета, как «стол», а что, если попросить поведать нам индивидуальное восприятие «любви», «привязанности», «ответственности»? Язык быстро проявляет свою семантическую слабость и парализует общение. Но вместе с тем это не просто воображение, это индивидуальная реальность, в которой мы, собственно, и существуем. И когда мы говорим друг с другом, используя одни и те же знаки, мы наивно полагаем, что «говорим об одних вещах», но поверьте, подобное - взаимопонимание
- случается крайне редко.
        Теперь, наверное, понятно, почему мы называем эту реальность именно «индивидуальной», а, например, не «личностной» реальностью. Она глубоко пронизана нашей индивидуальностью и, постепенно естественно переливаясь, переходит в само наше «глубокое Я». Фактически мы представляем собой эту индивидуальную реальность, это наш результат наших отношений с миром (с сущим), и это мы сами. И, говоря о реальности, бытии и сущем, мы подчас больше толчем воду в ступе, поскольку ничего из этого не может быть отражено нами в языковых формах непосредственно, ценность этих формулировок лишь в организации общности.
        Итак, что мы имеем? Мы имеем онтологию со сложным и причудливым строением. Если для удобства воспользоваться термином «информационный поток», вся эта система будет выглядеть следующим образом: перед каждым из нас есть целый набор призм, а за самой дальней из них - бесконечное, самое что ни на есть единое сущее. Информационный поток из этого сущего, подобно лучу света, преломляется в первой на его пути призме и изменяется (неизменной остается его суть, а направление, «консистенция» и прочее могут измениться), то, что мы имеем после этого, - это бытие (все, что есть). Следующее преломление в следующей призме создает реальность (третье в отношении нас и сущего - из чего мы непосредственно выделяем только то, что доступно способу познания этологической системы), и, наконец, самая близко к нам расположенная призма, преломляя «информационный поток», выводит его в нашу собственную индивидуальную реальность.
        Теперь мы имеем возможность рассмотреть онтологию в гносеологическом ключе, что позволит нам четко дифференцировать существующие формы научного познания. Познающий входит в отношение с познаваемым (сущим).
        Начнем с третьего, с реальности. Реальность наполнена вещами - остановленные способом существования процессы стали состоянием. Познавая их, мы осуществляем, насколько это возможно, частное научное познание, где каждая вещь представляется нам в виде некой определенной совершенно самостоятельной индивидуальности. Системность же этой индивидуальности организована поначалу одним-единственным отношением - с познающим.
        Уже в нем, в познающем, результат этого познания будет наделен знаком, включен в семантические, миологические и прочие системы - все это обоснует индивидуальную реальность. Там, где знаки, там всегда логика (как способ существования знаков), она-то и обоснует здесь закрыто-системное познание, выделяя закономерности через опредмечивание отношений между знаками.
        И, наконец, бытие… Там, где живут процессы, где соседствуют возможности вещей и тенденции возможности, там, где царствуют неовеществленные еще принципы, - в бытии - рождается открытое системное познание.
        Глава третья. «Вещи»
        Предмет гносеологии
        Прежде чем определиться с «предметом гносеологии», позволим себе сделать несколько уточнений. Во-первых, последующие рассуждения, по всей видимости, покажутся читателю-философу странными или даже неправомочными, но ощущение реальности, свойственное нам как психотерапевтам, требует определенности, что, к сожалению, попирает некоторые устоявшиеся нормы. В этом смысле, возможно, нас извиняет то, что мы говорим от лица психософии, а не с философской точки зрения.
        Второе уточнение связано с пониманием того, что в психософии названо «принципом». Принципы новой методологии действительно могут быть поняты двояко. В их интерпретации все зависит от того, верит ли читатель в существование принципов как таковых, иными словами, от того, как он понимает принципы, - а их в первую голову, на наш взгляд, следует понимать как технологию, объяснительную модель, некий способствующий познанию и структурированию знаний инструмент. С другой стороны, можно думать о том, что за этими принципами скрывается нечто, точнее, что сами принципы описывают то, что реально есть и существует вне зависимости от чьего-либо способа существования и познания, то, что лежит по ту сторону содержания, делает его возможным, но не является им, то есть несодержательное, то, что, следуя буддийской доктрине, можно было бы назвать нирваной, то, что скрывается за покровом майи, то, что мы назовем сущностями или эйдосами.
        Так или иначе, любое понимание новой методологии можно считать приемлемым, желающие ограничиться первым, зауженным вариантом могут им и ограничиться, беды не будет, а методология как средство интеллектуального производства от этого ничуть не пострадает. Впрочем, если не принимать существования в сущем эйдосов, весьма трудно говорить о человеке, поскольку всегда что-то оказывается потерянным, выскользнувшим из рук, просочившимся между пальцев. Поэтому желающие понять человека и воспринять то, что касается вопросов его формирования и развития как личности, вынуждены будут думать о том, что сущности в сущем все-таки существуют. Впрочем, опять же авторы на таком понимании новой методологии и вытекающих из нее позиций не настаивают, что, однако, не мешает им - авторам - посвятить рассмотрению эйдосов целую главу в книге о новой методологии.
        Итак, вернемся к предмету гносеологии, ведь для нее очень важно определиться с предметом, с тем, что мы посредством нее изучаем. Этот вопрос особенно актуален, когда речь идет о методологии, основанной на несодержательных принципах. «Вещь», возможно, единственный термин, которым мы при желании можем обозначить все, что угодно, даже то, что не имеет под собой «осязаемого» обозначаемого. Соответственно примем такую позицию: вещь - это все, что есть, причем так или иначе. Такое определение позволит нам предупредить любую не нужную в этом случае полемику.
        Здесь же имеет смысл уточнить, что все в мире «живет» через информацию, то есть в конечном счете является предметом гносеологии. С другой стороны, если мы хотим разделить что-либо, некие сферы познания, необходимо понимать, что никакая абстрактная система критериев, выведенных по принципу закрыто-системного познания, для этого не применима. Но все-таки кому-то когда-то пришла в голову безрассудная мысль поделить гносеологическое пространство вещей, беззаботно живущих в мозгу человека (как результат отражения воспринимаемой реальности или собственных психических аберраций), следуя достаточно странному и абсолютно формальному критерию первичности и вторичности материального и духовного.
        Какое отношение к этому критерию может иметь гносеология как таковая, навсегда останется загадкой. Эта загадочная классификация очевидно публицистического толка чем-то напоминает попытки некоторых психологов определять типы характера или темперамента по форме носа или конструкции ушных раковин. Однако же подобная практика оценки гносеологической реальности укоренилась, и нам ничего не остается, как попытаться ее исследовать - разделить все вещи (то есть познаваемое) на группы по данному критерию. И в зависимости от того, наличие или приоритет каких вещей признает тот или иной носитель мировоззрения, разделить их - этих «носителей» - на представителей соответствующего того или иного философского направления - идеализма или материализма.
        Если мы попытаемся определить этот критерий, то он может быть сформулирован как наличие или отсутствие субстрата (непосредственного основания) вещи. Гносеологичность, если так можно выразиться, данного критерия заключается в следующем: если вещь имеет под собой какой-то реальный субстрат (непосредственное основание), то этот субстрат (непосредственное основание) есть реально существующий источник информации (находящийся вне нашего первичного познающего центра), которую мы и получаем, что в свою очередь позволяет нам говорить, что это вещь или даже предмет. Если же такого непосредственного основания или субстрата для нас как носителей гносеологической способности не существует, значит, информация, которая, как нам кажется, исходит от вещи, исходит не от нее, а приписывается ей нами. С помощью этого критерия мы можем выделить три группы вещей, а следовательно, и философских направлений: материализм, идеализм и эйдосизм.
        Предмет материализма
        Есть целый мир вещей, который может быть познан нами с помощью органов чувств непосредственным образом (через зрение, слух, осязание и т.д.), через усиление наших органов восприятия с помощью технических средств (микроскоп, телескоп и т.п.) или с помощью разнообразных физико-химических приборов (градусник, барометр, счетчик быстрых электронов и проч.). Немного найдется людей, которые полагают, что этих вещей не существует, но весьма многие не отдадут им приоритета, а скажут, что «в жизни есть вещи и поважнее». Те же, кто считает, что нет ничего важнее и значимее, чем показатели приборов, амплитуды, частоты колебания волн и др., по своему мировоззрению будут относиться к числу истинных «материалистов». Такое мировоззрение можно назвать абсолютно материалистичным.
        Непосредственно к предмету материализма примыкает и название всего, что материализм признает реально существующим. Эти имена теснейшим образом спаяны с телом, с предметом, и при формальном рассмотрении вопроса представляется, что это название и есть фактически этот предмет - и ничего более. А также есть то, что не является именем предмета как такового, воспринятого так или иначе через органы чувств, но существующее как имя реального. С очевидностью сюда относятся такие абстракции, как вид, род, класс, класс классов, и такие частные феномены, как, например, слово.[160 - Нет просто слова, но есть феномен слова, и все мы знаем, что такое слово как «слово», не зная и не имея возможности знать вместе с тем непосредственного предмета слова, поскольку слово «стол» - не есть просто слово, это еще ко всему прочему и стол.] Если же мы учтем, что и все это является предметом указанного нами направления философской мысли, то мы уже не сможем говорить об абсолютном материализме, а лишь об относительном материализме. Поскольку что это за материал-изм, который признает существование весьма очевидных, но все-таки
- абстракций?
        Таким образом, предмет относительного материализма может расширяться до весьма значительных, но все же совершенно определенных пределов, которые, впрочем, не удастся установить непосредственно, а лишь косвенно, можно даже сказать, что эти границы самостоятельно установят другие системы, которым посвящено наше дальнейшее повествование.
        Возьмем замечательнейший персонаж отечественной литературы, персонаж, который словно специально нарисован его блестящим автором таким, чтобы мы могли привести его здесь в качестве примера идеального материалиста.
        « - Разруха, Филипп Филиппович!
        - Нет, - совершенно уверенно возразил Филипп Филлиппович, - нет. Вы первый, дорогой Иван Арнольдович, воздержитесь от употребления самого этого слова. Это - мираж, дым, фикция!.. Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе не существует! Что вы подразумеваете под этим словом?.. Это вот что: если я, вместо того чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха! Если я, ходя в уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной получится разруха. Следовательно, разруха сидит не в клозетах, а в головах! Значит, когда эти баритоны кричат: „Бей разруху!“, я смеюсь. Клянусь вам, мне смешно! Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот когда он вылупит из себя мировую революцию, Энгельса и Николая Романова, угнетенных малайцев и тому подобные галлюцинации и займется чисткой сараев - прямым своим делом, - разруха исчезнет сама собой».[161 - Булгаков М.А. Собачье сердце. // Повести, рассказы,
фельетоны, пьесы, письма. СПб.: Изд-во «ЛИСС», 1993. С.137 -138.]
        Перед нами почти логический опыт. Герой М.А. Булгакова возвращает красивое, эмоционально насыщенное, «абсолютно реальное» и в то же время абсолютно абстрактное понятие «разрухи» к материальным предметам. Что позволяет сделать в общем-то куда более прагматические и ясные выводы. Но это такой «глубокий материализм», суровые требования которого редко соблюдаются даже классиками данного философского направления.
        Предмет идеализма
        По сути дела язык оказывается непосредственно спаянным с материалистической концепцией, но язык, с другой стороны, сам является совершенно виртуальной структурой и, более того, создает виртуальные структуры, он создает виртуальный аналог реальности внутри нашего психологического пространства - нашего лично и нашего общечеловеческого. Таким образом, когда в дело пошли слова, материализм, сам, видимо, того не замечая, благополучно встал на рельсы, которые принадлежат не кому-нибудь, а идеализму!
        Животное способно удержать очень незначительное число последовательных причинно-следственных связей, человек способен выстроить целые цепочки: для того чтобы получить что-то, надо сделать что-то, что приведет к чему-то, что позволит получить это что-то. Это «чему-то» - камень преткновения для животного. И действительно - какой может быть смысл делать что-то, что не ведет непосредственным образом к тому, что желанно? Дрессировки и сложные условные рефлексы позволяют хотя бы сымитировать такую преемственность действий, но по большому счету животному это чуждо. Малышу можно объяснить, что он получит конфету только после того, как съест кашу, собака же никогда не поймет такого требования.
        Для большей показательности представьте себе случай (а большинству из нас известны такие случаи даже из практики): человек, озадаченный какой-то главной идей, обустраивает всю свою жизнь таким образом, чтобы иметь возможность достигнуть желанной цели, подчиняет этому утомительному восхождению с негарантированным результатом все свои силы. И хотя промежуточных этапов, ведущих к ней, существует неисчислимое множество и каждый из них не только не дает хоть сколько-нибудь желаемого, а даже оказывается бременем, это не только не останавливает, но в ряде случаев лишь добавляет новых импульсов действию. Так, многие великие актеры начинали с того, что работали подсобными рабочими в театрах, ученый может годами, а то и десятилетиями накапливать материал, чтобы потом когда-нибудь сделать какое-то открытие, которое, вполне возможно, не будет иметь к данному материалу никакого непосредственного отношения, да таков и весь процесс учебы и проч., и проч.
        И доступно все это человеку лишь благодаря его способности создавать промежуточные звенья. Он без труда достраивает недостающие элементы цепи реально несуществующими вещами, точнее, идеями этих вещей, так как самих вещей нет ни сейчас, ни, вполне возможно, никогда не будет в последующем. Человек способен породить огромное множество таких псевдореальных вещей, причем доверяя им не меньше, чем реальным: «А я так сделала, потому что была уверена, что ты должна была поступить так, потому что он говорил, что…» - не правда ли, весьма характерная ситуация? Мы настолько привыкли жить в иллюзии, что уже не отличаем ее от реальности, нам порой достаточно даже малейшего намека, чтобы мы выстроили поразительную по сложности систему.
        В мире ничего не ходит по кругу, поскольку все постоянно претерпевает изменения, - кругу естественных событий никогда не суждено замкнуться. Но, как ни странно, мы зрением нашего сознания «видим» множество кругов, и они всегда завершены, закончены, замкнуты. И сделано это благодаря идеальному предмету - Богу, времени, цифре и т.п. В действительности это чрезвычайно отрывает нас от реальности.
        Идеализм занимается изучением и отводит приоритетное место идеальным (а не реальным в том или ином смысле) вещам, или, иначе, - идеалам, идеям, которые не имеют под собой никакого предметного (вещественного) субстрата или непосредственного основания. Нет, эти вещи вовсе не безупречны - и «идеальны» они вовсе не в смысле своих качеств, просто их никто никогда не видел и не воспринимал органами чувств - их нет, это абстракция, они не имеют под собой никакого реального, непосредственного основания.
        Например, справедливость - совершенно голая идея. Справедливость мы ищем вовне, вкладывая в нее как в понятие собственное представление о правоте, порядке, значимости, ценности и тому подобных вещах. Понятное дело, мы никогда не найдем ее такой, какой представляем. Так же, как никогда не найдешь в магазине такого костюма, какой тебе привиделся, и даже если его будут шить по твоей задумке, добиться стопроцентного сходства все равно будет невозможно. Безупречность идеала - это индивидуальность, неповторимость нашего воображения, мировидения, что не имеет никакого отношения к реальным вещам.
        Когда-то мы почувствовали обиду - это естественная вещь, имеющая под собой непосредственное основание (наши переживания). Но позже, через те или иные гносеологические конструкты и психические механизмы мы возложили ответственность за происшедшее с нами на кого-то, и появилась совершенно пустая идея справедливости. При этом никто никогда не может определить справедливость, чтобы она в равной мере представлялась одинаковой двум противостоящим сторонам, тем более - трем. Для подтверждения этих слов спросите у юных братьев и сестер-погодков о справедливости в семье, а потом об этом же у родителей, и вы с легкостью сможете в этом убедиться. Психологический механизм формирования обиды достаточно прост - это прежде всего отчетливое ощущение горя и примешанные к нему неосознанные переживания относительно идей собственной неполноценности. Избавь человека от последних, и обидеть его будет безумно сложно, а так называемая «справедливость» уйдет подобно тени в полдень где-нибудь в экваториальной полосе. Он и объяснить-то не сможет, что это такое - «справедливость».
        Когда напыщенно и уязвленно говорят о «субъективном мнении» оппонента, как правило, имеет место интенсивная языковая игра, главенствующее место в которой заняли идеальные вещи, голые идеи. Первый из собеседников подспудно ощущает, что все, что ему говорят, словно придумано (или, как говорят, «взято с потолка»), другой же совершенно искренне придерживается иной точки зрения.
        Точно так же получается и с феноменом «Бога»: есть психологические переживания, которые можно было бы назвать «религиозным чувством», о них можно много и интересно говорить; если человек занимается духовными практиками (молитвой, медитацией и проч.), то мы уже можем говорить о духовных переживаниях как результате этих практик. Но кто нам дал право рассуждать о «Боге»? Мы сами на свою голову придумали для того основание, спроецировав наши переживания вовне, на идеальную вещь, вещь, выдуманную нами для объяснения того, что с нами происходит. Пагубность этих действий должна быть нам очевидна - «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»[162 - Евангелие от Матфея - XXVII, 46.] - лучшее тому доказательство.
        Идеалы - как мы их понимаем - это инструмент человечества, которым оно пользуется сообразно своему разумению, и если оно пользуется ими сверх этого разумения, то вероятность ошибиться из-за этого инструмента лишь возрастает. Топор - инструмент, и от него много толку в руках лесоруба, но в руках Родиона Раскольникова… Много бед в истории человечества предопределил этот гносеологический мир с иллюзорными вещами - начиная от ритуальных самосожжений и заканчивая, например, страстью, поскольку страсть не есть естественное межчеловеческое отношение, это отношение, искаженное различными иллюзорными представлениями. Поэтому так часто всякий из нас страдает от досужих поклонников и поклонниц, прекрасно понимая, что их чувство - это не любовь, как они ее называют, это лишь влечение к пустому по своей сути образу. «Как она может любить меня, ведь она совсем меня не знает!» - восклицает человек, оказавшийся в подобной ситуации в роли «объекта» любви. И такие «любящие» быстро разочаруются в нас, допусти мы их на дистанцию, с которой они способны будут различать наше истинное «целое я».
        Эйдосы
        Таковы привычные нам вещи - материальные и идеальные. И те и другие, надо признать, вещи весьма виртуальные. То, что мы считаем материальными предметами, - это не более чем развертка «чего-то» в нашем способе существования, то, что мы называем идеальными вещами, - рождено нашим познанием как реконструкция того, что показалось нам «объективно существующим». Но есть ли нечто, что стоит за вещами, что делает вещи возможными, то, из чего эти вещи начинают себя, чтобы закончиться в виде неких вещей? Иными словами, есть ли то, что можно было бы назвать сущностью вещи, чем-то, что стоит по ту ее - вещи - сторону?[163 - В первой редакции этой книги «Философия психологии (Начало психософии. Теоретические основы науки о душе человека)» мы в шутку назвали эту отрасль знания, посвященную сущности вещей, «идейализмом», желая показать тем самым глубокую ошибочность современных представлений о нынешнем идеализме, беспутном смешивании его с совершенно отличным, по сути, учением Платона об идеях. Досужие критики поспешили назвать это высказывание «вырвавшимся у авторов неологизмом». Что ж, приятно осознавать, что
психиатрические термины доступны многим. Но раз уж возникла такая необходимость, мы делаем необходимое уточнение, тем более что данный философский материал именно в этой работе чрезвычайно уместен.]
        Итак, мы снова вводим новое понятие, а не сделали мы этого прежде лишь потому, что слово, его образующее, столь затаскано, что, скажи его, мы сразу попадаем в круговерть бесчисленного множества языковых игр, чего, конечно, вовсе не хотелось бы. Но все-таки этому слову, которому мы предвещаем здесь большое будущее, предстоит появиться на свет - это эйдесизм. Справедливости ради следует отметить, что философией время от времени использовалось слово «эйдология» (оно еще часто идет с прибавлением «мифологическая эйдология»).
        Мы бы тоже могли обойтись здесь именно этим, «принятым к употреблению» термином - «эйдология». И по правде говоря, очень хотелось бы так и поступить, но есть два немаловажных «но». Во-первых, термин этот несет на себе груз весьма определенной репутации, которая не имеет никакого отношения к рассматриваемому нами предмету. Во-вторых, и это самое главное, окончание «-логия». Оно говорит о том, что это «учение», «наука», производное «логоса», а значит, «слова» (только в русской философии «логос» получил сущностное звучание), а следовательно - сознательно. Но с эйдесизмом не так, он сущностный, он сам создает сознание, он - мировосприятие. А, как блестяще отметил М. Хайдеггер в своем «Письме о гуманизме», «„изм“ указывает на то, что существо человека надо брать в сущностном плане».[164 - Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. - М.: Республика, 1993. С. 209.] Именно в этом «плане» мы и рассматриваем «эйдос», поэтому как бы этого ни хотелось, но придется вводить новый, несколько резковатый термин: эйдесизм (отметим попутно, что эйдесизму идеологически очень близок «актуализм» Н.О. Лосского).
        На самом деле учения (как систематизированной концепции) об эйдосе нет, а о мифологическом понимании эйдоса нам лучше и не думать, поскольку постичь его вследствие изменения самой структуры нашего мировоззрения нам все равно не удастся никогда. Ну и, кроме того, насколько нам это известно, никто так и не определил предмет эйдоса достаточно полно и четко.[165 - Здесь не следует путать «эйдос» в философском его понимании, как он и рассматривается в этой работе, и прижившиеся в психологии термины «эйдос», «эйдетизм» и «эйдетическое восприятие», этими словами описывается частный феномен - способность воспроизводить во всех деталях образы предметов, не действующих в данный момент на анализаторы.]
        Что же такое эйдология (как основа эйдесизма)? Выводить семантику термина из этимологии слов - неоправданно сложное и по сути бессмысленное занятие. С другой стороны, не меньшим безумием была бы попытка определить это понятие через другое понятие, поскольку остается лишь посочувствовать тому понятию, которое с понятностью может быть выведено из другого понятия, так как очевидно, что часть не сводима к целому, целое в свою очередь не сводимо к части, а одна часть не сводима к другой. Итак, единственное, что для нас должно быть важно, - это предмет этого термина, то, что он обозначает, то реальное, что есть под ним (здесь мы как прагматики приближаемся к материализму, разумеется, в нашей его трактовке, и не стыдимся этого). Но до того как перейти непосредственно к предмету, уточним вопрос о понятии.
        Понятие «эйдоса» имеет неограниченное число филолого-философских трактовок (желающие могут убедиться в этом, обратившись к работе А.Ф. Лосева «Очерки античного символизма и мифологии», к разделу «Терминология учения Платона об идеях»). Но надо четко себе представлять, и этому способствует концепция семантического поля, что есть значения в контексте (их столько же, сколько и контекстов, не больше и не меньше), что есть наше с вами представление - точнее, ваше, мое, его и т.д. Есть суть, то самое глубокое, что есть у вещи, что недоступно нашему познанию и чего, вероятнее всего, нет у вещей, которых нет, поэтому идеальные вещи (всевозможных толков) находятся в этом смысле в достаточно пикантном положении. И есть смысл - это вся совокупность всего, о чем мы говорили, то есть всех отношений, и именно исходя из смысла, который сочетает в себе все многообразие семантических мнений, и следовало бы выводить семантику термина, но это невозможно!
        Единственное отличие, которое необходимо вынести из философо-филологической перепалки «эйдоса» с «идеей», так это то, что «эйдос» гораздо ближе к предмету, нежели «идея». И если «идея» может, образно говоря, прожить без своего предмета, реального объекта, то «эйдос», к счастью, такой возможностью не обладает. Основной тезис А.Ф. Лосева по этому вопросу состоит в том, что эйдос обладает дифференциальной природой, а идея - природой интегральной.[166 - Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. - М.: Мысль, 1993. С. 145.] Это вывод «истинного диалектика», а значит, тезис этот, при всей его глубине и прелести, никуда толком не применим. В том и суть диалектики, науки изначальной мудрости, к тому и слова Платона: «Из богов никто не занимается философией и не желает стать мудрым, поскольку боги и так уже мудры; да и вообще тот, кто мудр, к мудрости не стремится».[167 - Платон. Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. - М.: Мысль, 1993. С.113 -114.] Такова истинная диалектика, проповедником которой и считал себя А.Ф. Лосев, а значит, и не могущая послужить нам основанием для использования ее в качестве
основы для образования научного термина.
        И вот теперь мы благодаря понятийной дефиниции наконец-то можем приблизиться и к предмету эйдологии. Сначала коротко: эйдос - это несодержательная целостность сущности вещи и ее смысла. Иными словами, это сущность вещи, ее индивидуальность, какая она есть еще до возникновения каких-либо отношений этой вещи с другими вещами, но это еще и смысл вещи, вещь, реализованная как полипотентная возможность, то есть сущность вещи в отношении со всеми иными вещами. Поскольку же единственным возможным способом познания сущности является вхождение с ним в сущностные отношения, то можно говорить, что предмет эйдологии есть вещь нашего психологического опыта, но опыта весьма специфического, точнее, неспецифического вовсе.
        Мы уже говорили, что «сущность является нам, овеществляясь» - это две стороны одного процесса. И если «овеществление» - это в большей степени, если так позволительно будет выразиться, предметная (или, шире, вещественная) его сторона, как бы «вещь в вещах», то «явление» - это отношение этой вещи с нами. Это отношение неповторимо, оно естественно, поэтому и эйдос - это всегда что-то живое, подвижное, изменяющееся, и, несмотря на его схожесть у разных людей, он у каждого свой относительно одного, казалось бы, предмета (основания). А.Ф. Лосев даже определяет эйдос через «лик»,[168 - Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М.: Мысль, 1993. С.232 -234.] чем (причем вовсе не акцентируя на этом внимание) подчеркивает его «живость» и одновременно подлинную индивидуальность.
        Эйдос описывается принципом третьего: эйдос - это «со-бытие» нас (нашего познающего центра) и центра, являющегося внешним относительно нашего центра. Эйдос благодаря этому исключительно индивидуален. Нечто может быть только «для меня» (каждого из нас в отдельности), поскольку рождается в отношении со мной. Нечто не может быть для меня «не для меня», а «для другого», поскольку это опять же будет чем-то «для другого» - «для меня». А где происходит процесс явления? В отношении со мной, и, таким образом, эйдос оказывается индивидуальным, отражающим процесс явления в соответствии с принципом третьего, где первые две составляющие: овеществляющаяся и являющаяся сущность - первая, вторая - я сам. Эйдос, таким образом, это самое замечательное, самое светлое, красивое, живое, то, что нам по-настоящему должно быть интересно! Эйдос - это целостность нас и мира, и поэтому неспособность жить эйдетически словно бы отлучает нас от самой жизни.
        Вне всякого сомнения, значительное число современных мыслителей может быть отнесено именно к этому мировоззренческому типу - не к материализму и не к идеализму, а к эйдологии. К такой системе миропонимания, где главное место занимает не предмет и не отвлеченная от реальной естественной жизни выдуманная абстракция, а отношение предмета и познающего в самом акте познания. Только эйдесизм обоснует возможность истинной индивидуальности, чего не может сделать ни один из прежних «лагерей». Только это миро-знание исходит из того, из чего, собственно, и исходит знание человека, а оно исходит из него самого, а вовсе не из материи, которая вне человека представляется вполне бессмысленной вещью, и не из идеальных конструкций Бога и Абсолюта, которые представляются без человека попросту невозможными.
        Дифференциальные определения
        Теперь мы определимся с механизмом гносеологического образования всех трех видов вещей - реальных предметов, эйдосов и идеалов (идей).
        О первом механизме, правда, мы не будем сильно распространяться, а сосредоточимся на критике возможности наличия «реальных предметов для нас». В онтологии нами рассмотрена онтологическая система сущего, и там мы определили, что собственно реальные предметы и вещи находятся в реальности, которая, к сожалению, непосредственным образом нам недоступна за счет нашего же собственного гносеологического устройства, но которая вместе с тем рождается третьим в отношении нас с сущим как познающего с познаваемым. Здесь мы обратим внимание на то, каковы причины основных ошибок и допущений, которые делает человек (мы имеем в виду материалиста в нашем понимании), полагая, что то, что он видит, и является тем, что есть.
        Во-первых, мы воспринимаем вещь через призму нашего способа существования (время, пространство, модальность и интенсивность), вовсе не интересуясь, насколько тем самым мы исчерпали эту вещь своим восприятием. Во-вторых, это, конечно же, барьер, установленный порождаемой нами «плюс-тканью», - этот феномен, казалось бы, при полной его идеалистичности, в значительной степени принадлежит сфере материализма, ведь это прежде всего имена вещей. Создание «плюс-ткани» - это не что иное, как способ привнесения в предмет того, чего он изначально не имеет, короче говоря, этот механизм опять-таки удаляет нас от реальности. Но и это еще, что называется, полбеды. В-третьих, угрожающе выглядит феномен индивидуальной реальности, который безапелляционно и с очевидной отчетливостью накладывает свой отпечаток на реальный предмет, точнее, видоизменяет его. Но в большей степени это уже касается не столько реальных предметов, сколько их имен, ведь именно они способны к идеалистическому росту.
        Понять все указанные сложности можно, конечно, и прагматически, но предоставим это право - право провожатого нашего понимания - принципу отношения. В аналитической философии поднятые нами вопросы и трудности рассматриваются с завидным упорством и, надо сказать, подчас весьма успешно. Но все-таки допущений и там хватает. К примеру, предполагается, что есть имена, которые столь сцеплены с предметом, что можно отставить всякие сомнения относительно их возможной диссоциации, и что при произнесении этого заветного имени у всех людей с поражающим единодушием возникнет одинаковое представление.
        Для примера такого имени используют слово «лев». За всех, конечно, не скажешь, но ведь многое зависит от контекста. Так, весьма характерными ассоциациями на это слово являются не только вышеуказанный хищник, но и черта характера, один общеизвестный историко-литературный персонаж, знак гороскопа, какие-то моменты из личной жизни и, наконец, на волне различных ассоциаций может всплыть даже образ Ф.Г. Раневской, исполняющей роль тетушки-домработницы в кинофильме «Весна»: «Лев - это я…»
        Психософия полагает, что специфическое проявление принципа отношения в гносеологических системах субсубъекта и трисубъекта делает невозможным восприятие ими просто информации, то есть «просто информации» для них просто не существует. (Когда говорят: «Это только в качестве информации» - всегда рассчитывают на какой-то определенный эмоциональный резонанс, недаром после этих слов с завидным постоянством рассказывают или какую-то чрезвычайную сплетню, или пикантность, а то и гадость.) Всякая новая информация непременно оказывается в отношении со всем содержанием нашей гносеологической системы, что, конечно, некоторым образом искажает ее или, можно сказать, преломляет, но так или иначе в конечном итоге все-таки лишает ее первозданности. Так что по большому счету материализм с его якобы «девственными» именами для реальных предметов так же иллюзорен, как и идеализм с его опосредованно эмоционально-окрашенными псевдоинформативными образами отсутствующих предметов.
        Вообще говоря, материализм с идеализмом подчас поразительным образом сближаются. Закрыто-системность материализма, а он закрытосистемен по той причине, что рожден интеллектуально (законы, константы, системы координат, постулаты), не может существовать без идеалов (беспредметных идей). Так механика стояла на идеалах абсолютного времени и пространства, которые были в свое время опровергнуты А. Эйнштейном, что, как известно, поколебало все здание физики. Сам А. Эйнштейн ввел понятие пространства-времени, практически четвертое измерение, но ведь это тоже идея… Так что гносеологическая близость этих якобы врагов и вечных спорщиков очевидна, а противопоставление их друг другу иногда кажется просто смешным.
        Но оставим это, поскольку нас в большей степени интересуют механизмы рождения голых идей (идеалов), их отношения с эйдосами, ну и, соответственно, их дифференциальная диагностика. Для конкретизации этого вопроса нам следует обратиться к механизму гносеологической диссоциации.
        Иногда говорят: «А сейчас постарайтесь не думать». Всякий, кто пробовал последовать такому совету, знает, что это дело весьма непростое, а без предварительной медитативной тренировки подчас даже и невозможное. Но зато если мы все-таки добиваемся этого «ничегонедумания», то в придачу к самому «ничегонедуманию» мы получаем и какое-то очень своеобразное состояние, чем-то напоминающее просмотр киноленты с замедленной скоростью.
        Это своеобразное ощущение, если нам позволительно относительно него подумать, разрастающегося настоящего, оно словно становится больше, шире, объемней. Так мы переживаем непосредственное нераздельное отношение с тем, что имеет место быть. Но стоит нам только чуть-чуть задуматься, и моментально это ощущение улетучивается. И мы сами словно бы отдаляемся от реальности, позволяя себе существовать сразу в двух параллельных мирах - того, что мы, грубо говоря, видим, и того, о чем думаем, даже если мы думаем то, что видим. Это и есть точка диссоциации. Точка диссоциации - это тот момент, когда некая первичная имманентная неопределенность, нераздельность, целостность во всей ее красе, то есть без ограничений, не знающая различий, сходств и тождеств, подобно пустоте (поскольку она не различима) разрывается, образуя два видимых и совершенно самостоятельных относительно друг друга потока: один - это все то, что вне нас, нашего первичного познающего центра, второй - это наш собственный гносеологический штаб, порождающий мысли, суждения, оценки, прогнозы и проч.
        Перед точкой диссоциации существовал какой-то совершенно иной, невидимый процесс, он в корне отличен от постдиссоционных. Он подобен невидимому нами в пузырьковой камере физиков-ядерщиков фотону, который распадается на позитрон и электрон, а те, в свою очередь, уже оставляют в ней след, так что если несведущий наблюдатель увидел бы это действо, то был бы немало удивлен, поскольку ему бы показалось, что и позитрон, и электрон родились из пустоты. Положение человека затруднено в еще большей степени: мы не только не видим процесса до его диссоциации, но и из двух процессов, родившихся из точки диссоциации, мы видим лишь один - наше мышление (в самом широком смысле слова, то есть включая его содержание, а значит, и наше видение мира материи). Другими словами, после того как нечто, имеющее место и незримое нами, разделилось в точке диссоциации на два новых процесса: наше мышление (первый) и то, что вне его (второй), т.к. оно (второй процесс) вне нашего мышления (первый процесс), мы теряем возможность видеть и познавать этот второй процесс.
        Теперь покажем эту мысль на банальном примере. Вы назначили кому-то встречу - ждете, вы не думаете о том, как он (тот, кому вы назначили встречу) едет или идет на нее, вас это не занимает, вам известно только одно - он должен быть здесь во столько-то. Но проходит назначенное время, ожидаемый вами человек не появляется, и вы констатируете факт: «Опаздывает». Проходит еще какое-то время (у всякого свое в зависимости от его терпения), и вы вдруг начинаете строить предположения - «транспорт», «необязательность как черта характера», «что-то случилось, потому что он никогда не опаздывает» и т.д. Этот момент и есть точка диссоциации. До того был непонятный, невидимый процесс, в который было включено все, что происходило, без какой-либо дифференцировки, но вот что-то случилось, мысль оторвалась от реальности и пустилась в предположения, чем смелее и самоувереннее предположение, тем больше угол расхождения вас и реальности («Где ты шлялся, я все морги обзвонила!» - «Извини, засиделся в библиотеке»). Причем наше волнение (обида, досада и что-то там еще) - стопроцентное доказательство того, что мы
действительно пребывали в иллюзорной реальности нашего, грубо говоря, воображения, будучи оторваны от мира реальных событий.
        Это был мир идей, голых идей, не имеющих под собой никакого реального основания, они сами не имели никакого отношения к реальному положению вещей, познание реальности было нам недоступно, но сознание не допускает «белых пятен». Такие процессы протекают постоянно, но они просто не воспринимаются нами так серьезно, а поэтому и не замечаемы нами. Мы постоянно сильно или не очень, но разорваны, диссоциированы с реальностью.
        С позиции новой методологии мы в таком случае всякий раз имеем дело со смещением точки обзора - этот феномен уже был нами рассмотрен в предыдущих публикациях, здесь же для пущей ясности мы уподобим его первичному познающему центру, то есть той первичной единице нас, которая самым непосредственным образом осуществляет процесс познания нами. Точка обзора определяет, таким образом, самого познающего, возможности его познания, она определяет то, каким образом он преломляет познаваемое в собственных гносеологических структурах и проч., и проч.
        Если точка обзора находится в нас, то наше познание максимально достоверно, пусть хотя бы лишь для нас самих (ведь это мы сами познаем), поскольку невозможно себе даже представить более достоверного познания! Но кому как не психологам знать, насколько человеку свойственно смещать свою точку обзора и верить в то, что он знает, что другой человек чувствует, думает и т.п. А как человек любит давать советы! Советы - это то же самое смещение собственной точки обзора. Но что такое смещение точки обзора? Механизм, порождающий допущения, и только. Чтобы убедиться в этом, спросите себя: «Куда возможно сместить свою точку обзора?» - после чего станет понятно, что, сместившись, она становится ничем, так что сместить ее можно лишь в никуда. Вот вам и идеалы. Одними из самых сложных в психотерапевтическом смысле являются пациенты с ипохондрическими чертами - иногда создается впечатление, что их точка обзора утеряна безвозвратно. Смещена же она у таких пациентов, как правило, в гипотетическую болезнь. Ситуация поэтому здесь вдвойне сложная, поскольку мало того, что само смещение точки обзора начинает с
умопомрачительной интенсивностью производить на свет идеалы («неблагоприятные прогнозы», «неэффективность лечения», «неквалифицированность врачей»), но и смещена она не куда-нибудь, а тоже в идеал (ведь «болезнь», которую выдумывает себе ипохондрик, тот же самый идеал)!
        Ну и теперь следует сказать о главном.
        Эйдос - это тонкое динамичное отношение процессов реальности, с одной стороны, и нашей познавательной способности, нашего познающего центра - с другой. Эйдос - живое отношение этих процессов: реальность постоянно убегает, словно отталкиваясь от нас, а мы словно постоянно нагоняем ее, но не успеваем дотронуться до беглянки, соединиться с ней, и она вновь оказывается уже на значительном удалении от нас. Если это отдаление оказывается критическим и возможность догнать ее с катастрофической скоростью уменьшается, то наше мышление в мгновение ока создает муляж этой реальности - идеал, пустую идею, «свято место пусто не бывает». Неосознанно мы очень боимся, что реальность покинет нас, мы не можем без нее, а разницы в том, истинна ли она (эта реальность) или иллюзорна, для сознания, как это ни парадоксально, нет! Идеал, таким образом, описывается некой экспоненциальной кривой, точнее, постдиссоционные процессы круто расходятся в разные стороны по соответствующим экспоненциальным кривым, не оставляя ни малейшего шанса на последующее воссоединение.
        Когда мы говорим об эйдосе и реальности (о том, что есть), правомерно использовать понятие «тождества». Но тут необходимо правильное понимание: тождество есть только тогда, когда есть хотя бы малое отличие между вещами, которые мы признаем тождественными. И такова сущность эйдоса, поскольку мы сами отличаем его от вещи, которую он отражает. Но его отличие от идеала (свободной идеи) как раз в том, что он постоянно стремится к своему основанию, отрывается от него и вновь стремится, в этом его живость и естественность его бытия.
        Возвращаясь к онтологии, следует, по всей видимости, внести в нее некоторые коррективы «технического характера». Бытие - есть нечто, что находится на значительном структурном отдалении от нас, может быть, даже бытие - есть третье в отношении сущего и реальности, образованной как третье в отношении нас и сущего. И если сущее - есть сама по себе возможность, основа основ, то бытие - это как раз и есть мир эйдосов, там, где сущность начинает звучать для человека, скрываясь все-таки за тем, что мы считаем реальностью.
        Эйдосы - это все то, что живет в нашем первичном познающем центре относительно того, что находится вне этого центра, но с обязательным условием: это внешнее должно иметь под собой реальное или непосредственное основание. Идеал же (холодная, свободная, пустая идея) - это тот пост-эйдос, который был некогда исторгнут из познающего центра вовне по причине утраты им своего основания. Таким образом, корни его все равно оказываются утоплены именно в самом нашем существе, но живет идеал вне нашего познающего центра - и тем самым привлекает его к себе, подобно сказочному, загадочному образу, заставляет пытливый человеческий ум найти разгадку себя и тем самым жестоко обманывает его, поскольку разгадки-то нет и не может быть, ведь за пышным фасадом идеала не скрывается ничего!
        Именно поэтому мы и говорим - «холодная» идея, она не дает и не может дать никакого истинного психологического опыта, опыта, порожденного отношениями. Так рождается и основная для человека холодная идея Бога. Она некогда имела в каждом верующем самое непосредственное, истинное эйдетическое основание - самоощущение себя познающим центром. Когда же это самоощущение перестало быть живым и заменилось формальной самоидентификацией, этот эйдос был исторгнут из нашего познающего центра вовне. Здесь становится понятной и вся глубина завета «будьте как дети» и фундаментальное значение выражения «бытие в Боге». Можно даже метафорически сказать (если вы пообещаете правильно понять эти слова): идея Бога - это рай, а мы - Адамы и Евы, исторгнутые из него, лишенные ощущения собственного чистого самосознания; хотя правильнее было бы сказать наоборот, но это получится нелепо.
        Почему этот раздел важен для данной работы? Вся наша социальная жизнь сшита, построена на идеалах. Неслучайно и этика, и эстетика позабыли о человеке - он им не нужен, идеальные формы преспокойно могут существовать где угодно, как угодно и при ком угодно. То, что мы возвышенно называем «моралью», по сути своей антигуманно, поскольку в отношении конкретного человека «общество», которому принадлежит «мораль», есть абстрактная структура.
        Идеализм - это нынешняя общественная, социальная жизнь, в этом правда. Но неужто нам не важнее истинная жизнь? Если же главной ценностью мы определим то истинно живущее, что подлинно есть, мы принуждены будем отказаться от идеализма и обратиться к эйдесизму. Но поворот этот слишком сложен для современного человека, и его не сделаешь простым волевым усилием, надо знать, «как» это сделать.
        Миф о Платоне
        Мы не можем не коснуться в этом контексте печальной судьбы учения Платона об идее. Не время и не место углубляться в непростые рассуждения относительно следующего нашего заявления, но несколько слов мы все-таки скажем. Само заявление заключается в следующем: Платон и идеализм (как идеализм, то есть по крайней мере XVII -XX века) - вещи, друг другу чуждые.
        Чего только многострадальной философии Платона не приписывают - и объективный, и субъективный идеализм, и что-то там еще из современной диалектики! Но прежде всего надо четко уяснить себе, что Платон - это фактически один из последних философов, чью философию нам никогда не понять при всех даже самых фантастических усилиях нашего изощренного разума. Платон - дитя мифа. Миф - это поразительная, непостижимая изначальная целостность, даже не тождественность или отождествленность, а именно - целостность.
        Что уж по этому поводу говорить, если, наверное, лучший современный знаток и вкуситель Платона, А.Ф. Лосев, на ремарку Платона о том, что сначала мы познаем общее, а уже после него единичное, заявляет, что это невозможно и диалектика, мол, предполагает, что и то и другое происходит одновременно и приоритета здесь быть не может. А как же сама, пусть даже современная, концепция мифа? Впрочем, вдвойне странно слышать это от человека, чуть прежде заявившего: «Платон - представитель своего века и сын своего народа; было бы антиисторической глупостью отрывать его от верований своего народа и от духовной жизни своего века».[169 - Платон Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 415.Комментарии А.Ф. Лосева к диалогу «Федон».] Миф - это имманентная целостность, это суть одна общность. То же, что мы познаем сейчас и что умудрялся познавать античный человек как единичное или частное, для Платона (человека мифа) - лишь недоразумение, загадка, ошибка природы, если хотите.
        Этим недоумением насыщены диалоги Платона («Апология Сократа», «Критон»), когда только начинает зарождаться его учение об эйдосе и идее. Это недоразумение заставило Платона додумывать все прочие феномены (эйдос, идею и проч.), как попытка вернуть единичности, которую узрел античный человек, изначальную целостность, которую он ощущает всем своим существом, ощущает ее как высшую ценность, будучи человеком мифа прежде всего! Здесь Платон продолжает размышления Сократа, и они сводятся не к той мысли, что «я знаю, что ничего не знаю», как это почему-то принято сейчас считать, а к совершенно противоположной - «я ближе всех к мудрости тем, что знаю, что ничего не знаю».
        Знать что-то - значит обладать частным знанием, но это не может быть даже названо мудростью, полагают оба философа. Целостность незнания, таким образом, несравненно выше, и именно поэтому незнание - это значительно большее знание, чем обладание пусть даже несметным множеством частных знаний по разным вопросам. Можем ли мы, дети индустрии, мещанства и меркантильности нашего времени, современного научного знания и проч., и проч., понять эту идею сейчас так же, как ее понимали они?
        Этим сложности понимания античных текстов вовсе не исчерпываются, о чем свидетельствует и высказывание М. Монтеня: «Может ли кто рассчитывать, что и через полсотни лет его [язык] будут употреблять в том же виде, в каком употребляют сейчас? Он безостановочно течет через наши руки и уже при моей жизни стал наполовину другим. Мы говорим, что ныне он достиг совершенства. Но ведь каждый век говорил о своем языке то же самое».[170 - Монтень М. Опыты. Избранные произведения в 3-х томах. Т. 3. Пер. сфр. - М.: Голос, 1992. С. 235.] Знак и контекст не несут такой семантики, как автор, с одной стороны, и читатель - с другой. То, что мы понимаем знаки древнегреческого, вовсе не означает, что мы понимаем их так, как это делал древний грек. Соответственно, наше понимание должно нас только в еще большей степени настораживать, поскольку мы имеем уникальную возможность обмануться. Но оставим это.
        Вне всякого сомнения, только теория принципа, исходящая не из каких-то содержательных представлений и установок, но ставящая во главу угла несодержательную целостность, а также непосредственно рожденная ею гносеология позволят нам более-менее приблизиться к учению Платона, не сбиваясь на диалектические предрассудки. И более того, продолжить это учение на основе того, чем не обладал Платон, а именно - совершенно нового мировоззрения современного человека и возможности сопоставления его с античным мировоззрением, путь даже лишь по одному пункту: современный человек не способен вкусить целостность мира.
        Что мы имеем в виду, когда говорим, что теория принципа приближает нас к Платону? Фундаментальный для нее принцип целостности - суть мифологическое сознание, отталкиваясь от него, точнее, эксплуатируя его, только и можно понять Платона. Его учение об идее было призвано вернуть миру и мироощущению человека утрачиваемую им постепенно целостность (вовсе же она утрачена уже современным человеком, который спекулирует не только Богом, как в средние века, но уже и самой спекуляцией относительно Бога); его миф об Андрогине получает в этой связи самую что ни на есть полную и глубокую трактовку.
        Психософия решила ребус платоновской идеи через принцип центра, который суть ничто, а в гносеологии именуется сутью вещи (сущностью). Центр заключает в себе все через потенцию создать любые отношения, не будучи притом ничем. (Чем не идеальная мифологическая целостность?) Согласно Платону, «все» (в частном и общем) имеет идею себя. Чем не сущность (в психософической трактовке)? Можно ли сказать: «все» имеет свою сущность (центр)? Так ведь именно и поступает психософия, конечно, если «оно» действительно есть (ремарка в сторону идеальных вещей, но оставим здесь эти уточнения). Предполагает ли сущность «этого» непосредственным образом, что мы видим «нечто» именно таким образом, как мы его видим? Нет, и не может предполагать, поскольку это мы «это» видим, следовательно, мы и определяем отличность того, что мы видим, от «него» самого в «его» сущности.
        То, что мы видим, - это третье, рожденное в отношении нас и познаваемого, это и есть эйдос. При этом вещь невозможно отделить от ее сущности, от принципа центра. Центр вещи также не может существовать без нее, ведь на деле он - самое настоящее ничто. Таким образом, ни о какой первичности или вторичности вещи и идеи вещи у Платона говорить просто не приходится! Платон и не понял бы, вероятно, этого вопроса, если бы у нас была возможность его задать. Этот вопрос был бы подобен для него вопросу, заданному на непонятном ему языке.
        У Платона нет идей, оторванных от реальности (впрочем, заметим здесь, что и божественное у Платона так же реально, как и видимый им мир), по крайней мере до тех пор, пока чисто человеческое желание (трисубъекта) логически объяснить что-то в своем диалоге не заставит его прибегать не к естественному, а к формальному символизму, как он поступил с понятием «неба». Он апеллирует к абстракции, ведь «небо» - это не полки с идеальными вещами, это облака, голубая высь и тому подобное. Конечно, можно возразить, что мифологическое мировоззрение Платона понимает «небо» мифологическим же образом, но коли так, то это понимание идет через понятие «общего», а не «единичного»; втот же момент, когда он начинает говорить о круговороте идей, создает учение о «падении их на землю» и воплощении их в чисто земных телах со всеми конкретно-материальными свойствами, - от общего ничего не остается! Короче говоря, само «небо» становится способом объяснения, пояснения, а в руках недобросовественого исследователя - и способом интеллектуальной спекуляции.
        Конечно, мы можем говорить сейчас лишь на уровне свободных гипотез, но когда Платон предлагает нам представить идеи, существующие на небе, это или совершенно недоступная нам метафора, или же Платон делает это из дидактических целей, третье вряд ли возможно. Приведем аналогичный эпизод из его дидактического примера с устройством человеческой души: «В начале этой речи мы каждую душу разделили на три вида: две части ее мы уподобили коням по виду, третью - возничему. Пусть и сейчас это будет так».[171 - Платон. Федр. Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. - М.: Мысль, 1993. С. 162.] Последние слова в этой цитате с полной очевидностью показывают, что речь не идет о неком а-ля монадном устройстве души, это лишь попытка через символы передать суть излагаемого.
        Таким образом, никакого идеализма здесь нет, это совершенно точно. Скорее всего, он делает и то и другое, то есть и объясняет, и мифологизирует. Но не стоит тут проявлять к Платону излишнюю строгость, поскольку его желание объяснить всем нам должно быть понятно, тем более что мы весьма благодарны ему за это, а то, что само по себе объяснение закрытосистемно, а следовательно, не обходится без голых идей; втом вина и не Платона, и не наша, а самого объяснения.
        Объяснение - это всегда разделение и соединение, как еще любят гордо говорить, «анализ и синтез». Но надо четко и ясно себе представлять, что, разделяя (анализируя), мы одним махом разрушаем кроме прочих и неугодные, непонятные нам связи, связи, которыми мы не способны манипулировать. Синтезируя же, мы восстанавливаем лишь те связи, которые были понятны и доступны нам, то есть только те, которые мы из своих интеллектуально-корыстных соображений желаем восстановить. В результате анализа и синтеза мы всегда имеем закрытую систему, которая замечательно работает на словах (идеалах) и постоянно дает сбои на практике, поскольку системность - не означает целостность, а вот целостность-то мы и нарушили самым безответственным образом! В этом смысле Платон нивелирует подобные идеалологические недостатки, мифологизируя само объяснение.
        Но это еще не все. Мы не зря ограничили эпоху идеализма XVI -XX веками. Вообще говоря, ее можно было бы расширить до Плотина, но это незачем делать, поскольку только усложнит понимание, тем более что с Плотина начинается эпоха философской летаргии, а трактовать сны не в наших правилах. Идеализм у философов конца средневековья (Юма, Лейбница, Декарта и проч.) стал фехтовальным полем, где в роли фехтовальщика выступает интеллект, а мишени иллюзорны, как, впрочем, и всегда, если мы имеем дело с интеллектом. У Платона же познает не интеллект, а (попытаемся более-менее понятно выразиться) - душа. Вместе с тем у философов, трактующих Платона, просматривается не только ново-едино-божественное понимание божественного по Платону, но еще и христианское понимание Бога, что уже вовсе никуда не годится.
        Когда Платон говорит о Боге и божественном, наше понимание отказывает нам полностью и даже психософия в определенной мере пасует, то ли из лени, то ли из-за непонимания вопроса - так или иначе, но не желает нам помогать. Если же все-таки есть наивный исследователь, желающий докопаться до понимания (?!) божественного «по Платону», ему придется интегрировать в своем мировоззрении следующие из доступных нам сегодня вещей: Бога «по Спинозе» (Природу) и кое-что из Лейбница, Бога в восточной философии, религии и духовной практике, идею божественного по С. Кьеркегору («Страх и трепет»), а также М. Хайдеггеру (через его метафизику), причем и это еще далеко не все. И вся это гремучая смесь должна быть воссоздана самосознанием в ее изначальной общности (по Платону) или через принцип целостности (по теории принципа). Провести такую операцию не удастся, и стоит оставить всякие попытки. Рано или поздно всякий пытливый ум и чуткая душа найдет этот эйдос, но вовсе не тем абсурдным синтезом, как мы предложили, и, конечно же, не интеллектуальным мудрствованием, что должно быть очевидно полностью.
        Итак, миф об идеях Платона как о начале идеализма следует отбросить. Идеи Платона - это центры вещей, невозможные без них, впрочем, верно и обратное. Сам же Платон проповедует «эйдос», понимая под ним всю гамму отношений, которые порождает идея (центр) вещи. А идеализм… идеализм чужд и был бы непонятен Платону.
        Заключение
        Болезнь времени излечивается изменением в образе жизни людей, и болезнь философских проблем могла бы исцеляться только изменением образа мышления и жизни, а не лекарством, изобретенным кем-то одним. Людвиг Витгенштейн
        Эта книга началась с обсуждения феномена мировоззрения эпохи. Эпохи сменяют одна другую, и это не просто некая историческая номенклатура, это фактическое изменение человека - того, как он мыслит, как ощущает себя в окружающем мире, как он определяет себе себя, осознает свои цели, задачи и смыслы. Мировоззрение эпохи - это, грубо говоря, тот способ осмысления действительности, которым мы обладаем на данный момент. Мы, конечно, не замечая этого, проецируем наше представление о настоящем на прошлое и на будущее. Для нас человек мифа мало чем отличается от какого-нибудь католика, исламиста или даже атеиста, но это совершенно другой мир, другое мировоззрение и другое миропонимание, мироощущение, в конце концов. Об одном и том же событии представитель власти и оппозиционер, строитель и архитектор, математик и искусствовед говорят совершенно по-разному, словно речь идет о разных событиях. Дело в том, что они проецируют свое специфическое, часто узкоспециальное знание, свой способ думать о вещах на то, что они наблюдают. Они привносят самих себя в предмет. То же самое делаем и все мы, когда рассуждаем об
эллинах, древних египтянах, человеке средневековья и будущем человечества.
        В мировоззрении эпохи современности есть несколько основных содержательных осей - религия, культура, наука и проч. Причем последняя из перечисленных - одна из самых мощных и значимых в настоящее время, а вот самая слабая - это «гуманизм». Под гуманизмом мы понимаем здесь то пока лишь нарождающееся движение, цель которого - сохранение жизни как таковой, сохранение ее первозданности, естественности и красоты. Гуманизм многолик - это экологические и пацифистские движения, это общества охраны пушного зверя, выступающие против использования его шкур в производстве одежды, это набирающее силы вегетарианство, это организации защиты детства, попечительства над инвалидами и душевно больными и так далее и тому подобное. Несложно заметить, что роднит их одно - стремление сохранить жизнь.
        Постепенно эта тенденция проникла в и психологию, а возможно, и выросла из нее, превратившись в ней самой в мощную силу с одноименным названием - «гуманистическое направление в психотерапии». Феномен, который связан в нашем сознании с именами К. Юнга, Я. Морено, А. Маслоу, К. Роджерса, Ф. Пёрлза, Р. Ассаджиоли и других. В чем его особенность? За человеком признано право жить, жить так, как он считает это нужным, жить свободно и независимо, повинуясь тем глубоким внутренним тенденциям, которые живут в нем. Сущность человека - позитивна, человек изначально хорош, а его недостатки, проявления агрессии или слабости - это, считает гуманизм, вещи вторичные, наносные, не отражающие подлинной природы человека.
        Но сама эта тема становится актуальной, если человек стремится реализовать все те положительные потенции и задатки, которые есть в нем, если он страстно желает инвестировать себя, свои чувства и мысли в жизнь. В противном случае рассуждать о том, каков человек «на самом деле», уже не имеет ровным счетом никакого смысла. И наука, учитывая ее роль и значение в современном мировоззренческом пространстве, должна была бы оказать в этом помощь и поддержку гуманизму. Но, к сожалению, этого не происходит. Наука обеспечивает материальное, но не внутреннее, не психологическое качество жизни людей. Сами люди, которые вроде бы являются и заказчиками, и производителями интеллектуальных, психологических и духовных ценностей, игнорируют себя и свой внутренний мир. Возможно, этот парадокс объясним с точки зрения психологии масс, с точки зрения социальной психологии и психологии экономических процессов, но с позиций здравого смысла ему нет и не может быть никаких объяснений. Ситуация, формирующаяся под давлением этих процессов, страшная и удручающая.
        Человечество нуждается в способе реконструкции научного здания, этой огромной информационной махины, оно нуждается в том, чтобы научное знание не формально, но сущностно обратилось в сторону человека. А для этого человек должен быть не номинально, а фактически поставлен в центр этого здания. Именно эту задачу и ставит перед собой психософия - наука, где психологический опыт подвергается системному философскому рассмотрению, что позволяет, реализуя подходы новой методологии, решать задачи познания бытия и психологической помощи человеку.
        Еще С.Л. Франк затеял замечательную свою науку о «душевной жизни», назвав это учение «философской психологией», - вне всякого сомнения, ход его мысли совершенно верен, поскольку изучается то, что есть (он назвал это «природой души»), а не то, что подсказывает формальная логика, - выхолощенные от «непознаваемой» «души» «познаваемые» «душевные явления». И метод исследования также достаточно удачен, так как естественен, а не надуман: «самонаблюдение в подлинном смысле, как живое знание».[172 - Франк С.Л. Душа человека. Опыт введения в философскую психологию. // Предмет знания. Душа человека. - СПб.: «Наука», 1995. С. 445.] Но есть одно «но»: не выделив «душу» в качестве предмета познания, он дает ей определение (не лучшее, но не в этом дело) - этим он разделил мир и, что самое главное, знание - на знание «о душе» и на знание «не о душе», на чем методологически честное исследование следовало бы завершить.
        Но что мы можем знать, кроме психических фактов или фактов, данных нам через психические факты? Ничего не можем знать, но этим мы ведь не отрицаем существование «внешнего» - с одной стороны, и не гиперболизируем значения психического - с другой. Точно так же как и то, что мы считаем, будто ходим ногами, вовсе не ущемляет «достоинства» нервной системы, ответственной за этот процесс. Просто отвечая на поставленный вопрос честно, мы получаем возможность правильно понять то, что находится вне нас, и то, что есть мы. А мы - то есть та самая пресловутая «душевная сфера», - таким образом, это все, с чем мы входим во взаимодействие. Но разве это не так? Разумеется, «душой» все это не является, и даже «душевным явлением» это назвать нельзя - это опыт, но не естественный, как опять же принято полагать, а психический. А это вместе с тем и в свою очередь избавляет нас от достаточно сомнительного метода исследования - «самопознания».
        Итак, предмет психософии - это психологический опыт, которым является все, что взято нами непосредственно. Психософия предлагает простой, емкий, а главное - естественный путь построения научного знания, основа которого заключается в использовании лишь первозданного психологического опыта, что не успел еще видоизмениться в когнитивных системах уже наличествующего в сознании опыта и знаний. «Психологический опыт такой, какой он есть» - вот что лежит в основе психософии, поскольку все, чем мы обладаем, - это наш психологический опыт хотя бы потому, что о чем бы мы ни говорили, что бы ни изучали, что бы ни представляли - это будет развернуто в координатах времени, пространства, модальности и интенсивности, что обеспечено мозгом и чуждо всей неживой и большей части живой природы.
        Психологический опыт неограничен, а поэтому не он ограничивает и систему науки. Он процессуален, поскольку существует только в момент непосредственного взаимодействия поставщика информации и воспринимающего, что, как уже отмечалось, крайне важно, поскольку не допускает ни языковых, ни интеллектуальных спекуляций.
        С другой стороны, психософия пользуется понятиями, которые обозначают то, чего, как кажется, нет в психологическом опыте. Таковы ее «принципы». Но, во-первых, это не совсем так (о том, почему «не совсем так», мы рассказываем в книгах «Развитие личности» и «Индивидуальные отношения»). А во-вторых, принципы универсальны - в том смысле, что они позволяют корректно описать и структурировать психологический опыт как в рамках личностных отношений, так и в плане его анализа с целью построения научной или какой угодно другой гносеологической модели. Они - то, что делают психологический опыт материалом исследования. Иными словами, новая методология, и в частности принципы, - это способ корректного взаимодействия с психологическим опытом, способ превращения его в знание.
        Одна восточная легенда гласит: в древности жил великий император. У него было три сына. И вот пришло время передавать бразды правления государством в руки одному из них. Старый император призвал сыновей к себе, желая испытать их. Он дал им сроку - три дня, сравнительно небольшую сумму и задание: в течение этого времени и на эти деньги наполнить свои огромные дворцы так, чтобы в них не осталось пустого места. Старший из сыновей приказал свозить в свой дворец весь мусор столицы и окраин; средний скупил на все деньги низкопробного дешевого сена. А чем занимался младший сын императора, никто не знал, ходили даже слухи, что он вовсе не собирается соревноваться со своими находчивыми старшими братьями, а еще было известно, что он выносит из своего дворца всю мебель и утварь, а также раздает нищим деньги. Настал означенный срок, и старый император отправился на осмотр дворцов своих сыновей. От дворца старшего сына доносился столь ужасный помойный запах, что император даже не смог подъехать к нему близко, а слуги донесли, что дворец заполнен лишь наполовину. Дворец среднего сына также был пронизан
неприятным запахом от гниющего сена, но император все-таки смог осмотреть его и лично убедился, что и этот его сын, которому не хватило отведенных денег, также с заданием не справился. Во дворце младшего сына не было ни одной вещи - казалось, совершенно пусто. Но эту гармонию пустоты нарушал свет. Множество горящих свечей наполняли весь дворец светом, пустой дворец был полон…
        Теория возможности, принципы новой методологии, описывающие механизм этого перехода от потенции к существованию, есть инструменты работы с психологическим опытом, вездесущность и значимость которого психософия считает неоспоримым фактом. Принципы организуют мир, вдыхают в него жизнь, проявляя себя во всем - наполняя «дворец» и вместе с тем являясь ничем. Принцип - не сила, не энергия, не даже закон в привычном понимании; это механизм, реализующий возможность, это способ существования возможности. Понятие квантового поля, к которому пришла современная физика, формулирует сходную по форме модель, полагая, что в основе всего лежит фундаментальный континуум - поле, пронизывающее все пространство, одним из частных проявлений которого является частица.
        notes
        Примечания
        1
        Здесь следует отметить, что существующее - это вообще все, что может быть нами познано. Поскольку если нечто нас не «касается», то есть не вступило с нами во взаимоотношения, то оно и не существует, ведь даже если мы сейчас представим себе нечто, что существует, но нас не «касается», мы тем самым вступим во взаимодействие с ним, то есть человек познает все существующее.
        2
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 108.
        3
        Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 58.
        4
        Цит. по Лейц. Теория и практика. Классическая психодрама ЯЛ. Морено. - М.: Прогресс, 1994. С. 130.
        5
        В качестве иллюстративного примера попробуйте дать определение понятию «классика». Понимание ее столь разнится в устах выпускника консерватории и поклонника рок-группы, что сразу и не скажешь, какой смысл они хотят вложить в это слово - время, признанность, стиль, одухотворенность и т.д. Что они понимают под этими словами и в чем разница в «классичности» Моцарта и Pink Floyd?
        6
        Пресловутая западная «политкорректность» - это нечто вроде насильственной психологической практики. Здесь идеалы гуманизма, не будем этого забывать, прививаются под страхом наказания - юридического или в виде общественного порицания, - что в общем-то противоречит главному идеалу гуманизма.
        7
        Для примера можно привести интересный феномен «чуждости профиля»: мы в подавляющем большинстве случаев «знакомимся» со своим собственным профилем, по очевидным причинам, намного позже, нежели с фасом, и перед этим «знакомством» у нас успевает сформироваться некое представление о своей внешности, представление это можно назвать «преимущественно анфасным». Учитывая же, что анфас далеко не всегда позволяет верно представить себе профиль человека, «знакомство» с собственным профилем может пройти и не очень-то «гладко». Подчас люди, не видевшие себя прежде в профиль, не узнают собственную фотографию или иное изображение в этот самый профиль. Что уж тут говорить об объективности внутреннего восприятия?
        8
        Точнее говорить, что всякое событие есть условие, влияющее на все остальные события и вещи, хотя такое влияние может быть и сильно опосредованным.
        9
        Здесь, впрочем, необходимо оговориться. То, что касается «звездочета», или, иначе, познающего: такая аналогия хорошо показывает, сколь многое зависит от исследователя. Его точке обзора доступна вся целостная система, и для этого даже не надо «прыгать с планеты на планету» - только запутаешься, надо лишь увеличивать мощность собственного опосредующего информацию устройства - «телескопа» и учитывать как собственную динамику, так и динамику изучаемой системы.
        10
        Это, например, «хорошо поняла» директивная психотерапия. Только она не разобралась с тем, что именно представляет собой точка обзора, решив, что ею является «ответственность». Что ж, это - безответственное решение. Вспомните «звездочета»… Ну и, кроме того, директивная психотерапия переоценила свою точку обзора и точку обзора своего терапевта, вручив им абсолютность. По какой причине это так? Директивный метод на этот вопрос не отвечает.
        11
        Ренан Э. Жизнь Иисуса. М.: Советский писатель, 1991. С. 142.
        Такое же описание Иудеи дохристианского периода дает Э. Ренан: «В этом земном раю, которого до тех пор мало коснулись великие исторические перевороты, в совершенной гармонии со своей страной жил народ деятельный, честный, полный веселья и нежного чувства… Его жизнь, не слишком занятая, оставляла много свободы для воображения».
        12
        Тогда как современная религиозная доктрина, как в православии, так и в католичестве, усердно и дотошно делит святых на «равноапостольных», «преподобных», «блаженных», «великомучеников», «святителей» и так далее, каждому определяя свое место в жесткой небесной иерархии.
        13
        Ренан Э. Жизнь Иисуса. М.: Советский писатель, 1991. С. 94.
        14
        Из-за чего, собственно, и рассорились две последние философские школы античного мира - стоики с эпикурейцами - аккурат перед его падением.
        15
        Кстати, именно поэтому более всего православные священники предостерегают верующих от опасности «гордыни», называя ее самым большим грехом. Разумеется, ведь именно она в их же религиозной модели приведет к нигилизму.
        16
        Впрочем, о «разрушении» говорить, наверное, не совсем верно. Здесь сказалась неспособность жесткого (закрыто-системного) конструкта к эволюционированию, так что «разрушилась» не религия, а вера. Еще точнее - тот способ веры, который был известен тому религиозному мировоззрению и о котором мы теперь имеем лишь самое общее представление, ведь нынешний христианин и христианин средних веков - это два совершенно разных человека.
        17
        В психотерапевтической практике мы частенько встречаемся с феноменом «просто страха», немотивированного страха. Казалось бы, совершенно очевидно, что «просто страха» быть не может, как не может быть света без источника света. Но ничто - ни поиски причины, ни попытки «убеждения», «переубеждения», внушения - ни к чему не приводит. Он есть, и это «факт бытия» - «просто страх», тему которого поднимает Серен Кьеркегор, страдавший именно в связи со своими религиозными и антирелигиозными внутренними метаниями. Впоследствии эта тема становится центральной в исследованиях психотерапевтов экзистенциального толка.
        18
        Юнг К.Г. О психологии восточных религий и философий. - М.: Медиум, 1994. С. 121.
        К.Г. Юнг в этом вопросе менее оптимистичен; склонный к противопоставлению экстравертности Запада и интровертности Востока, он пишет: «На Востоке внутренний человек всегда имел над внешним человеком такую власть, что мир был уже не в состоянии оторвать его от внутренних корней; на Западе же внешний человек окончательно вышел на первый план и потому оказался отчужденным от собственной внутренней сущности». И предполагает, что у них мало шансов избавиться от «односторонности», но события последнего времени все-таки внушают определенную уверенность.
        19
        Звеньковский В.В. История русской философии. - Л.: «ЭГО». T. 2, ч. 1, с. 205.
        Так, например, В.В. Звеньковский полагает, что в истории русской философии только одному Н.О. Лосскому удалось «построить систему философии в самом точном смысле слова».
        20
        Эйнштейн А. Собрание научных трудов. - М.: Наука, 1966. T. 2, с. 5.
        Например: «Ощущения человека предстают перед нами как некоторая последовательность событий; вэтой последовательности отдельные события, возникающие в нашей памяти, представляются нам упорядоченными критериями „раньше“ и „позже“, которые не удается подвергнуть дальнейшему анализу. Таким образом, для индивидуума существует „свое“, или субъективное, время („Ich-Zeit“). Само по себе оно не поддается измерению».
        21
        Юм Д. Трактат о человеческой природе. Книга первая. Книга вторая. - М.: «Канон», 1995.
        22
        Первоначально слово «объект» было именем, отражающим ситуативные отношения с «субъектом». Это видно даже из лингвистического анализа - «находящийся на подлежащем».
        23
        Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Республика, 1994. С. 387, 388.
        24
        Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Язык и интеллект. - М.: «Прогресс», 1995. С. 66, 69.
        25
        Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология. // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С.76 -77.
        26
        Штейнер Р. Истина и наука. - М.: МЦ вальдорфской педагогики, 1992. С. 48, 49.
        27
        Соловьев В.С. Сочинения в 2-х т. - М.: «Наука». Т. 1. С.732 -734.
        28
        Белый А. Символизм как миропонимание. - М.: Республика, 1994. С.246 -247.
        29
        Пригожин И., Стенгерс И. Время, хаос, квант. - М.: «Прогресс», 1994. С. 5.
        Готовы ли, мы, например, принять шутливую фразу Ильи Пригожина: «Отождествление науки с поиском „законов природы“, по-видимому, является самой оригинальной концепцией западной науки»? Разве не веет от нее «ересью», как прежде «веяло» от Коперника с Галилеем?
        30
        Хороший пример подобной исторической условности - знаменитое «Слово о полку Игореве». В нем описывается по сути частный эпизод русско-половецких войн. Сам по себе он не имел того масштабного политико-исторического звучания, которое получил благодаря художественности рукописи. Нам досталась эта историческая вешка (исторический эпизод многолетнего конфликта) совершенно «случайно». И не потому, что событие похода было столь значимым, а потому, что с этим историческим фактом «поработал» достойный художник, автор этого произведения.
        31
        Хесле В. Гении философии нового времени. - М.: Наука, 1992. C. 23, 21.
        32
        Декарт Р. Размышления о первоначальной философии. Пер. слат. - СПб.: «Абрис-книга», 1995. С. 49.
        33
        Бехтерев В.М. Избранные работы по социальной психологии. - М.: Наука, 1994.
        34
        После того как Д.И. Менделеев сформулировал свой периодический закон (последний стал результатом соотнесения «вещей» друг с другом - элементов с их массами и взаимном отношении этих масс), он теоретически предположил существование трех к тому моменту еще не открытых наукой химических элементов - экабора, экаалюминия и экасилиция. Разумеется, Д.И. Менделеев не мог знать о существовании этих элементов из опыта, но закономерность вполне обошлась и без этого. Через двадцать лет все эти три элемента были открыты и получили названия - галлий, скандий и германий. Этот пример показывает, что для системного подхода нет необходимости в конкретной вещи, достаточно ответить на вопрос «Почему?» относительно других элементов изучаемой системы, и «отсутствующий» элемент системы представится нам почти очевидным.
        35
        Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Республика, 1994. C. 446.
        Здесь вспоминается К. Ясперс: «Достигнуто серьезное знание, основная черта которого состоит в следующем: каждое познание носит частный характер, в том числе и относительные целостности; знания остаются разбросанными и не образуют единой картины».
        36
        Так, например, в классической физике никто не занимался скоростями, которые были бы больше скорости света, и, соответственно, никого не интересовали инерционные системы, поведение константы времени и так далее.
        37
        Опыт касается скорости света - невозможно увидеть свет от фар мчащегося на вас поезда, если скорость этого поезда равна скорости света. Подобные интеллектуальные задачи, как мы помним, привели к совершенно иному системному научному познанию, построенному на иных закономерностях, - к квантово-релятивистской физике.
        38
        Кроме уже приведенного нами примера с механикой скажем и о другой системе принципиально закрытого типа - это теологическая (ветхозаветная) система сущего. Она на протяжении многих столетий стояла «на вооружении» у человека, удовлетворяя его по всем потребностям и ожиданиям, однако настало время, и наличествующие в ней закономерности вошли в конфликт с другими знаниями - она отрицала возможность наличия жизни где бы то ни было еще, кроме Земли (Бт I, 9-12), эволюционную теорию (Бт I, 21, 25) и многое другое. Как мы видим, этот системный подход, осуществляемый ортодоксальной теологией, как бы закрывает возможность доступа в свою систему иного опыта, закономерности, положенные в его основу, словно бы говорят: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда».
        39
        Например, вопрос «Почему колесо круглое?» содержит в себе знание о колесе и даже о его форме, но мы ведь не спрашиваем «Почему колесо?» (если в задачке не оговорены соответствующие дополнительные условия) - это бессмысленный вопрос. Мы можем спросить «Что такое колесо?» Этот пример наглядно демонстрирует принципиальную разницу между «Что?» и «Почему?», но, с другой стороны, он очень хорошо демонстрирует и производность, вторичность вопроса «Почему?», а следовательно, и самой закономерности, которая обладает свойством вторичности относительно констатации факта бытия вещи. Через голову не прыгнешь, а закономерность может быть выведена лишь исходя из доступных на момент ее «выведения» знаний.
        40
        Буркхард Г. Непонятная чувственность. // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С. 151.
        41
        Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. - М.: «Гнозис», 1994. C. 500 -501.
        42
        Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. - М.: Республика, 1993. С. 18.
        43
        Вот как он формулировал его в 1748 году: «Все перемены в натуре случающиеся такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте. Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения: ибо тело, движущее своей силою другое, столько же оные у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает».
        44
        Речь сейчас идет исключительно о закрыто-системном познании.
        45
        Тут вспоминаются слова Ф.М. Достоевского, когда он устами Л.Н. Мышкина говорит, что преступность казни страшнее самого преступления, и объясняет: «Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем само преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения… А тут всю эту последнюю надежду, с которой умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избежишь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете».
        46
        Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. - М.: Наука, 1966. C. 8, 11.
        Замечательным примером тому является эксперимент, поставленный Д.Н. Узнадзе. Он заключался в том, что испытуемому предъявляли чертежи с изображением совершенно бессмысленных объектов, а к ним прилагались столь же бессмысленные «возможные» названия этих предметов (слова - «изакуж», «убериф» и так далее). Задача состояла в подборе из представленных слов - «названий» для соответствующих чертежей. Д.Н. Узнадзе пишет: «Каждый из них [чертежей] был составлен так, чтобы по возможности не вызывать ассоциативного представления какого-либо знакомого предмета». И надо сказать, что добиться этого эффекта ученому удалось, поскольку каждый отчет испытуемого начинается со слов: «С первого взгляда рисунок показался совершенно бессмысленным». Но смысл второго предложения в этих отчетах непременно был связан с такими словами: «пытался установить какую-нибудь ассоциацию». То есть, несмотря на заведомую абсурдность ситуации, человек способен установить ассоциативные (и, по его мнению, вполне «логические») связи между бессмысленными составляющими и таким образом увидеть некую систему там, где ее нет.
        47
        Рикман Х.П. Возможна ли философская антропология? // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С. 69.
        48
        Каган М.С. Системный подход и гуманитарное знание. - Л., 1991. С.49 -59.
        49
        Дрек А. Келли. Р. Цанер о философской антропологии // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995.
        50
        Бубер М. Два образа веры. - М.: Республика, 1995. С. 436.
        51
        Бубер М. Два образа веры. - М.: Республика, 1995. С. 230.
        52
        Эспиноза А.С. Кто есть человек? Философская антропология // Это человек: Антология. - М.: Высш. шк., 1995. С.98 -99.
        53
        Кьеркегор С. Страх и трепет. - М.: Республика, 1993. С. 335.
        54
        Кьеркегор С. Страх и трепет. - М.: Республика, 1993. С.335 -336.
        55
        Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. - М.: Сирин, 1990. Т. 2. С. 330.
        56
        Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. - М.: Сирин, 1990. Т. 2. С. 154.
        57
        Фрейд З. Тотем и табу. // «Я» и «Оно». - Тбилиси, «Мерани», 1991. Кн. 1. С. 213.
        58
        Фрейд З. Тотем и табу. // «Я» и «Оно». - Тбилиси, «Мерани», 1991. Кн. 1. С. 221.
        59
        Как известно, семьи пациентов Зигмунда Фрейда частенько противились их психоаналической терапии, что в общем-то и понятно - инцест, Эдипов комплекс и т.д.
        60
        Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. - М.: Сирин, 1990. Т. 1. С. 426.
        61
        Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. - М.: Наука. 1989. С. 403.
        62
        Методологически верным следует считать следующую последовательность: философское определение ценностей, далее, исходя из этого, необходимо определиться с приоритетом и, соответственно, точкой обзора. После этого должны быть построены система и теоретическая модель, исходя из главной ценности и соответствующего ей главного приоритета и точки обзора. Следующей ступенью является создание модели ее отношений, и дальнейший шаг есть определение корреляций для взаимной «настройки» сторон, участвующих в этих отношениях.
        63
        Берн Э. Трансактный анализ и психотерапия. - СПб., 1992. C. 36 -38.
        64
        Берн Э. Трансактный анализ и психотерапия. - СПб., 1992. C. 41.
        65
        Еще ярче талант и философская полнота С.Л. Рубинштейна проявят себя в 50-х, когда он напишет свои книги «Бытие и сознание» (1957г.), «О мышлении и путях его исследования» (1958г.), «Принципы и пути развития психологии» (1959г.) и, наконец, «Человек и мир» (1960г.).
        66
        Леонтьев А.Н. Философия психологии: Из научного наследия. - М.: Изд-во Моск. ун-та, 1994. C. 194, 196.
        67
        Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. Т. 1. - М.: Педагогика. 1989. C. 17, 18.
        68
        Шостром Э. Анти-Карнеги, или Человек-манипулятор. - М.: 1994. С. 11.
        69
        Цит. по Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 34.
        70
        Цит. по Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 35.
        71
        Цит. по Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 35.
        72
        Адлер А. Практика и теория индивидуальной психологии. - М., 1995. С. 41.
        73
        Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 9.
        74
        Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 8.
        75
        Сидоренко Е.В. Комплекс «неполноценности» и анализ ранних воспоминаний в концепции Альфреда Адлера. - СПб., 1993. С. 10.
        76
        Как известно, в психоанализе Зигмунда Фрейда сочувствие и сострадание не допускаются, требование ницшеанского Заратустры исполняется строго: «Мой последний грех - сострадание!» Говорить о сочувствии и сострадании в случае, например, Шандора Ференци, который был не против проявления чувств во время психоаналитических сеансов (правда, эротических), также не приходится. Так что Адлер действительно одним из первых или даже первым принес в психотерапию такое отношение к человеку.
        77
        Д. Фрейдимен, Р. Фрейгер Теория и практика личностно-ориентированной психологии. Т. 1. - М. «Три Л», 1996. С. 85.
        78
        Юнг К.Г. Психологические типы. - М.: 1995. С. 30.
        79
        Юнг К.Г. Аналитическая психология. - СПб., 1994. С. 12.
        80
        Отметим, что хотя точка обзора в теории Морено, так же как и у Адлера, находится в социуме, но различия у этих двух систем принципиальны. У Адлера социум общественен (что во многом продиктовано марксистскими настроениями автора), «суперэго» превратилось у Адлера в некое подобие «общественного мнения», «общественной морали» и так далее. У Морено же социум индивидуализирован и, несмотря на общность подхода, состоит из конкретных персоналий.
        81
        Рудестам К. Групповая психотерапия. - М.: Прогресс, 1993.
        82
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 83, 86.
        83
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 23.
        84
        Якоб Морено лично рецензировал книгу Грете Лейц «Классическая психодрама Морено». Он благословил эту работу и одобрил ее как теоретическое и практическое руководство по психодраме.
        85
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 24.
        86
        Там же, с. 138.
        87
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C.39 -40.
        88
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 81.
        89
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. C. 55.
        90
        Бубер М. Я и Ты. // Два образа веры. - М.: Республика, 1995. С.16 -17.
        91
        Мясищев В.Н. Личность и невроз. - Л., 1960, C. 172.
        92
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. С. 75.
        93
        Цит. по Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. С. 75.
        94
        Станиславский К.С. Собрание сочинений в 8-ми томах, 1954. Т. 2. С. 63.
        95
        Лейц Г. Психодрама: теория и практика. - М., 1994. С. 131.
        96
        Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 219.
        97
        Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 215.
        98
        Роджерс К.Р. Взгляд на психотерапию. Становление человека. - М.: Прогресс, 1994. С. 211, 209.
        99
        Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. C. 227.
        В том числе и в работе С. Кьеркегора «Гармоничное развитие в человеческой личности эстетических и этических начал», которая как раз-таки и начинается с провозглашения «выбора»: «Мой друг! Не раз говорил я тебе и вновь повторяю, вернее, восклицаю: выбор необходим, решайся: „или - или“, „aut - aut“!»
        100
        Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. C. 242.
        101
        Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. C.249 -250.
        102
        Роджерс К. О групповой психотерапии. - М., 1993. С. 9.
        103
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 149.
        104
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С.229 -230.
        105
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 56.
        106
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 89.
        107
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С.98.
        108
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 230.
        109
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 54.
        110
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 47.
        111
        Энрайт Д. Гештальт, ведущий к просветлению. - СПб., 1994. С. 11.
        112
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 95.
        113
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С.97 -98.
        114
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 88.
        115
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 98.
        116
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 169.
        117
        Изард К. Эмоции человека: Пер. сангл. - М., Изд-во Моск. ун-та, 1980.
        118
        Пёрлз Ф.С. Внутри и вне помойного ведра. - СПб., 1995. С. 169.
        119
        Мы все еще продолжаем верить в предметную закономерность - «если - то», в чьей системности человек уверен. На самом же деле то, что мы называем причинно-следственной закономерностью, то, чему мы верим беспрекословно, - это не более чем случайный выбор двух из огромного множества фактов. Не имея полноты картины происходящего, мы произвольно выбираем причинно-следственную связь, но очевидность этой произвольности ясна только тогда, когда этот выбор делает другой, когда же мы устанавливаем ее самостоятельно, сомнений у нас не возникает. Из приведенного примера вполне очевидно, насколько велико наше заблуждение. И неважно - заблуждается ли один человек или человечество.
        120
        Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. - М., 1986. С. 416.
        121
        Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. - М.: Наука, 1966. T. 2, с. 83.
        122
        Соловьев В.С. Сочинения в 2-х т. - М., 1988. T. 2, с. 216
        123
        Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. - М.: «Гнозис», 1994. C. 72.
        124
        Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. - М.: «Прогресс», 1994. С.542 -543.
        125
        О. Розеншток-Хюсси называет это «крестом реальности».
        126
        Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. - М.: Лабиринт, 1994. С. 13.
        127
        Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. - М.: Наука, 1966. Т. 2. C. 84.
        128
        Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки. - М.: Прогресс, 1993. С.23 -24.
        129
        Цит. по Капра Ф. Дао физики. - СПб.: Орис, 1994. C. 143.
        130
        Эйнштейн А. Собрание сочинений в 4-х т. - М.: Наука, 1966. T. 2. C. 120.
        131
        Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. - М.: «Гнозис», 1994. C. 339.
        132
        Фейербах Л. Сочинения: В 2-х т. - М.: Наука, 1995. С. 57, 56.
        133
        Мамардашвили М. Как я понимаю философию. - М.: «Прогресс», 1992. С.17 -18.
        134
        Omne simile claudet (лат.) - букв.: всякое сравнение хромает; сравнением ничего не докажешь.
        135
        Тибетская йога и тайные доктрины. - К., 1993. С. 43.
        136
        Фуко М. «Слова и вещи». - СПб.: «А-cad», 1994. С.319 -320.
        137
        Уайтхед А. Избранные работы по философии. - М.: Прогресс, 1990. С.293 -303.
        138
        Курпатов А.В., Алехин А.Н. Развитие личности (психология и психотерапия). - СПб.: ИД «Нева», 2006.
        Этому вопросу посвящена книга «Развитие личности (психология и психотерапия)».
        139
        Спиноза Б. Избранные произведения в 2-х т. - М.,1957. Т. 1. С. 344.
        140
        Эйнштейн А. Собрание научных трудов. - М., 1966. T. 2. С. 120.
        141
        Фрейд З. Толкование сновидений. - М., 1913. С. 220.
        142
        Платон Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. - М., 1991. С. 260.
        143
        Франкл В. Человек в поисках смысла. - М.: Прогресс, 1990. С. 151.
        144
        Лосев А.Ф. Миф - Число - Сущность. - М.: Мысль, 1994. С. 300, 312, 314, 322, 329.
        145
        Лосев А.Ф. Миф - Число - Сущность. - М.: Мысль, 1994. С. 323.
        146
        Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. - М.: Республика, 1995. С. 159
        147
        Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. - М.: Республика, 1995. С. 141.
        148
        Шелер М. Избранные произведения. - М.: Гнозис, 1994. С. 55.
        149
        Гуссерль Э. Феноменология. // Логос, 1991. №1. С. 13.
        150
        Шпенглер О. Закат Европы. - М., 1994. C. 177.
        151
        Цит. по Тузов Н.В. Философия теории единой идеи. - М.: 1994. С. 71.
        152
        Цит. по Тузов Н.В. Философия теории единой идеи. - М.: 1994. С. 83.
        153
        Спиноза Б. Избранные произведения в 2-х т. T. 2. - М., 1957. С. 592.
        154
        Кьеркегор С. Наслаждение и долг. - Киев, 1994. С. 32.
        155
        Курпатов А.В. Tractatus psychosophicus. - в печати.
        156
        Ярошевский М.Г., Л.С.Выготский: в поисках новой психологии. - СПб., 1993. С. 126.
        157
        Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. М.: Гнозис, 1994. C. 323.
        158
        Вейнингер О. Последние слова. Киев, 1995. С. 227.
        159
        Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. II. М.: Гнозис, 1994. С. 23.
        160
        Нет просто слова, но есть феномен слова, и все мы знаем, что такое слово как «слово», не зная и не имея возможности знать вместе с тем непосредственного предмета слова, поскольку слово «стол» - не есть просто слово, это еще ко всему прочему и стол.
        161
        Булгаков М.А. Собачье сердце. // Повести, рассказы, фельетоны, пьесы, письма. СПб.: Изд-во «ЛИСС», 1993. С.137 -138.
        162
        Евангелие от Матфея - XXVII, 46.
        163
        В первой редакции этой книги «Философия психологии (Начало психософии. Теоретические основы науки о душе человека)» мы в шутку назвали эту отрасль знания, посвященную сущности вещей, «идейализмом», желая показать тем самым глубокую ошибочность современных представлений о нынешнем идеализме, беспутном смешивании его с совершенно отличным, по сути, учением Платона об идеях. Досужие критики поспешили назвать это высказывание «вырвавшимся у авторов неологизмом». Что ж, приятно осознавать, что психиатрические термины доступны многим. Но раз уж возникла такая необходимость, мы делаем необходимое уточнение, тем более что данный философский материал именно в этой работе чрезвычайно уместен.
        164
        Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. - М.: Республика, 1993. С. 209.
        165
        Здесь не следует путать «эйдос» в философском его понимании, как он и рассматривается в этой работе, и прижившиеся в психологии термины «эйдос», «эйдетизм» и «эйдетическое восприятие», этими словами описывается частный феномен - способность воспроизводить во всех деталях образы предметов, не действующих в данный момент на анализаторы.
        166
        Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. - М.: Мысль, 1993. С. 145.
        167
        Платон. Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. - М.: Мысль, 1993. С.113 -114.
        168
        Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М.: Мысль, 1993. С.232 -234.
        169
        Платон Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 415.
        Комментарии А.Ф. Лосева к диалогу «Федон».
        170
        Монтень М. Опыты. Избранные произведения в 3-х томах. Т. 3. Пер. сфр. - М.: Голос, 1992. С. 235.
        171
        Платон. Федр. Собрание сочинений в 4-х т. Т. 2. - М.: Мысль, 1993. С. 162.
        172
        Франк С.Л. Душа человека. Опыт введения в философскую психологию. // Предмет знания. Душа человека. - СПб.: «Наука», 1995. С. 445.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к