Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Приключения / Чернобровкин Александр: " Херсон Византийский " - читать онлайн

Сохранить .
Херсон Византийский Александр Васильевич Чернобровкин

        Вечный капитан #1
«С удаления в пять морских миль мыс Айя смотрится так, будто до него еще не добралась цивилизация. От него веет спокойным пофигизмом. Впрочем, в сравнении с другими частями Крымского полуострова, этот уголок природы один из самых незагаженных. Я любуюсь им уже третьи сутки. Любуюсь со своей яхты, дрейфуя почти на одном месте из-за полного отсутствия ветра. Поскольку я - не олигарх, а всего лишь капитан дальнего плавания, и могу позволить себе только бермудский шлюп длиной около пяти метров и, само собой, без стационарного двигателя внутреннего сгорания и даже без навесного, который собираюсь прикрепить в пункте назначения, как раз на такой случай и для маневров в марине (месте стоянки яхт в порту). Яхта куплена еще в советские времена, когда неженатые моряки загранплавания могли сразу после рейса позволить себе красивый жест. Женатым не хватает денег даже на ее поддержание на плаву. Я уже не женат, и теперь наслаждаюсь возможностью побыть наедине с морем. На борту яхты все воспринимаешь по-другому и сам становишься другим. Умиротвореннее, что ли. И все обычное и привычное как бы обновляется или
поворачивается к тебе новой гранью…»

        Александр Чернобровкин
        Херсон Византийский
        Первый роман из цикла «Вечный капитан»


1

        С удаления в пять морских миль мыс Айя смотрится так, будто до него еще не добралась цивилизация. От него веет спокойным пофигизмом. Впрочем, в сравнении с другими частями Крымского полуострова, этот уголок природы один из самых незагаженных. Я любуюсь им уже третьи сутки. Любуюсь со своей яхты, дрейфуя почти на одном месте из-за полного отсутствия ветра. Поскольку я - не олигарх, а всего лишь капитан дальнего плавания, и могу позволить себе только бермудский шлюп длиной около пяти метров и, само собой, без стационарного двигателя внутреннего сгорания и даже без навесного, который собираюсь прикрепить в пункте назначения, как раз на такой случай и для маневров в марине (месте стоянки яхт в порту). Яхта куплена еще в советские времена, когда неженатые моряки загранплавания могли сразу после рейса позволить себе красивый жест. Женатым не хватает денег даже на ее поддержание на плаву. Я уже не женат, и теперь наслаждаюсь возможностью побыть наедине с морем. На борту яхты все воспринимаешь по-другому и сам становишься другим. Умиротвореннее, что ли. И все обычное и привычное как бы обновляется или
поворачивается к тебе новой гранью. Внизу, в подсобке, монотонно стучит дизель-генератор, вырабатывая электричество для электрочайника и заодно подзаряжая аккумулятор, питающий сигнальные огни, а мне эти звуки кажутся веселой, задорной мелодией. Сейчас закипит чайник, запарю «бомжовку» - вермишель быстрого приготовления, перемешаю ее с говяжьей тушенкой, заварю цейлонского - и плевать мне на всех и на всё, в том числе и на штиль. Я в стороне от рекомендованных курсов и более, чем в трех милях, от берега, так что и проходящим судам, и украинским пограничникам, младшим братьям российских, обидчивым и жадным, как все младшие, трудно будет наехать на меня в прямом и переносном смысле. Единственное, что меня немного напрягает, - это временами накатывающая вялость. Я, как говорят ученые, метеозависимый, чутко реагирую на изменения погоды. Барометра на яхте нет, но я с уверенностью могу сказать, что атмосферное давление резко падает. Значит, погода скоро поменяется. Поскольку для меня изменения могут быть только в лучшую сторону, жду их с нетерпением.
        На камбузе забурлил и потом автоматически выключился электрочайник. Я спустился вниз, выключил дизель-генератор, залил кипяток в пол-литровую чашку из небьющегося темно-коричневого стекла, на дне которой лежали четыре кусочка сахара и пакетик цейлонского чая на веревочке с желтым ярлычком, свисающим наружу, затем - в литровую миску из нержавейки, куда была заранее насыпана вермишель. Накрыв миску мелкой пластиковой тарелкой, примостил сверху вскрытую банку тушенки со столовой ложкой, воткнутой прямо в центр покрытого белым жиром, розовато-коричневого мяса, и чашку чая и осторожно, чтобы не поплатиться за лень, отнес это все на корму. Там расставил на откидном столике и сел рядом, ожидая, когда ужин будет готов. Солнце уже зашло, но было еще светло, ходовые огни включать рано. Яхта хоть и не движется, но «не ошвартована к берегу, не стоит на якоре и не сидит на мели», поэтому обязана нести ходовые огни. На якорь тут не встанешь, глубины ой-ё-ёй. Я хотел половить катрана - небольшую, максимум метр двадцать, черноморскую акулу - на консервированную соленую кильку, пару банок которой я прихватил в
рейс, но пятьдесят метров лески размотались с катушки спиннинга, но так и не достали дна, где, в придонье, эта рыба обычно обитает. А выше она не шляется. Или мне просто не повезло.
        Вермишель разбухла, отчего ее стало раза в два больше, и немного остыла. Я вывалил в миску всю тушенку, перемешал желтовато-белое с розовато-коричневым и неторопливо, смакую, употребил. Я человек неприхотливый. Умею получать удовольствие и от простой еды. Хотя с макаронными изделиями у меня сложные отношения. Двадцать шесть лет назад, когда я только получил диплом штурмана дальнего плавания и на радостях купил эту яхту, с двумя бывшими однокурсниками мы отправились на ней в путешествие из Одессы в Сухуми и обратно. И тоже попали в штиль, немного восточнее, на траверзе мыса Мегоном. Зависли там на две недели. Последнюю неделю питались только макаронами и абрикосовым джемом. После этого лет пять я не мог смотреть на макароны, а абрикосовый джем для меня до сих пор не существует как пищевой продукт.
        Я тщательно облизал ложку и потом помешал ею чай. Чайные ложечки, сколько бы я их не брал и из какого бы материала они не были изготовлены, исчезают с яхты на второй день. Куда они деваются - понять не могу. У меня большое подозрение, что у моей яхты аллергия на них. Такая же, какая у моей бывшей жены была на моих друзей. Но не на их жен. Они сразу же стали подругами. Теперь никто не мешает нашей дружбе: все трое развелись. У моряков жена или навсегда, или пока не обеспечишь ее квартирой и машиной. Друзья ждут меня в Одессе. Мы договорились, что я пригребу туда к Первомаю. Погудим праздники, а потом отправимся на Эгейское море, где много красивых островов и женщин. Допив чай, помыл посуду в море и спустился вниз, чтобы сполоснуть пресной водой. Питьевая цистерна у меня почти полная, есть еще две запечатанные, пластиковые, десятилитровые бутыли - неприкосновенный запас.
        Опять накатила вялость и сонливость. Я хотел прилечь, но потом подумал, что могу заснуть, и решил сперва включить ходовые огни. Мало ли что, судоводители сейчас пошли безответственные. После пятидесяти лет начинаешь понимать, насколько твое поколение было лучше в их годы. И такой вывод делает каждое поколение…
        Наверху стало необычно темно. В средних широтах темнеет постепенно, а сейчас складывалось впечатление, будто раньше времени выключили свет. Я посмотрел на небо и увидел, что со стороны моря наползает огромная низкая черная туча. Двигалась она необычайно быстро, хотя на уровне моря ветра не было. Нет, появился, я почувствовал его левой щекой. При плавании на яхте приобретаешь способность кожей лица определять направление и скорость ветра. Он быстро усиливался. Надеюсь, успею добежать до Севастополя, пока не перейдет в штормовой. Не хотелось бы дрейфовать на плавучем якоре, имея берег под ветром. Не ровен час, окажешься на скалах.
        Я поднял грот, лег на курс на Севастополь, закрепил штурвал и пошел поднимать стаксель. Яхта начала стремительно набирать ход. У меня сразу поднялось настроение. При таком ветре на двух парусах я мигом долечу до порта и там решу по обстановке, заходить в него или переждать грозу в море.
        Вдруг загрохотало так громко и так близко, словно на палубу ссыпали многотонные бетонные блоки, и совсем рядом черное небо рассекла изломанная, ослепляющая, серебряная молния. Обычно я не боюсь грозу, но на этот раз стало жутко. Я испуганно зажмурил глаза, а когда открыл, перед ними появились две бледно-зеленые, уменьшенные копии молнии. Когда посмотришь на яркий свет, а потом отведешь взгляд, какое-то время еще видишь его, но в единственном, так сказать, экземпляре. А сейчас я видел две. И больше ничего. Я опять закрыл глаза, ожидая, когда восстановится зрение. Неожиданно ветер налетел буквально стеной, ударил с такой силой, что яхта накренилась, почти легла на борт, а я, даже не успев помахать руками, кувыркнулся в море. От неожиданности хлебнул немного соленой воды. Быстро вынырнул и отплевался. Море показалась мне холодным, неприятным, наверное, потому, что оказался в нем не по своей воле. В тоже время почувствовал себя в воде в безопасности, ведь ни разу не слышал, чтобы молния попала в пловца. Я все еще ничего не видел, поэтому не сразу понял, что яхты рядом нет. С тех пор, как сделал первый
рейс на ней, мне часто снился кошмар, что падаю за борт, и яхта уплывает без меня. И сейчас захотелось проснуться, чтобы кошмар исчез. Но я не спал. Яхта исчезла, по крайней мере, я ее не видел, как ни вертелся во все стороны и ни вглядывался в темноту. Она же белая, должна быть хорошо видна даже ночью, и не могла отплыть далеко!
        От злости я несколько раз ударил кулаком по воде. Это сразу успокоило. Вспомнив, что ветер был с левого борта, я попытался прикинуть, куда надо плыть, чтобы догнать яхту. Вот только направление ветра никак не мог определить. Казалось, что он дует со всех сторон сразу. И не видно было ни одного маяка. Я не мог понять, в какой стороне берег. Тогда возникла другая мысль: а надо ли догонять? Яхта уже набрала ход. Несется со скоростью узлов пять-шесть, если не больше. Не мне за ней гоняться. Через несколько часов ее выбросит на берег где-нибудь возле Севастополя. При условии, что не сорвет парус, потому что ветер завывал всё сильнее. Так что надо выбираться самому, а ее найдут завтра утром. Придется, конечно, раскошелиться на ремонт, но это не самое страшное. Ветер дул к берегу, значит, и волну идут туда. Пусть и меня отнесут. Я лег на спину и расслабился. Главное, сберечь силы, пока не рассветет и не определю, куда надо плыть.

2

        Солнце припекало руки и ноги, не прикрытые одеждой. Особенно зудела правая голень. В голове постукивала кровь, редко, но гулко, причем била в одно место, расположенное немного выше правого уха. После каждого удара накатывала легкая тошнота. Я открыл глаза. В нескольких сантиметрах от них был светло-коричневый каменный пологий склон, изъеденный ветрами и дождями, на котором я лежал ниц метрах в трех от кромки прибоя. Значит, выплыл… Что не удивительно: пловец я хороший, часто с городских пляжей уплывал так, что берега не видно, и возвращался только через два-три часа. А вот как я выгреб на этот раз - хоть убей, не помню.
        Правая голень зазудела сильнее, я решил почесать ее. Рука двигалась словно в вате, как бывает во сне. На голени была ссадина, длинная и широкая. На голове тоже, но узкая и короткая, примерно полсантиметра на два. Кровь уже подсохла, а рана вроде бы не опасная, до свадьбы доживет. Я осторожно, превозмогая несильную боль во всем теле, перевернулся на спину. На небе ярко светило солнце в окружении нескольких небольших белых облаков. Ветер стих. Такое впечатление, что ночной бури и не было. Я попробовал встать, но выпрямиться не смог, потому что закружилась голова и подкатила тошнота. На четвереньках переместился на ровную площадку, которая частично была в тени, сел там. Точнее, полусел, полулег. В тени как-то сразу стало полегче, тошнота отступила. У меня появилось впечатление, будто помолодел лет на десять. На чем оно основывалось - не знаю. Трагедия старости заключается в том, что в душе тебе всего двадцать пять, а вот тело перестает с этим соглашаться, с каждым годом всё быстрее устает и всё чаще болеет. Сейчас, не смотря на боль во всем теле, я не чувствовал усталости, точно знал, что через
несколько минут восстановлюсь полностью и без труда дойду до ближайшего населенного пункта. Впрочем, не совсем без труда. Придется идти босиком по камням, к чему я не привык. Это тебе не по яхте шлепать босыми ступнями. И сразу весело гмыкнул, представив, за кого меня примут местные жители: босой, с разбитой головой и ободранной ногой, в длинных, до коленей, «боксерских» шелковых синих трусах с двумя золотыми драконами спереди и красными лампасами по бокам, купленных в Шанхае, и хлопчатобумажной белой майке с голубой «розой ветров» во всю грудь и надписью полукругом снизу на латыни «Cras ingens iterabimus aequor» («Завтра мы снова выйдем в огромное море»), купленной и разрисованной по моему заказу там же в магазинчике-мастерской за несколько минут и за смешные деньги.
        Отвлекли меня от этих веселых мыслей два типа лет тридцати, которые спускались по склону, направляясь явно ко мне. В железных шлемах, чернобородые, с мечами на поясах слева и ножами справа; первый в кольчуге до колен и с рукавами по локоть поверх светлой рубахи с длинным рукавом, второй в кожаной безрукавке, сшитой из горизонтальных полос внахлест, поверх красной рубахи. У первого в руках были круглый щит и копье, а на ногах сандалии, у второго край щита выглядывал из-за спины, в руках - небольшой, двояковогнутый, «скифский», лук со стрелой на слегка натянутой тетиве, а на ногах что-то типа полусапожек. Наверное, из клуба по реконструкции истории, или как они там называются?! Я никогда не мог смотреть на таких без смеха: здоровые уже дураки, а всё детство в заднице играет! Заметив, что я за ними наблюдаю, ускорили шаг.
        Это меня насторожило. Я вырос в Донбассе, на окраине шахтерского города. Баб там катастрофически не хватало, избыток тестостерона расходовался на мордобой, поэтому драться я научился раньше, чем ходить и говорить. Был такой период в подростковом возрасте, когда, как сейчас кажется, ни дня без драки не обходилось. Чаще были честные бои, один на один и чисто на кулаках и ногах, но иногда приходилось отбиваться от толпы, применяя любые подручные средства: камни, бутылки, ремни, штакетины от забора и т. д. Если даже проигрывал, но бился хорошо, не издевались и не грабили: пацан уважает пацана. Благодаря этому у меня на всю жизнь выработались несколько качеств: предчувствие драки; умение бить первым, без раскачки, если она неизбежна; а если противник ведет себя не по правилам, использовать любые подручные средства. Сейчас моя интуиция подсказывала, что без драки не обойдется и что у этих крымских шахидов другие понятия о чести. Крупных камней под рукой не было. Зато был песок, или пыль, или то и другое вместе, мелкие и колючие. Я незаметно сгреб их в две кучки и накрыл ладонями.
        Бородачи остановились в метре от меня. Первый был пониже ростом и коренастее. Он тяжело дышал ртом, потому что нос пересекал наискось, слева направо, начинаясь из-под шлема и теряясь в густой бороде, старый глубокий шрам, отчего казалось, что носов два. Глаза отмороженные, злые. Второй хоть и был длиннее, но не выше метр шестьдесят. Этот придурковато лыбился, как положено тупой шестерке. Вывод: начинать надо с первого.
        - Привет пацаны! - сказал я, глядя ему в глаза. Если ответит, разговоримся, драки не будет.
        Он отвел взгляд в сторону напарника и, выхлопнув свежим перегаром, что-то сказал ему на незнакомом мне языке. Тот ответил, тоже поделившись перегаром, согласился, скорее всего, потом вытянул из-за спины горит с отсеком для стрел, в котором их было десятка два-три, и засунул туда еще одну, а лук - в предназначенный для него отсек.
        Сначала я решил, что это крымские татары. Я знаю несколько слов по-татарски и, что главное, мелодику языка. Но ряженые говорили на другом. Может, у крымских татар свой диалект?
        Лучник достал откуда-то из-за спины метровый отрезок веревки и шагнул ко мне. Его приятель стукнул меня по ноге тупым концом копья и что-то прорычал, приказывая, как я понял, встать.
        - Ребята, в чем дело?! Я вас не трогал! Чего вы ко мне прицепились!.. - заголосил я как можно жалобнее, всем видом показывая, насколько испуган и слаб, и начал медленно подниматься, опершись на ладони, в которые сгреб пыль с песком.
        Копейщик рыкнул еще что-то, уже не так агрессивно: поверил мне.
        В этот момент я и выгрузился из обеих рук им в глаза. У ребят мгновенно пропала фокусировка и расплылось изображение. Я врезал с разворота правой стоявшему слева от меня копейщику, а потом левой - стоявшему справа лучнику. Первый, видимо, почувствовав, что в морду летит кулак, попытался закрыться щитом, но слишком низко опустил его, когда расслабился. Завалился он молча, зато шлем его, копье и щит громко звякнули, поприветствовав каменный склон. Второй вскрикнул и устоял. Я заехал ему еще раз, теперь уже правой и точно в нижнюю челюсть. Показалось мне или нет, но что-то у него там хрустнуло. После этого он разлегся на спине в такой позе, какую в сознании не примешь, даже если захочешь. Я обернулся к первому и принялся молотить его ногой. Куда попало, даже кольчуга и шлем не мешали. Иступлено, долго и часто. Шлем не успевал звякать о камень, когда я попадал в бородатую морду. Наверное, выплескивал всё, что накопилось со вчерашнего вечера. Бил, пока внутренний голос не остановил меня: «Хватит, а то убьешь!» Я отвалил от него, но никак не мог сдержать агрессивное дрожание тела. Вернулся к лучнику и
заехал ему пару раз по бестолковке. После этого успокоился и принялся разоружать их.
        У лучника за спиной были не только комбинированный горит и щит, но и кожаный вещь-мешок. Талию дважды опоясывал тонкий ремень с бронзовым крючком-застежкой, на котором висели полуметровый меч в деревянных ножнах с ржавыми железными вставками внизу и вверху и нож длинной сантиметров в двадцать с деревянной рукояткой, который был в чехле из козлиной вроде бы шкуры потертым мехом наружу. В вещь-мешке лежали еще две веревки, одна с метр, вторая где-то с пять, пеньковые, имел дело с такими при советской власти; серебряная фляга примерно на литр, без крышки, заткнутая сучком; завернутые в тряпку куски обгрызенной лепешки и сыра типа брынзы; маленький узелок с солью, крупной и грязной; точильный брусок; на самом дне - скомканные, окровавленные шмотки из серо-белой грубой ткани, скорее всего, с двух человек, мужчины и женщины. Сложив трофейное оружие и сумку в кучу на том месте, где раньше сидел, использовал предназначавшуюся мне веревку, связав лучнику руки за спиной. Крепчайшим морским узлом. У копейщика ремень был в один оборот, широкий, с бронзовой бляхой в виде оскалившейся, волчьей морды и
однолямочной портупеей через правое плечо. Меч подлиннее, с метр, в ножнах из покрытого черным лаком дерева и вставками из надраенной до золотого блеска бронзы. Зато нож был короче, с костяной рукояткой и тоже в «козлиных» ножнах. Через левое плечо за спиной висела кожаная сумка с клапаном, застегивающимся на «пуговицу» из отшлифованного частым употреблением сучка. Внутри лежали железные ножницы; двусторонний костяной гребень; круглое зеркальце - стекло в свинцовой оправе; бронзовые сережки в виде лепестков; деревянный пенальчик, в котором помещалась тонкая катушка на три мотка ниток, два серо-белых разной толщины, а третьи не растительного происхождения, наверное, сухожилия животного; катушка в свою очередь служила пенальчиком для двух иголок, прямой железной и изогнутой бронзовой; кусок чистой тонкой белой материи, меньше косынки, но больше носового платка, завязанный узелком, в котором находилась серебряная монета и полтора десятка медных. Я не нумизмат, но понял, что монеты старинные, ценные. Аборигены здесь часто промышляют с миноискателями, ищут клады или хотя бы отдельные монеты. Говорят, одна
монета может обеспечить на год. Видать, этим придуркам подфартило найти могилы двух воинов, вот и вырядились. И по пути кого-то грабанули, убив. Ребята, видимо, еще те отморозки. Я связал и коренастому руки за спиной. Потом снял с него сандалии, странные какие-то, никогда таких в продаже не встречал. Но с ремешками сумел разобраться. Доберусь до города, верну. Хотя такую дешевку проще выкинуть и купить новые.
        С помощью зеркальца осмотрел рану на голове. Действительно, ничего страшного. И морда, хоть и небритая, выглядела нормально. Мне даже показалось, что морщины немного разгладились и прибавилось волос на лысине, как будто помолодел лет на десять. Я положил «молодильное» зеркало в сумку и достал серебряную флягу. В ней оказалось вино, кислючее. Оно мне напомнило то, что употреблял в курсантские годы, самое дешевое, под названием «Ркацители» или на курсантском «Раком до цели». Но пить хотелось со страшной силой. И есть. Я обрезал с лепешек и сыра надкусанное археологами-любителями, остальное стремительно схомячил, запивая кислятиной. Настроение сразу улучшилось, и злость пропала.
        Заметив, что бородачи оклемались, поинтересовался:
        - Ну, что будем делать, ребята? Разойдемся при своих или пошагаем в «мусорятник»?
        Они скромно промолчали. Наверное, по-русски не понимают или не хотят понимать.
        Я перевернул их на спину, а потом посадил в ряд, лицом ко мне. У копьеносца глаз почти не было видно, морда посинела, а вся борода - в крови, натекшей из разбитых губ. Из носа, как ни странно, не текло. Время от времени копьеносец облизывал губы, а потом сплевывал кровь. Лучник выглядел получше, хотя и сменил на лице выражение жизнерадостного рахита на философское, то есть печальное.
        - Вы кто такие? - спросил я.

«А в ответ тишина…»
        Копьеносец еле заметно шевелил руками, путаясь развязаться. Я двинул его ногой по руке. Он понял намек и перестал. Голову опустил, не желая встречаться со мной взглядом. Я повернулся к лучнику.
        - Вы почему на меня наехали?
        Он пошевелил губами, но ничего не сказал. И тоже отвернулся.
        Я схватил его за бороду и повернул лицом к себе, чтобы продолжить разговор.
        Лучник жалобно замычал, пытаясь что-то сказать. Я уже видел, как говорят со сломанной челюстью, поэтому догадался, о чем он хочет меня проинформировать.
        Да-а, дела… В больнице, пока он не скажет, кто сломал, лечить не будут. Покрывать он меня вряд ли захочет. Наоборот, расскажут, что это я, вооруженный, напал на них, белых и пушистых. А если еще и милиционер будет крымским татарином… Они друг за друга горой стоят. Или мне надо будет, бросив яхту, срочно сматываться и больше никогда не появляться на территории Украины, или уеду отсюда через несколько лет, Так что ребят надо вести и сдавать в таком виде. Незаконные раскопки, ношение холодного оружия, шмотки в крови. Думаю, даже крымско-татарскому следаку будет выгоднее поверить мне, чем им.
        Я сложил ремни с мечами и ножами в вещь-мешок так, чтобы наружу торчали непомещающиеся, нижние части ножен. Туда же, тоже перевернув, засунул частично лук и стрелы в горите, связал это все куском веревки, чтобы нельзя было быстро выхватить оружие и воспользоваться им, и повесил на грудь коренастому, предварительно поставив обоих бородачей на ноги. Сверху повесил его щит, деревянный, оббитый спереди кожей, с железным умбоном и окантовкой по краю. Второй щит, сплетенный из ивовых прутьев и покрытый кожей, без умбона, повесил на грудь худому. Так ничего не мешало мне видеть их связанные руки. Потом завязал на концах остатка от пятиметровой веревки две испанские удавки, которые затянул на шеях моих новых знакомых. Затянул не туго, чтобы не мешали дышать. Между ними было метра два веревки, так что не удавят друг друга, даже если упадут. Зато убежать теперь не смогут. Копье и сумку с флягой и барахлом оставил себе. Во фляге еще немного было, а копье - на всякий случай. Мечом я все равно не умею орудовать, а копье - та же палка, только острая с одного конца.
        - Шагом марш! - гаркнул я и уточнил приказ острием копья в кольчугу.
        Приказ поняли, коренастый пошел первым, худой за ним.
        Сперва шли по бездорожью в ту сторону, откуда они появились. Там была тропинка, которая уходила под острым углом от берега в заросли кустов, а потом в лесок. Я приказал им поменяться местами, чтобы коренастый шел вторым. Примерно через полчаса мы вышли на грунтовку шириной в две полосы.
        - В какую сторону Севастополь? - спросил я, показав рукам и направо и налево.
        Коренастый меня понял и мотнул головой вправо.
        По моим прикидкам там и должен быть Севастополь. Но если бородач показывает в ту сторону, значит, мне надо в другую. Я дал команду идти влево и перестроиться в одну шеренгу, чтобы видел связанные руки обоих. Что бородачи и сделали.
        Не успели мы пройти метров сто, как из-за поворота навстречу выехала арба, запряженная волом. На «рычагах управления» сидел старый бородатый мужик в рубахе и шортах наподобие окровавленных, что лежали в вещь-мешке. Из-за его спины выглядывали две бабы, старая и молодая, наверное, жена и дочка. За арбой шли еще два босых бородатых мужика помоложе, может быть, его сыновья. Все были русые, но лица какие-то костистые, не русские. Староверы, что ли? Увидев нас, старый быстро вытянул из-за сиденья топор, а молодые подбежали сзади к арбе и взяли с нее по копью. Однако народ здесь гостеприимный…
        Я взял правее, чтобы между мной и арбой были мои пленники. Если они знают этих ребят, пусть забирают, но подтвердят, что не я на них напал первым. Я уже собрался сказать им это, но заметил, что встречные не намерены отбивать бородачей, даже смотрят на них со злостью, а бабы с испугом. А когда поравнялись, старый сплюнул в сторону моих пленников и что-то крикнул им на непонятном мне языке, вроде бы похожем на итальянский. Один молодой мужик прошел молча, а второй показал жестом коренастому, что ему перережут горло, а мне улыбнулся и вроде бы похвалил, по крайней мере, я выхватил слово «амикус», а по-итальянски амико - друг.
        Учась в советской школе и мореходке, я был уверен, что у меня лингвистический кретинизм. Перед уроком английского мне становилось тошно. Я мог тупо вызубрить, повторить и тут же забыть, но разговаривать так и не научился. Пока не попал заграницу. Там с удивлением обнаружил, что иногда понимаю и даже что-то могу сказать. Потом «совок» проржавел, и все, кто хоть немного «калякал по-аглицки», рассыпались работать под иностранные флаги, потому что там платили в несколько раз больше, и не было совковой кондовости типа увольнений заграницей только в составе группы не мене трех человек. Рискнул и я. Сперва к грекам. Условия у них по мировым меркам не ахти, поэтому и берут всех подряд. Через четыре года поднялся к итальянцам, потом к голландцам, за ними были англичане, а сейчас горбачусь на американцев, на контейнерной линии Сан-Франциско - Шанхай. На судах каждой страны есть свои плюсы и минусы. Янки платят больше всех. Зато, допустим, у норвегов, больше порядка и субординации. Оба моих друга работают у них и не хотят уходить. Я давлю американцев эрудицией. У меня ведь кроме морского еще и высшее
филологическое. Даже американскую литературу я знаю лучше большинства янки. А они уважают умных и образованных, как и все очень узкие профессионалы. Так вот, когда ты единственный русскоговорящий в экипаже, собранном из представителей многих развивающихся и не только стран, и всё время приходится общаться на английском, через полгода он становится вторым родным. Заодно и другие языки учишь. Для бытового общения надо знать всего-то слов двести. И учишь их не в классе, боясь учителя и насмешек одноклассников, а общаясь с носителем языка, перенимая его акцент, манеру речи. При этом наблатыкиваешься выхватывать из фразы одно-два знакомых слова и, учитывая мимику и жесты, догадываться, что тебе хотят сказать. И чем дольше общаешься с этим человеком, тем лучше его понимаешь. Так что теперь я считаю себя полиглотом, хотя на большинстве языков ни писать, ни читать не умею, только говорить.
        За поворотом мы встретили группу из человек двадцати обоего пола и разного возраста, нагруженных корзинами, кулями и мешками. Замыкал шествие осел, на которого навалили больше, чем он сам весил. Мужчины почти все были брюнетами, босыми, одетыми бедненько и вооруженными кто мечами, кто кинжалами, кто копьями. Увидев коренастого, они начали показывать на него пальцами и кричать что-то, что я сперва принял за слово «кентавр», но потом понял, что это фраза из двух-трех слов, в которой последнее слово «тавр» повторяется, а первые или первое бывают разными. Видимо, Тавр - его имя, а впереди прилагательные - его служебная характеристика. И еще я пришел к выводу, что говорят на каком-то диалекте итальянского. Сицилия? Сардиния? Но там даже в деревнях одеваются получше, да и грести туда надо несколько дней на суперлайнере.
        Чем дольше мы шли, тем чаще попадались встречные. Тавра встречали со злостью или, как минимум, со злорадным торжеством. Многие плевали в его сторону, а одна тетка подошла поближе в выцелила ему прямо в лицо. Хотела ударить его кулаком, но я отогнал окриком. Да-а, видимо, много добрых дел числится за Тавром! Так что можно было бить его дольше и больнее.
        Меня, не переставая, мучила мысль: куда я попал? Можно было бы предположить, что это массовка очередной исторической эпопеи нашего очень известного кинорежиссера, который сам пишет сценарий, сам исполняет главную роль, сам снимает фильм. И сам его смотрит. Но снимает он только на казенные деньги, которые ему отстегивает власть за интимные услуги, а она не позволит шиковать за её счет на Украине. Оставалось предположить невероятное…
        Последние мои сомнения развеялись, когда увидел приближающихся пятерых всадников, один впереди, остальные по двое за ним. Эти были экипированы по полной программе: шлемы с красными «ирокезами» - гребнями из крашеного конского, наверное, волоса; у переднего ламеллярный - из соединенных кожаными ремешками металлических пластин внахлест снизу вверх, у остальных - из кусков кожи; короткие кожаные штаны чуть перекрывающие голенища сапог, которые были почти до коленей. Вооружены длинными мечами и копьями, а за спинами висели круглые щиты. У переднего были еще и бронзовые поножи, начищенные, сверкающие на солнце. Наверное, местный офицер. Я было подумал, что это древние римляне, но потом заметил стремена. Их изобрели в пятом или шестом веке нашей эры, когда Римская империя уже перестала существовать на территории Апеннинского полуострова, и так стала называться империя, получившая после своей гибели имя Византийская. В состав последней входил город Херсонес, который они называли Херсоном, располагавшийся на территории нынешнего Севастополя. Неужели?…
        Передний всадник, лет тридцати, обладатель властных голубых глаз и короткой светло-русой бороды, остановился перед моими пленниками и улыбнулся коренастому, как старому знакомому:
        - Привет, Тавр! Вот мы и встретились!
        - Привет, Оптила! - прогундосил в ответ Тавр.
        - Тебя уже заждались! Даже собирались повысить вознаграждение до ста солидов! - сообщил Оптила.
        - Лучше бы мне их отдали, - отшутился Тавр.
        - Извини, не успели! - пошутил и всадник и строго спросил: - Это ты убил Ветериха и его жену возле часовни?
        - Не был я там, - отказался Тавр.
        - А я уверен, что был, - настаивал на своем командир. - Уж слишком жестоко их порубали, как ты обычно делаешь.
        - Ничего я не делаю, - не соглашался мой пленник.
        - Ишь, каким ягненком сразу стал! - съязвил Оптила. - Впрочем, за тобой и так грехов хватает, эти две загубленные души ничего не изменят. Молись, в кого ты там веришь? В дьявола, наверное? Завтра утром встретишься с ним!
        Тавр презрительно сплюнул и произнес:
        - Да пошел ты!..
        Так я перевел их диалог, соединив мимику и жесты со словами, которые были похожи то на итальянские, то на греческие, то на немецкие.
        Оптила посмотрел на меня. Сперва он попытался определить мой социальный статус. У меня тоже властный взгляд. Когда много лет командуешь людьми, это накладывает отпечаток. Но больше его заинтересовали мои шелковые трусы с драконами. Судя по тому, как были одеты попадавшиеся нам навстречу, что-либо подобное здесь мог себе позволить только богатый. Во взгляде Оптилы появилось уважения. Потом он посмотрел на рану на моей голове, на копье, на остальное оружие, висевшее на шее Тавра. На этот раз он соображал дольше, но пришел к правильному выводу, что все оружие не мое, а я умудрился повязать двоих вооруженных - и зауважал меня еще больше.
        - Мы вас проводим до города? - произнес он, как бы спрашивая мое разрешение. То есть, он в любом случае не расстался бы с Тавром, но и меня обидеть не хотел.
        Я не рискнул отказаться.

3

        Я вырос в трехэтажном доме, поэтому могу с уверенностью сказать, что стены Херсона были не ниже. Сложены из больших известковых блоков, наверху зубцы. Через каждые метров семьдесят из стены к широкому рву как бы вышагивали башни. Самые массивные были около ворот: левая - прямоугольная, а правая - круглая. Расстояние между ними было метров сорок. У открытых ворот стояли пятеро пехотинцев в шлемах с красными
«ирокезами», ламинарных - из металлических полос, соединенных внахлест сверху вниз, - доспехах, с большими миндалевидными щитами, на которых были странные буквы, похожие скорее на орнамент, и римская цифра три, копьями подлиннее, чем у меня, и длинными мечами. Видимо, тяжелая пехота, в переносном и прямом смысле слова. Караул тоже признал Тавра, пожелали ему долгих мучений.
        По пути Оптила проинформировал меня, что Тавр раньше служил в пехоте, поссорился со своим десятником и убил его. После чего сбежал и занялся разбоем. За его поимку полагается награда в пятьдесят солидов, которых хватит на покупку хорошего коня. Видимо, так бы он и потратил эти деньги. Сам же Оптила был готом на службе у ромеев (так они себя называли, а не византийцами!), командиром отряда трапезитов - легкой кавалерии. Кто я такой, он не спрашивал, видимо, ждал, что сам расскажу. Я не рассказывал, потому что не придумал пока легенду, соответствующую данной эпохе. Вряд ли он поверит, что я из будущего. Я сам еще не до конца поверил, что нахожусь в прошлом.
        Проход в стене оказался настолько длинным, что в середине его было темно и появлялось гулкое эхо. В проходе находились еще двое открытых ворот, а почти в конце его, в просвете в потолке, виден был низ металлической решетки, которую, наверное, опускают по необходимости. По другую сторону ворот стоял внутренний караул, человек десять, если не больше. Справа было караульное помещение, и оттуда, после того, как один из караульных крикнул, что ведут Тавра, выбежало несколько солдат. Они весело поприветствовали моего пленника и показали ему много жестов. Многие из этих жестов употребляются и в двадцать первом веке.
        Дома в городе были в основном двухэтажные, но попадались и повыше, одно даже в пять, чему я искренне удивился. Хотя на экскурсии в Афинах не удивлялся высоте Парфенона, а он был построен намного раньше. Стены покрашены в разные цвета, придающие улице веселость, я бы даже сказал, легкомысленность. Улицы широкие, метра четыре-пять, выложены камнем и галькой. Через почти равные промежутки были каменные решетки сливных колодцев, из которых знакомо пованивало сточными водами. Наше процессия начал собирать зевак, которых становилось всё больше. Причем внимание их делилось поровну между Тавром и мной. Только ребятня отдавала предпочтение моему пленнику, забегала вперед и швыряла в него камешки. Я обратил внимание, что выше ростом всех попадавшихся нам мужчин, не говоря уже про женщин. Как будто я нахожусь в Юго-Восточной Азии, а не среди европейцев. Рост у меня метр семьдесят пять, можно сказать, средний в мою бывшую эпоху. Здесь же у меня есть шанс получить кличку Длинный.
        Наше путешествие закончилось в цитадели - небольшой крепости внутри города. Хоть убейте меня, но казармы всех времен и народов имеют что-то общее, благодаря чему их не перепутаешь с другими общественными зданиями. На крыльце «штаба» уже ждал, как мне сообщил Оптила, самый главный местный военно-административный начальник, типа губернатора, дукс стратилат Евпатерий - лет тридцати двух, не высокий по моим меркам, волосы темные, курчавые, лицо выбрито, профиль, я бы сказал, классический римский, губы тонкие. Одет в тунику золотисто-зеленого цвета, подпоясанной ремнем с золотой бляхой, на боку кинжал с, наверное, всё-таки позолоченными рукояткой и ножными, и короткие, чуть ниже коленей, черные штаны, а на ногах сандалии. Видимо, ему уже доложили о поимке Тавра.
        Оптила пришпорил коня и первым оказался возле крыльца. Там он спешился, отдав поводья оказавшемуся рядом солдату, подошел к своему командиру и доложил, где и при каких обстоятельствах встретил меня.
        Дукс стратилат Евпатерий слушал с таким видом, будто ему говорили что-то неприятное. Он, казалось, не замечал Тавра. Я заинтересовал его больше. Мой спокойный, уверенный взгляд, которым я смотрел на него - взгляд равного на равного, если и показался ему дерзким, то вида местный босс не подал.
        - Отведите этих в темницу, - приказал дукс, глянув лишь мельком на моих пленников.
        Никто не бросился выполнять приказ, все почему-то смотрели на меня.
        И тут до меня дошло: их ведь казнят, а все их барахло принадлежит мне! Я снял с разбойников удавки, щиты и вещь-мешок с оружием, развязал руки и показал жестами, чтобы раздевались. Тавр первым снял кольчугу и рубаху, как я понял, шелковую, и кинул их на вещь-мешок. Собирался и штаны снять, но я разрешил оставить их. Лучник возился дольше, правда, ему пришлось развязывать несколько кожаных ремней на его доспехе, а потом стягивать сапоги. Рубашка у него оказалась из дешевой ткани. Зато, когда он бросил сапоги на кучу, из одного выпала серебряная монета. Надо было видеть взгляд, каким посмотрел на лучника Тавр! Даже солдаты заржали, и улыбнулся их командир. Я поднял монету и кивнул солдатам, что могут забирать разбойников. Кивок получился уверенно-властным, будто много лет командую этими солдатами - вхожу в роль.
        Дукс жестом пригласил меня следовать за ним. Я пошел, подумав, что, вернувшись, не найду кое-что из трофеев. Впрочем, самое ценное - деньги и фляга - были в сумке, которая висела у меня на плече.
        Мы вошли в прохладный вестибюль, потом повернули налево к двери, охраняемой двумя солдатами в шлемах, кольчугах и с мечами на поясе. Один из них открыл дверь перед дуксом, а потом закрыл ее за нами. Кабинет Евпатерия был большой, с двумя узкими окнами, выходящими на плац, застекленными узкими короткими полосками, отчего окна казалось зарешеченными, и наполовину закрытыми плотными шторами из темного материала; в стене справа - дверь, наверное, в спальню; в центре узкий длинный стол и шесть то ли диванов, то ли кушеток вокруг него; слева что-то типа конторки, возле которой стоял пожилой мужчина блеклой внешности и с выражением полной безынициативности на лице, отчего казался одетым в серое; чуть дальше - столик на трех ножках, возле которого стоял всего один стул с высокой спинкой. Дукс Евпатерий сел на этот стул. Я остановился по другую сторону столика. Потом заметил в углу икону, под которой коптила серебряная лампадка и, хоть и являюсь стойким атеистом, перекрестился на нее. Насколько я знал, в эпоху, в которую я попал, религия является индикатором «свой-чужой», причем даже более важным, чем
национальность и язык. Что сразу и подтвердилось.
        - Арианин? - спросил дукс.
        Насколько я знаю, ариане отличались от остальных православных тем, что не нуждались в менеджерах при общении с богом, что оставляло легионы мошенников в рясах без куска хлеба с маслом и черной икрой. Самая опасная ересь.
        - Нет, ортодокс, - ответил я.
        Это его удивило.
        - Как зовут? - продолжил спрашивать дукс.
        - Александр, - ответил я, потом вспомнил, что древние греки говорили «сын такого-то», добавил, - Васильевич.
        Греческие имена удивили его еще больше.
        - У меня был учителем ромейский монах. Он меня крестил и дал это имя, - объяснил я.
        - Из какого ты народа? - спросил он.
        Я хотел сказать, что славянин, но потом решил, что в данный момент у них с византийцами могут быть сложные отношения, поэтому ответил:
        - Рус. Из Гипербореи.
        О таком народе или о Гиперборее он вроде бы слышал, а может, и нет, но виду не подал и продолжил опрос:
        - Как здесь оказался?
        Я решил привести свой социальный статус к уровню данной эпохи:
        - Плыл со своей дружиной в Константинополь наниматься на службу к императору, (такое, насколько знаю, практиковалось во все времена), но корабль затонул в шторм, один я спасся.
        - Да, буря вчера была - не приведи господь! - он перекрестился.
        Я тоже.
        - Домой поедешь? - поинтересовался дукс стратилат Евпатерий.
        - Один туда не доберусь, - ответил я.
        - У нас бывают купцы из разных народов, - сообщил он. - А можешь остаться служить у меня. Хочу поменять командира конницы.
        - Оптилу? - спросил я.
        - Да, - ответил он и объяснил, почему: - Арианин. Не доверяю я им.
        Предложение, конечно, интересное, особенно, если учесть, что купцов из будущего здесь не бывает. Вот только не умею я махать мечом и колоть копьем. Да и опыта верховой езды у меня всего месяц занятий по три раза в неделю. Была у меня одна мадам, которая увлекалась верховой ездой. Она меня и затянула туда. До сих пор помню, как я возвращался домой в раскорячку после первых занятий и как зудели натертые бедра и промежность. Зато мадам по несколько раз кончала во время скачки на лошади. Поняв, что с жеребцом мне не тягаться, по два часа без отдыха скакать на ней и даже под ней не смогу, я расстался с мадам и с конными прогулками. Но и совсем отказываться от предложения Евпатерия не стал: мало ли, как жизнь повернется?!
        - Я подумаю, - сказал я.
        Ромей кивнул головой серому человеку, лицо у которого при ближнем рассмотрении оказалось бабье, без щетины. Наверное, евнух. Он подошел к столу и молча поставил на край, ближний ко мне, открытую шкатулку, в которой лежало много золотых монет, и отошел на два шага.
        - Вознаграждение за Тавра и второго бандита, - сказал дукс стратилат Евпатерий.
        Шкатулка, наверное, не входит в вознаграждения. Я открыл теперь уже мою сумку, сдвинул в ней барахло к одному краю, а во второй начал бросать монеты, отсчитывая по десять. Весила каждая грамм пять. Мне раньше, когда мечтал о пиратских кладах, почему-то казалось, что древние золотые монеты были больше. Оказалось их семьдесят. Оптила говорил, что пятьдесят - за Тавра, значит, остальные двадцать - за лучника.
        Быстрота, с какой я отсчитывал монеты, поразила ромеев.
        - А читать и писать умеешь? - спросил дукс.
        - Читал Гомера, Аристотеля, Вергилия, Овидия, Боэция и многих других, но только в переводе на мой родной язык, - ответил я.
        - В переводе?! - удивился ромей.
        - Мой учитель перевел, - объяснил я. - И языкам обучал, ромейскому и греческому. Правда, не долго. Его сожгли мои соплеменники-язычники, не захотели принимать христианство.
        - За веру пострадал, - произнес Евпатерий и перекрестился.
        Я не стал. И так сегодня уже перекрестился больше раз, чем за всю предыдущую жизнь.
        - На сколько серебра и меди можно разменять один солид? - спросил я.
        - Один солид равен двенадцати серебряным милиарасиям, или двадцати четырем серебряным силиквам, или двести восьмидесяти восьми медным фоллисам, или одиннадцати тысячам пятьсот двадцати нуммиям, - ответил дукс стратилат Евпатерий.
        Я достал все имеющиеся у меня серебряные и медные монеты и попросил показать, какая из них как называется. Оказалось, что у меня по одному милиарасию и силикве, три фоллиса и сто шестьдесят пять нуммиев разного номинала.
        Затем задал самый мучивший меня вопрос:
        - Какой сейчас год?
        - Шесть тысяч восемьдесят третий, - ответил Евпатерий.
        Цифра меня удивила. Потом вспомнил, что летоисчисление вели от сотворения мира.
        - А от рождества Христова какой? - спросил я.
        Дукс стратилат Евпатерий задумался и посмотрел на своего серого помощника. Тот что-то начертил костяным стержнем в открытом, небольшом, медном складне и показал дуксу. Внутренняя сторона, на которой писал помощник, была покрыта воском.
        - Пятьсот семьдесят пятый, - прочитал Евпатерий. - А у вас какое летоисчисление?
        - Раньше было свое собственное, а сейчас ведем от рождества Христова. Никак не привыкну к нему, - нашелся я.
        На том и распрощались.
        Евнух молча проводил меня до крыльца. Как ни странно, все мое барахло осталось нетронутым. Неподалеку от него стояло несколько солдат, явно свободных от службы. Увидев меня, один из них спросил:
        - Не хочешь продать что-нибудь из трофеев?
        - Могу кое-что, - ответил я.
        Себе оставил копье, щит, кольчугу, пояс с мечом и ножом Тавра и шлем лучника, который лучше сидел на моей голове, и его вещь-мешок со всем содержимым, куда добавил еще и обе их рубахи. Остальное выставил на продажу. По принципу аукциона, который, оказывается, им был знаком.
        Кожаный доспех ушел за восемь солидов, лук со стрелами и горитом - за пять с половиной, пояс с коротким мечом и ножом - за четыре солида и пять милисариев, шлем - за два солида и один фоллис, щит - за семь милиарасиев, сапоги - за две силиквы. Я стал богаче еще на двадцать с лишним солидов. Наверное, на рынке я бы получил побольше, но где он - этот рынок?! А ходить искать его с таким количеством барахла мне было по облому. И так бабла, по местным меркам, немерено!
        - А где здесь можно переночевать? - спросил я.
        - У моей сестры, - сразу ответил солдат с плутоватым лицом, который купил шлем.
        - За сколько? - поинтересовался я.
        - Всего фоллис за ночь! Дешевле в городе не найдешь! - заверил он меня.
        Судя по улыбкам других солдат, найдешь и быстро. Но займусь этим завтра.
        Плут, которого звали Агиульф, даже помог мне, взяв копье. По пути уведомил, что иностранцам запрещено заходить в город с оружием. Мне сделали исключение. Можно иметь при себе только кинжал, нож или посох. Рассказал, что дукс стратилат Евпатерий у них хороший, потому что ворует в меру. Зато кентарх (сотник) - та еще сволочь!
        Чем дальше мы шли, тем сильнее воняло тухлой рыбой. Пересекли улицу, которая была шире предыдущих раза в полтора и дома на ней были побогаче, и много лавок. По словам Агиульфа, начиналась она от порта, в той стороне была и центральная площадь. Дальше все чаще попадались большие, иногда длинной в квартал, четырех- и пятиэтажные дома. Но сестра Агиульфа жила в маленьком двухэтажном. Мы вошли в узкую калитку, прошли по проходу, образованному стеной дома, полом террасы, идущей вдоль второго этажа, и другой стеной, как потом оказалось, просто отделяющей этот проход от двора, ограниченного глухой стеной соседнего дома и каменным ограждением высотой метра в два. Во дворе еще сильнее воняло тухлой рыбой. Вдоль него висела, поддерживаемая шестами, рыболовная сеть с очень мелкой ячейкой, которую чинили женщина и девочка лет двенадцати, обе с затюканным выражением лица, и шустрый мальчик лет десяти, который делал вид, что работает. Еще две девочки лет трех и пяти играли в куклы двумя поленцами, завернутыми в грязные лоскуты материи. Агиульф по дороге рассказал, что его зять - рыбак, ушел в море, вернется
только завтра утром. Зять богатый: имеет большую лодку и двух рабов.
        Агиульф что-то сказал ей на языке, похожем на норвежский. Она кивнула головой, подошла к одной из трех дверей на первом этаже и открыла ее. Дверь висела на кожаных петлях, закрепленных деревянными шпильками. За ней была узкая каморка, большую часть которой занимали нары, покрытые соломой, и колода, как бы заменяющая стол. М-да, это вам не пятизвездочный отель! Наверное, жилье их рабов. Но отказываться поздно. Поэтому я прислонил к стене щит и положил на колоду вещь-мешок с кольчугой и оружием. Агиульф поставил рядом с щитом копье, острием вверх.
        - Отличное место! - уверял он меня. - Здесь тихо, никто не будет тебе мешать, спи спокойно! Если заплатишь, она тебя накормит, обстирает.
        Кормежка, скорее всего, будет под стать жилью, а вот постираться не помешает. Я достал рубашки разбойников и их жертв. Договорились, что платой за стирку будет женская рубаха. Я догадывался, что меня грабят без ножа, но слишком устал морально, хотел поскорее избавиться от Агиульфа и утрясти в голове всё свалившееся на нее с момента падения с яхты. Сказал солдату, что хочу спать, зашел в каморку и сразу закрыл ее. Запор был деревянный, в виде вытянутого ромба, который насадили на рукоятку короткого весла, причем лопасть находилась снаружи. То есть, крутанув лопасть, поворачиваешь ромб и открываешь или закрываешь дверь, а изнутри крутишь ромб рукой. Я достал из сумки серебряную флягу и развалился на соломе. Она неприятно колола. Как на ней спят рабы?! Впрочем, выбора у них нет.
        А у меня выбор есть, потому что умудрился не стать рабом и даже заработал на несостоявшихся рабовладельцев. Прихлебывая кислятину из фляги, принялся обсасывать варианты. Хорошо или плохо, что оказался здесь? Не знаю. Там я был одинок. Да, были друзья, но виделись мы редко, больше общались по телефону и интернету. Заплачет кто-нибудь по мне? Разве что мать и сестра. Но они и так не видели меня несколько лет. Я работал по два, а то и по три контракта подряд, брал отпуск только, если он выпадал на лето, и с теплохода сразу пересаживался на яхту. На нее и тратил деньги. Ну, еще на баб, на короткие и яркие романы. Всё равно оставалось больше, чем мне надо. Жениться бы во второй раз, чтобы рубка бабла приобрела смысл, но с годами требования мои становились всё выше, а внешние данные всё ниже. А в последние года два мне стало как-то пофигу. Наверное, как утверждают ученые, начался кризис середины жизни. Я даже не боялся попасть в кораблекрушение, умереть. Существовал на автомате и без вектора. Любой ветер мне бы попутным.
        А чем мне здесь заниматься? Устроиться капитаном? Но кто возьмет незнакомого человека? Тем более, что у них тут наверняка суда прибережного плавания, надо помнить береговую линии. Некоторые отрезки черноморского побережья, Босфор и Дарданеллы я помню, но этого мало. А начинать с матроса нет желания. Купить лодку и ловить рыбу? Лодка должна быть не дороже хорошего коня, денег хватит. С голоду не умру, но и разбогатею вряд ли. А мне уже не двадцать лет, и пенсию здесь не платят. Обеспечить себя в эту эпоху можно только с оружием в руках. Командир легкой кавалерии - не так уж и плохо. Глядишь, добычу богатую возьму. Или погибну. В обоих случаях проблема старости будет решена. Но насколько я помню, Херсону Византийскому везло. Его сумеет захватить только князь Владимир, и случится это через несколько веков. Осталось научиться ездить верхом, махать мечом и колоть копьем. Но научиться не в Херсоне. Сюда надо вернуться уже подготовленным воином. Ладно, поживем, потремся здесь, может, что-нибудь поинтереснее найдем. Чему научил меня флот - это быстро обживать новое место и окружение. Я отложил пустую
флягу и заснул.

4

        Не знаю, как долго я спал, но, когда проснулся и вышел из коморки, солнце еще было высоко. Припекало почти по-летнему, хотя мне показалось, что сегодня, в шестом веке, холоднее, чем вчера, в двадцать первом. Сеть исчезла со двора, вместо нее висели постиранные рубахи и штаны. Хозяйки не было видно, поэтому ушел, не предупредив ее. Всё самое ценное - серебряную флягу и деньги взял с собой, положив в сумку. Точнее, в сумке были завязанные в «платочек» золотые монеты, только несколько солидов и серебро и медь переложил в трехотсечный карман-пистон, обнаруженный в поясе Тавра, который надел на себя, отцепив предварительно портупею с мечом, но оставив нож. Выйдя со двора, взял пеленги на заметные ориентиры, чтобы не заблудиться. Пошел на центральную улицу, выложенную плитами.
        Там было людно, двигалось много гужевого транспорта. Разного вида и размера повозки тянули волы, ослы и мулы. На лошадях ехали только верхом, и то в большинстве случаев это были военные. С обеих сторон улицы на первых этажах большинства домов располагались лавки или мастерские, причем двери были открыты, можешь наблюдать, как изготавливают товар. Чего тут только не было! Даже карты морские на пергаменте и папирусе. Черное море с Азовским, Эгейское с Дарданеллами, Мраморным и Босфором, Средиземка и ее восточная и западная части по отдельности, Атлантическое побережье Европы с Англией и Ирландией. Очень подробные и точные, с судоходными речными участками, на одной даже был нанесен нижний днепровский порог. Однако! Не хватало только параллелей и меридианов. Стоили карты дорого, от пяти до двадцати солидов. Что удержало меня от покупки.
        Центральная площадь города была большая, с возвышением в центре, на котором были то ли колонна, то ли просто мраморный столб, постамент без памятника и еще что-то, похожее на мраморное ложе. Наверное, на возвышении проводили культурно-массовые мероприятия типа казни. На восточной стороне площади был большой фонтан, напомнивший мне римский де Треви, но скульптуры были поменьше и поскромнее. На остальных трех сторонах по периметру площади располагались шесть церквей и достраивалась седьмая, которая будет покруче остальных. Судя по тому, что фундамент был старый, а стены новые, строили ее на месте какого-нибудь языческого храма. На папертях сидело много нищих, в основном калеки или больные с жуткими болячками, от вида которых у меня подступала тошнота. А вот на улицах я не встречал попрошаек. Видимо, у них здесь строго регламентировано, кто и где зарабатывает на жизнь. На всем остальном пространстве площади торговали с телег, тележек, столиков или просто разложив товар на плитах. Я сначала прошелся по рядам, посмотрел, кто, чем и почём торгует. Продавали еду, недорогие шмотки и хозяйственные товары.
Тут же на переносных жаровнях пекли и жарили всякую снедь на древесном угле. У меня сразу же потекли слюни. Но решил сперва скупиться, а потом уже поесть.
        Ко мне прицепился пацаненок лет семи:
        - Дяденька, дай монетку!
        Если дам, сбегутся все нищие. Показал ему жестом, чтобы отвалил, ничего не получит.
        Пацан не отставал, приставал как-то слишком навязчиво. Там, где я вырос, было два жизненных пути, и оба вниз - в шахту или тюрьму. В шахту брали только после восемнадцати лет и сперва натаскивали в учебном центре, а в тюрьму и к воровской жизни готовили чуть ли не с пеленок, хорошие и не очень знакомые, друзья-приятели и иногда даже родственники. Как сказали бы сейчас в бизнес-школе, один из кейсов был «Первый отвлекает внимание лоха, второй его чистит». Я почувствовал прикосновение к моей сумке, висевшей с левой стороны, только потому, что ждал его. Тут же левой рукой схватил чью-то маленькую руку, пробиравшуюся в сумку. И сразу вспомнил первую поездку в римском метро. Когда я заходил в вагон, почувствовал в переднем кармане джинсов чужую руку. Действовали так грубо, будто имеют дело не с лохом, а с конченным лошарой. Рука принадлежала мужику лет сорока пяти, по виду - румыну или албанцу. Поскольку он не хотел отпускать деньги, я ему сломал пару пальцев. На этот раз мне попался пацанёнок лет двенадцати. Он не успел ничего взять, узел с монетами был на месте. Поэтому я загнул ему пальцы до боли,
пока воришка не вскрикнул, но ломать не стал, отпустил. Обоих пацанят как ветром сдуло. Торговцы, видевшие всё это, засмеялись и заулюлюкали им вслед. А я на всякий случай передвинул сумку вперед, чтобы всё время была на виду.
        Первым делом я купил кошелек - кожаный мешочек, который сверху затягивался шнурком. Затем - опасную бритву. Она была похожа на ту, какой брился мой дед по матери - складная, с костяной рукояткой, только покороче и сталь похуже. Потом купил деревянный короткий и широкий пенал, напомнивший мне матрешку, кисть с длинной ручкой, которую я собирался укоротить и превратить в помазок, и брусок приятно пахнущего хвоей, зеленого мыла. Оно обошлось в целых три солида - в несколько раз дороже кошелька, бритвы, «матрешки» и кисти вместе взятых. Причем продавец, в отличие от предыдущих, не торговался, тупо повторял цену. Я перешел в винный ряд. Здесь продавцы торговались отчаянно и давали попробовать, не жлобились. Потому что цена была очень низкая. Я выбрал красное вино с терпким и сытным привкусом, как у болгарского «Каберне» моей юности. Затыкая флягу сучком, решил, что надо бы приобрести к ней крышку. Что и сделал в расположенной между двумя церквами мастерской. Там работали трое, наверное, рабы, чеканили по меди и бронзе, а четвертый, хозяин, возился с серебряным браслетом. Я показал ему флягу. Он сразу
понял, что мне надо, достал уже готовую крышку с колечком сверху, убедился, что она как раз впору (возможно, родная, кто-то нашел и продал ему), прикрепил ее серебряной цепочкой к фляге, чтобы больше не терял, и содрал с меня солид.
        Я перешел в продуктовые ряды, купил две большие лепешки, круг сыра типа брынзы, какой был и у разбойников, три луковицы. Найдя жаровню, у которой колдовала самая опрятная женщина, купил жареные бараньи ребра. Она положила мясо на одну из купленных мною лепешек. Я заметил, что люди едят, сидя на ступеньках, ведущих к фонтану, и тоже расположился там. Сумку положил на колени, на нее - лепешку с мясом и флягу. Достав нож из ножен, почистил одну луковицу. Привык к луку еще на советских судах. На них свежие фрукты не давали, считали буржуазным излишеством, но, чтобы не болели цингой, на столе обязательно, даже на завтрак, были лук и чеснок. С чесноком у меня как-то не сложилось, а вот к луку привык. Чем вгонял в тоску коков на судах под флагом. Они-то привыкли к свежим фруктам, не нуждались в сыром луке. Впившись зубами в первый кусок мяса, понял, как я голоден. Кстати, по вкусу оно было - настоящий шашлык. Или мне с голоду так показалось.
        Обглодав ребро, посмотрел по сторонам в поисках урны. Здесь такой роскоши не было, швыряли мусор на мостовую. Зато увидел внимательный голодный собачий взгляд. Пес был крупный, почти с овчарку, но беспородный, с обвисшими верхушками ушей, светло-коричневой шерстью на спине и боках и белой на груди и животе. Шерсть грязная, в колтунах. Худой до такой степени, что ребра видны. Видать, бесхозный. Я подозвал его международным собачьим призывом, втянув воздух между сжатыми губами. Получается свистяще-чмокающий звук, на который собаки реагируют моментально. Я научился ему у деда по матери, который был охотником и очень любил собак. И меня любил. У него были только дочки, а я - его первый внук. Он умер, когда мне было всего девять, но я до сих помню его, помню всё, чему он меня учил. А успел научить многому, в том числе, любить животных, особенно собак и женщин.
        Пес посмотрел на меня настороженно: правда, зовешь? Подошел только после второго призыва и остановился шагах в трех. Из рук кость не стал брать, подождал, пока брошу на мостовую. Проглотил ее, почти не разгрызая. И следующие тоже. Поскольку у меня оставались еще лук и лепешка и небольшое чувство голода, купил вторую порцию ребер. Теперь пес уже не боялся меня, брал кости из рук. Он подошел почти вплотную. Заглядывая мне в рот, провожал взглядом каждый кусок мяса. За что я отдал ему последнее ребро вместе с мясом и остаток второй лепешки. Не знаю, как пес, а я насытился.
        Вернувшись в винный ряд, долил флягу до краев, а в хлебном ряду купил еще три лепешки на утро. Понравились они мне. Я не равнодушен к выпечке. Пес шел за мной следом. Надеялся получить еще что-нибудь. И не ошибся. Я подумал, что одна голова - хорошо, а две - лучше. По крайней мере, вдвоем будет веселее.
        Профессиональный интерес направил мои стопы в сторону порта. Пес пошел за мной. Я скармливал ему одну лепешку маленькими кусочками, чтобы не отставал.
        По пути попалось трехэтажное здание, явно не похожее на административное или культовое, но туда заходили. Я не придал значения, что заходят одни мужики, только заглянув внутрь, понял, что это бордель. Внутри было чисто, прилично и по цене одна силиква. По моему субъективному мнению ни одна из представленных там женщин не тянула на такую сумму. То ли стар стал, то ли жаден, то ли и то, и другое вместе…
        Порт был, конечно, поскромнее, чем в мою эпоху, но и получше, чем я ожидал. Удобные причалы с каменными и деревянными кнехтами для швартовки и чем-то вроде подъемных кранов для грузовых работ, точнее, стрелы с противовесами и шкив-блоками. «Краны» поднимали за раз килограмм по двести-триста. У самого берега стояли ошвартованные лагом две военные галеры, большая и поменьше. У каждой примерно в центре было по мачте с латинским парусом. Это треугольный парус, который крепится своей длиннейшей стороной, обычно гипотенузой, к поворотной рее, наклоненной на мачте под острым углом к палубе. Воздействую на нижние окончание реи (нок), ее вместе с парусов поворачивают в нужную сторону и крепят. Дальше стояло несколько торговых судов, некоторые метров по тридцать длинной и тоже с латинскими парусами. Корма почти у всех была прямая, а не заостренная, как у более древних судов. Вместо пера руля - длинное весло с правого борта. Были весла и для гребли. Наверное, для маневров в порту и узостях, а может, и как дополнительные движители в море. На всех кипела работа: кто-то грузился, кто-то выгружался. Еще с
десяток судов стояли на рейде.
        Я подошел к большому судну и спросил ярко разодетого, пожилого семита, присматривающего за погрузкой, наверное, хозяина:
        - Капитан не нужен? - я сказал по-итальянски «капитано», но меня поняли.
        Семит посмотрел на меня удивленно, сперва слева сверху вниз направо, потом справа снизу вверх налево, и ответил бурно и многословно, что я перевел намного короче:
        - Такой, как ты, конечно, нет!
        На «нет» и вопросов больше нет. Солнце уже садилось, так что пора было возвращаться к месту ночевки, а то в потемках труднее будет найти.
        К дому рыбака мы с псом подошли друзьями. Я дал ему кличку Гарри (Гарик). Так звали стафтерьера сына одной моей приятельницы. У парня не хватало времени на пса, особенно по вечерам, поэтому выгуливал я. На работу мне ходить не надо было, поэтому днем я по два-три часа гулял с Гариком по городскому парку, а по вечерам у меня, а следовательно, и у него, была пробежка на десять километров. Пес во мне души не чаял. К сожалению, я ушел в рейс, а когда вернулся, Гарри уже не было. Приятельница пошла в магазин, привязала его у входа, а его якобы кто-то отвязал и увел. Это пятилетнего-то стафа! Да только от одного вида его головы в шрамах люди переходили на другую сторону улицы, хотя он был в наморднике и ни одного человека не укусил, дрался только с собаками, да и то с теми, которые были крупнее его. Приятельница несколько раз повторяла мне свою версию, пыталась убедить в своей невиновности, а я, слушая ее, представлял, как когда-нибудь и меня отведут подальше, привяжут у магазина и уйдут…
        Хозяйка «гостиницы», увидев собаку, немного побурчала, но, когда я глянул на нее грозно, сразу заткнулась. Открыв дверь в каморку, пригласил Гарика войти. Он не решался до тех пор, пока я не подтолкнул его рукой. Закрыв дверь, я повернул деревянный ромбик. Не внушал он мне доверия. Я отщепил ножом от колоды толстую щепку и расклинил ей запор. Пес в это время обнюхал всё, уделив особое внимание сумке с сыром и лепешками, но трогать ее не стал. На всякий случай я придавил сумку положенным сверху мечом. Если пес потянет ее, меч упадет и разбудит меня.
        Я лег на соломенное ложе, пес - на землю рядом. Не знаю, как он, а я вырубился сразу.
        Разбудило меня тихое рычание. Я открыл глаза. Было темно и тихо. Потом послышался тихий скрип: кто-то пытался повернуть расклиненный запор. Гарри опять тихо зарычал. Видимо, гавкать его жизнь отучила. Я нащупал в темноте рукоятку меча и потянул его из ножен. Скрежещущий звук железа по бронзе показался мне очень громким. Услышали его и за дверью. Запор сразу оставили в покое, и в тишине послышались крадущиеся шаги двух человек. Потом проскрипела, открываясь и закрываясь, дворовая калитка. А ведь она закрывается изнутри на толстый засов, чужие зайти не могли.
        Веселый здесь народец! За неполные сутки дважды нападали. Я для них хорошая добыча: при деньгах и, если исчезну, никто не будет искать. Надо срочно обзаводиться оружием, которым я владею лучше, чем мечом. Арбалетом. Можно было бы и самопал склепать, в юности делал, и порох бы изобрел, по химии отличником был, но заряжать его долго, успеешь выстрелить только раз, потому что точность стрельбы на большой дистанции желают лучшего. Арбалет тоже не так быстро стреляет, как лук, зато бьет сравнительно далеко и, у хорошего стрелка, очень точно.
        Я с детства увлекался арбалетами. Чуть не поплатился за это увлечение глазом. Первый арбалет сделал из деревянного бруска, толстой ветки, веревки, бельевой прищепки и алюминиевой проволоки. Стрелял он метров на пятьдесят, но мне тогда хватало. В одиннадцать лет не много надо, чтобы чувствовать себя отважным рыцарем. Но у того арбалета был недостаток: время от времени стрела упиралась острием в ложе и затем падала. В тот раз она не упала, а расщепилась, причем меньшая часть полетела назад и воткнулась мне в переносицы, пройдя под шкурой до глазного яблока, но не повредив его. Сразу, правда, я это не понял, был уверен, что окривел. Правый глаз залило кровью, видел им только что-то мутно-красное, а левым - кусок стрелы, торчавший вроде бы из глаза. Я обломал этот кусок на уровне переносицы и пошел к находившемуся неподалеку ряду сараев, в одном из которых мой ровесник по кличке Вишня ремонтировал велосипед «Орлёнок», забытый предыдущим владельцем на пять минут у магазина.
        - Вишня, глянь, что у меня там, - попросил его.
        Он оставил в покое велосипед, посмотрел на меня и открыл от удивления рот:
        - Ни фига себе! Да у тебя в глазу древеняка торчит!
        - Выдерни ее, - потребовал я.
        Нам обоим даже в голову не пришло обратиться в больницу. Родители узнают - так влетит! Он осторожно вынул обломок стрелы. Кровь потекла еще сильнее. Но теперь ничего не мешало моргать правым глазом. Мы пошли к Вишне домой, потому что его мать была на работе, промыли там рану. Я открыл глаз и убедился, что вижу им. Ударь обломок стрелы посильнее или чуть правее - и не стал бы никогда капитаном, не пропустила бы медкомиссия. Однако любовь к арбалетам этот случай у меня не отбил. Я нашел литературу, по ней научился делать настоящие и безопасные для меня, а когда после развала СССР их стали продавать свободно, купил три разных систем и размеров.
        Каюсь, браконьерствую помаленьку. После развода я купил по дешевке дом в деревне в средней полосе России, в тихом и спокойном месте, среди лесов, рек и озер. Во-первых, остался без жилья, и надо было срочно прописаться в другом месте, чтобы не видеть мою бывшую и потому, что у нас до сих пор крепостное право полностью не отменили, каждый должен быть приписан к какому-нибудь барину; во-вторых, в деревне коммунальные платежи сведены к минимуму, после возвращения из рейса тебя не ждет кипа неоплаченных счетов непонятно за что; в-третьих, и самое главное, там были хорошие места для рыбалки и охоты. Егеря там тоже были, но я по разрешенным для охоты дням ходил с ружьем и лицензией, а в остальные - с беззвучным арбалетом: попробуй меня поймай! Не то, чтобы я с голоду там умирал, скорее, наоборот, по деревенским меркам я был безумно богат, охотился ради самого процесса, а трофеи раздавал соседкам, бабкам-песионеркам. Впрочем, бывал я там и охотился редко, от силы месяц в году.
        Завтра и займемся приобретением арбалета, чтобы не умереть раньше времени. Впрочем, моя смерть в любом возрасте в эту эпоху будет преждевременной для той, в которой раньше жил.
        Я на ощупь достал девой рукой из сумку лепешку и протянул ее Гарри, награждая за отличную службу. Я не видел его, но почувствовал, как он осторожно взял награду, а потом быстро проглотил ее. Нащупав его спину, я левой рукой гладил густую комковатую шерсть. Доев лепешку, пес не отходил, пока я не перестал его гладить. Я был уверен, что Агиульф больше не придет, но долго не мог заснуть. И не выпускал меч из правой руки.

5

        Разбудил меня опять Гарик. На этот раз скулением: просился на выход по нужде. Я открыл дверь, вышел вслед за стремительно выбежавшим псом во двор. Солнце уже взошло. Поперек двора висели две сети, влажные, пахнущие морем. С террасы мужской голос заорал на Гарри, который, задрав лапу, поливал стену дома. Пес скосил один глаз на меня, убеждаясь, что не хозяин орет на него, и с блаженным видом продолжил свое дело.
        Тогда стоявший наверху мужчина, темноволосый, явно не гот, да и акцент был другой, крикнули мне:
        - Убери своего пса!
        - Чтобы легче было убить меня? - спросил я.
        - Убить?! - удивился он. - Никто тебя не собирается убивать!
        А ведь он, скорее всего, был в море и ничего не знал о плане Агиульфа легко подзаработать. Просто боится собак. Часто встречал таких. Вопреки распространенному мнению, не все они плохие люди.
        - Мы скоро уйдем, - успокоил его и сказал спустившемуся сверху старику с палкой в руке, который, судя по заношенной, дырявой одежде, был рабом. - Принеси воды умыться.
        - Сейчас, господин, - сказал старик и пошел к стоявшему в углу между концом дома и забором большому глиняному сосуду, похожему на амфору и накрытому деревянной крышкой.
        А я пошел в противоположный угол двора, где за невысокой каменной отгородкой находился сортир - широкая дыра в каменном грунте, от которой в сторону улицы под углом вниз уходила труба из обожженной глины.
        Раб принес кувшин с водой. Я укоротил кисточку, пристроил зеркальце на выступ в стене дома, мелко настругал в нижнюю половинку «матрешки» мыла, развел его водой, взбил пену, намылился ею и побрился. Хоть бритва и была острой, казалось, что с лица содрали кожу. Там я брился электробритвой и пользовался гелем после бритья. Лицо сразу помолодело. Не красавец, но мужественен и властен. Женщинам такие нравятся. Правда, не все они знают об этом.
        Раб прямо таки залюбовался моей расточительность.
        Я помыл бритву и кисточку, закрыл «матрешку», решив не выбрасывать остатки мыла, не удивлять раба еще больше. Умылся быстро. Вытерся полотняной рубахой, которая лежала верхней на стопке постиранного белья на камне возле моей коморки. Выстирано всё было хорошо. И как это она сумела без мыла или стирального порошка?!
        Потом мы с Гариком перекусили лепешкой с сыром. Я запил вином, а пес - водой. Зарядив часть солидов в пистон ремня, а остальные переложив в новый кошелек, и упаковав свои шмотки и меч в вещь-мешок, я нагрузил на себя весь свой багаж, взял в руки щит и копье и направился на выход. Посреди двора остановился и сказал наблюдавшим за мной с террасы хозяину, его жене и детям:
        - До свиданья! Спасибо за гостеприимство!
        - Бывай! - попрощался со мной один хозяин.
        И мы с Гариком зашагали в сторону центральной площади Херсона.
        По пути я сперва зашел в кузницу, где заказал стальной лук и рычаг для натягивания тетивы. Кузнец, напоминающий Тавра коренастостью и густой черной бородой, несколько раз переспросил: действительно ли мне нужен именно стальной лук? Я подтвердил, несколько раз повторил, что выковать его надо из самой упругой стали, и нарисовал на песке, который был насыпан в каменное корыто, стоявшее рядом с горном, какой формы должен быть лук и зацепы для тетивы, указал его длину, ширину и толщину. Затем объяснил, каким надо еще выковать рычаг из обычной стали, какой сделать на нем крюк, где присоединить к нему короткую подвесную деталь и какой у этой детали сделать на конце округленный вырез для натягивания тетивы. Кузнец настолько удивился заказу, что, когда я снизил на целый солид запрошенную им сумму, не стал торговаться. Впрочем, и запросил он немало. Получив половину суммы в задаток, пообещал выполнить заказ через два дня.
        Следующим пунктом была мастерская столяра. Кусочком грифеля я нарисовал на доске в двух проекциях, вид сбоку и сверху, что именно мне надо изготовить из орехового дерева: длину, ширину и форму ложа; где сверху должен начинаться наклон ложа вперед, чтобы уменьшить трение стрелы; какой ширины и глубины должен быть желоб и как тщательно его надо отшлифовать; где и какие сделать вырезы для лука и замка; что покрыть лаком, а что нет; где очень крепко приделать спереди железную петлю для зацепа рычага и две бронзовые для ремня и где укрепить приклад бронзовой окаемкой. Я ведь буду упирать приклад в землю, чтобы рычагом натянуть тетиву. Да и может кого-нибудь по старой памяти огрею прикладом. А из твердого дерева столяр должен был изготовить седловину, чертеж прилагается. Столяр удивился не меньше кузнеца и тоже не стал торговаться. Я дал ему задаток и два дня на выполнение работы.
        В мастерской по отливке бронзы, я заказал на всякий случай два комплекта замка: гайку с прорезью сверху и отверстием в центре, муфту, спусковой механизм, запорные пластины и винты для их крепления. Там ничему не удивились, пообещали успеть за два дня и долго поторговались.
        И мастер по изготовлению луков и стрел, в мастерской которого работало пять рабов, что говорило о высокой востребованности его товара, торговался долго, хотя удивился, что мне нужны стрелы всего сантиметров по тридцать пять длинной и толщиной по полтора, причем к концу они должны быть немного толще, что улучшало их аэродинамические свойства и повышало точность, но заканчиваться узким хвостовиком для плотной вставки в гайку. Я заказал двадцать пять болтов с гранеными, в виде пирамидки, бронебойными наконечниками и пять без наконечников, тупых, для охоты на птицу. Древки должны быть склеены из четырех пластин с волокнами в разные стороны, каленые. Все деревянные стрелы со временем искривляются, но каленые медленнее, некоторые годами могут оставаться прямыми. Еще я заказал у него четыре тетивы намного толще, чем для обычного лука, причем одна из них должна быть длиннее сантиметров на пять, вспомогательная, чтобы с ее помощью сгибать лук и надевать рабочую. В заключение спросил, есть ли у него оленьи сухожилия? Их не было, но лучник пообещал достать, если заплачу. Я заплатил.
        Пока мы с ним торговались, остальные лавочники и мастера, переговариваясь через улицу, обсуждали чудаковатого чужестранца, который покупает еще более чудные вещи, понапрасну тратя большие деньги. Чужестранец - что с него возьмешь?! Потом их внимание переключилось на процессию, которая продвигалась в сторону центральной площади. Впереди ехал Оптила и два десятка его конников. За ними везли на мулах, задом наперед, с выбритыми наголо головами и завязанными сзади руками, моих разбойников. На лицах обоих был полнейший пофигизм. Как я понял, в эту эпоху довольно пренебрежительно относились к жизни, и не только к чужой. Замыкали шествие десятка три пехотинцев. Ну, и ватага мальчишек, конечно, и толпа более взрослых зевак.
        Пропустив их, я зашел в лавку-мастерскую по изготовлению и продаже одежды и обуви из кожи. Там купил уже готовые кожаные штаны и высокие сапоги для верховой езды и заказал ремень, чтобы носить арбалет на плече, как привык носить ружье, и безрукавку с костяными пуговицами, петлями для поясного ремня и накладными карманами, четырьмя снаружи и двумя внутренними. Ну, люблю я карманы! Собирался надевать безрукавку поверх кольчуги, вместо ламеллярного доспеха, как носили богатые аборигены, чтобы было куда рассовать нужные предметы. С меня сняли мерки и пообещали сделать за три дня. Пока обмеривали, спросил, где можно снять жилье на несколько дней. Указали несколько мест, но посоветовали устроиться за городом, в слободе, где обычно останавливаются заезжие купцы: там и дешевле, и воздух почище.
        Последней была лавка торговца тканями, где я купил отрез обметанной грубой ткани. Продавец посмотрел на меня с ухмылкой, но ничего не сказал. У меня появилось подозрение, что здесь эта вещь употребляется в похоронном или каком-нибудь другом, не менее веселом, ритуале. А мне она будет служить полотенцем, я не привык вытираться подолом рубахи. Разобравшись со мной, продавец сразу закрыл лавку и побежал на центральную площадь, вслед за толпой, сопровождавшей процессию с приговоренными.
        А я направился на выход из города. По пути меня догнал протяжный и жуткий вопль, немного гундосый. Не знаю, что там делали с Тавром, но не хотел бы оказаться на его месте. И тут же радостно завопила, заулюлюкала и засвистела толпа. Наверное, радовались, что их черед придет позже. После паузы заорал лучник, выше и визгливее. Если вопли Тавра я слушал спокойно, то теперь у меня появилось чувство вины. Знал бы, как всё сложится, наверное, отпустил бы лучника. Отсутствие мозгов не опасно, если задать пустой голове правильное направление.
        Жилье нашел на первом же постоялом дворе. Он был из известняка, большой, двухэтажный, буквой П, крытый светло-коричневой черепицей, с тремя дымовыми трубами, с террасой вдоль всего второго этажа, а с четвертой стороны отгорожен от улицы высоким каменным забором с широкими двустворчатыми воротами. В просторном прямоугольном дворе стояло с десяток длинных и широких кибиток на высоких колесах и с верхом, крытым войлоком или кожей. В центр двора слева и справа спускались с террасы две лестницы. Там находились жилые комнаты и столовая. На первом этаже располагались хозяйственные помещения: склады, сеновал, хлев, конюшня. Хозяином оказался славянин по имени Келогост - симпатичный жизнерадостный малый лет двадцати семи с совершенно неславянской внешностью: темноволосый, кареглазый и костляволицый. Точнее, хозяйкой была его жена. Келогост был дреговичем, вырос по ту сторону Дуная, под аварами, которых за что-то, наверное, за всё хорошее, люто ненавидел. Поэтому завербовался служить тяжелым пехотинцем в византийскую армию. С аварами долго воевать не пришлось. Судьба в лице командующего войсками провинции
Нижняя Мезия закинула его в Херсон, где Келогост сумел охмурить молодую вдову, гречанку. Молодая, правда, была, как он выразился, «чуть-чуть» старше его, но славянин здраво рассудил, что это лучше, чем таскать тяжелые доспехи и щит и рисковать жизнью. Как ни странно, я понимал его славянскую речь хуже, чем латынь истинных ромеев, хотя, кроме русского, в совершенстве владею украинским и изучал в институте старославянский, благодаря чему свободно общался с поляками, сербами, словаками.
        Но первым делом он спросил, хотя было видно, что нисколько не сомневается:
        - Это ты Тавра поймал?
        Я уже заметил, что слух обо мне разлетелся по всей округе, а так как внешне сильно отличаюсь от местных, меня сразу идентифицируют.
        - Не ловил я его. Это он на меня напал, - ответил я.
        - Какая разница! - произнес он и громко позвал: - Елена, иди посмотри! Это он Тавра поймал!
        На террасу вышла темноволосая и смуглокожая, беременная женщина лет сорока и явно не прекрасная, с неглупым и твердым лицом. Такие вертят мужем, как хотят, но на людях показывают полную покорность. Подозреваю, что это она охмурила славянина. Елена с улыбкой поздоровалась со мной и, сославшись на занятость, сразу ушла.
        Я уже обратил внимание, что здесь непривычно много беременных женщин, причем некоторые сами еще дети, лет двенадцать-тринадцать. Вот где истоки педофилии! Беременных здесь больше, чем в первый год после того, как Путин приказал платить материнский капитал за второго ребенка. Видимо, женщины шестого века считают, что дети и есть самый ценный материнский капитал. А может, сказывалось отсутствие телевизора с интересными вечерними и ночными программами и средств контрацепции.
        Я объяснил Келогосту, что хотел бы поселиться в комнате, которая бы надежно запиралась изнутри и снаружи, и где я мог бы держать пса.
        - Да можешь собаку держать в любой комнате, дело твое, - сказал дрегович. - Только чтобы она ночью не бегала по двору, а то мои порвут.
        Действительно, три крупные собаки, не меньше Гарри, запертые в деревянной клетке, рвались пообщаться с ним. Мой пес игнорировал их.
        - Насчет воровства не беспокойся, я сам приглядываю, и сторож есть, - показал он на вооруженного мечом и коротким копьем хромого мужика, видимо, бывшего солдата. - Я на том и зарабатываю, что сам не ворую и другим не даю. Купцы - народ недоверчивый, если раз подведешь, больше не поселятся у тебя.
        - Многих это не останавливает - сказал я.
        - Люди разные бывают, - согласился он. - Хочешь, наверху можешь жить, там сейчас три комнаты свободны, утром ушел обоз, а хочешь, возьми складскую комнату с висячим замком, только она подороже будет.
        Он подвел меня к двери на железных петлях и закрытой на тяжелый, амбарный замок. За дверью находилась большая комната с двумя топчанами у боковых стен, застеленных соломой и накрытых серым полотном, и столом и лавкой у задней стены. Изнутри закрывалась на толстый засов.
        - Ее обычно снимают купцы для ценного товара и доверенных людей, - объяснил дрегович.
        - И сколько стоят такие хоромы? - поинтересовался я.
        - Три фоллиса в день, - ответил он.
        Я дал ему силикву за четыре дня, а он мне - большой железный ключ от замка, сняв его с кожаного шнурка, на котором висело еще штук пять.
        - Жена моя хорошо готовит, - сообщил Келогост. - Берем недорого.
        - Приду на обед, - сказал я и спросил: - Где здесь можно потренироваться с мечом?
        - Да хоть во дворе, - разрешил он.
        - Мне надо побегать в полном вооружении, - пояснил я. Не хотелось показывать всем свое неумение пользоваться оружием.
        - Тогда на следующем перекрестке поверни в сторону гор. Поднимешься немного, там будет поляна с родничком. На ней скотина уже объела всю траву, так что бегай, сколько хочешь, - рассказал он. - Собираешься в армии завербоваться?
        - Еще не решил, - ответил я.
        - Лучше в охрану к купцам наймись: и платят больше, и кормят лучше, и командиров меньше, - посоветовал он.
        - Сколько они платят? - поинтересовался я.
        - Кто сколько. Обычно пеший получает три солида в месяц. Хороший воин - до четырех или даже пять, как конный, - ответил Келогост и сделал мне, как он думал, комплимент: - Ты можешь рассчитывать на четыре!
        Теперь я знал свою цену в шестом веке от рождества Христова.
        - И еще можно провозить свой товара на продажу, но не тяжелый, обычно фунтов тридцать разрешает хозяин обоза, и получишь половину трофеев, если нападет кто или сами кого грабанете, - продолжил Келогост. - У меня на постое купец, иудей, через несколько дней собирается к антам идти, ему люди нужны. Если хочешь, порекомендую.
        - А почему он не может их найти? - спросил я.
        - Не знаю. Почему-то не держатся у него люди, - ответил Келогост. - Может, потому, что обоз маленький, опасно. Но он говорил, что у соляных промыслов соединится с боспорским обозом.
        - Время еще есть, давай подождем, - не стал сразу отказываться я. - Если не найду ничего лучше, наймусь к нему.
        - Как хочешь, - молвил он и, заметив трех иудеев, которые спускались в террасы, сообщил, - А вот и хозяин обоза, - и заспешил к ним навстречу.
        Все трое были в желтых ермолках и с длинными пейсами. Если одеть их в черные одежды, ничем бы не отличались от ортодоксов, которых я видел в Израиле. Двое постарше, под пятьдесят, а третий раза в два моложе. Я бы подумал, что младший - это сын одного из старших, но уж слишком он прогибался перед обоими. Наверное, их младший компаньон. Если бы был достаточно богат, чтобы иметь обоз с товарами, сам бы не ездил, не рисковал жизнью. Кто бывал в Израиле, тот знает, как выглядит материализовавшаяся трусость: количество охраняющих, обыскивающих, досматривающих и подсматривающих превышает население страны. Если вас за день обыскали и допросили менее двадцати раз, значит, вы не выходили из дома. Как ни странно, молодой был разряжен и обвешан золотом побогаче. Зато пейсы имел короче.
        Я уже научился определять по прическе, кто какой национальности. Римляне стриглись коротко и брили лицо. Греки стриглись коротко, но многие отпускали бородку. Готы стриглись «под горшок»: видел на улице, как готу надели на голову горшок и обстригали всё, что под него не поместилось, а потом выбривали затылок и лицо, оставив только длинные усы. Кочевники ходили с длинными волосами, часто заплетенными в косу или схваченными в конский хвост, и длинными бородами. Тавры стригли волосы на уровне плеч и бороду имели средней длины. Иногда встречались
«гибриды», наверное, полукровки.
        Я зашел в свою комнату, переоделся в рубаху лучника и штаны его жертвы. Сверху надел кольчугу. Размер был великоват, можно было поддеть под кольчугу толстый ватный халат, чтобы смягчал удары. Тавру она была до коленей, а на мне - выше их сантиметров на десять. Внутри шлема был стеганый подшлемник, который плотно прилегал к моей голове, как будто на меня сшили. Я надел портупею с мечом, опоясался. Попробовал быстро выхватить меч, но плохо получалось: слишком длинный. Пока не додумался наклонять ножны левой рукой и вынимать меч не вверх, а вбок. Он был не широкий, но тяжеловатый. И вроде бы острый. Щит показался мне легче меча, но и он весил не меньше трех килограмм. Итого на мне было килограмм пятнадцать. Интересно, долго ли я смогу таскать такую ношу?!
        Сделав пару контрольных меток на вещь-мешке и двери, чтобы проверить Келогоста, повесил сумку с правой стороны, взял копье и вышел во двор. Замок был смазанный, закрылся легко. Сразу за воротами стояли младший иудей и славянин, провожали взглядами старших, отъезжающих верхом на мулах. За мулами шли двое вооруженных, судя по выбритым затылкам, готы. Я заметил, что большую часть армии составляли готы. Есть у немчуры склонность одновременно к дисциплине и драчливости. Когда я проходил ворота, младший иудей спросил что-то у Келогоста, кивнув на меня. Наверное, кто я есть такой и какая есть моя задача. Надеюсь, сейчас он прослушает рекламный ролик.
        На первом перекрестке я по совету славянина повернул направо. Дорога шла между высокими заборами, за которыми, как мне сказали, находились виллы с большими и не очень земельными участками. Некоторые виллы были внушительные, с башнями, напоминали замки рыцарей средней руки. Они закончились, когда дорога пошла в гору.
        Поляна оказалась дальше, чем я ожидал. К тому времени я сильно вспотел, особенно голова под шлемом. Казалось, что пот там плескается. Снимать шлем и вытираться не стал, чтобы поскорее привыкнуть к нему. Траву на поляне, действительно, общипали почти под корень, да так ровненько, словно газонокосилкой. Только несколько репейников торчали там и сям высоко и гордо. На дальнем конце поляны из родника вытекал ручей, попадал в выдолбленную в горе яму примерно два метра в диаметре и метр глубиной и бежал дальше. Я оставил возле него сумку и принялся бегать по поляне, рубя мечом репейники, а потом по краю ее, расправляясь с кустами и молодыми деревцами. Наверное, со стороны выглядел дурак дураком. Гарик сначала бегал за мной, затем понял бессмысленность этого занятия, попил воды из ручья, съел что-то, как мне показалось, лягушку, и занялся лизанием интимных частей тела. А я воевал еще с час, пока тело не начало зудеть нестерпимо от пота, особенно в тех местах, где натирала кольчуга, а щит и меч - выпадать из рук.
        Быстро раздевшись наголо, лег и напился прямо из ручья. Вода была студеная, зубы ломило. Когда долго поживешь в жарких странах, приходишь к выводу, что нет ничего вкуснее холодной воды. Я искупался в яме сам, потом заманил в воду Гарри и помыл его. Воды он не боялся, только не давал мочить голову. Вид у него был такой, будто говорил: ну, ладно, кормишь меня, значит, можешь издеваться. Я обрезал ножницами и ножом колтуны, после чего пес стал намного привлекательнее. Мясца наест - и будет совсем красавец. Оставив его вылизывать мокрую шерсть, расстелил на траве одежду, чтобы высохла, и растянулся рядом, чтобы не только высохнуть и отдохнуть, но и позагорать. Уверен, что в эту эпоху загорание не в моде. Небо было голубое, с несколькими белесыми перистыми облачками. А что, пока всё не так уж и плохо. По крайней мере, не скучно.

6

        Келогост не соврал: метки остались не тронуты и жена его готовила хорошо. Я поел рыбную похлебку с просом, которую у нас назвали бы ухой, и жареного мяса с солеными огурцами. Елена рассказала мне, что солит огурцы в морской воде. На вкус они были не хуже, чем консервированные моей матерью. Елену очень удивило, что у меня греческое имя, и я знаю много греческих слов. Я прогнал и ей байку про учителя-монаха, который меня крестил, но теперь это был грек, и он не погиб на костре, а пошел дальше обращать неверных. Женщинам больше нравятся истории с открытым концом: появляется надежда встретиться с главным героем. Еще рассказал ей, что имя свое получил в честь Александра Македонского, что знаю обо всех подвигах его и Геракла, что читал Гомера и даже пересказал сюжет «Илиады». После того, как я спросил Елену, не из-за нее ли подрались греки с троянцами, Гарик бесплатно получил большую щербатую миску объедков и костей.
        После обеда мы с псом немного погуляли по окрестностям. Вернувшись на постоялый двор, сел во дворе точить меч. Видимо, делал настолько неумело, что подошел хромой охранник и начал показывать, как правильно точить. Я все равно делал не так. Сказал, что раньше мне слуга точил. Тогда он наточил сам. Я хотел заплатить ему, но охранник отказался. Я предложил вместе выпить - и правильно сделал. На мои деньги охранник, которого звали Дулон и был он гетом из Фракии, принес из кухни кувшин красного вина и тарелку с мясом, сыром и хлебом. Мы сели за трехногий столик под террасой и тепло общнулись, заодно поужинав. Я угадал, он был солдатом, пехотинцем, служил вместе с Келогостом. Выслужить надел земли не успел, потому что был ранен и охромел, вот и приходится работать охранником. На жизнь не жалуется. Здесь легче, чем в армии. И живет он с рабыней, которая помогает Елене на кухне. Я обратил на нее внимание, потому что была симпатичнее и моложе хозяйки. Обычно некрасивые бабы таких рядом не терпят. Я ему рассказал свою легенду. Впрочем, он ее уже знал. Сплетни здесь распространяются так же быстро, как и у
нас, несмотря на отсутствия журналюг, как профессии. Только в его варианте кораблей с дружиной у меня было три и бандитов тоже было трое, одного я убил на месте. Любовь к троице - явный признак христианина. Дулон был ортодоксом, как он с гордостью заявил. Келогост тоже. Поэтому Келогоста взяли в мужья, а Дулона - на работу. В общем, к тому времени, когда стемнело и пришло время закрывать ворота и выпускать собак, меня уже уважали по полной программе.
        Перед сном я закрыл дверь на засов, на всякий случай расклинил и его щепкой и переоделся в шелковую рубаху Тавра и свои трусы, потому что предыдущей ночью у меня постоянно чесалась спина. Сперва я списывал это на солому, а потом вспомнил, что раньше очень было распространено существо по имени клоп. Я их никогда не видел, но знал, что с шелком справиться не могут ни клопы, ни вши, ни прочая подобная гадость. Поэтому и провел ночь более спокойно. Гарри спал на полу рядом с моей кроватью, хотя я предлагал ему занять вторую.
        На следующее утро, позавтракав у Елены, я пошел с Гариком в город. Там я купил еще одни порты на смену и стеганку, набитую хлопком, чтобы надевать под кольчугу и не натирать ею тело. Жарковато, конечно, будет, но лучше потеть, чем лечить потертости. Не знаю, как Тавр носил кольчугу только на одной рубашке?! Наверное, дело привычки. В стеклодувной мастерской приобрел темно-зеленую бутылку емкостью грамм четыреста и пробку к ней из пробкового дерева. Что-то у меня слишком много барахла становится.
        Потом прогулялся на рыбный рынок. Там торговля шла в полную силу. Туда всё ещё подвозили на тележках и подносили в корзинах свежую рыбу с причаливших неподалеку лодок и баркасов. Я заметил, что рыба в лодках была уже рассортирована по названиям или величине. Большую часть, в основном средней и примерно одинаковой величины, сразу отвозили на засолку, маринование или вяление. Еще часть - на изготовление гарума, соуса-приправы. Рыночный продавец этого соуса рассказал мне, что рыбу укладывают в керамические сосуды в три слоя - травы (какие - секрет фирмы), рыба, соль, чередуя их до заполнения, и ставят в теплое место тухнуть на неделю, потом, перемешивая, томят еще месяц. Образовавшаяся жидкость - и есть гарум. Самый лучший получается из анчоуса или его смеси со скумбрией, но можно делать из любой рыбы, даже из рыбьих кишок. Теперь понятно, что дает наибольший вклад в городскую вонь. Вкус соуса меня не впечатлил, в отличие от его цены. Остальную рыбу, более дорогую, дешевую или нестандартную, продавали на рынке. Здесь было всё, что водится в Черном море, включая белугу, осетра и султанку (местные
называли ее по-другому) - рыбу сантиметров до сорока, с усиками и без желчного пузыря, благодаря чему ее можно было готовить, не потроша. Очень вкусная, кстати, и дорогая. Как-то пробовал ее в турецком ресторане. Султанкой ее назвали турки, потому что считалось, что из-за дороговизны ест ее только султан. Продавались и катраны, ради которых я пришел. Точнее, мне нужна была их печень. Мясо катрана невкусное, хотя есть любители. Кому нравится леденец, кому - свиной хрящик. Здесь катранов покупала беднота. В двадцать первом веке основными пожирателями акульего мяса стали богатые русские туристы, чтобы, вернувшись с курорта, с важным видом заявить: «Да, съел там пару акул». Это как вернуться из России и гордо заявить: «Да, съел там пару мешков вермишели быстрого приготовления». Печень у катрана большая. Поэтому я договаривался с потенциальным покупателем, что оплачу половину стоимости рыбы. Продавец разрезал катрану брюхо и отдавал печень мне, а остальное покупателю. Пользуясь такой халявой, одна бабка купила сразу трех. Меня уже знали, как покупателя со странностями, поэтому никто не удивился.
        Я отнес эту печень Елене и попросил вытопить из нее жир на водяной бане. Объяснил, что буду использовать его, как лекарство от разных язв, геморроя, для заживления ран. При попадании на рану или язву, акулий жир дезинфицирует ее и быстро заживляет. Акула - единственное животное на нашей планете, которое не болеет никакими инфекционными заболеваниями. Мне это средство подсказал однокурсник по мореходке, когда у меня после развода с женой появилась язва желудка. Я проверил. Действительно, помогает, и лучше любых таблеток и инъекций. Елену нисколько не удивила моя просьба. В эту эпоху народная медицина была ведущей. Хотя в городе видел надписи на стенах, которые извещали, что здесь принимает лекарь. Причем были и узкие специалисты: глазник, травматолог, по камням в почках, по вправке грыж, позвоночника. Не знаю, чем именно страдала Елена, но мой рассказ об акульем жире заинтересовал ее. Мы договорились, что она наполняет мою бутылочку, а оставшееся заберет себе. К вечеру я получил полную бутылочку, а через три дня Елена мне скажет, что акулий жир помог и ей.
        После обеда я бегал в доспехах и с оружием по поляне. Поскольку под кольчугой была стеганка, потертостей избежал, но пропотел раза в два сильнее. Заметил, что начинаю привыкать к нагрузке, уже не так раздражают ножны, которые бьет по ноге, и шлем не норовит слететь при каждом удобном случае. Гарик тоже больше не бегал за мной. Он сразу улегся в тени и занялся перевариванием очень обильного обеда.
        Вечер опять провел с Дулоном. Как бы между прочим попросил показать приемы фехтования.
        - Мы топорами бьемся, - сказал я в оправдание.
        - Как лангобарды, - поверил мне гет. - Сражался я с ними пару раз. Отчаянные ребята. Бывало, одним ударом раскалывали шлем и голову напополам.
        Ничего особенного он мне не показал, только как отбивать удар другого меча или копья. Так понял, в свалке сильно не пофехтуешь, там кто кого перерубит.
        - Да, длинным мечом хорошо с коня рубить, - подтвердил Дулон, - или когда нападают россыпью и немного. А когда строй вдавится в строй, там лучше кинжалом или коротким топором.
        Я обратил внимание, что местные солдаты крепят кинжал на правое бедро. Наверное, оттуда его удобнее вынимать в тесноте.
        На следующее утро пошел получать заказы. Лук, рычаг и вкладыши были сделаны на славу.
        - Что ты будешь с ним делать? - спросил кузнец.
        - Стрелять, - ответил я и показал, будто натягиваю тетиву и отпускаю стрелу.
        Кузнец не поверил:
        - Сил не хватит.
        - Рычаг поможет, - подсказал я.
        - А-а, гастрофет хочешь сделаешь? - предположил он.
        Я не знал, что такое гастрофет, но подтвердил. Потом спросил у Дулона. Оказалось, это тяжелый арбалет для защиты укреплений, при натягивании его тетивы надо наваливаться на рычаг животом (гастром).
        Столяр тоже справился с заказом. От него я перешел к лучнику, где получил колчан с тридцатью болтами, четыре тетивы, нужного размера и тщательно навощенные, и пучок оленьих сухожилий. Я раньше не видел оленьи, использовал бараньи, но решил, что лучник этого не знает, думает, что я большой специалист, и приготовил именно их. За дополнительную плату поручил ему вставить и закрепить лук в ложе с помощью седловины и уздечки из оленьих сухожилий. Седловину надо было положить плоской стороной, имеющую ту же ширину и кривизну, что и лук, на середину спинки лука. Если его натянуть, выступы седловины попадут по обе стороны ложа и не позволят соскользнуть обмотке, которая образует уздечку и закрепляет лук. Сухожилия надо было размочить, а потом наматывать. Как именно, я показал с сухими. Когда-то я сделал всё это сам, но уверен, что у профессионала получится лучше. Договорились, что к завтрашнему утру будет готово.
        Замки для арбалета тоже были готовы, всё точь-в-точь, как я просил. Мне нравилось, как работают здесь люди. Все друг друга знают, так что халтурить себе дороже.
        Я прогулялся в порт, полюбовался судами у причалов и на рейде. Поинтересовался, сколько получает матрос. На парусном судне - два солида в месяц, на галере - три. В капитанах нужды не было.
        Затем пошел на расположенные рядом судостроительные верфи. На одной строили боевую галеру, дромон, метров пятьдесят длиной. На двух соседних по торговому судну, нефу, один длинной метров тридцать, другой немного меньше. На следующей заканчивали на стапелях рыболовецкий баркас метров восемь длинной. Трудились над ним пять человек. Шестой, пожилой грек, руководил, время от времени помогая и руками. Если на дромоне и нефах обшивка корпуса крепилась встык, то на баркасе - внахлест. Наверное, чтобы усилить продольную и поперечную прочность, ведь он был беспалубный. Дождавшись, когда грек освободится, подошел к нему и спросил:
        - Во сколько баркас обойдется заказчику?
        - Почти все из его материала строится, поэтому около сотни солидов, - с готовностью ответил грек. Мне показалось, что он обрадовался поводу отвлечься от работы.
        - А если из вашего материала? - поинтересовался я.
        - Тогда бы сотни две, две с половиной… - ответил он.
        - А где берут материал? - продолжил я расспрос.
        - Кто где. Можно в лесу в горах нарубить. Да только там тавров много, велика возможность не вернуться, - сообщил грек и добавил с ухмылкой: - Хотя ты умеешь с ними ладить!
        - А сможете сделать по моему чертежу? - спросил я.
        - Если не очень большой, то сделаем и по твоему. Только потом не нарекай, если потонет! - опять ухмыльнулся он.
        - Не потонет, - уверенно сказал я. - Паруса тоже вы шьете?
        - Нет, вон там, - показал он рукой, - мастерская.
        Я попрощался с ним и пошел в парусную мастерскую. Это был большой ангар, в котором на полу были расстелены куски материи, которые сшивали длинными иглами с суровой ниткой несколько мужчин. Женщин не было. Видимо, работа тяжелая. Я нашел хозяина мастерской, узнал у него расценки на паруса из его материала и из своего. Разница получалась значительной. Осталось узнать, где изготовляют парусину - плотную ткань из конопли, потому что в Херсоне я видел только продавцов ее.

7

        Когда я к обеду вернулся на постоялый двор, меня окликнул молодой иудей.
        - Эй, длинный!.. Длинный!.. Длинный!
        Поскольку я еще не привык считать себя длинным, не сразу среагировал, оглянулся только после третьего зова.
        - Ты меня зовешь? - спросил я.
        - Да, тебя, поговорить надо, - сказал он.
        Все эти дни молодой иудей посматривал на меня ожидающе. Дулон рассказал мне, что завтра в городе погрузят товар и послезавтра утром обоз тронется в путь, а не хватает, как минимум, трех охранников. Наверное, сын Израиля готовился поломаться, но все-таки взять меня на работу. Называл он себя на римский манер Марком. Обычно иностранное имя берут созвучное со своим. Скорее всего, Марка звали Моисей или Мойша. Я дал ему кличку Моня. Такая была у моего приятеля, одесского еврея по имени Михаил. Одесский Моня был подтверждением того, что и в еврейских семьях не без урода: ростом метр девяносто, пьяница и не ссыкун. По моему глубокому убеждению, третье его достоинство было результатом второго, а не первого. С грехом пополам закончив в 1980-м году Одесский институт инженеров морского флота (ОИИМФ), он эмигрировал в Израиль. Оттуда как-то по пьянке позвонил нашему общему знакомому и пожаловался, что всю жизнь мечтал жить заграницей, и вот теперь живет в Израиле, а мечта осталась. Он умудрился перебраться в Штаты, пожил-таки заграницей и заимел прямо противоположную мечту. В 1987-м он вернулся в Одессу.
После чего мы стали называть его «Дважды Еврей Советского Союза». Теперь Моня владелец сети ресторанов с морскими названиями - учеба в ОИИМФе не прошла даром.
        - О чем ты хочешь поговорить? - спросил я херсонского Моню.
        - Меня просили тебе помочь, сказали, что тебе срочно нужна работа, - ответил он, изображая на лице готовность пожертвовать ради меня многим, если не всем.
        - А меня просили тебе помочь, сказали, что тебе позарез нужны охранники, - с таким же выражением лица сказал я. - Так что давай без дураков. Мои услуги стоят пять солидов в месяц.
        На пять я, конечно, не рассчитывал, предполагал выбить четыре, что соответствовало бы, судя по словам Келогоста, моей нынешней репутации.
        Жертвенность моментально сдуло с Мониного лица.
        - Это ставка конного! - горячо возразил он, брызгая слюной. - Пешим я плачу всего три!
        - Им ты можешь платить, сколько хочешь, а я стою пять, - сказал я и сделал вид, что сейчас уйду.
        - Подожди! - попросил он. - Пять - это много! Давай за три с половиной!
        - Четыре с половиной, - пошел и я на уступку.
        После нескольких минут его брызганья слюной и моих демонстраций намерения уйти, сошлись на четырех солидах в месяц, тридцати фунтах провоза своего груза и условии, которое у меня возникло в последний момент скорее из нежелания отдать ему последнее слово:
        - Все трофеи нападающих, кого я убью, мои, а если будет добыча, то мои два пая, как и у старшего охранника.
        Половину добычи забирал хозяин обоза, остальное делилось по паям между охранниками. Моне было до задницы, как мы поделим, тем более, что в добычу он не верил. Добраться бы туда и обратно целыми и не обобранными.
        - Договорились! - согласился он.
        Мы ударили по рукам, после чего Моня подсунул, как он думал, подляну:
        - Отправляемся послезавтра, так что плата тебе пойдет с послезавтрашнего дня.
        - Хорошо, - разочаровал я его спокойным ответом. Мне аж никак не тарахтело грузить завтра его товар, о чем предупредил меня Дулон.
        Вместо этого я сходил за арбалетом, ремнем для него и кожаной безрукавкой. Прямо в лавке надел безрукавку, продел в ее петли ремень и застегнул его. В левый нижний карман сунул платочек, который использовал, как носовой, в правый нижний пересыпал мелочь из пистона. Затем пристегнул новый ремень к арбалету, отрегулировал его длину, надел на плечо. Жаль, что в лавке не было большого зеркала, чтобы я увидел себя во весь рост и сам себе понравился. Остальные пока не доросли до моего понимания красоты, поэтому смотрели на меня с ухмылкой. Особенно их забавлял арбалет. Я услышал много версий, для чего он нужен, одна остроумнее другой.
        Вчера вечером я спросил у Келогоста, какие товары пользуются спросом у антов. Из перечисленного им выбрал красивые ткани. Весят и места занимают мало, а стоят дорого. Или заработаю по-крупному, или влечу. Я купил пять рулонов самых ярких тканей, зная по опыту общения с африканцами, что примитив любит блеск. Отдал почти все свои деньги, осталось три солида и мелочь. Таких покупателей в этой лавке давно не видели, поэтому бесплатно запаковали мое приобретение в грубую ткань, зашив ее, и даже любезно согласились бесплатно доставить покупку на постоялый двор.
        А я тем временем прошелся по продуктовым рядам. Моня по договору обязан был кормить меня, но интуиция подсказывала, что это будет один из пунктов, на котором он обязательно сэкономит. Я купил сушеного мяса типа бастурмы, только не острого, низку вяленой рыбы, головку сыра, несколько лепешек и туесок меда. Мне здесь катастрофически не хватает сахара. По пути на постоялый двор не удержался и съел пол-лепешки, макая ее в мед.
        Ткани уже ждали меня. Келогост отдал их со словами:
        - На этом много не заработаешь.
        Я не сразу догнал, что он думает, что я повезу на продажу дешевую ткань. Не стал ему говорить, что внутри дорогая. Пусть и остальные так думают. Зависть - движущая сила неприятностей, причем для обеих сторон.
        До обеда занимался арбалетом. Установил замок. Концы винтов заклепал, чтобы замок не выпал случайно, а тем более, не случайно. С помощью вспомогательной тетивы надел рабочую. Смотрелось всё неплохо. Осталось проверить в действии. Что я и сделал после обеда.
        Сперва намотал километров пять по поляне, махая мечом или копьем и закрываясь щитом. У меня уже начинало получаться, как у взрослых. И кольчуга со шлемом не мешали так сильно, как в первый день. Отдышавшись, занялся пристрелкой арбалета. Первый тест был на точность. Метров на двадцать пять арбалет бил прямо в цель, потом надо было брать выше, так сказать, над яблочком. Опытным путем я определил, насколько надо повышать прицел при увеличении дистанции. У моего магазинного арбалета поправку надо было вводить уже после восемнадцати метров. Вот что значит разница между массовым и штучным производством! Второй тест - на пробивную силу. С расстояния примерно пятьдесят метров дюймовую доску прошибло насквозь, еле нашел болт. На дистанции сто метров прикрепил доску к стволу дерева. Болт пробил доску и влез в дерево сантиметров на пять-семь. Вылезать не хотел, пришлось вырезать ножом дерево вокруг него. Лунка получилась внушительная, как бы дерево не засохло. Вот теперь я чувствовал себя большим и сильным.

8

        Колеса кибитки скрипят громко и надсадно, будто вот-вот отвалятся. Я видел, как их смазывали перед выходом. Не помогло. Наша кибитка последняя в обозе, седьмая. Приятная цифра, по крайней мере, с ней нет отрицательных ассоциаций, как с предыдущей. Я сижу на сиденье, но управляет упряжкой из двух волов мой напарник, скиф по имени Скилур. Моня нанял Скилура и его друга вечером последнего дня, потому что лучше никого не смог найти. Положил им по две с половиной силиквы каждому - отбил перерасход на меня. Скилуру лет шестнадцать. Вооружен двояковогнутым луком и коротким мечом-акинаком. Из брони только кожаная шапка, напоминающая ушанку, и надеваемая через голову, короткая безрукавка из толстой кожи. Темно-русые волосы длинные, схвачены ленточкой в конский хвост. Европейский тип лица, глаза голубые, не раскосые и даже не жадные. На щеках и подбородке светлая юношеская поросль. Худой, но кость не тонкая. На хорошей кормежке должен быстро набрать массу. Характер веселый, легкомысленный. Сильно развитое чувство стада: ни минуты не может быть один. Когда я, устав от его болтовни, иду позади кибитки,
начинает общаться с волами. У Скилура мечта купить коня и завербоваться в легкую кавалерию. Когда я сообщил ему, что отказался от такой чести, Скилур посмотрел на меня, как на чудака. Разве нормальный человек откажется от жизни на всем готовом?! Я мало встречал скифов в Херсоне. Скилур говорит, что их вообще мало осталось. Он еще осознает себя скифом, но уже свободно говорит на местной смеси греко-латинского и не знает, что его предки когда-то владели не только теми землями, по которым мы едем, но и многими другими, входящими сейчас в состав Византии и Персии; что одно их имя приводило в трепет народы многих стран; что победили Дария и дали отпор армии Александра Македонского. Когда я рассказывал это, он слушал с открытым ртом. Единственное, что Скилур еще помнил, - это что где-то там, куда мы едем, находятся курганы-могилы его далеких предков.
        Нам не положено обоим ехать, один должен идти. Но Моня едет впереди, на второй кибитке. Если появится, то тот из нас, который сидит с дальней стороны и не видимый ему, сразу спрыгнет. В день отъезда иудей появился перед нами при полном параде: шлем со сходящимися над ртом концами наушников и широким и длинным наносником, благодаря чему открытыми оставались только глаза; ламеллярный доспех поверх кольчуги с длинными рукавами, на которых были еще и наручи; поножи на высоких сапогах; на боку длинный меч; в руке круглый щит с железной окантовкой, умбоном и шестью отходящими от него к краям широкими полосами-лучами. И всё это блестящее. Зато ехал верхом на муле. Первые полдня он мотался от головы до хвоста, проверяя, чтобы не ехали оба, потом выдохся и пересел с мула на сиденье кибитки. Мул был привязан к ней сзади.
        Дулон ездил один раз к антам. Он рассказал мне маршрут. В первый день и половину второго можно не напрягаться, потому что этот участок контролируется конными разъездами ромеев. Потом будет сложный лесной участок до готской деревни, расположенной на границе леса и степи. В степи проезд крышуют аланы. Если им заплатить, проблем не должно быть. А вот после соляных промыслов, то есть, как понимаю, после Сиваша, надо быть все время настороже. Там кочует несколько малых племен разных народов, возможны самые неожиданные варианты. Сейчас идет вторая половина второго дня, так что расслабленность у охранников исчезла. На обеденном привале я надел на арбалет тетиву, однако натягивать ее не стал.
        Волы идут медленно, но долго не устают. Движение начинаем рано утром. В обед останавливаемся на пару часов. Кормежка, как я и предполагал, скупая и паршивая, большая ее часть доставалась Гарри. Затем идем до места следующей стоянки, куда прибываем обычно до захода солнца. Места стоянок старые, наверное, ими пользуются уже несколько веков, и даже, как мне кажется, волы знают их местоположение, перед каждой начинают идти веселее. Я спросил у Дулона, почему не используют лошадей? Он рассказал, что у лошади горло устроено не так, как у вола, поэтому ярмо передавливает трахею, если груза больше, чем примерно полтонны. Вол тянет раза в два больше, хоть и медленнее. В эту эпоху еще не додумались до хомута. А я знаю, как его сделать. Мой сосед в деревне Саша Шинкоренко по прозвищу Буря - крепкий хозяин, имеет не только «Ниву» и трактор, но и лошадь. Я смотрел, как он запрягает своего Сокола. Буря показал мне, как надевается хомут, как стягивается супонью, как крепятся гужи. Главное, чтобы хомут прилегал плотно, но внизу, между хомутиной и горлом, должен быть зазор, чтобы просовывалась плашмя ладонь, а
сверху - два пальца руки. Приберегу это ноу-хау для себя. Мало ли, как дальше жизнь повернется.
        Навстречу нам ехал обоз, длинный, кибиток на двадцать. Моня слез, чтобы переговорить с хозяином встречного обоза, тоже иудеем. Поскольку Моня оказался с моей стороны, спрыгивать пришлось Скилуру. Он передал мне вожжи и побежал к третьей кибитке, на которой «рулил» его друган скиф Палак. Остальные охранники были самых разных национальностей, но гот только один, Гунимунд, старший охранник, с окладом как и у меня. Ему лет сорок, крепкий, кривоногий. На левой щеке страшный шрам. Нижняя челюсть в этом месте срослась неправильно, поэтому иногда он застревает на каком-нибудь слове, рукой двигает челюсть вбок и продолжает говорить. Гунимунда задело, что я буду получать такой же пай и зарплату, как и он, но пока ничем не проявил неприязни ко мне. Моня закончил разговор, взял с кибитки свое оружие и щит и пересел на мула. Видимо, услышал что-то серьезное.
        Через некоторое время вернулся Скилур.
        - На их обоз напали тавры милях в двух отсюда, отбили последнюю кибитку, которая пристала к ним утром, - рассказал скиф.
        Теперь понятно, почему меня посадили на последнюю кибитку. И товара на ней поменьше, чем на остальных, и, скорее всего, более дешевый. Моня даже не стал проверять, не много ли груза я везу с собой? А может, сыграло роль мое вмешательство в их спор с Келогостом. Ругались они отчаянно, слюна летела метров на пять. Не совпадали суммы счета за постой. Разница была в три силиквы. Цены и количество дней, занятых помещений, обедов и прочего у них совпадало, а общая сумма - нет. Потому что оба плохо умели считать. Вот уж чего не ожидал от Мони! Я подсчитал в уме, и сказал, что они оба не правы, но Моня «неправее». Они мне не поверили. Тогда я взял прутик и начал с их слов производить подсчеты в столбик, а потом сложил результаты. Получилось на одну силикву меньше, чем требовал Келогост, и на две больше, чем хотел заплатить Моня. Как ни странно, мой результат понравился им обоим.
        - Откуда ты знаешь финикийские цифры? - спросил иудей после того, как рассчитался за постой.
        Хотя у нас эти цифры назывались арабскими, я знал, что это не так, бывал в арабских странах, там немного другие, будто карикатуры на те, которыми пользуемся мы. А вот, что они финикийские, не знал.
        - Монах научил, - привычно соврал я.
        - Мне надо еще кое-что подсчитать… - захотел он проехаться на мне на халяву.
        - За отдельную плату, - отрезал я.
        Сразу выяснилось, что можно и без подсчетов обойтись.
        Я передал вожжи скифу, слез с кибитки, натянул тетиву и вставил болт. Щит и копье решил не брать, итак на мне много всего: слева - меч, справа висит на веревке и бряцает подвижной частью рычаг для арбалета, справа и сзади - колчан с болтами. Я привык ходить пешком. На земле каждый день отшагивал по несколько часов, а в море еще больше. На ходовом мостике не люблю стоять или сидеть, хожу с крыла на крыло. На то он и ходовой! Шел по левой стороне дороги, потому что с этой стороны местность была ровная, хоть и поросшая кустами, но невысокими, а справа был склон холма с деревьями, за которыми легко спрятаться. Болтовня Скилура мешала мне думать, поэтому немного отстал, но так, чтобы видеть его и чтобы кибитка прикрывала меня от склона холма. Думал о том, что сейчас делают мои друзья. Наверное, яхту уже нашли, но им никто не сообщит, потому что не являются моими близкими родственниками. Они будут звонить на мой мобильный телефон, который, скорей всего, уже стал добычей нашедшего яхту. Письма по интернету тоже останутся без ответа. Кстати, здесь я прекрасно себя чувствую без «всемирной паутины», а там
дни без нее казались наказанием. Даже на судне у меня был интернет, причем скорость получше, чем в деревне через мобилу.
        Воспоминания о прошлой жизни настолько увлекли меня, что не сразу среагировал на вскрик Скилура. В правой стороне груди скифа торчала стрела. Он начал заваливаться на спину, схватившись за стрелу правой рукой, а левой продолжал натягивать вожжи, отчего волы сразу остановились. Кто в него выстрелил, я не видел и не стал искать, сразу спрятался за кибитку. Приготовив арбалет, выглянул из-за ее задней части.
        С холма к кибитке бежал человек с коротким копьем в поднятой вверх и согнутой в локте правой руке и щитом в левой. Судя по бороде, тавр. Он, как мне показалось, рывками смещался в мою сторону. Я не воспринимал его, как врага, выстрелил скорее, как по движущейся мишени в тире. Он увидел и закрылся щитом. Но с расстояния метров тридцать болт пришпилил щит к его телу. Тавр словно споткнулся, а потом сделал шаг вперед, еще один. Ноги вдруг подогнулась, и он упал. Я рычагом натянул тетиву, вставил болт. Действовал спокойно, как-то даже отстраненно, будто не со мной происходит. Осторожно выглянув из-за кибитки, осмотрел склон холма, выискивая лучника. Он стоял возле дерева, за которое спрятался, уклоняясь от стрелы, выпущенной кем-то из обозных. Потом вышел из-за дерева и выстрелил сам. Тавр был боком к нашему лучнику и полубоком ко мне. Я выстрелил ему в район сердца. Расстояние рассчитал неправильно, поэтому попал ниже, под ребра. Впрочем, и этого хватило. Тавр от удара болта качнулся за дерево, там выронил стрелу и лук и завалился на бок. Я опять зарядил арбалет и, когда поднимал его, услышал сзади
рычанье пса и вскрик человека.
        Кричал толстый тавр в кожаном шлеме и доспехе наподобие того, что был у Скилура, с коротким копьем и овальным, не таким, какие обычно у его соплеменников, щитом. Он стоял левым боком ко мне, метрах в трех, пытался угадать копьем в Гарри, который, судя по порванным кожаным штанам, произвел на тавра неизгладимое впечатление. Я выстрелил от пояса, не целясь. Болт легко, словно бумажный, прошил щит. Тавр повернулся ко мне, начал замахиваться копьем, наконечник которого был плохо наточен, в частых темных крапинах. Гарик снова вцепился в его ногу, рванул ее с рычанием. Словно из-за боли в ноге, тавр начал приседать, уронив сперва копье, потом шит. Пес продолжал рвать лежачего, только окровавленные клочья кожи разлетались. Мне почему-то стало жалко убитого, как будто пес делал ему больно.
        - Гарик! - позвал я.
        Пес еще пару раз трепанул ногу, потом отпустил ее, но продолжил тихо и глухо рычать.
        Я отвернулся, чтобы не видеть труп, снова зарядил арбалет. Впереди слышался звон оружия и крики. Я осторожно, оглядываясь, хотя и знал, что рядом пес, никто незаметно не подкрадется, пошел к шестой кибитке.
        Сражение шло возле нее. Остальной обоз продолжал двигаться, выходя из зоны боевого контакта. На последних двух кибитках Моня поставил крест. Только четверо охранников под командованием Гунимунда нападали на трех тавров, которые не подпускали их к кибитке. Четвертый тавр, взяв волов за упряжь, разворачивал их в мою сторону. Охранники не хотели погибать за чужую собственность, скорее изображали нападение. Тавры тоже не собирались показывать себя героями, только не позволяли отбить добычу. Один из них был кольчуге, как понимаю, вожак, остальные в таких же кожаных доспехах, какой был на разбойнике, напавшем на меня на берегу моря. Я выстрелил в вожака. Попал в спину чуть ниже шеи. Вожак выронил копье и завалился ниц. Два его сотоварища замерли, уставившись на упавшее тело.
        Я вновь зарядил арбалет. Когда поднял голову, сражение уже закончилось. Я увидел лишь спину, мелькнувшую между деревьями, и возле кибитки тавр с окровавленным обрубком правой руки пытался левой с щитом закрыться от меча гота. Гунимунд сделал ложный выпад, будто собирался ударить по правой руке, а когда тавр рефлекторно опустил щит, чтобы прикрыть ее, отсек голову. Она упала в метре от тела и неуклюже, как бы прихрамывая, кувыркнулась несколько раз, облепляясь пылью. Тело упало на левый бок. Возле него сразу образовалась большая лужа густой, тяжелой, почти черной крови.
        Я подошел к шестой кибитке. Возле нее лежали два трупа охранников, один со стрелой в шее, другой поколотый копьями, и четыре таврских, включая убитого мною вожака. Гунимунд посмотрел на меня со смесью удивления и уважения, поражаясь, наверное, что я не только остался жив, но и отстоял свою кибитку и даже помог ему. Раньше не чувствовал он во мне воина, хотя я числился победителем Тавра. Гот понимал, что я какой-то не такой, с непонятной ему слабиной, ненастоящий солдат. Теперь, видимо, я был зачислен в категорию воинов, хоть и не профессионалов.
        Возле нас вдруг возник Моня на муле. Во время сражение его не было видно.
        - А-а, получили, сволочи! Будете знать, как нападать на меня! - радостно заорал иудей, как будто это он всех положил. Увидев кольчугу на трупе, воскликнул: - И добыча есть! Это будет моя доля!
        - Нет, моя, - спокойно возразил я.
        - С какой стати?! - возмутился Моня.
        - По договору, - объяснил ему. - Его убил я, значит, всё мое.
        - Не было никакого договора! - закричал он. - Снимайте кольчугу! - приказал Моня охранникам.
        Те знали, что договор был. Многим это раньше не нравилось, особенно Гунимунду, но нарушать договор не собирались, чтобы потом самим не оказаться в такой ситуации.
        - Я вам приказываю! - заорал на них хозяин обоза.
        - Это мое, - спокойно повторил я и навел на иудея арбалет.
        Он сразу спрятался за щит, из-за которого и полились дальнейшие оскорбления и угрозы выгнать меня немедленно. На всякий случай Моня еще и отъехал за кибитку, а потом и вовсе ускакал.
        Гунимунд улыбнулся мне, как сообщнику. Моя смелость в общении с хозяином обоза впечатлила его больше, чем мои боевые успехи. Наверное, по его классификации убить четырех тавров - это ерунда, а вот наехать на начальника - это круто. Потом гот начал раздевать труп безголового тавра, абсолютно не боясь запачкаться кровью.
        А я посмотрел на труп вожака и подумал, что лучше было бы отдать кольчугу Моне. Тогда бы не пришлось снимать самому. Теперь надо сделать усилие и раздеть мертвого. Или объявлю себя чмошником. После чего можно ставить крест на военной карьере и не только. Если сейчас не преодолею себя, так и буду всю оставшуюся жизнь бояться покойников. Я вспомнил рассказ матроса, стоявшего когда-то со мной на вахте. Он воевал в Афганистане. В самом начале службы их кинули собирать трупы наших солдат, попавших в засаду в ущелье. Три дня трупы лежали на жаре. Они раздулись, оставались узкими только в талии, перетянутой ремнем. Матрос рассказывал, до чего смешные казались им эти трупы. Солдаты защищались смехом от ужаса. В течение всей оставшейся службы им уже ничего не было страшно.
        Но я пока не находил ничего смешного в лежащем передо мной покойнике. Я заставил себя наклониться и выдернуть болт. Он вышел легко. До половины его покрывала кровь. Я вдруг вспомнил, что надо попробовать на вкус кровь первого убитого врага, чтобы понять воин ты или нет. Попробовать? Шагнуть за грань культурных табу, чтобы спасти свою психику? Убедившись, что на меня никто не смотрит, коснулся болта кончиком языка. Вкус солоноватый, как и у моей, нейтральный. То есть, я посередине между воином и не воином. Уже смелее снял шлем с головы вожака, потом перевернул его на спину и, стараясь не смотреть в чернобородое лицо, расстегнул ремень с мечом и ножом, стянул кольчугу. По белому, незагорелому телу у шеи ползли две черные вши. На шее на засаленном гайтане висел серебряный кулон. Я ножом разрезал гайтан и поднес кулон к глазам. Это была женщина, которая то ли опиралась на палку или меч, то ли держала его в руке. Я почувствовал чей-то взгляд и увидел, что рядом стоит гот и тоже рассматривает кулон.
        - Дева Мария? - спросил его.
        - Просто Дева, богиня тавров, - ответил Гунимунд и кивнул на труп: - Поторопись, ехать пора.
        - Остальное забирайте, - отказался я от завшивленной одежды и вонючих полусапожек.
        - Как скажешь, господин, - сказал гот, сочтя, видимо, мою щедрость отличительной чертой вождя. Если я вождь, то ему сразу становились понятны и остальные мои причуды.
        Я пошел к своей кибитке. С нее снимали Скилура. Он был еще жив, но из груди торчал обломок стрелы. Я собрал оружие и доспехи еще двоих, убитых мною, сложил в кучу у задней части кибитки, чтобы потом рассортировать и сложить в нее, и пошел к мертвому лучнику. Не столько за трофеями, сколько за болтом.
        Лучник лежал на боку, как-то по-детски поджав ноги. Молодой еще, не старше Скилура. Я рывком выдернул болт, который влез в тело почти весь. Из раны фонтанчиком выплеснулась кровь, тело задрожало судорожно, как при оргазме, а на лице появилось выражение сладкой боли.
        И тут меня пробило. Я стремительно метнулся между деревьями, туда, где меня не будет видно с дороги. Там бросил за землю арбалет, плюхнулся на задницу и расслабился. Меня начало колотить с такой силой, что зубы застучали. Но перед глазами стояли не трупы, а плохо наточенное острие копья. И тут же рядом со мной появился пес. Я почувствовал его горячий язык, который лизнул мою дрожащую руку. Я положил ее на холку Гарику, погрузил дрожащие пальцы в густую шерсть, сжал их. Пес тихонько заскулил от боли. Я ослабил хватку и почувствовал, что мандраж уходит. Я закрыл глаза, прижался спиной и шершавому стволу дерева, возле которого сидел. Когда будут отъезжать, позовут, тогда и спущусь к дороге.
        Гарик вдруг насторожился, напрягся. Я тоже услышал голоса в лесу, дальше по склону холма. Взяв арбалет, осторожно пошел в ту сторону. Если это еще один отряд тавров, лучше будет пересидеть в лесу. Спасать во второй раз барахло Мони у меня не было желание.
        Голоса доносились из ложбины. Говорили двое тавров, которых я видел возле шестой кибитки. Они о чем-то спорили возле груженой арбы, запряженной двумя волами, на каких ездят готы-крестьяне. Победил тавр, который выглядел постарше. Он подошел к волам и начал их разворачивать вглубь леса. Младший показал ему в спину международный и межвременной жест. Это меня рассмешило. И уже с легкой душой я выстрелил в него. Младший тавр упал молча. Я зарядил арбалет испачканным кровью, липким болтом и поразил старшего. Этот, вскрикнув, упал на живот и принялся кататься с бока на бок, будто тушил горящую на нем одежду. Я подошел к младшему, забрал его оружие и доспехи. Старший к тому времени угомонился. Я обшмонал и этого, сложил трофеи на арбу. В ней под покрывалом из бычьей шкуры лежал узел с окровавленной одеждой, ряд рулонов грубой ткани, которая идет на паруса, а под ней - мешки с мукой.
        Выехал я на дорогу метрах в двухстах позади того места, где шел бой. Обоза не было, ушел без меня. Остались только трупы на обочине, своих и чужих. И еще мои трофеи, поверх которых лежали мои сумка, вещь-мешок, тюк с тканями, щит и копье. Как понимаю, меня рассчитали. Вот так-так! И что мне теперь делать? Правильно ли меня поймут в Херсоне, если вернусь на трофейной арбе? И доеду ли один? Вряд ли. До ночи не успею даже до предыдущей стоянки добраться, а ночью здесь, наверное, намного веселее, чем днем. Зато успею до следующей. Там деревня и пост византийский. Охранники с обоза подтвердят, что я не грабитель. Попробую продать там трофеи и со следующим обозом вернусь в Херсон.
        Только я тронулся в путь, как заметил скифов. Скилур полулежал на склоне холма. В груди торчала стрела, у которой отрезали верхнюю часть с оперением. Еще живой. Парень что-то бормотал с закрытыми глазами. Наверное, молился скифским богам: он был язычником. Худое лицо его еще больше вытянулось и пожухло, постарело. Время от времени Скилур кашлял и сплевывал кровь. В руке у него был нож. Значит, сам должен сделать выбор: быстро или медленно умереть. Рядом сидел Палак. Тоже с закрытыми глазами, но молился про себя, только губами шевелил. Они ровесники и то ли двоюродные, то ли троюродные братья. Палак не такой шебутной, позадумчивей, однако поболтать тоже любит.
        Мне стало жалко Скилура. Я конечно, не хирург, но в больницах полежал, в том числе и на операционном столе. Рана в грудь - это не в живот, шанс есть, если вынуть стрелу. Наверное, она зазубренная, назад не идет, а вперед проталкивать побоялись или не захотели возиться.
        - Жить хочешь? - спросил я.
        Он вздрогнул, потому что, медитируя, не слышал моих шагов. Открыв глаза и поняв, что перед ним не скифский бог, а странный чужеземец, ответил после паузы:
        - Да.
        - Будет больно, и ничего не обещаю, - предупредил я.
        - Знаю, - тихо ответил Скилур.
        - Почему стрелу вперед не протолкнули и не вынули? - спросил Палака.
        - Не идет, в кость уперлась, - ответил он.
        - Бери его за ноги, переложим на арбу, - приказал я Палаку.
        Мы положили Скилура на арбу. Я дал ему флягу с вином, как единственное обезболивающее, и приказал:
        - Выпей всё, и побыстрее.
        Палаку дал веревки:
        - Крепко привяжи его к арбе за руки и ноги.
        Скиф жадно припал к фляге, сделал несколько больших глотков, поперхнулся и закашлял. С обоих углов рта потекли по подбородку красные струйки, то ли вина, то ли крови.
        Я взял сумку и отошел, чтобы не рвать душу. Нашел толстую ветку, срезал ее, обстрогал с нее веточки и укоротил. Из сумки достал бутылочку с акульим жиром, иголку с нитками и чистую рубаху, которая раньше принадлежала убитому разбойниками мужику. У меня не лежало сердце ходить в ней, порвал на бинты.
        Скилур добил флягу и вроде бы перестал кашлять. Палак начал привязывать его правую руку, а я занялся доспехом. Стрела мешала снять его, поэтому ножом разрезал его и выбросил. Что в таком ходить, что без него - разница не большая. В рубахе только расширил отверстие вокруг стрелы и сделал разрез на спине. Кровь из раны почти не текла. Срезанную ветку заставил прикусить, чтобы не сломал зубы от боли. Оперировать пришлось стоя рядом с ним на коленях. Надо было вскрывать грудину, но я боялся, что не справлюсь с такой сложной операцией. Я попробовал пошевелить стрелу. Она сидела прочно. Наверное, торчит в лопатке или в ребре. Мы с Палаком подсунули край щита под спину Скилура, чтобы верхняя часть тела, до раны, лежала на прочном. Я сказал Палаку, чтобы надавил всем телом на грудь друга, не давал ему пошевелиться. У моего ножа лезвие было широкое. Я положил его плашмя на окончание стрелы и со всей силы ударил по нему кулаком. Стрела чуть подалась вперед. Скилур взвыл и выгнулся всем телом, несмотря на веревки и Палака, который сразу отпустил друга.
        - Держи его! - рявкнул я.
        Опять положил нож на окончание стрелы и ударил еще сильнее. Стрела пошла неожиданно легко, я вогнал ее всю в тело Скилура. Кровь прямо брызнула из раны. Мы отвязали его правую руку и наклонили набок. Из спины торчал окровавленный, ланцевидный наконечник с заусенцами и еще сантиметров пять покрасневшего древка. Я решил, что лучше не обрезать наконечник, а протянуть всю стрелу вперед. Всё равно она уже вся в теле. Я обмотал наконечник лоскутом от рубахи, чтобы не скользил в руке и чтобы не пораниться самому о крючки, и одним рывком выдернул стрелу из тела. Скилур взвыл и дернулся еще раз, но теперь потише. Кровь из ран хлестала ручьями. Я приложил к ним лоскуты рубахи, смоченные акульим жиром, и туго забинтовал раны. Повязка с обеих сторон тела сразу пропиталась кровью. Быстро пропиталась кровью и его рубаха, которую я закатал. Такой худой, а столько в нем крови! Обмотал его еще одной своей рубахой, не разрывая ее, и закрепил его правую руку на теле, чтобы не шевелилась. Вынул ветку из его рта. Она была пожевана в мочало. Лицо Скилура было мокрое от пота, а глаза из-за расширенных зрачков стали
черными.
        Скилур прокашлялся, выплюнув сгусток крови.
        - Отвязывай, - приказал я Палаку, - и уложи поудобнее, но так, чтобы правой рукой не шевелил.
        А сам отошел в арбы, чтобы прийти в себя. Чёрт! У меня сегодня прямо День садиста!
        Палак укрыл друга кожаным покрывалом. Того колотило со страшной силой. Наверное, замерз из-за большой потери крови. Или страх и боль выходят, как у меня недавно. Больше я ничем не мог ему помочь. Может, в деревне найдется лекарь.

9

        Начинало темнеть, когда мы добрался до готской деревне, которая стояла на высоком берегу реки и больше напоминала укрепленный лагерь. С трех сторон она была защищена высоким валом с частоколом из бревен поверху и каменными башнями на углах, а со стороны обрывистого берега - невысокой деревянной стеной. Еще одна башня была над воротами, въезд в которые был как бы ущельем в валу.
        Обоз остановился на ночь на каменистом плато между деревней и лесом. Охранники жгли костры, кашеварили. Я снят с довольствия, так что придется есть свое. Впрочем, запасы у меня пополнились. Сиденье арбы было вроде крышки сундука, в котором я обнаружил медный котел литров на пять, восемь пресных лепешек, здоровый шмат сала, две головки сыра, три десятка вареных яиц, мешочек пшена и кувшин с простоквашей, горлышко которого было завязано чистым платочком с вышивкой красными крестиками, напомнившим мне украинский рушник. Мне этого хватит надолго.
        Обозники явно не ждали меня, но еще больше удивились арбе и скифам. По их словам, в деревне не было врачей. Лечиться ездили в Херсон. В деревне Моня набрал новых охранников, готов, хороших воинов, взамен погибших, раненого Скилура и уволенного, кроме меня, еще и Палака. Подозреваю, что весь сброд он и нанимал именно до этой деревни. Причем не заплатил никому ни нуммия. Видимо, поэтому опытные охранники и не хотел наниматься к иудею. Палак помог мне распрячь волов, отогнал их на пастбище.
        Подошел Гунимунд.
        - Я говорил ему, что тебя нельзя увольнять и оставлять там одного, - сказал гот виноватым тоном.
        - Так даже лучше получилось, - успокоил его. - Не знаешь, кому здесь можно продать эту арбу с мукой и парусиной?
        - Где ты ее взял? - спросил Гунимунд.
        Я рассказал.
        - Арба из этой деревне, - сообщил гот.
        Вот те на! А я уже думал, что разбогател! Зато теперь буду знать, где покупать парусину.
        - Я готов вернуть ее за вознаграждение, - предложил я. - Так ведь у вас поступают?
        - Ее не возьмут назад, - заверил гот.
        - Почему? - удивился я.
        - На ней кровь, - ответил Гунимунд. - Принесет несчастье.
        - Значит, и мне тоже? - спросил я.
        - Тебе - нет, - ответил он.
        - И что мне теперь с ней делать?! - задал я вопрос скорее себе.
        - Подожди обоз в сторону города, а лучше продай на соляных промыслах, там еды постоянно не хватает, больше заплатят, - посоветовал Гунимунд. - Здесь могут купить только оружие и доспехи, я скажу деревенским, - и пошел навстречу пятерым всадникам, которые скакали к нам от деревни.
        Они были частью передового дозора херсонского гарнизона. Вооружены и защищены так же, как городские. Наверняка несут службу здесь вахтовым методом. Всадники о чем-то переговорили с Гунимундом на готском, кивая в мою сторону, и быстро поскакали в обратном направлении. На подъезде к воротам остановились и поговорили с идущими им навстречу стариком с клюкой и женщиной средних лет. Я догадался, что эта парочка идет по мою душу.
        Старику было за шестьдесят. Высокий по местным меркам, то есть почти с меня ростом, но не горбился. Седые редкие волосы, седые кустистые брови, седые длинные усы. Взгляд тусклый, как у человека, уставшего жить. Женщина, видимо, приходилась ему дочкой или невесткой. Миловидное лицо и располневшее тело часто рожавшей женщины. На лице была тревога, которая сменилась болью, когда подошла ближе и узнала арбу. Теперь и у нее взгляд стал тусклым. Зато у старика в глазах появилась жизнь. Наверное, понял, что поднимать внуков придется ему.
        - Скольких ты убил? - спросил старик.
        - Шестерых, - ответил я и показал шесть пальцев.
        - Ты хороший воин, - похвалил он.
        - Погиб весь их отряд, - добавил я, чтобы хоть немного утешить его.
        - Значит, он отомщен, - сказал старик и посмотрел на женщину, давая ей слово.
        Я опередил ее:
        - Здесь есть вещи, наверное… ваши. Можете забрать.
        Я отдал ей связанную в узел, окровавленную одежду.
        Женщина узнала вещи и, зарыдав, уткнулась в узел лицом. Старик обнял женщину левой рукой, прижал к себе. Он молча смотрел куда-то поверх арбы. И никаких эмоций. Воин плачет кровью врагов.
        - Если хотите еще что-нибудь взять, берите, - предложил я.
        Старик отрицательно помотал головой. Он молча повел женщину в деревню. Я провожал их взглядом и думал, что счастье одного - это несчастье другого.
        Вернулся Палак с валежником, развел костер, разжившись огнем у охранников. Я сварил в котелке кашу с салом. Выделил по порции Палаку и Гарику. Потом скиф помыл без моей просьбы котелок и до утра сидел на пятках на арбе и поил друга водой, когда тот просил. Скилур в горячке что-то бормотал на скифском, иногда стонал. Я лег подальше от арбы, чтобы не слышать, как он мучается.
        Утром пришли деревенские покупатели, а вместе с ними и вчерашняя женщина. Она поздоровалась, положила на арбу узел с провизией, погладила обоих волов, которых запрягали мы с Палаком и, больше ничего не сказав, ушла. Я сбыл деревенским все трофеи, кроме кольчуги и трех металлических шлемов, на которые не нашлось покупателей, слишком дорогие. Большую часть обменял на продукты, с деньгами у местных, как и у крестьян всех времен и народов, была напряженка. Обоз в город предполагался недели через две, поэтому я решил прокатиться до соляных промыслов. Если получится, обменяю муку и продукты на соль и повезу ее на продажу в Херсон, где она в цене. Утром Скилур почувствовал себя лучше, поел немного. Я предполагал оставить его в деревне, но скиф взмолился не бросать его на погибель. Вроде бы с готами у скифов отношения не обостренные. Наверное, решил, что я великий лекарь. Он принялся заверять, что в благодарность за спасение всю оставшуюся жизнь будет служить мне, причем бесплатно. Я посоветовал ему сперва выздороветь окончательно, а потом уже распоряжаться своей жизнью. Советом пренебрегли однозначно и
бесповоротно. Дальше Скилур заговорил, какие блага меня ожидают, когда он выздоровеет. Какие блага ожидают его самого - скиф не уточнил. Что ж, китайцы утверждают: если ты спас человеку жизнь, обязан заботиться о нем и дальше. Ни одно доброе дело не должно оставаться безнаказанным. Палака тоже пришлось взять с собой. Во-первых, он не хотел оставлять друга одного и, наверное, сам боялся остаться один; во-вторых, я как представил, что придется целый день слушать болтовню Скилура, решил, что затраты на кормежку второго скифа, который разделит со мной это бремя, стоят моих нервов. Палак напрочь отказался брать деньги за работу, пока не выздоровеет его родич.
        Я опять ехал последним. По требованию Мони - метрах в пятидесяти позади его последней кибитки. Я пытался выдержать эту дистанции, но мои (теперь уже мои!) волы, приученные ходить в обозах, сами догоняли впередиидущую кибитку. Запал у Мони быстро кончился, он пересел с мула на вторую кибитку и больше не доставал меня. Я передал вожжи Палаку, пошел пешком.
        Мы переправились через реку вброд немного ниже деревни. На том берегу заканчивалось предгорье и начиналась степь, которая тянулась до горизонта. Я вырос в степи, и люблю ее кажущуюся бесконечность, ровность и пустоту - те же качества, которыми обладает и море, которое люблю еще больше. Правда, сейчас, в шестом веке, здесь была лесостепь. Островки деревьев, и довольно большие, попадались часто. Я еще подумал, почему перед выходом в степь обозники не запаслись дровами? Сам тоже не стал: они лучше знают. И правильно сделал, потому что стоянки всегда были возле леска, где валежника хватало на всех.
        Когда расположились на ночевку, к нам подъехал отряд кочевников, аланы, человек двенадцать. Их много служит в отряде Оптилы. Эти были экипированы получше, все в кольчугах, а у некоторых еще и ламеллярный доспех, с длинными копьями и мечами, у каждого еще и по луку. На аланов двадцать первого века совсем не похожи. В них было меньше кавказского, что ли. Их предводитель, довольно молодой, не старше двадцати пяти лет, поговорил с Моней, взял у него деньги. Не знаю, что ему наговорил иудей, но на меня алан смотрел с подозрительностью. Я дал ему, как меня предупредил Гунимунд, серебряный милиарасий - плату за проезд одного транспортного средства по территории данного племени. Алан повертел монету, убедился, что не фальшивая и даже не обрезанная, кивнул головой, что, видимо, значило, что плата принята, теперь я под его охраной. На скифов вождь посмотрел не то, чтобы с презрением, но как на что-то ничтожное, недостойное внимания грозного воина.
        - Какие отношения у скифов с аланами? - спросил я Скилура, который быстро шел на поправку, мог уже сам слезать с арбы.
        - Они тоже кочевники, - уклончиво ответил скиф.
        - Они ведь одно из сарматских племен, ваших бывших врагов, - возразил я.
        - Всё равно они кочевники, - ответил Скилур.
        С этим трудно поспорить.
        Пока готовили ужин, я осмотрел раны Скилура. Бинты были сухие, гнилью не воняли. Значит, раны не кровоточат, и гангрены пока нет. Температура тела скифа была тоже нормальная, насколько я мог определить обычными прикосновениями. Скилур и Палак наблюдали за моими действиями с таким преклонением, будто я колдовал.
        - К соляным промыслам будешь в полном порядке, - пообещал я.

10

        Своеобразный гнилостный запах Сиваша я почувствовал за несколько миль. Не то, чтобы он был неприятен, но какой-то выпадающий из привычных запахов. Соляные промыслы представляли собой несколько маленьких поселений, летних лагерей, разбросанных по берегам соленых озер. Защитных укреплений не было, потому что охрану обеспечивали аланы. Видимо, отсюда у аланов и средства на дорогие доспехи. Соль добывали по-разному. Кто-то отгораживал низким валом большие площади мелководья и ждал, когда вода испарится и останется соленая грязь, рапа. Ее промывали и выпаривали до начала кристаллизации в котлах, медных или бронзовых, средних размеров. Котлы побольше были обычно с приклепанной верхней часть. Железных котлов там не видел. Потом густой рассол досушивали на больших деревянных настилах с невысокими бортиками. Кто-то, у кого было больше дров или не было доступа к мелководью, сразу выпаривал воду из озер, а потом досушивал. У первых производительность была намного выше, но соль серая, «грязная», у вторых - ниже, но соль белее, чище.
        Наш обоз остановился в стороне от этих поселений, рядом с леском на берегу небольшого пресного озера. На следующий день начался торг, точнее, бартер. Солевары меняли свою продукцию на то, чего им не хватало. Муки им точно не хватало, она буквально улетела. Вместе с большей частью продуктов, которые я получил в обмен на трофеи. Как ни странно, понадобилась солеварам и парусина. Наверное, на мешки или палатки. Не смутило даже, что некоторые рулоны были в пятнах крови Скилура. Пытался продать им дорогую материю, но безуспешно. В результате всех обменов у меня оказалось килограмм триста соли, серой и белой.
        Если отвезти ее в Херсон и продать, на рыбацкий баркас хватит. Но хватит ли мне баркаса?! Захотелось чего-нибудь посерьезнее. Моня тоже прикупил соли, и немало. Значит, она в цене у антов. Прокатиться к ним, что ли, посмотреть, как жили мои предки?
        На следующий вечер пришел обоз из Боспора. Большой, шестнадцать кибиток, и охрана не только пешая, но и конная: трое всадников впереди и две пары по бокам. Купцов в нём было несколько, но старшим - гот по имени Фритигерн. Он был в дорогих, надраенных до блеска доспехах, на крупном вороном коне, самоуверенный, громкоголосый. Моня и ему накапал на меня, но гот поверил готу, рассказу Гунимунда, и разрешил присоединиться к обозу. На следующий день они затарились солью, а через день мы все одним обозом тронулись с путь.
        Что меня поразило - это лес, через который мы ехали почти два дня. В двадцать первом веке деревья в этих краях можно было буквально по пальцам пересчитать, причем большая их часть была посажена человеком. Потом пошла лесостепь с радостным пением жаворонков и тревожным свистом сусликов. Гарри пытался охотиться за грызунами, но все время оставался ни с чем. Если бы не скифы, так бы и не отведал мяса сусликов. Скилур и Палак метко били их из луков. Оказывается, у скифов мальчишки учатся на сусликах стрелять из лука. Они снимали шкурку с убитого грызуна, а тушку в первой половине дня отдавали собаке, а во второй - оставляли себе на ужин. Приятное мясо, не знаю, почему им брезгуют в двадцать первом веке. Суслик ведь только зерном питается, в отличие, допустим, от свиньи. Я пробовал его раньше. Мне мать рассказывала, как в голодные военные и послевоенные годы они спасались сусликами. Она выросла неподалеку от этих мест, в Мелитопольском районе, на берегу реки Молочной. Когда я мальчишкой был там летом в гостях, ставил на сусликов капканы. Тогда и попробовал из любопытства мясо суслика. Мы их ловили,
чтобы заработать. Двоюродный брат сказал, что за шкурку платят восемь копеек. В то время столько стоило дешевое мороженое. Мы заготовили полсотни шкурок, но так и не нашли ту организацию, которая за них заплатит. Мой первый бизнес оказался провальным. Как и положено в стране блинов. А сейчас скифы заготавливали шкурки сусликов, чтобы сшить из них одежду. Говорят, хорошая получается. Скифы носят такую испокон веков. Благодаря Скилуру и Палаку, Гарри отъелся, покрупнел, шерсть стала блестеть.
        Сразу после обеденного привала мы ехали по широкой балке, левый склон которой был крут и порос густыми зарослями вишняка. На вершине этого склона вдруг появились два кочевника, не похожие ни на аланов, ни на скифов. Они остановились примерно напротив середины обоза. Оба достали луки.
        - Хунны, - опознал кочевников Скилур. Скифы глухо, как украинцы, произносили буквы
«г», отчего она становилась похожа на «х».
        Наши конники, охранявшие обоз с левой стороны, заметили гуннов, но взобраться на склон могли, только проехав дальше. Куда сразу и поскакали. Кочевники что-то прокричали им вслед, судя по тону, очень презрительное, и поскакали навстречу хода обоза, стреляя из длинных луков. Стрелы летели со свистом, неприятным, пробирающим. Заревел один раненый вол, другой, третий…
        Зачем они это делают?! Зачем им мертвые волы?! Так могут только подростки развлекаться, когда уверятся в своей безнаказанности. Минимальная дистанция до нападающих была метров сто пятьдесят, стрелы обозных лучников долетали на излете, кочевники легко уклонялись.
        Арбалет лежал на арбе с натянутой тетивой, оставалось только вставить болт. Кочевники скакали в мою сторону, поэтому боковое смещение было незначительным. От меня до них было метров двести, и дистанция быстро сокращалась. Я сделал небольшое упреждение и выстрелил. Передний всадник не заметил болт, видимо, не ждал выстрел с моей стороны, с такой большой дистанции. Я попал ему в район живота. Гунн опустил лук, но продолжал скакать. Когда я перезарядил арбалет, первый кочевник уже скакал медленнее, склонившись к шее коня, а второй подъехал к нему, наверное, спрашивая, что случилось. Этому я попал в левый бок, он упал почти сразу.
        Скилур и Палак побежали к ним, не дожидаясь моего приказа. Гарик побежал за ними, рассчитывая на суслика. Я хотел их остановить, но потом заметил, что туда по верху склона скачут конные охранники, значит, опасности нет. Хотя возможны разборки из-за трофеев. Конные доскакали первыми, поймали лошадей, но сразу отдали их подбежавшим скифам. Те обшмонали убитых и прискакали с трофеями ко мне. Лошади были гнедые, невысокие, с сухими головами. К ним прилагалось два набора лисьих шапок, кожаных курток, штанов и пар коротких сапог. Всё малого размера.
        - Гунны молодые были? - спросил я.
        - Моложе нас, - гордо ответил Скилур.
        Я не видел их труппы, что облегчало разборку с совестью. Там более, что волы тоже хотели жить.
        Вооружение гуннов состояло из двух кинжалов, двух горитов с длинными, составными луками, и двух колчанов со стрелами. К некоторым стрелам были прикреплены костяные шарики с дырочками. Благодаря им, наверное, и свистели стрелы в полете. Луки длиннее метра. Собраны и подогнаны так ладно, что не сразу заметишь, что сделаны не из одного куска дерева. Изнутри выложены костяными или роговыми пластинами, снаружи обклеены сухожилиями. Была в них грозная красота. Натянуть тетиву до уха у меня не получилось.
        Скифы наблюдали за мной с ухмылкой.
        - Сможете стрелять из них? - спросил я.
        - Конечно, - с ноткой превосходства заявили оба.
        - Луки ваши, - сказал я.
        Оба заорали радостно, причем обычно спокойный Палак - громче. Оказывается, гуннский лук - очень дорогая вещь, не по карману скифскому юноше. Чтобы купить такой, работая охранником, надо копить пару лет. С гуннскими луками, да на конях, да в железных шлемах, которые я дал им поносить, а Скилуру еще и кольчугу, они сами себе казались крутыми вояками.
        - Можете погарцевать, пока не тронемся, - разрешил я.
        Скифы, свистя и улюлюкая, поскакали по балке в ту сторону, откуда мы приехали.
        Из-за гуннских стрел выбыли из строя пять волов, причем три - Монины. Он сперва бегал, брызгая слюной, вдоль своих кибиток, отдавал приказы, которые тут же отменял и придумывал новые, такие же бесполезные. Двоих волов оставалось только добить, чтобы не мучились. Из третьего стрелу вырезали, но в ближайшие дни тащить кибитку вряд ли сможет. Так что придется перегружать на другие кибитки товар с той, которая осталась без волов, и бросать ее и половину груза с той, которую потянет один вол. Моня выкричался, успокоился и пошел договариваться с Фритигерном. Вернулся, судя по кислой морде, ни с чем. Там самим надо было возместить потерю пары волов. Иудей направился ко мне.
        - Какой ты меткий стрелок! Надо же, попал с такой большой дистанции!.. - льстиво улыбаясь, залился Моня.
        Он не знал, что я жил в Одессе и знал азбуку еврейской жизни. Если тебя хвалят, значит, держат за лоха, которого надо развести.
        - Сто солидов за лошадь, - оборвал его словесный понос.
        - Да ты с ума сошел! - вскричал Моня. - Хороший конь стоит в два раза дешевле, а это не лошади, а жалкие клячи!
        - Не нравятся, походи по базару, найди лучше, - посоветовал я.
        - И найду! - брызгая слюной, пообещал он и снова пошел к Фритигерну.
        Минут через десять вернулся. Другое правило еврейской жизни гласило: если покупатель вернулся, значит, он лох, которого надо развести. Хороший покупатель делает так, чтобы продавец бежал за ним, на ходу снижая цену.
        - Сто пятьдесят за каждую, - первым сказал я. - Оплата сразу.
        Он понял, с кем имеет дело. Красивые жесты и брызги слюны куда-то исчезли, остался холодный делец.
        - У меня нет таких денег, - признался Моня.
        - Возьму товарами.
        - Хорошо. Сто отдам деньгами, остальное солью из расчета по шестьдесят солидов за лошадь.
        Заплатив солью, он решил бы и вопрос лишнего груза. Две лошади не потянут столько, сколько двое волов. О чем я ему и рассказал. И вслух подсчитал, сколько он потеряет, не купив у меня лошадей. Моня слушал мои подсчеты внимательно и, хотя явно не успевал проверять их, ни разу не возразил.
        - Если отдашь солью, то по сто сорок за лошадь, - потребовал я.
        По моим прикидкам выгода его начиналась при цене менее сотни за лошадь. Видимо, я не учел какой-то фактор, потому что сошлись на ста десяти за каждую. Без седел и уздечек. Сотня наличными, сто двадцать солью.
        Скифы отдавали лошадей, скрепя сердцем. Я даже подумал, что заплачут. Затем потаскали мешки с солью и успокоились.
        - Будут у вас кони. Получше этих, - сказал я.
        Имел в виду, что жизнь длинная, еще заработают, но по их лицам понял, что они приняли мои слова за обещание подарить каждому по отменному коню. Пусть ждут. Надеждой юношей кидают.
        Негодных волов зарезали, содрали с них шкуры, в которые сложили засоленное мясо, лучшие куски. Нам достались худшие. Но халяве в зубы не смотрят. А Гарри так наелся, что не мог бежать, лениво плелся за арбой, которую волы тянули без былой резвости, ведь груза стало намного больше.
        К вечеру добрались до паромной переправе через неширокую, но глубокую и быструю реку. Генеральный курс у нас был примерно на север, значит, это один из левых притоков Днепра. Через реку был натянут толстый канат, вдоль которого и перемещался деревянный паром, рассчитанный на одну кибитку. Обслуживали паром смуглые людишки, похожие на греков, но не греки. Жили они в мазанках на противоположном, высоком берегу. До захода солнца успеют сделать всего две-три ходки, значит, проторчим здесь, как минимум, до завтрашнего полудня.
        Старший паромщик поговорил о чем-то с Фритигерном, но, как я понял по жестам, не договорились. С Моней тоже. Тогда он подошел ко мне. Худой, жилистый, в грязной, латанной рубахе и штанах, босой. Ногти на пальцах ног толстые и темные, будто сколки лошадиного копыта.
        - Будешь переправляться сейчас? - спросил он на греческом с мягким акцентом, который я раньше не слышал. Может быть, это те самые бродники, которые будут портить кровь русским князьям?
        Паромщикам, видимо, хотелось вернуться домой, но не гнать паром пустым. Фритигерну же и Моне не хотелось на ночь разрывать обоз. А мне лучше на том заночевать. В деревне, наверное, можно прикупить что-нибудь к воловьему мясу.
        - Буду, - согласился я. - Сколько за перевоз?
        Он протянул деревянный стаканчик.
        - Что? - не понял я.
        - Соль, - ответил паромщик.
        Я набрал ему стаканчик серой соли:
        - Так?
        - Да, - подтвердил он. - Заезжай на паром.
        Я поручил это мероприятие скифам, а сам разулся, снял шлем, кольчугу, шелковую рубаху, на которую сменил стеганку из-за жары, и штаны, сложил обувь, одежду и оружие на арбу. У меня на животе послеоперационный шрам от грудины до пупа, перечеркнутый восемью горизонтальными стежками, а на правом плече вытатуирована
«роза ветров». И то, и другое производит глубокое впечатление на людей шестого века. И если татуировки здесь иногда встречаются, хоть и не такие красивые, допустим, гуннские воины наносят на лицо, чтобы казаться еще безобразнее, то выживших после такого ранения в живот никто не видел. Особенно сильное впечатление шрам произвел на Гунимунда, даже подошел поближе, чтобы рассмотреть. Под молчаливыми взглядами я поплыл через реку классическим кролем, которому научили в мореходке. Думаю, так красиво и быстро плавать здесь тоже пока не умеют. Вода была прохладная, бодрящая. Она как бы вымывала из тела усталость.
        Дома паромщиков не были ограждены, что в эту эпоху всеобщего страза всех перед всеми я видел впервые. Вшивеньких заборов и тех не было. Переправа нужна всем - это и есть наилучшая защита. Сразу нашлись покупатели на одежду гуннов, их кинжалы, седла и уздечки. Взамен я получил хлеб, молоко, яйца и товарное количество вяленой рыбы, груз легкий и наверняка у антов стоит дороже.
        Остальные переправились на следующий день. Моня - первым. Пока переправлялся Фритигерн, иудей умудрился обменять двоих коней и раненого вола на четырех рабочих волов и вяленую рыбу в немалом количестве. Фритигерн тоже купил у них пару волов. Видимо, продажа волов - дополнительный приработок паромщиков. Тот самый фактор, который учел Моня, торгуясь со мной. Паромщики тоже в накладе не останутся - обменяют у кочевников каждого коня на три-четыре бычка, которых охолостят, превратив в волов, и продадут другому обозу.

11

        Городище антов располагалось в месте слияния двух рек. С двух сторон его защищала вода, а с третьей - высокий вал с частоколом из бревен. Такое укрепление годится против всадников, но не против пехоты. Значит, боялись только кочевников. Базар начинался почти сразу за воротами. Дальше в центре стояли юрты, возле них разнообразные мастерские, в основном кузни, а вдоль берегов - жилые полуземлянки, крытые соломой. Одна юрта была выше и больше остальных, в ней жил вождь, который в день нашего приезда отсутствовал. Возле каждой полуземлянки был вырыт погреб, а на самом берегу стояла «черная» банька. Население смешанное, с преобладанием алан и славян. Первые жили в юртах, вторые - в полуземлянках. Только этим и различались, потому что внешне были очень похожи и говорили все на смеси аланского и славянского с добавлением латинских и греческих слов. В мастерских в основном работали рабы. Поскольку рабство здесь патриархальное, то они были как бы бесправными членами семьи, рода. На въезде в городище с каждой кибитки взяли налог, мешок соли. Что ты там еще везешь - никого не интересовало. У византийцев
налог на любой ввозимый в империю или вывозимый товар составлял его десятую часть. Торговая площадь представляла из себя полосу от берега одной реки до берега другой, разделенную посередине дорогой от ворот к юртам и дальше. Обе стороны полосы предназначались для кибиток, арб и телег с товаром, которых до нашего прибытия было маловато, а на берегах торговали с лодок. Некоторые лодки были метров пять-шесть длинной. Лавок в чистом виде здесь не было, но в каждой мастерской можно было купить то, что она производит. Первым делом я купил безмен и гири, чтобы продавать товар в розницу и взвешивать оплату при крупных покупках. При оптовых закупках преобладал бартер, но иногда расплачивались серебром, реже золотом, которое считали на вес, будь это монеты или слитки.
        Скифов по очереди я отправлял пасти волов за пределами городища, а второй помогал мне торговать. Чаще оставался Скилур. В отличие от меня и Палака, он умел зазывать покупателей, орал чуть ли не громче всех на рынке. Фритигерн сказал мне, по какой цене надо продавать и дал понять, что снижение их будет рассматриваться, как нежелание следовать назад в его обозе. Я сказал, что намек понял, постараюсь не подвести. Цены эти были раз в пять выше закупочных. Если и обратный груз принесет столько же… Теперь понятно было, зачем они перлись сюда, рисковали жизнью.
        Первый день у меня оказался удачным. Сначала подошел купец-славянин с лодки и предложил обменять большую часть «серой» соли и всю вяленую рыбу на две бочки медовухи, три туеска меда, воск и меха, беличьи и куньи. Я подсчитал, поторговался для приличия и ударил по рукам. Заодно узнал от него, что эта река впадает в Днепр ниже порогов. Сейчас в двух местах надо перетаскивать лодки по мелководью, но в половодье сюда иногда добираются ромейские суда. Он рассказал, каким по счету от лимана является этот приток, хотя сам вниз по Днепру никогда не плавал, его городище находится выше порогов. Потом подошла богатая пожилая аланка, обвешанная блестящими побрякушками, как новогодняя елка. Ее сопровождали молодая служанка и два вооруженных телохранителя. Аланка, не торгуясь, купила рулон самой яркой дорогой ткани. Заплатила грубыми, без орнамента, серебряными браслетами на вес. Дальше подходил народ победнее, покупал «серую» соль, полностью игнорируя более чистую и дорогую, большую часть которой я получил от Мони. Хоть в чем-то, но провел меня иудей. Второй и третий день прошли намного хуже. Дешевая соль у
меня вскоре кончилась. Дорогими тканями пока никто не интересовался. У конкурентов дела шли не лучше, но они не унывали, ждали новых лодок с севера.
        Я оставил Скилура охранять товар, а сам отправился с арбалетом, рычагом и колчаном с болтами в район мастерских. С воровством здесь строго, пойманного разрывают лошадьми, так что скиф оставался скорее на случай залетного покупателя. Скилур уже научился торговать. Жаль, считать не умел, но что на что обменивать - знал. Здесь очень много металлов, черных и цветных. Где-то неподалеку добывают. И работа здесь стоила намного дешевле, чем в Херсоне, но мастера, особенно по тонкой работе, там лучше. Сейчас мне нужна не особо тонкая. Я решил заиметь несколько блёсен и новый арбалет. На руках его почти не ношу, потому что на охоту с ним не хожу, так что можно сделать потяжелее и помощнее. Меднику я объяснил, что мне нужны три рыбки разного размера, показав, какого именно, и с вертлюгами спереди и сзади; кусок проволоки на кольца; и катушка с ручкой, чтобы вращать ее на оси, которая под прямым углом крепилась к стойке, стоявшей в свою очередь на планке для крепления к удилищу. Ему, видимо, делали много странных заказов, поэтому не удивился. Изготовителю стрел я показал болт и дал заказ сделать три десятка
точно таких. Наконечники приделать бронебойные, которые ему принесет кузнец. Я убедился, что кольчугу они пробивают не хуже, чем броню, так что заказывать еще и острые,
«противокольчужные», нет смысла. Кожевнику заказал колчан по образу и подобию моего. Столяру - ложе арбалета. Лучнику - три тетивы нужной длинны. Первому кузнецу - стальной лук, но длиннее того, что у меня. Второму - рычаг. Третьему - три десятка бронебойных наконечников, которые отнести изготовителю стрел, и три крючка-тройника, которые отнести меднику. Со всеми договорился расплатиться солью, причем белой, которую соглашались брать по рыночной цене, хотя покупать ее за деньги не хотели. Или денег не имели.
        На пятый день к вечеру из похода вернулся вождь этого городища. Он ехал на красивом вороном коне. Сзади вели второго, гнедого и более крупного, в броне из небольших железных пластин, нашитых на кожаную основу встык. На вожде был островерхий шлем с золотым орнаментом, чешуйчатый доспех поверх кольчуги. Ножны меча были с золотыми вставками. Его сопровождала дружина, тяжеловооруженная, с длинными копьями, на крупных, ухоженных лошадях, с заводными на привязи. Это их соплеменники, которые пошли дальше на запад, станут родоначальниками рыцарей. За дружиной ехали всадники победнее, которые охраняли длинный обоз из кибиток, нагруженных доверху добычей, толпу пленных, гуннов и вроде бы славян, причем преобладали женщины и дети, табун лошадей, большое стадо коров и быков и еще большую отару овец. Вся эта процессия, поднимая пыль, скрипела колесами, кричала, ржала, мычала, блеяла, пока не рассосалась по городищу, которое потом вздрогнуло от гульбы.
        Скилур тоже каким-то образом оказались в числе приглашенных. Звал и меня, но я остался присматривать за арбой. Мало ли, что пьяным придет в голову?! Они ведь победители, удаль прет из всех отверстий. До половины ночи отовсюду раздавались пьяные крики, песни, звон оружия, стоны и плач. Несколько раз пьяные группками и поодиночке прохаживались по базару, но никого не обижали, наоборот, угощали чем-то хмельным, я так и не понял, чем.
        Весь следующий день они делили добычу. Ночью опять пили. А утром, проспавшись, потянулись на базар обменивать то, что получили, на то, что хотели бы иметь. Первым ко мне подошел молодой воин с разбитой губой. Он еще не протрезвел.
        - Медовуха? - показал он на две бочки на моей арбе.
        - Да, - ответил я, хотя не собирался продавать их здесь. Но меня учили: если предлагают хорошую цену, продавай. И я назвал «хорошую» цену, ожидая, что ант сбросит ее до приемлемой.
        Он не стал торговаться. Они вообще, за редким исключением, не торгуются. Устраивает цена - берет, нет - идет дальше. Этого цена не смутила. Золота у него не было вообще, серебра мало, поэтому предложил мне в обмен рабов по цене раз в десять ниже херсонских.
        - Не доведу их до Херсона, охраны мало, - отклонил я.
        С лошадьми, коровами и овцами я тоже не хотел связываться.
        Тогда он немного подумал и предложил:
        - А кибитку с двумя волами возьмешь?
        От этого предложения я не смог отказаться. Мы ударили по рукам, и он сразу убежал, пообещав скоро вернуться. Только он исчез, появился другой любитель медовухи. У этого было серебро. Но я побоялся нарушать договор. Уже знал, что шестом веке к устным договорам относились намного ответственнее, а роль арбитражного суда выполнял меч. Решение выносилось без сложных разбирательств и делало ответчика короче на голову. Я предложил новому покупателю дорогую ткань, и он остался доволен двумя рулонами и оставил мне свое золото и серебро.
        Кибитку с двумя волами первый покупатель привел в компании другого анта, видимо, ее владельца, с которым они как-то договорились. Погрузили обе бочки в кибитку, отвезли их, а потом ее привел мальчишка. Взрослым было некогда, пробовали медовуху. Видимо, анты тоже поучаствовали в создание русского этноса. Или это славяне повлияли и на них. Скилур выпряг волов и повел на пастбище. Он сказал, что животные молодые, долго будут служить. Оставалось поверить ему на слово, потому что в волах я не разбирался абсолютно.
        Покупателей становилось всё больше. Я обменял еще три рулона дорогой ткани на меха и почти всю оставшуюся соль на мечи и топоры по цене железного лома и на три рулона льняной ткани. Покупатели ходили в сопровождении своего капитала - группы захваченных рабов, которых предлагали на обмен. Эти рабы несли и другой товар на продажу, изредка меха, но чаще плохое оружие или ношеные вещи. Очередной ант, пожилой мужчина, явно отменный рубака, шел в сопровождении молодой жены. Они схватились за рулон яркой дорогой материи, лежавшей на арбе, и потребовала:
        - Хочу эту!
        Ант предложил мне выбирать оплату из его рабов, шкур бобра и ношеной одежды. Ничего меня не заинтересовало. Рабы мне не нужны, ношеная одежды - тем более, а мех бобра, конечно, красивый, теплый, влагостойкий, но тяжелый, женщины его не любят. Я собирался отказаться, но наткнулся среди рабов на красивое родное русское личико, курносое и голубоглазое. Даже беда не портила его. Ей было лет пятнадцать, не больше, но в прореху рубахи проглядывала вполне сформировавшаяся сиська. Девушка держала за руку у локтя мужчину вдвое старше и похожего на нее. Наверное, отец. Почувствовав мой взгляд, мужской, энергетичный, она сразу подобралась, пригладила волосы и искоса посмотрела на меня, улыбнувшись кончиками губ. Прямо девица на дискотеке! Что значит инстинкт…
        Ант перехватил мой взгляд и, хитро улыбаясь, сказал:
        - Бери ее, красивая девка, - и он показал жестами, для чего она мне пригодится, причем двигал правым указательным пальцем внутрь сжатого кулака не сверху через кольцо большого и указательного левой руки, как делают русские, а снизу, скользя им по ладони.
        - Этого мало, - сказал я.
        Девушка сразу сникла, будто сказал, что некрасивая.
        - Еще того мужика, что с ней, и все меха бобровые, - потребовал я.
        Ант собирался возмущенно отказаться, но жена так на него глянула, что он сразу захлопнул рот. Она потянула с арбы рулон материи, а я показал жестом пленнику с мехами положить их на место рулона, а отцу и дочке подойти ко мне.
        Девушка опять улыбнулась: все-таки красивая! А ее отец, когда понял, что больше не принадлежит анту, сказал ему заветное русское слово и еще одно, наверное, какое-то прилагательное. Я повторил его и спросил, что оно значит? Отец не понял меня. Ответила его дочка, показав, ухмыльнувшись, на Гарика. Ага, значит, собачий! И тут до меня дошло, что ант слышал оскорбление, но не прореагировал на него. Пленные прореагировали, а он нет. Никак. И это в присутствии женщины! То есть ант и его жена не понимали сакральный смысл русского мата, не славянское и не аланское это слово. А тот, кто матерился, не понимал по-старославянски.
        Я спросил у девушки на старославянском, который она немного понимала:
        - Из какого вы народа?
        - Рось, - ответила она.
        - А где жили? - спросил я.
        - В лесу на берегу реки, - ответила девушка.
        Более точный адрес трудно придумать.
        - В каком направлении отсюда? - поинтересовался я.
        Она пожала плечами, потом перевела вопрос отцу. Тот посмотрел на солнце и показал на север.
        - Долго шли? - спросил я.
        Она показала пять пальцев и сказала, что больше. Видимо, считать умеет только до пяти - столько пальцем на одной руке. До того, что рук у нее две, еще не доучилась.
        Значит, Полтавская область, или Сумская, или даже Курская. Однако! Они враги пришельцев аланов и славян и, судя по одежде и месту постоянного жительства, беднота, следовательно, коренное население. Да и самоназвание похожее. При этом старославянский им не родной язык, но матерятся чисто по-русски. Ладно, пусть этот вопрос останется историкам, чтобы было из чего выкроить докторскую диссертацию.
        - Как тебя зовут? - спросил я.
        - Ална, - ответила девушка и, показав на отца, назвала его имя: - Семерий.
        Я назвал свои полное и короткое имена и сказал:
        - Тебя буду называть Алёна, а его Семён.
        Я дал им кувшин купленного утром молока и по лепешке. Отец, откусив солидный шмат лепешки, отпил из кувшина первым, передал его дочери. Она откусила лепешки поменьше, но тоже порядочный кусман, запила, вернула кувшин отцу. Так, передавая кувшин, добили молоко и съели лепешки.
        Вернулся Скилур с вязанкой валежника для костра и двумя подстреленными из лука кряквами. Палаку на пастбище скучно, вот он и стреляет их. Сам печет на костре и нам передает. Дичи тут валом. В двадцать первом веке я такое количество видел только в Заполярье, на море Лаптевых, в двух днях хода от порта. Там были стаи по несколько сот уток. Они так отъедались за короткое лето, что не могли взлететь выше трех-четырех метров над водой. Мы стреляли их с моторной лодки, на ходу, целясь не в отдельную птицу, а в их скопление. Два дуплета из трех ружей - и моторка полная. Правда, мясо тех уток сильно воняло рыбой, а эти были очень вкусные.
        - Возьми с собой Семена, наберете еще валежника для бани, - приказал я.
        - А если он сбежит в лесу? - скиф не любил лес, плохо в нем ориентировался.
        - Пусть бежит. Он не раб. Они из моего народа, я выкупил их из плена, - объяснил я.
        - Скифы тоже выкупают своих, - торжественно произнес Скилур.
        Я показал Семену, чтобы шел со скифом. Я был уверен, что без дочери он не убежит. Не похож на подонка. Алене дал задание общипать и сварить уток. Когда она обработала их, заложила в котелок и повесила на огонь, дал ей рулон льняной ткани, чтобы сшила себе и отцу по новой рубахе. Хватит сиськами светить, вгонять Скилура в желание.
        Скиф и рос вернулись примерно через час с двумя охапками валежника, связанными веревками. Он нужен был, чтобы протопить по-черному баню. Система была простая: платишь хозяину щепотку соли - и баня на весь день твоя, только сам топи ее и носи воду. Чем после обеда и занялись Скилур и Семен.
        Мы с Аленой мылись первыми. В баню больше двух человек все равно не влезет. Она абсолютно не стыдилась своего тела. Сказывалось незнание христианских забобонов. И с мылом раньше не встречалась. Я сказал, чтобы легла на лавку, намылил ее. Кожа шелковистая, упругая. Сосочки сразу набухли. Когда я провел влажной рукой по клитору, негромко пискнула. Я ввел палец по влагалище. Целка. Смыв с нее мыло теплой водой, опять разложил на лавке, но теперь уже с другой целью. Я умею завести женщину, умею сделать так, что даже боль будет сладка. Как сказала одна из моих любовниц, двадцатитрехлетняя, которая только подо мной нашла дорогу в рай, пятидесятилетние мужчины - самые опасные: они уже всё знают и умеют и еще могут. Алене тоже понравилось. Потом мы с ней окунулись в реке, попарились еще раз и уступили место Семену и Скилуру. Мыло я им не оставил, перебьются. Когда расходились с ними, отец всячески отводил взгляд от дочери. Догадался по ее лицу, что произошло в бане, и теперь отрывал ее от сердца. Она же, одетая в новую льняную рубаху, льнула ко мне, что-то щебеча на родном языке. Баба готова влюбиться в
первого, кто обратит на нее внимание. Проблемы начинаются, если с ним неприятно или если он не один запал на нее. Алене понравилось, а выбора у нее не было.
        Утром я, вспомнив традицию скандинавов, седлал ей «утренний подарок» - бронзовые сережки, валявшиеся без дела на дне моей сумки. Алена очень обрадовалась, но показала, что ей еще что-то надо, тоже из бронзы. Оказалось, височные кольца, которые здесь носят многие женщины, но не девушки. То есть, знак повышения статуса до жены. И железные ножницы, потому что кроить ножом, как вчера, ей трудно. Кольца она выбирала долго, остановилась на спиральных. Крепились они к бронзовому обручу, которым удерживалось на голове что-то типа косынки. Пришлось купить и обруч и косынку. И то, и другое Алена выбирала чуть меньше, чем кольца. Зато с ножницами определилась быстро. Потом я зашел за своими заказами, расплатился и забрал.
        Пока мы ходили, Скилур обменял соль на рулон льняной ткани и два меча. Больше обменивать было нечего. Немного соли я оставил на оплату текущих расходов.
        Я сходил к Фритигерну, сказал, что торговать закончил. Буду ждать его на выгоне за городищем. Поскольку цен я не завышал, торговать не мешал, Фритигерн сообщил, что выйдем, скорее всего, послезавтра утром. Предупредит меня заранее.
        К моему возвращению Алена успела испытать ножницы - отрезала косу, которая была длинной до задницы. Я хотел сказать ей кое-что по поводу такой дурости, но вспомнил, что в те времена и даже более поздние, вплоть до начала двадцатого века, замужним женщинам коса не полагалась. Скифы привели волов, и мы на кибитке, которой управлял Семен, а я с его дочерью сидел сзади на товаре, переехали на новое место на берегу реки и недалеко от пастбища. Арба с двумя скифами следовала за нами.
        Когда перебрались на выгон, скифы пошли пасти волов, Семен - в лес за валежником, Алена - на речку обстирывать личный состав, а я вырезал удилище чуть длиннее своего роста, прикрепил к нему катушку и кольца для продевания лески. Вместо лески у меня была тонкая льняная бечевка длиной метров двадцать пять. К ней привязал остаток медной проволоки вместо поводка, к которому прикрепил самую маленькую блесну. Встал неподалеку от Алены, чтобы присматривать за ней. Местные вряд ли нападут. У них тут законы гостеприимства соблюдаются строго. Но в эту эпоху придурков было не меньше, чем в двадцать первом веке. Алена обмазывала рубахи смесью глины и золы, усиленно и долго терла их, а потом выполаскивали в речке.
        Я размахнулся удилищем и отправил блесну в полет. Катушка еще не расходилась, поэтому вертелась плохо. Блесна упала всего метрах в десяти от берега. Я начал наматывать бечеву, чтобы перезакинуть, как вдруг почувствовал удар. Подсек, подтащил к берегу. Окунь. На полкило, не меньше. Я сделал кукан из ветки лозы, насадил на него рыбу, опустил ее в воду. Второй заброс был немного дальше. На этот раз я успел поднять блесну со дна и повести к берегу. Опять резкий удар, подсечка - и на кукане щучка побольше окуня. Рыба брала жадно, не успевал забрасывать. Так увлекся, что не заметил, как подошла Алена.
        - Ой, сколько много! - воскликнула она.
        Действительно, много. Вытянув очередную щуку килограмма на два, я решил, что на сегодня хватит. Мы пошли к кибитке. Она с мокрым бельем, а я с десятком рыбин, нанизанных на ивовый прут. Да, рыбалка в шестом веке намного интереснее и добычи больше, чем в двадцать первом. И жена у меня тут моложе и красивее.

12

        К паромной переправе мы добрались вечером. Фритигерн и Моня опять отказались разрывать свои обозы, а я согласился. Пока переправляли арбу, купил хлеба и молочных продуктов, которые мы сами не могли не могли заготовить. Мясо добывали скифы, рыбу ловил я, а Семен оказался специалистом по утиным яйцам. Он умел находить утиные гнезда. И натаскал Гарика. Напару набирали столько яиц, что мне пришлось купить для них большую корзину. Часто попадались яйца с зародышем. Меня от таких воротило, а остальные считали деликатесом.
        На другом берегу сидел на коне гунн. Боком и поджав под себя ноги. Такое впечатление, что под ним не лошадь, а неподвижная, устойчивая кушетка. Не смотря на жару, он был в лисьей шапке, стеганом халате, кожаных штанах до колен и высоких сапогах. Всё грязное. И воняло от него так, что перешибало ядреный запах коня. На правом боку у гунна висел колчан со стрелами, к лошади слева приторочен колчан с большим луком. Он неторопливо ел вяленое мясо. Вцепится в кусок зубами, отрежет ножом у самых губ и жует, медленно двигая маленьким подбородком, на котором торчало несколько черных волосин. Лицо смуглое и морщинистое, щеки то ли в шрамах, то ли татуированы, глаза узкие, но не раскосые. Казалось, он не замечает ни меня, ни кибитку, ни Алену с Семеном. Мы расположились на утрамбованной площадке рядом с рекой, где всегда ночевали обозы. Я пошел рыбачить, Семен - за дровами, Скилур - пасти волов, Алена - стирать льняные рубашки, которыми сшила для всей нашей команды, и мою шелковую, которую я ношу на переходах. У меня до сих пор стоит перед глазами острие стрелы, которую вытянул из тела Скилура. А шелк стрела
не пробивает, вдавливает его в рану, поэтому можно легко вытянуть ее. Палаку я поручил охранять Алена и присматривать за обозом. Скиф не равнодушен к ней, но ничего лишнего себе не позволяет. Охранять ее будет даже лучше, чем обоз.
        Утром первым переправился Фритигерн. Товара в его кибитках стало меньше по объему и весу, но, уверен, намного дороже по стоимости. Наверное, еще и солью догрузится на промыслах. Потом перевезли Монин обоз. У него стало на две кибитки больше. В них везли мало товаров и много детей-рабов. Кибитки эти шли во главе его обоза, а хозяин ехал на третьей, следил, чтобы никто не убежал. Моня хвастался, что получит за детей в Херсоне в десять раз больше и станет богатым. В любом случае новые две кибитки - его собственные. Из старых, как минимум, одна тоже его. Так что можно будет отправлять с обозом других, а самому сидеть в городе, под защитой византийских солдат.
        Когда переправилась последняя кибитка, старший паромщик подошел к гунну, который утром опять занял пост на берегу реки, и что-то ему сказал, показав еле заметным кивком головы на обоз иудея. Гунн сразу сел на коня нормально и неторопливо поскакал в степь. Старый паромщик подошел к Фритигерну и что-то и ему сказал. Гот переспросил, выслушал ответ, затем дал паромщику серебряную монету. Ко мне паромщик не стал подходить.
        Я бы и не дал ему монету, потому что понял, что назревает. Паромщики предложили гуннам коней на обмен, те их узнали и задали несколько вопросов, не ответить на которые было чревато. Вот паромщик и ответил. А заодно заработал на инсайдерской информации, слив ее старому и надежному клиенту Фритигерну. Перед выездом я потренировал личный состав, как надо действовать в случае нападения. Семена научил пользоваться моим старым арбалетом. Он быстро схватывал, поскольку тренировался каждый день. Из брони у него только железный шлем и моя стеганка, но на пару выстрелов Семена должно хватить.
        Я ожидал нападения в той балке, где подстрелил двух гуннов. Команда была предупреждена, арбалеты в боевом состоянии. Я заметил, что и Фритигерн принял меры: его всадники, раньше скакавшие в авангарде, теперь перебрались в арьергард, замедлили ход, увеличив расстояние между своим обозом и Мониным метров до ста, а раньше скакавшие с боков и на большом удалении, теперь прилипли к кибиткам. Я тоже приказал Семену придержать волов, увеличив дистанцию до последней кибитки иудея метров до ста пятидесяти.
        Гунны напали в другом месте, когда я уже решил, что проскочили или что сделал неправильные выводы из увиденного у реки. Мы ехали по вершине холма. Справа, метрах в трехстах от нашего пути, находилась другая балка, уходившая вниз, с дороги было видно только ее начало. Когда оттуда выскакали первые всадники, я крикнул Семену:
        - Гунны! Влево! - а сам с арбалетом спрыгнул с кибитки, перебежал к задней ее части, крича скифам: - Гунны!
        Семен развернул волов так, что они стали под углом к дороге, остановил их и спрыгнул влево, чтобы между ним и нападающими была кибитка. В ней лежала его дочь. Примерно посередине кибитки была впадина, в которой мы с ней спали. Там и было ее место по боевому расписанию. Фильмы про суперменш она не смотрела, так что не верила, что справится с мужиком. Скилур уже стоял за арбой, натягивал лук, а Палак подвел своих волов почти впритык к кибитке и встал рядом с родственником.
        Я надеялся отсидеться за кибиткой и арбой. Гуннов было всего человек семьдесят. Они скакали, протяжно завывая, наверное, подражали волкам. Вела их месть, так что могли оставить нас в покое. Но пять человек сразу отделились от отряда, поскакали в нашу сторону, натягивая луки. Я выстрелил из-за кибитки, с колена. Бил в переднего, целясь в живот. Болт полетел снизу вверх, гунн, привыкший к стрелам из лука, которые летят практически по прямой, заметил в последний момент, уклониться не успел. Я перезарядил арбалет. К арбе подскакали всего двое. Оба выцеливали скифов, которые спрятались за груз на арбе. Гунны собирались объехать ее справа. Я снял ближнего. Палак, увидев это, быстро переместился к передней части арбы, отчего второй всадник оказался к нему правым боком, и всадил в него стрелу. На гунне была кольчуга, но она не спасла, стрела влезла почти по оперение. Он начал поворачиваться к нам, через силу держа свой лук натянутым, и Палак всадил ему вторую стрелу в лицо. Ее наконечник вылез с тыльной стороны металлического шлема.
        Я перебежал к передней части кибитки. Там стоял, согласно моей установке охранять дочь, Семен с заряженным арбалетом. Рука его нервно подрагивала. Видимо, не часто приходилось биться, если не впервые.
        Впереди нас гунны добивали Мониных охранников. Девять его кибиток стояли на дороге, а гунны сновали между ними, стреляя из луков и рубя мечами. Двое были близко к нам.
        - Стреляй! - приказал я Семену, показав на них.
        Он выстрелил и попал. А я промазал, потому что всадник неожиданно шарахнулся в сторону. Мы быстро перезарядили арбалеты. Монины кибитки уже развернули и погнали в сторону балки. На дороге остались трупы охранников, нескольких гуннов, двух лошадей и Мониного мула. Наверное, гунны считали, что такая шутка природы, как мул, не имеет право на существование. Я решил было, что на этом сражение и закончится, но в нашу сторону поскакала группа гуннов, человек десять. Впереди скакал воин в тяжелом доспехе поверх кольчуги. Наверное, уездный предводитель команчей. Его конь тоже был в доспехе из костяных пластин. Предводитель не верил, что стрела, выпущенная не гунном, может причинить ему вред, и, если и заметил болт, проигнорировал его. Поэтому, проскакав еще метров десять, свалился с коня. С расстояния менее пятидесяти метров мой новый арбалет прошибет два таких доспеха и кольчугу в придачу. Рядом с ним, благодаря Семену, свалился второй, который собирался помочь своему командиру. Остальные, уклоняясь от скифских стрел, развернулись и помчались вслед за бывшим Мониным обозом.
        - Быстро собирайте трофеи, - приказал я Семену и скифам, а Алене сказал: - Бери вожжи, догоняй обоз Фритигерна, а я поведу арбу.
        Палак и Семен обирали трупы, грузили собранное на лошадей, которых Скилур ловил и подводил к ним, а потом нагруженных отводил к кибитке или арбе и привязывал. Всего набрали девять лошадей. Учитывая, что под одним из нападавших на нас конь был убит, мы прихватили двух чужих Но Фритигерновы люди на них не претендовали, значит, кто-то из Мониных убил ездоков. Палак и Семен раздели и несколько трупов его охранников. Ни самого иудея, ни его тело не нашли. То ли он еще жив, то ли труп прихватили из-за доспехов. Коня, доспехи и оружие гуннского предводителя вместе с окровавленными арбалетными болтами Скилур передал лично мне. Шлем был конический, с небольшим козырьком, наклоненным вперед, наносником и усиленными наушниками, и кольчужной длиной бармицей, которая застегивалась с одной стороны, закрывая нижнюю часть лица, и ожерельем ложилась на грудь, плечи и спину. Доспех, длинной мне до коленей, имел рукава до локтей и состоял из чешуй средней величины с ребром жесткости, прикрепленными тремя заклепками к кожаной основе, внахлест, снизу вверх. На плечах более толстые, выгнутые пластины, напоминающие
погоны. Внизу спереди и сзади доспех имел разрезы, чтобы можно было сидеть в седле да и просто сидеть. К нему прилагались кольчуга «шесть колец в одно», длинной мне до коленей и рукавами почти до запястий, и тоже внизу разрезанная спереди и сзади, а так же налокотники, наколенники и шинные - из сваренных ковкой полос - наручи и поножи. Предводитель гуннов был мелковат для этих доспехов. Интересно, где и как раздобыл их? Уж явно не купил: у него таких денег за всю жизнь не будет. Думаю, достались от предка, который добыл во времена, когда гунны были едины и сильны. Я оставить доспехи себе. Его меч и кинжал были из хорошей стали, но ничего особенно. А вот к гориту с длинным луком внутри было пришито золотое украшение - солнце с двенадцатью лучами упирающимися в кольцо. Да и лук потолще и подлиннее, чем у гуннских мальчишек. Колчан со стрелами и щит тоже не впечатляли. Зато жеребец был под стать доспехам. Обычно у степняков лошади мелкие и не быстрые, но, говорят, очень выносливые. Этот мог возить рыцаря в латах. Судя по тому, что проглядывало в просветы доспеха из белых костяных пластин разного размера,
масти он был гнедой, с черными гривой, полосой по хребту и хвостом. Норов дикий, агрессивный. Мне такой конь ни к чему. Наверняка, за него хорошо заплатят. Я привязал его сзади к кибитке, а рядом - коня тоже не маленького, но поспокойнее, чтобы по пути потренироваться в верховой езде. Скифам показал на остальных коней и сделал широкий жест:
        - Выберите себе по коню. Я ведь вам обещал.
        Всё-таки они еще дети: заорали от радости так, что Фритигерновы охранники, которые свежевали убитую лошадь, отвлеклись от работы, чтобы посмотреть, что случилось. Среди них был и Гунимунд. Чему я не удивился. Он ехал на первой кибитке, наверняка его предупредили, а может, сам догадался, и помогли отбиться от гуннов. Гунимунд тоже не удивился, что я целости и сохранности и трофеев добыл почти столько, сколько их обоз. Они взяли с десяток лошадей, десятка два доспехов, в том числе с Мониных людей, потеряли четырех человек, но пополнились двумя готами, Гунимундом и еще одним из деревни.
        А вот Фритигерн удивился, что я цел и невредим.
        - Тебя предупредили? - спросил он.
        - Нет. - ответил я и добавил с улыбкой: - Но я видел, как предупредили тебя.
        Он гмыкнул смущенно и сразу перевел разговор:
        - Надо поторопиться. Как бы опять не напали.
        - Не нападут, - уверенно ответил я. - Они потеряли треть отряда. Для мести - это нормально, а для захвата добычи - слишком много.
        Вечером на стоянке я дал Алене задание смыть кровь с доспехов, а сам перебрал трофеи. Думаю, навара будет больше, чем от торговли. Война - дело прибыльное, если победил. Одну из трофейных кольчуг отдал Палаку, а свою - Семену, забрав у него стеганку. Обоим скифам предложил обменять, если хотят, свои гуннские луки на те, что мы захватили. Что они и сделали с удовольствием. У них, оказывается, были всего лишь охотничьи. Боевые луки еще туже и длиннее. Лук предводителя достался Скилуру. Также они получили по второму колчану со стрелами и кинжалу, а Семен - меч и нож. Теперь у меня все охранники в железной броне и с хорошим оружием. Из них две трети - на собственных лошадях. Скифы поснимали скальпы с убитых ими врагов и подвесили их к седлам. Почему-то я был уверен, что этим только индейцы грешили. Ну, ладно, чем бы дитя не тешилось…
        Утром я надел кожаные штаны, шелковую рубахи, поверх нее - стеганку, обул сапоги, к которым не прикасался с Херсонеса, с помощью Семена облачился в кольчугу, чешуйчатый доспех, прикрепил наручи, налокотники, поножи и наколенники, опоясался палашом и кинжалом. Скилур повел коня, облаченного в доспехи из костяных пластин. Неловкость, с какой я взобрался на коня, отнесли на счет доспехов, немного сковывающих движение, хотя их вес я почти не чувствовал. Мне дали щит и копье. Я сперва погарцевал неподалеку от кибитки, радуя Алену. Судя по ее восхищенному взгляду, гляделся круто. Аника-воин, твою мать! Знали бы они, что я не умею с коня колоть копьем и боюсь махнуть палашом, чтобы не отрубить коню ухо. Надо срочно учиться. И я поскакал вперед, мимо кибиток Фритигерна, под задорный свист его охранников. Отъехав подальше, остановился у небольшого островка кустов и деревьев, потыкал копьем в стволы, отрубил несколько веток палашом и убедился, что ничего сложного нет, а точность придет с опытом. На поединок с другим всадником меня, конечно, пока рано выставлять, но в общем строю на что-нибудь сгожусь. Я
повернул коня к дороге, по которой приближался обоз и поехал медленным шагом. Упражнялся всего-ничего, а уже мокрый от пота. К этому тоже надо привыкать.
        В полдень мы остановились на привал на краю леса, через который идти полтора дня, и я под тем предлогом, что в лесу кочевники не нападут, разделся, оставив лишь шлем, кольчугу и шелковую рубаху. Порты одел из материи и обулся в сандалии. Доспех сняли и с коня, дальше он шел налегке за кибиткой на поводу. Я сам взял вожжи кибитки. Семен пересел на арбу, а оба скифа - на своих лошадей. Раньше две свободные лошади была привязана к арбе с боков. В лесу дорога узкая, пусть лучше скифы ведут их за собой на поводу. Им и так завидуют многие охранники Фритигерна. Не знаю, что рассказал Гунимунд этим охранникам, но уже двое предложили мне свои услуги на следующий рейс.

13

        На соляных приисках сделали остановку на день. Самая тяжелая часть пути позади, можно и передохнуть немного, заодно затариться солью. Мне пришло в голову, что не только кибитку и арбу можно догрузить, но и навьючить коней. Скифы распрягали волов и собирались гнать их вместе с лошадьми на пастбище, когда приехали аланы за дорожной пошлиной. На этот раз без своего вождя. Их так заинтересовал конь гуннского предводителя, что они даже забыли на время о деньгах. Осматривали его долго, придирчиво, куда только не заглядывали.
        - Продаешь? - спросили меня.
        - Если предложите хорошую цену, - ответил я.
        - Сколько? - поинтересовался аланы.
        Хороший конь стоил пятьдесят солидов. Очень хороший - сто. Отличный - сто двадцать. Но у меня был уникальный.
        - В Херсоне за него дадут две сотни, - сказал я, рассчитывая уступить за полторы.
        Аланов цена не удивила. Видимо, они бы такого продали не дешевле. Попросили не уводить его на пастбище и ускакали в степь, навстречу заходящему солнцу.
        Вернулись примерно через час, когда оно только скрылось за горизонтом, и было еще светло. На этот раз с ними был вождь. Он тоже осматривал коня со всех сторон, что-то обсуждал со своими на аланском. Возле нас собрались почти все охранники Фритигерна с ним самим во главе. Они обсуждали не столько жеребца, сколько его цену: стоит две сотни или нет?
        - Где ты его взял? - спросил алан.
        - Гунны напали. Я убил их вождя. Это был его конь, - рассказал я.
        Аланы смотрели на меня и не верили. Не таким они видели победителя гуннов. Вождь аланов перевел взгляд на Фритигерна. Тот кивнул головой, подтверждая мои слова.
        - Две сотни? - спросил тогда алан.
        - Это конь стоит двух сотен, - ответил я, готовясь к торгу.
        Но торга не было. Алан отвязал от седла своего коня два мешка, маленький и побольше. В первом были золотые монеты, чуть меньше сотни, во втором - серебро в монетах и слитках. Я принимал их на вес, причем сам и подсчитал в уме, сколько это будет.
        Алан считать не умел, посмотрел на Фритигерна. Тот умел считать, но не перемножать в уме трехзначные на двухзначные. Поэтому опять кивнул, подтверждая. Впрочем, я не обманывал. Даже дал в придачу к коню самое дешевое седло из захваченных. Когда Семен доставал седло, я увидел конский доспех и решил предать и его:
        - На нем доспех был. Еще полсотни - и он твой.
        - Что за доспех? - спросил скорее из любопытства вождь аланов.
        Семен достал доспех, аланы помогли надеть на коня. И жеребец сразу стал другим - не красивым средством передвижения, а боевым товарищем. На что я и рассчитывал. Серебра у алана оставалось солидов на двадцать, поэтому я предложил:
        - Остальное можешь отдать солью.
        И мы второй раз ударили по рукам.
        Вождь аланов подошел к Фритигерну, о чем-то договорился с ним. Гот отправился к своему обозу в сопровождении конного алана. А вождь вернулся ко мне и церемонно произнес:
        - Я приглашаю тебя в гости.
        - Я принимаю твое предложение, - так же церемонно ответил я.
        Я приказал Семену оседлать моего коня, а сам отдал золото и серебро Алене, посоветовав спрятать его поглубже в товар и далеко от кибитки не отходить, и взял туесок меда. Здесь вряд ли ограбят: от аланов в степи далеко не уйдешь. Вот когда расстанусь с обозом Фритигерна…
        Я приторочил туесок к седлу и поехал вместе с аланами. Без доспехов и оружия, только с ножом на поясе. Насколько я знаю, у кочевников законы гостеприимства святы. В противном случае никакое оружие меня не спасет. Вскоре нас догнал всадник, который сопровождал Фритигерна. У него к седлу были приторочены два больших бурдюка. Если в них не вино, тогда я полный кретин.
        Юрта вождя была ничем не лучше остальных. В ней находились пожилая женщина, мать или теща, две молодые, скорее всего, жены, и семеро детей, старшему из которых было лет двенадцать. Я отдал туесок с медом пожилой и показал на детей: подарок им. Она поглядела на меня как-то странно. То ли у них не принято, чтобы гость дарил подарок, то ли наоборот, я сделал, как положено, то ли подарок слишком ценный. Скорее, последнее, потому что, когда она открыла туесок, и дети увидели, что там мед, заговорили радостно все сразу. Пожилая аланка прикрикнула на них и увела из юрты. Обе молодые шустро накрывали на стол. Точнее, расставляли на кошме в центре юрты, вокруг медного светильника на высокой деревянной подставке, дым которого вонял подгоревшим животным жиром, большие блюда с мясом, приготовленным по-разному. В юрту подтянулись, как понимаю, самые крутые местные пацаны. Меня усадили справа от вождя, которого звали Гоар. Сидеть на пятках я не умел, поэтому пристроился полубоком, ногами к стене юрты, за что извинился перед аланами. Они отнеслись к этому с улыбкой и пониманием Гоар наполнил вином из бурдюка
большую чащу, на Руси такие будут называть братчинами, отпил сам нехило, передал мне. Я тоже приложился от души, передал следующему. Братчины хватило ровно на круг, хотя, как подозреваю, последним досталось меньше всех. Но она сразу пошла по второму кругу. После чего сделали перерыв, пожевали мясца. Брали руками и ели с помощью ножей. Особенно мне понравилась печень, сваренная в желудке. Какому животному они принадлежали, угадать не сумел. В итоге слопал много всего, не меньше остальных. Над чем они незлобиво посмеялись. Гоар еще раз наполнил братчину, пустил по кругу. Меня начало вставлять, а аланов и подавно. Пошли разговоры за жизнь. Один из них говорил немного по-латыни, служил мне переводчиком. Первым делом меня спросили:
        - Как ты убил гуннского вождя?
        Я рассказал, что вовремя заметил гуннов, успел поставить кибитку и арбу так, что за них можно было спрятаться, что основная часть нападавших расправлялась с Мониной охраной, что я убил троих. Как убил - не сказал. Никто и не спрашивал. Убил не из засады, в открытом бою - значит, чего-то стоишь. За это надо выпить. К тому времени, когда бурдюк опустел, мы с Гоаром уже общались без переводчика. Я на русском, а он на аланском одновременно рассказывали, как мы уважаем друг друга.
        Утром я проснулся на том месте, где сидел ночью. Разбудила меня молодая аланка, которая пыталась осторожно вытянуть из под меня край овчины, запачканной пролитым вином. Увидев, что разбудила меня, начала извиняться. Я в свою очередь извинился перед ней и вышел из юрты. Ночью мы отливали в паре метров от нее, но теперь вокруг было много детей и женщин, поэтому отошел подальше. Однако, немало вчера выпил. Возле юрты меня поджидал Гоар. Он выглядел немного помятым, как и я, наверное. Мы сразу заулыбались друг другу. Он предложил позавтракать, но я отказался, только попросил холодной воды. Видимо, ему и самому не лезло после вчерашнего. Зато воды, которую принес мальчишка лет десяти в глиняном кувшине со сколотым куском у горлышка, выпил после меня много. Другие мальчишки привели нам оседланных коней. Я сказал Гоару, что может не провожать меня, сам найду дорогу, но он даже слушать не стал. Сопровождали нас вчерашние собурдючники. Они говорили мне что-то веселое на аланском, я так же весело отвечал на русском, и мы без переводчика понимали друг друга. Комплиментарность - великая сила. Трое из них
везли по барану. Как я предполагал, плата Фритигерну за вино. Но ему достались два. Третий - мне.
        К нашему приезду возле моей кибитки уже были сложены мешки с солью, которые причитались мне за лошадиную броню. Алена, Семен и скифы были живы и здоровы. Деньги, товары, лошадей и волов не украли. Я распрощался с аланами, договорившись, что в следующий мой приезд встретимся опять. Затем распределил груз соли между кибиткой, арбой и вьючными лошадьми, приказал зарезать барана и приготовить из него обед и завалился спать. Никто не возражал. В шестом веке, не отравленном профсоюзами и эмансипацией, так и должен был вести себя глава семьи.

14

        Дорога на Пантикапей (по-византийски Боспор), бывшую столицу Боспорского царства, который в мое время назывался Керчью, заняла больше времени, чем я предполагал. На соляных промыслах Фритигерн предложил мне продать весь товар оптом. Цену предложил хорошую и с учетом доставки. Я прикинул налоги, которые придется заплатить в Херсоне, и время, которое потрачу на ожидание в готской деревне попутного обоза, и решил принять предложение. Хотелось также посмотреть, какая сейчас будущая Керчь, и узнать расценки на верфях. Может, выгоднее построить парусник у них?
        Пантикапей был намного меньше будущей Керчи, но больше нынешнего Херсона. На вершине горы Митридат располагалась цитадель. От нее по склонам спускались террасы, с расположенными на них улицами с домами разного размера. Город окружали неровным кольцом крепостные стены с башнями и широкий ров. Они были выше, толще и шире, чем херсонские, но, по моему глубокому убеждению, захватить Пантикапей легче. Херсон расположен на полуострове, с трех сторон его окружает море, так что защищаться надо только с одной, а у Пантикапея обратная ситуация. Что у них было одинаковое - это вонь от тухлой рыбы. Хамсы здесь ловили много, было из чего делать гарум.
        В город мы въехали в составе Фритигернового обоза. Гот быстро порешал вопросы с налоговым инспектором. Оба остались довольны друг другом. У Фритигерна был двухэтажный дом, покрашенный в зеленый цвет и с красноватой черепицей на крыше. В большом дворе поместились почти два десятка кибиток, после того, как из них выпрягли волов. Всех волов и лошадей, в том числе и моих, его люди отогнали на загородное пастбище. По договору у меня было три дня на разгрузку и покупку и погрузку нового товара. Нам с Аленой выделили комнату на втором этаже, остальные спали в кибитках. У Фритигерна были собственные термы с бассейном размером примерно два на два метра и глубиной метр двадцать. Они мне напомнили турецкие бани. Я попробовал, как делаю аборигены, использовать вместо мыла оливковое масло. Сперва намазываешься им, а потом специальным скребком снимаешь вместе с грязью. Наверное, для кожи так полезнее, но с мялом мне показалось лучше. Алене термы очень понравились, она долго не хотела уходить.
        У меня сложилось впечатление, что с тех пор, как стал виден город, она открыла от удивления рот и никак не может его закрыть. Ей все больше нравится новая жизнь, новые яркие впечатление. Действительно, что она там видела в своей зачуханной деревеньке в лесу на берегу реки?! В отличие от отца, который упорно продолжал ходить босиком, она быстро привыкла к сандалиям. Я прикупил ей нарядов покрасивее и подороже, и Алена научилась носить их, как местные женщины, так что ее принимают за свою. Только когда начинает говорить, понимают, что чужестранка. Она быстро учится смеси латыни с греческим, на которой здесь говорят, иногда уже понимает лучше меня. Идет всегда позади меня, как положено жене, хотя я привык, чтобы ходили со мной рядом. На нас поглядывают с интересом и непониманием. Я не молод и не похож на богатого, а она не похожа на рабыню, наложницу. Да и видно, что я нравлюсь ей. У меня на этот счет есть своя теория. В состоявшейся паре внешность одного - душа другого. Если она красива внешне, то он - внутренне, и наоборот. Поэтому двое красивых внешне никогда не уживаются. Алене свою теорию не
рассказывал, но она все равно посматривает на непонимающих, как человек, который знает больше. По ее мнению, я намного выше всех окружающих ее мужчин, а она из тех женщин, которые считают, что лучше рожать от старого льва, чем от молодого шакала. Видимо, скоро ей придется это доказывать, поскольку месячные задерживаются.
        Я накупил товаров для антов. Теперь уже со знанием дела. Да и денег у меня намного больше, не все потратил. Купил и продукты, в основном муку и крупы, для обмена на солевых промыслах. Соли собирался на этот раз взять больше. Для чего купил еще одну кибитку, и договорился с Гунимундом, готом из деревни, который спасся с ним из Мониного обоза, и еще двумя пантикапейскими готами, которые предлагали свои услуги, что найму их на следующий рейс. Отправимся в него, как сказал Фритигерн, недели через три, так что готы пока могли отдыхать. А я со своими старыми работниками перебрался на постоялый двор в пригороде. Скифы и Семен не любили город, только первые предпочитали степь, а второй - лес. Степь здесь была, поэтому Скилур и Палак отправились туда пасти шестерых волов и трех лошадей, двух своих и одну, которую я решил пока оставить себе. А вот леса не было, так что Семен сидел на постоялом дворе, приглядывал за товаром. Пантикапейским постоялым дворам далеко до Келогостового. Тут нельзя зевать, народ ушлый. Надо отдать должное старому греку, хозяину этого двора: он сразу предупредил, что расслабляться
не стоит.
«Администрация не несет ответственность за сохранность вещей, не сданных в камеру хранения». Вот только надежных камер хранения здесь не найдешь.
        Мы с Аленой большую часть дня гуляли по городу. Ей всё было интересно. С детским любопытством трогала всё, что можно, и спрашивала обо всем, что нельзя потрогать. В центре площади возле самого большого христианского храма, построенного на мраморном возвышении, оставшемся от языческого, на мраморном столпе, видимо, служившем ранее постаментом какому-то богу или местечковому Александру Македонскому, теперь стоял заросший, со спутанными лохмами до поясницы и бородой еще длиннее, грязный мужик в лохмотьях и что-то тихо бормотал. Наверное, «…снимите меня, снимите меня!» Смердело от него жутко. Почти все бабы-христианки останавливались возле столба и крестились, причитая:
        - Святой! Святой!..
        Что с дур возьмешь! Впрочем, каков мессия, таковы и поклонники.
        Вот баб набралось больше десятка, и мученик поссал в их сторону. Не добил. Избормотался, наверное. Диоген был оригинальнее: дрочил, когда мимо проходила красивая.
        - Кто это? - поинтересовалась Алена.
        - Столпник, - ответил я.
        - А что он там делает? - спросила она.
        - Работать не хочет, но жаждет славы и восхищения, - объяснил я. - Есть люди, которые готовы на всё, лишь бы быть в центре внимания.
        Это ей было не понятно. Зато в храме понравилось. Женщинам можно было заходить с непокрытой головой: в шестом веке церковь еще не поняла, что они сосуды зла и почаще должны быть с закрытой крышкой. Богатое красивое внутреннее убранство храма произвело на язычницу неизгладимое впечатление.
        - Это твои боги? - показала она на иконы.
        - Нет, я безбожник, - ответил я.
        - Разве так можно?! = удивилась она.
        - Можно, - ответил я. - Если дорос до понимания, что человек - и есть бог.
        Для нее это было слишком заумно, поэтому спросила:
        - Мне можно будет принести ему жертву?
        - Ему вряд ли, а вот тем, кто живет за счет него, да. Они берут деньгами. В любом количестве, - рассказал я.
        Потом мы обязательно шли в порт или на верфи. Здесь строилось одновременно штук сорок судов разного размера, от ялика до дромона. Свободных стапелей не было. Поэтому и цены выше, чем в Херсоне. Суда были на разных стадиях строительства, так что можно посмотреть за один день весь процесс от начала до конца. Меня поразило, что очень редко использовали скобы и гвозди. Чтобы скрепить две доски, в них прожигали дырку раскаленным прутом, в которую вбивали длинный дубовый колышек. Соотношение длины судна к ширине было примерно три-три с половиной к одному, что говорило о хорошей остойчивости, но плохой маневренности и малой скорости. У гоночных яхт, клиперов этот показатель шесть к одному. В эту эпоху главное было не утонуть, а спешить некуда, жизнь и так короткая.

15

        Мы опять едем по степи. Теперь она пожелтела, выгорела под палящим июльским солнцем. Волы вышагивают медленно и лениво, почти не поднимая пыли. Шестнадцать кибиток Фритигерна идут первыми, за ними четыре, принадлежавшие греку Диофанту - щуплому старичку с кустистыми бровями и длинным горбатым носом, суетливому перестраховщику. Последними следуют три мои. Гот предлагал занять место сразу за ним, но я отказался. Сзади больше возможностей для маневра. В авангарде опять скачут трое всадников Фритигерна, по бокам - две пары, а в арьергарде - мои скифы. Они теперь верховые охранники. Вместо них на арбе, которая едет замыкающей, два пантикапейских гота. Гунимунд и гот по имени Хисарн из готской деревне - на первой моей кибитке. Сейчас я еду на коне рядом со средней кибиткой, потому что кажется, что так прохладнее, чем даже под шатром кибитки. Там сидит Алена, что-то шьет. Наверное, пеленки. Уже ясно, что она беременна. Узнав об этом, Семен стал относиться к ней отчужденно и чаще поглядывать вдаль задумчивым взглядом. Не трудно было догадаться, о чем он думает. Я сказал ему, что отпущу по приезду к антам.
Теперь я и без него обойдусь. Алене тоже не до него, у нее своя семья. Семен повеселел. Иногда поет песни на своем языке, наверное, что-то похабное, потому что слышу приятные русскому уху слова, а его дочь хихикает.
        Вечером будем в городище антов. Путешествие прошло без происшествий. При въезде на территорию аланов встретили их разъезд. Фритигерн и грек заплатили. Приготовил и я деньги, но аланы их «не заметили». С друзей денег не берут. Поняв свою оплошность, попросил передать Гоару, что во время стоянки на промыслах заеду к нему в гости. Аланы с радостью пообещали, что обязательно передадут. Солевары, завидев нас, побросали работу. Жизнь у них здесь однообразная и тяжелая. Каждый обоз - праздник. Мы привозим свежие продукты, вино и новости. И покупаем их соль. Она сильно подешевела, потому что заготовили больше, чем успевают продавать и вывозить. Соль лежит кучами под навесами от дождя, которого не было весь июль месяц.
        Я обменял продукты на соль и еще немного купил ее. Закончив погрузку, дал команду ехать на место стоянки и устраиваться там, а сам приторочил к седлу два бурдюка с вином и корзиночку с финиками. Один из аланов, которые присматривают за промыслами, проводил меня до нового места стойбища, возле узкого ручья. Детвора, увидев меня, помчались к юрте вождя, крича на бегу. Гоар вышел навстречу и, когда я слез с коня, обнял меня за плечи, поздоровался. И я поздоровался с ним на аланском, чем приятно удивил. Бурдюки с вином отдал Гоару, а корзиночку с финиками - его старшему сыну. Тот смотрел на продолговатые, сморщенные плоды и не знал, что с ними делать. Я взял один финик, съел, показывая, как мне понравилось, выплюнул косточку. Мальчик решился, взял один, попробовал. Родители и просто любопытные аланы следили за ним, затаив дыхание. Буквально через секунду он уже выплюнул косточку и засунул в рот второй финик. Все засмеялись. Я предложил и взрослым попробовать. Фиников было много, хватит всем. Я купил их у египетского купца, чтобы утолить жажду сахара, сладкого. Уничтожал финики беспощадно первые два
дня, а теперь, если съем два за день, - и то хорошо. Аланы, не выпендриваясь, взяли по финику, попробовали. Понравились. Потом на финики налетала детвора. Мы еще долго слышали из юрты, как они плюются косточками.
        Вернулся утром на соляные промыслы с двумя баранами, которых со своим отрядом съел за два дня. Через территорию гуннов прошли в полной боевой готовности. Они видели нас. Двое всадников какое-то время скакали параллельным курсом на приличном удалении. Видимо, гунны решили, что мы квиты, или, что скорее, силёнок не хватает на обоз, который охраняет более полусотни не робких ребят. На паромной переправе я накупил вяленой рыбы, набил ею кибитки доверху. Пришлось спать с Аленой на земле под кибиткой. Ночи были жаркие, так что там было даже лучше.
        На последнем привале договорились с Фритигерном и Диофантом, с каких цен начнем торг. Теперь я был полноправным членом купеческого сообщества, к моему мнению прислушивались. Я предложил встречаться каждый вечер и уточнять наши позиции. Предложение было принято.
        У самого городища повстречали отряд антов, возвращавшийся из похода с добычей. На этот раз ее было меньше, и лица воинов не такие веселые. Видимо, кто-то предпочел расстаться с жизнью, а не становиться рабом. Среди пленных были росы разных полов и возрастов и какие-то кочевники с узкими глазами, но не гунны, в основном женщины и дети. Значит, отпор дали кочевники. Росы, судя по их быту и отсутствию воинственности, находятся в гомеостазе: энергии хватает только на примитивное выживание в гармонии с окружающей средой. В двадцать первом веке в таком состоянии находятся якуты, чукчи, фламандцы и многие другие, не знакомые мне народы. Но скоро славяне, наплодив детей от смешанных браков, поделятся с росами своей избыточной пассионарной энергией и языком, получат взамен их самоназвание и образуют агрессивное государство Киевская Русь.
        Мы оказались в городище антов единственными купцами с юга. На следующее утро началась оживленная торговля. Анты и приплывшие на лодках купцы с севера забирали соль, вяленую рыбу, вино, оливковое масло, стеклянную посуду, лаковую керамику, дорогие ткани и искусные изделия из золота, серебра, бронзы, меди, отдавая взамен меха, медовуху, мед, воск, зерно, дешевые ткани, рабов, безыскусные изделия из металлов и сами необработанные металлы. Я выменял еще одну кибитку, потому что собирался увезти отсюда много тяжелого груза. Сразу по приезду я прошелся по кузницам и мастерским и заказал сегарсы, талрепа, шкивы, рымы, уключины, крюки, скобы, кофель-нагели, гвозди, два якоря, носовой и кормовой, печную плиту с круглыми разборными конфорками, колосники, дверцы и многое другое. Что-то надо было отлить, что-то выковать из железа, бронзы или меди. Еще купил почти полтонны чугуна и свинца и договорился, что их перельют в бруски нужной мне формы. Собирался использовать их, как балласт, если хватит денег на сам парусник, что было сомнительно, или в худшем случае перепродать с небольшой выгодой. Условился со
всеми об оплате, выдал аванс. Остальную часть бартера сложил в одну кибитку и поставил ее во второй ряд. Теперь с ней соседствовала новая кибитка. Предстояло найти возниц на нее. А еще одной придется управлять самому. Семен ходит по купцам с севера, ищет, кто подвезет в сторону его деревни. Пока никого не нашел. Алена, узнав, что отец уйдет, долго ревела. Теперь он чувствует себя виноватым, старается не попадать ей на глаза. Сейчас он помогает мне, потому что дочь под охраной Хисарна стирает на берегу реки. Пора бы найти ей замену. Не пристало жене большого начальника обстирывать его подчиненных.
        Подошел ант-воин с солидным кошельком - человек десять рабов, двое из которых тащили мешки с зерном, а еще двое - амфору с вином. Его взгляд зацепился за красно-лаковый кувшин, на котором изображены сцены боя византийских катафрактариев с какими-то варварами. Я достал и поставил рядом другой кувшин. На этом тяжелые пехотинцы побеждали варваров-всадников. Пока ант рассматривал рисунки, я оценивал его товар, собираясь купить помощницу жене и пару человек на роль возниц. Женщин было несколько, но из росов всего одна. Немного за тридцать, с приятным, покорным лицом. Она положила руку на плечо юноши лет пятнадцати-шестнадцати, похожего на нее. Он сразу движением плеча освободился от ее опеки, что-то сказал своему соседу, ровеснику и, скорее всего, другу, показав в сторону Семена. Друг кивнул головой, соглашаясь. Наверное, признали соплеменника. Крепкие парни. Как они умудрились попасть в плен?! Я тоже посмотрел на тестя. Он с жалостью и нежностью смотрел на эту женщину.
        - Я их возьму оба, - решил ант. - Даю по рабу за каждую, - показал он на двух крепких мужчин.
        - Лучше вон ту женщину и двух юношей, - указал я.
        Поскольку замена, по мнению анта, была почти равноценна, он согласился:
        - Бери.
        Его рабы взяли кувшины, а женщина и юноши перешли ко мне. Семен что-то спросил у них на роском. Они ответили. Завязалась оживленная беседа. Наверное, рассказывали, кто и как попал в плен.
        - Ты их сначала покорми, - подсказал Семену.
        Он дал им вареной утки и хлеба. Подойдя ко мне, рассказал:
        - Они жили неподалеку от моей деревни. Говорит, наших почти никого не осталось. Кто отсиделся в лесу, разошлись по другим деревням. О моей жене ничего не знают.
        - Есть ли смысл добираться туда? Опять в плен попадешь и окажешься невесть где, - произнес я и предложил: - А если останешься, она будет твоей женой.
        Семен еще колебался.
        - Не понравится у меня, на следующий год уедете вместе, - добавил я.
        - Точно отпустишь? - спросил Семен.
        - Я хоть раз не сдержал свое слово? - продемонстрировал я знание одесских дипломатических приемов.
        Вопрос - самый лучший ответ на неудобный вопрос. Только вот без сына она не уедет, а я его не отпущу. Не потому, что вредный, а потому, что моей жене будет тяжело без отца.
        Поняв, что он согласен, но никак не решится подтвердить это, сказал:
        - Бери новых пацанов, и идите за валежником для бани.
        Когда с речки пришла Алена, обрадовал ее:
        - Твой отец остается.
        - Правда?! - воскликнула она, но потом посерьезнела: - Ты его не отпустил?
        - Он может идти, куда хочет, - ответил я. - Только больше не хочет. У него жена появилась.
        - Она? - показала Алена на выкупленную мною женщину, которая испуганно смотрела на Гарика, доедавшего кости от утки.
        - Да, - ответил я. - Так что отныне ты не будешь стирать и готовить.
        - Мне не трудно, - возразила она.
        Зато нам трудно есть, что ты готовишь.
        - Не в этом дело, - сказал я. - Жене хозяина обоза не положено этим заниматься.
        Алена уже прониклась статусностью отношений в Византийской империи, насмотрелась в Пантикапее, как должна вести себя знатная дама. Ради мысли, что и она такая же, стоит отказаться от готовки и стирки.

16

        Обратная дорога показалась короче, потому что солнце уже не припекало и часто шли дожди. То ли этот год выдался холодным, то ли климат в шестом веке холоднее, чем в двадцатом и двадцать первом, но погода явно не соответствовала началу сентября.
        Гунны и на этот раз проигнорировали нас. Мы проехали мимо пасущегося вдалеке большого, голов на триста, стада: быки, коровы, одно- и двухлетние телята. Видимо, выращивают их на мясо и тягловый скот. Так что молодые гунны, убивавшие купеческих волов, не хулиганили, а повышали спрос на свою продукцию. Как часто у самых безрассудных поступков оказывается очень рассудочная экономическая подоплека!
        - Подкрадитесь осторожно и посмотрите, сколько пастухов и далеко ли стойбище их рода, - приказал я Скилуру и Палаку.
        Скифы вернулись в сумерках, когда обоз уже расположился на стоянку у леса.
        - Стадо охраняют четверо. Трое моего возраста, один старик, - начал доклад Скилур. - А стойбище далеко, в ту сторону, - показал он на северо-запад.
        - Мы рысью скакали, чтобы вернуться до темноты, - добавил Палак.
        Гуннам особо опасаться здесь некого. С юга их прикрывает лес, с запада - Днепр, у которого на этом участке нет бродов, с севера - приток Днепра, на котором паромщики работают их осведомителями, а на востоке кочуют родственники.
        Хотел я было поделиться возникшей идеей с Фритигерном, но понял, что тот предпочитает синицу в руке. А мне на более-менее приличный парусник не хватало. Поэтому распрощался с готом и греческим купцом на соляных промыслах, поскольку в Пантикапей ехать больше не собирался, хотя Фритигерн уговаривал, хотел еще раз подзаработать на мне.
        Вечером я приехал к аланам. С подарками, но без вина. То ли поэтому, то ли по выражению моего лица, Гоар понял, что разговор будет серьезным. Мы зашли в юрту. Одна из его жен «накрыла поляну» и сразу ушла. Гоар угостил меня молочной бражкой типа кумыса, спросил, как здоровье мое и моей жены, как съездил, как поторговал. Я ответил подробно, а потом сам расспросил о его семье и роде. Гоар подробно ответил, а потом, как он считал, упредил мою просьбу:
        - Мои люди проводят тебя до самого Херсона.
        - Я в этом не сомневался, - польстил его. - У меня есть более интересное дело для нас с тобой.
        Я рассказал о стаде молодняка, которое охраняют четверо гуннов.
        - Они пошлют погоню, а я не могу сейчас увести всех людей отсюда, - возразил Гоар.
        Кто бы сомневался!
        - Пятнадцать человек сможешь увести? - спросил я.
        - Да, - ответил он.
        - И нас будет пятеро, если выделишь двоих коней. Больше и не надо, - сказал я.
        - Они поскачут в погоню. В том гуннском роде не меньше сотни воинов. Ты думаешь, мы с правимся с ними таким маленьким отрядом? - засомневался алан. Ему не хотелось показаться трусом, но и зря положить людей не собирался.
        - Во-первых, воинов у них осталось человек сорок-пятьдесят, - ответил я. - Во-вторых, нам надо лишь успеть добраться до леса: там справимся и с сотней гуннов. Они в лесу воевать не умеют.
        Гоар не стал говорить, что аланы тоже не лесные жители.
        - Зато я умею, и вас научу, - пообещал ему. - Треть добычи мне и моему отряду, остальное вам. Посоветуйся со своими воинами и, если согласитесь, приезжайте ко мне послезавтра утром.
        Не стал его торопить. По выражению лица Гоара было видно, что ему очень хочется угнать стадо у гуннов. Аланы были неоднократно биты гуннами, одно время ходили под ними. Теперь пришло время отомстить. Победитель гуннов - ради этого стоило рискнуть.
        Они прискакали раньше, чем обоз Фритигерна тронулся в путь. Гот сперва подумал, что этот отряд будет охранять мой обоз. Он знал о моих теплых отношениях с аланами. Потом увидел меня при полном параде и догадался, что мы замышляем. Он неодобрительно покачал головой, перекрестился, но ничего не сказал.
        Когда я, облаченный в доспехи, которые отремонтировал в Пантикапее, подъехал к аланам, у них сразу поднялось настроение. Как говорится, встретили по одежке. В доспехах я выглядел грозным воякой. Для чего и напялил их. Аланы, не обсуждая, передали командование мне. Я подождал, когда Гунимунд и Хисарн сядут на коней, приведенных для них аланами, махнул рукой в сторону леса:
        - Поехали!
        Отряд растянулся в колонну по два. Слева от меня бежал Гарик, а справа ехал Гоар. Рядом со мной, но чуть, на пол лошадиной головы, сзади. Потом скакали Гунимунд и Хисарн. Последнему было немного за двадцать, но такой рассудительный, исполнительный и целеустремленный, что казался ровесником первого. Говорит мало. Может переспросить, если что-то непонятно, что случается редко. Такое впечатление, что его, как Гарри, отучили гавкать. Он из тех, о ком говорят: себе на уме. За готами скачут аланы, а замыкают колону Скилур и Палак. Остальных я оставил охранять обоз. Сейчас они вместе с работниками солеварен решали, куда мы направляемся? Для набега нас слишком мало, а для прогулки многовато. Я ничего не сказал даже Алене. Если не вернусь, решение за нее будет принимать отец, а он моим советам не последует.
        Лес мы пересекли намного быстрее, чем это делал обоз. По пути я наметил два места для встречи с гуннами: одно поглубже, если погоня запоздает, а второе почти на въезде в лес, если за нами погонятся сразу. Там и заночевали, хотя аланам очень хотелось выехать в степь. Костры не зажигали, перекусили всухомятку. Я назначил готов дежурить первую половину ночи, самую тяжелую для людей, привыкших вставать с восходом солнца. Таковыми, как я заметил, являются почти все люди шестого века. Готам, если всё пройдет хорошо, завтра меньше всех напрягаться. Спали на попонах, положив седло под голову. Наверное, старый стал, долго ворочался, пока не уснул. В курсантские годы умудрялся спать в подъезде, сидя на каменной ступеньке лестницы и прислонившись головой и плечом к стене. Под утро было холодновато, я порадовался, что на мне стеганка.
        Утром мы выехали из леса. Впереди поскакали разыскивать стадо Скилур и Палак. Остальные неторопливо перемещались по дороге, накатанной обозом. Скифы, когда обнаружат гуннов, должны были скрытно выехать на дорогу и ждать нас. В степи было тихо. Даже суслики не свистели. То ли еще не проснулись, то ли не хотели покидать теплые норки.
        - Бывал раньше в этих краях? - спросил я Гоара.
        - Нет, - ответил он. - Наша территория с той стороны леса.
        - А они к вам приходили? - спросил я.
        - Да, - ответил алан. Рассказывать, как понимаю, о грустном не захотел.
        Вскоре мы увидели Скилура и Палака. Они ждали, не слезая с лошадей. Как и все кочевники, верхом они чувствовали себя высокими и сильными.
        - Далеко они? - спросил я скифов.
        - Вон за тем холмом, - показали они на высокий холм километрах в трех от дороги.
        - Сколько их? - поинтересовался я.
        - Четверо, - ответил Палак. - Те же самые.
        И мы поехали туда. Также неторопливо. Все молчали, но напряжения ни в ком я не заметил. Мне и самому казалось, что за холмом никого не найдем, и мы спокойно вернемся на соляные промыслы.
        У подножия холма сказал Гоару:
        - Выдели четырех человек.
        Гоар назвал четырех соплеменников. Только степняк может незаметно подобраться к степняку. Они слезли с коней и пошли косолапой походкой к вершине холма. Им не надо было объяснять, что и как должны сделать. От этих четверых зависел успех операции. Если хоть один гунн улизнет, доберется до стойбища, мы вернемся ни с чем. Я укачу в Херсон, за высокие стены, а аланам придется отвечать по полной программе. Оставь гунны безнаказанным нападение, и слух об этом разнесется по всей степи, за стадом сразу прискачут другие. Неэффективных управленцев здесь не только лишают собственности, но и убивают или продают в рабство. Но аланы, как мне казалось, волновались меньше меня. Для них важным был сам факт, что нападают на гуннов - тех самых гуннов, которыми, наверное, их в детстве пугали матери.
        На вершину холма выскакал алан на трофейном коне и помахал рукой: всё в порядке, подъезжайте. И мы поскакали рысью. Три раздетых догола трупа молодых гуннов лежали вокруг догорающего костра, а четвертый, старика, - метрах в десяти, возле куста, к которому была привязана оседланная лошадь. Двое аланов приторачивали к ее седлу гуннские вещи и оружие. Четвертый алан пытался взнуздать неоседланную лошадь, которая не подпускала его.
        Наш отряд рассыпался полукругом и погнал стадо к лесу. Быки, коровы и телята сперва пытались рассыпаться в разные стороны, но уколы копий быстро направили их на путь истинный. Успешное начало операции подбодрило людей. Аланы заулыбались, начали подшучивать друг над другом. Оказывается, гуннов грабить так же просто, как и другие племена. Мы с Гоаром теперь ехали замыкающими. Я подсчитал не поголовно, а блоками по десять, сколько примерно телят мы угоняем.
        - Где-то двести тридцать, - сообщил я Гоару.
        - Хорошая добыча, - согласился он, не проявляя радости.
        Наверное, чтобы не сглазить. Он поверит в удачу, когда окажемся по другую сторону леса.
        А я уже видел эту сторону леса и понимал, что сможем уйти. За километр от него приказал аланам сузить колону телят, чтобы не разбрелись по лесу. Там не степь, отойдет метров на двадцать в сторону - не найдешь. На въезде в лес оставили двоих алан дежурить. С остальными проследовали до дальнего из намеченных мною мест. На поляне возле ручья сделали привал, стреножили коней. Готы и два алана остались стеречь их и коров, а остальные вернулись назад, к месту, где будет засада. Я сам расставил по местам всех четырнадцать человек, показал, где и как должны прятаться, в каком секторе стрелять, встав по свисту, не раньше. Мы с Гоаром расположились рядом, договорились, что я стреляю первым и в первого гунна, командира, а он - во второго, заместителя. Потом в дело вступят все остальные.
        Просидели в засаде до вечера, но никого не дождались. Ночевать ушли на поляну, рядом с коровами, которые общипали на ней всю траву и начали разбредаться по лесу. Ночью гунны в лесу не нападут. Они днем стараются заходить в него пореже. Но костры на всякий случай не разжигали, опять поев всухомятку. Утром, позавтракав вяленым мясом и водой, разошлись «по номерам». Как ни странно, никто не роптал. Аланы понимали, что лучше встретить гуннов здесь, чем привезти на хвосте к родным юртам. Стадо незаметно не уведешь: его путь отмечен не только следами копыт, но и лепешками.
        Наш дозор появился где-то около полудня. Они проскакали мимо засады, не заметив ее. Только когда мы с Гоаром вышагнули из кустов, дозорные остановились и доложили:
        - Едут.
        Я не стал спрашивать, сколько гуннов? Считать аланы умеют только до десяти, и то не все. Следующей идет цифра «много». Не надо лишний раз пугать людей. Гоар тоже не спросил. Теперь это уже было не важно. Он приказал дозорным скакать на поляну, там оставить лошадей и быстро с двумя стерегущими коней аланами вернуться сюда по лесу, ни в коем случае не выходя на дорогу. Что и было исполнено. Гоар проинструктировал эту четверку, а я расставил по местам. И замерли в ожидании.
        Мне почему-то вспомнилось, как охотился на лису в деревне. Она повадилась к моим соседкам таскать кур. Обнаглела в конец. Моя соседка справа, баба Маня, забыла закрыть дверь курятника на запор. Лиса умудрилась открыть дверь и передавить всех кур. Лисьи норы были в овраге в сотне метров от деревни. Я засел у забора, на пути от оврага к курятнику соседки слева, у которой еще осталось несколько кур. Знал, откуда придет лиса, но все равно появилась она неожиданно. Точнее, заметил ее только метрах в тридцати от себя. Матерая, с серой шерстью и темным носом и кончиками ушей. От удивления дернул головой. Лиса заметила движение, остановилась, повела мордой. Наши взгляды встретились. По крайней мере, мне так показалась. Она развернулась и длинными прыжками полетела к оврагу. На третьем прыжке ее догнал мой выстрел. Когда я подошел, лиса была еще жива, хотя ее почти напополам разорвало зарядом волчьей картечи.
        Гунны появились так же неожиданно. Сначала я увидел выехавшего из-за поворота всадника, и только потом услышал стук копыт. За ним начали выезжать остальные всадники. Их было больше полусотни. Наверное, посадили на коней всех, кто мог усидеть в седле. В этом месте лес расступался, сперва расширяясь, а затем сужаясь к тому месту, где располагались мы с Гоаром. Слева и справа к дороге примыкали поросшие высокой травой поляны. Дальше местность начинала подниматься, покрываясь кустами, а потом деревьями. За деревьями прятались остальные аланы. Мы как бы полукругом охватывали ту часть поляны, к которой приближались гунны.
        На их командире был железный шлем, похожий на половинку яйца, надетый на кожаный подшлемник, более длинный, почти до плеч и кольчуга с висевшей спереди на ремнях железной прямоугольной пластиной, прикрывающей грудь. Она, наверное, спасла бы от стрелы из лука, но не от арбалетного болта, выпущенного с дистанции пятьдесят метров. Я жду, когда гунн приблизится на эту дистанцию, стараясь не смотреть на него. Люди чувствуют чужой взгляд, особенно эмоционально заряженный. Я заметил, что в шестом веке эта способность развита лучше. Эти люди ближе к природе. Гунн проехал намеченный мной ориентир, Я приложил приклад арбалета к плечу, прицелился. Знаю, что отдачи не будет, но все равно по привычке прижимаю приклад очень плотно. Гунн движется почти на меня. Делаю небольшое упреждение вправо, навожу на его правую руку и поднимаю до уровня плечевого сустава. Если всё рассчитал правильно, болт попадет в район сердца. Делаю вдох и между ударами сердца нажимаю курок. Привычно жду грохот и отдачу, но раздается всего лишь негромкий щелчок тетивы. Удар болта о железную пластину и то прозвучал громче. Болт пробил ее
и влез в человеческое тело на две трети. Командир гуннов вздрогнул, выронил поводья.
        В этот момент стрела Гоара проткнула горло гунна, ехавшего вторым. И еще шестнадцать стрел, по восемь слева и справа, полетели в гуннов. Аланы стреляли быстро и метко. Гунны же пуляли, как мне показалось, наугад. Сперва они сбились в кучу, не зная, что делать. Кому-то из них дошло, что так не достанут врага, и они бросились, прикрываясь щитами, одна часть к правому склону, а другая к левому. Я предупредил аланов, чтобы в таком случае стреляли по дальним, которые к ним спиной, а тех, кто к ним приближается, будут бить в спину с другой стороны. Тут еще лошади гуннов заупрямились, не захотели скакать по кустам. Я вдруг вспомнил, что не кино смотрю, перезарядил арбалет и свалил еще одного гунна, крупного, в теле которого уже торчали две стрелы, но он все еще рвался в бой. Когда зарядил следующий болт, остатки гуннов улепетывали в ту сторону, откуда появились. Я послал болт вдогонку, в спину последнего из убегающих гуннов. Попал, но с коня не сбил. Думал, что потерял этот болт, но мне отдаст его алан, один из пятерки, которых пошлю вслед за гуннами, чтобы проследить, что они будут делать дальше.
        А ничего они не делали, только скакали по степи в сторону своего стойбища. Осталось их десятка полтора. Сорок шесть гуннов валялись на лесной дороге и рядом с ней. Кто-то был еще жив, но аланы тут же перерезали им глотки. Сколько злобного торжества было на аланских лицах! Наверное, так же русские добивали монголо-татар на Куликовом поле.
        Сбор трофеев и обмен эмоциями продолжался до вечера. Результат превзошел все наилучшие ожидания аланов. Всего двое легкораненых. Стрелять из-за дерева намного метче и безопаснее, чем с лошади. Теперь уже в открытую жгли костры и жарили мясо тяжело раненных и добитых лошадей. Про телят все позабыли, завтра найдем в лучшем случае половину. Значит, не ради них пошли со мной аланы.
        Я вызвался дежурить в первую половину ночи. Меня отговаривали, но я шутя прикрикнул. Со мной шутя согласились. Мне, «сове», не в напряг посидеть часов до трех ночи у костра. К утру спать буду хотеть так, что сразу засну и на попоне, постеленной на земле. Я сидел на упавшем сухом дереве, подкидывал прутом в костер недогоревшие головешки и думал о том, чем бы сейчас занимался в двадцать первом веке. По моим прикидкам, стоял бы под погрузкой-выгрузкой в Шанхае. Вечером ко мне пришла бы стивидорша, тридцатиоднолетняя китаянка, разведенная, порядочная женщина: деньги берет не как плату, а как подарок. Судя по тому, кто сколько получал удовольствия, подарок должен был вручаться мне. Но там все равно некуда было девать деньги. Яхта уже имелась.
        Слева от меня и немного дальше от костра лежал Гарри, переваривал конину, которой наелся до отвала. И тоже смотрел на огонь. Интересно, о чем он думает? Вспоминает свою собачью жизнь на рынке до встречи со мной?
        И Гоару не спалось. Он присел на ствол дерева рядом со мной. Долго молчал, решаясь произнести сокровенное, потом грустно произнес:
        - Я мечтал об этом всю жизнь.
        Без мечты жизнь теряет смысл.
        - Скоро твой род станет таким сильным, что будет жить по обе стороны этого леса, - подсказал ему новую.
        - Я не доживу, - с улыбкой ответил Гоар.
        Мы потеряли в лесу не меньше двух десятков коров и телят. Аланы спешили домой, поэтому искали их без особого энтузиазма. Я тоже плюнул на них: хватит и тех, что остались. Плюс гуннские лошади, плюс их оружие и доспехи. Одна шестая всего этого моя. И еще доли Скилура и Палака. Они считают себя членами моей семьи, поэтому должен заботиться о них и, следовательно, распоряжаться всем их имуществом по своему усмотрению. Лишь бы у них было по коню, гуннскому луку, мечу и какому-нибудь доспеху. Ну, и, конечно, кормил их. Остатки конины аланы и скифы порезали на полосы примерно сантиметровой толщины и положили под седла. Я читал, что кочевники так делают, чтобы оно стало мягче, а потом едят. Но не сырым, как писали эти псевдоисторики. На привале мясо поджарили на углях, как шашлык. Оно было мягким, сочным, даже вкуснее свежего.
        На соляных промыслах нас встретили, как героев. Алена от счастья плакала и всё повторяла: «Мой муж - великий воин!» Ударение на слове «мой». Недовольны были только два пантикапейских гота, которых я отказался взять в набег, потому что остались без добычи. Я пообещал им по жеребцу, если доработают на меня до конца сезона. Как мне сказал Гунимунд, обзавестись конем - мечта каждого охранника. У охраняющих верхом резко повышаются самоуважение и зарплата. Гунимунд потерял своего коня в прошлом году. Поэтому и перешел служить ко мне: с другими купцами пришлось бы сезона три зарабатывать на нового, а я - фартовый, как он понял по шраму на моем животе. Вот уж не думал, что мою болезнь, мое несчастье, кто-то сочтет удачей! Получается, что гот прав: теперь у него сразу два коня и еще добычи на пару. У Гунимунда двое взрослых сыновей, которые теперь смогут наняться в армию кавалеристами. Там жизнь спокойнее, чем охранять купцов.
        Я ненадолго задержался на промыслах, чтобы обменять четырех бычков на соль. Так и не понял, брали их на мясо или собирались сделать волами, но попросили именно бычков-двухлеток. Погрузив соль, поехали вслед за аланами к их стойбищу. Там поделим добычу, отметим удачный поход и отправимся в Херсон.

17

        Аланы проводили меня до самого Херсона. По пути остановились на сутки в готской деревне, где я обменял телят на парусину, пеньку и веревки разной толщины. Груз был легкий. Часть набил в кибитки, остальное навьючил на лошадей. Трех телят двухлеток подарил семье бывшего хозяина арбы. Предполагал, что старик заартачится, поэтому договорился с его невесткой, чтобы утром принесла нам свежего молока, и заплатил за него телятами. Она не возражала. Я посоветовал ей не идти в деревню, пока наш обоз не скроется из виду.
        Остановились на постоялом дворе Келогоста. Мы с Аленой заняли на втором этаже светлую и уютную комнату с собственным очагом. Остальные поселились внизу, в складских комнатах, рядом с товаром, выгруженным из кибиток, арбы и с лошадей, которых вместе с волами и бычками скифы отогнали на пастбище. Семен с женой, которую я назвал Валей, поселились внизу в складской комнате вместе с товаром на продажу. Ее сын, названный мною Толей, и его друг, получивший имя Ваня, заняли соседнюю, где были сложены материалы на будущее судно. Аланы остались ночевать во дворе. Впрочем, ночевки, как таковой, не было. Я приказал забить одного бычка, купил вина у Келогоста, и мы отметили благополучное прибытие. В мероприятии приняли участие все, кто в это время был на постоялом дворе, включая рабов. Утром аланы уехали. Договорился с ними, что будем держать связь через Келогоста.
        - Не знаешь, кому можно продать оптом весь товар, лошадей и телят? - спросил я славянина.
        Продавать в розницу у меня не было ни желания, ни времени.
        - Знаю, - ответил Келогост. - Сейчас пошлю Дулона за ними.
        - Пусть после обеда придут, - попросил я. - И еще мне нужно снять жилье до весны. Что посоветуешь?
        - Живи у меня, - ответил он. - Возьму недорого. Зимой у меня постояльцев практически не бывает, сможете занять столько комнат, сколько захотите. И на твоих волов сена хватит, я запасся им.
        - Волов я продам после того, как заготовлю лес на парусник, - сообщил я.
        Я ему во время пира рассказал, что собираюсь переключиться на морские перевозки, как более выгодные и менее рискованные. На счет выгодности он согласился, а вот по поводу меньшего риска у него были сомнения.
        - Помогу найти покупателя, - сразу предложил он. - А мне дров не привезешь в счет оплаты?
        - Почему нет?! - произнес я.
        На стапеле, принадлежавшем пожилому греку, я застал только хозяина. Баркас они построили, больше работы пока не было, поэтому он распустил рабочих. Звали его Эвклид. О тезке математике он не имел ни малейшего представления, но имя получил не зря - считал быстро. Я уже привык считать за всех, поэтому приятно удивился. И он удивился, что я считаю быстрее него. Но еще больше, когда рассказал ему, какое судно хочу построить. Его сразу насторожило, что длина будет шестнадцать метров, а ширина всего три двадцать. Я решил подстраховаться, остановился на пяти к одному, не строить совсем уж гоночную яхту.
        - А не сломается такое длинное? - засомневался грек.
        - Нет, - заверил его.
        Мы зашли в каменный однокомнатный домишко, который служил Эвклиду одновременно офисом и складом, где я начертил грифелем на досках чертеж будущего судна. Поскольку не уверен был, что смогу решить проблему остойчивости, присущую узким судам, решил сделать не одну высокую мачту, а две пониже. Обычно высота мечты вычисляется по формуле «половина суммы длины и ширины». В моем случае это было бы девять метров шестьдесят сантиметров - слишком много для неопытного судостроителя. Я остановил свой выбор на гафельной шхуне - двухмачтовом судне с косыми парусами, в данном случае триселями - четырехугольными, неправильной трапециевидной формы, верхняя шкаторина которых крепится к гафелю - поворотной рее, и стакселями - треугольными или трапециевидными, которые ходят по штагам между грот- и фок-мачтой и фок-мачтой и бушпритом. У шхуны первая мачта, фок, ниже второй, грота. Первую, как я помнил, ставили перед тем местом, где киль переходил в форштевень, а вторую от форштевня отделяли две трети длины судна. Не все мои термины сперва были понятны Эвклиду, потому что пришли в русский язык из голландского,
английского и немецкого языков, но потом, по его подсказкам, я поменял их на греческие. Объяснил, зачем мне такой большой киль, длинный бушприт, усиленный ахтерштевень, к которому я собирался крепить баллер руля. Я не желал управлять шхуной при помощи двух рулевых весел. До разговора со мной грек был уверен, что знает о судостроении все. После разговора - что не знает почти ничего. И это я ему передал лишь часть своих знаний по предмету «Теория устройства корабля». Вообще-то, «ТУК» - та еще нудятина, но преподавал ее начальник училища Теплов, поэтому нам приходилось напрягаться. В моем случае оказалось, что не зря - позволило договориться с Эвклидом о приемлемой цене. Затем мы обсудили, сколько и какого дерева понадобиться, что придется покупать, а что можно заготовить самому. На верфях есть несколько мастерских по сушке и придаче нужного изгиба доскам. Кое-что придется покупать у них, чтобы не терять время. Я пообещал привезти лес в ближайшие дни, после чего и приступим к строительству.
        После обеда на постоялый двор пришли те самые два иудея, компаньоны Мони. Узнав, что я присутствовал при его смерти, попросили рассказать подробно. Как понял по наводящим вопросам, им кто-то уже доложил. Проверяли на вшивость. Только не понял, кого - меня или докладчика?
        - Я же тебе говорил, слишком он рисковый был, - сказал один иудей другому.
        Это Моня-то рисковый?! Впрочем, всё познается в сравнении.
        - Дурак он был, - произнес второй и спросил: - А тебя почему не тронули?
        - Потому что я и мои люди убили восьмерых нападающих, - ответил я. - Остальные решили, что добыча обойдется им слишком дорого.
        И мы перешли к моему товару. Торговался я до последнего, продемонстрировав завидное владение приемами торга, большую часть которых я знал до сегодняшнего дня чисто теоретически, а также способов решения налоговых вопросов в городе Херсоне и отличное умение считать. Я предполагал, что возникнет много непредвиденных расходов при строительстве парусника. Перепробовав несколько методов, иудеи попытались разыграть «хорошего и плохого покупателя», но я сказал, что знаю и этот прием, они улыбнулись, и жаркая дискуссия закончилась компромиссным вариантом, который не очень нравился, но устраивал обе стороны. Договорились, что завтра утром они заберут товар, лошадей и телят. Я оставил только своего коня и принадлежавших скифам, пару бычков нам на зиму на съедение и одного в счет оплаты греку.
        - Мы могли бы снабдить тебя товаром и транспортом весной, - предложил мне тот, который судил о Моне реалистичнее.
        Это можно считать признанием моих купеческих способностей.
        - До весны надо дожить, - сказал я.
        Оба иудея согласились со мной. Люди в эту эпоху привыкли к быстрым переменам. Вряд ли кому-нибудь из них пришло бы в голову покупать тридцатилетние государственные облигации даже самых крепких экономик. Они скорее напоминали биржевых игроков. Если не игроков в рулетку.

18

        Я хорошо знаю Крым. В школьные годы приезжал сюда отдыхать почти каждое лето, а после третьего курса мореходки попал на полгода на практику в Ялтинский портофлот. Работал матросом на прогулочных катерах по графику «сутки через трое». За полгода сменил шесть катеров. Переводили за хорошее поведение. На вахте сидишь на руле и, если шли с экскурсией, слушаешь монотонный бубнеж экскурсовода: «Сейчас мы проплывем скалы Близнецы…». Поэтому отлично знаю побережье от Кастрополя до Алушты, между которыми курсировали катера. Жили мы в профилактории порта в Алупке. Оттуда в свободные двое суток совершали путешествия по окрестностям, в том числе по горам и лесам. В конце двадцатого века крымские леса казались неухоженными парками. То ли дело в шестом!
        Мы целый день добирались до последнего византийского поста в горах. Дальше начиналась территория, подконтрольная таврам. Так как земли там были плохие, ни земледелием, ни скотоводством на них особо не позанимаешься, византийцев они не интересовали. Пост из двадцати человек стоял здесь, чтобы присматривать за таврами, не позволять им совершать набеги большими бандами. Маленькие как-то умудрялись просачиваться незамеченными. Нас предупредили, что дальше соваться опасно.
        Лес на ближних подступах к посту был вырублен. Может, солдатами для лучшего обзора, может, такими, как мы. Пришлось ехать дальше. Остановились у дубовой рощицы. Теоретически я знал, какие дубы нужны на обшивку, какие на бимсы, какие на киль. А вот как определить практически? Чтобы народ не сачковал, поручил рубить небольшие деревья для средних и мелких деталей, колышков. Сам же бродил между дубами, ожидая, какой улыбнется мне. Никто из них не хотел умирать. Пока не наткнулся на два дерева, не очень толстые, с не искривленными стволами, как у большинства дубов. Они как бы соревновались друг с другом, кто лучше. Грек Эвклид решит ваш спор, определит, кому быть килем.
        Со мной приехали на четырех арбах вся моя команда и еще трое херсонцев, которых нанял для валки леса. Они и Семен срезали деревья двумя двуручными пилами, которые в России называют «Дружба-2», потому что каждый тянет на себя. Хисарн надрубывал выше предполагаемого отпила, чтобы падали в нужную сторону. Толя и Ваня обрубывали ветки. Я, Гунимунд, Скилур и Палак охраняли их на атакоопасных направлениях. Три арбы я взял в аренду, оставив в залог кибитки. Мы договорились с их хозяином, владеющим чем-то типа транспортной компании, что после возвращения продам ему кибитки вместе с волами. Это Келогост свел нас. У него поразительная способность зарабатывать на посреднических услугах, причем не прямо, а косвенно: мои волы, поменяв хозяина, останутся зимовать на постоялом дворе. Не бесплатно, конечно.
        Оба больших дуба погрузили на одну арбу. Я решил больше ничего не класть на нее. Волы под гору потянут и не такой груз, спуск не крутой, но лучше не рисковать. Дубами похуже заполнили остальные три. Наверняка тавры уже знают о нас, стук топоров слышен далеко, но пока ничего подозрительного я не заметил, и Гарик никого не учуял. Он носился по лесу челноком, как настоящий охотничий пес, так никого и не поймав. На пост вернулись, когда уже темнело.
        Утром двинулись в обратный путь. Мы с Гунимундом скакали впереди, скифы - замыкающими, арбы скрипели посередине. Я помнил правило: если погони нет сзади, значит, ждет впереди. Поставив себя не место тавров, предположил, где бы сделал засаду? Было по пути интересное местечко. Оттуда уже недалеко до города, мы должны расслабиться, потерять бдительность. На подъезде к нему я приказал остановиться.
        - Давай-ка прогуляемся пешочком, - предложил Гунимунду.
        Гот не стал спорить, хотя по лицу было видно, что не понимает и потому не одобряет моих действий. Я подозвал Хисарна и предложил скифам спешиться. Впятером мы пошли вперед не по дороге, а по лесу, забирая вверх по склону. Над тем местом, где могла быть засады, мы повернули к дороге и пошли осторожнее.
        Их было четырнадцать. Двое сидели в дозоре на гребне горной складки, выглядывали нас, остальные расположились в ложбине. Кто-то просто сидел или лежал, кто-то жевал, кто-то болтал негромко. Вооружены луками, копьями, мечами и топорами. Нагрудная броня кожаная, да и то не у всех. Только один был в железном шлеме. Это, наверное, командир. Сидел он прямо под выстрел, вытряхивал камешек из своей обувки типа полусапожка.
        Я показал скифам, чтобы сперва стреляли в дозорных, а потом по остальным, начиная с левого, ближнего к нам края. Как только в первый раз тренькнули их тетивы, выстрелил и сам. Командир откинулся на спину и уронил полусапожек. Остальные замерли, соображая, что произошло. Две скифские стрелы сразили еще двоих тавров, и только тогда остальные кинулись бежать. За ними сразу кинулись в погоню Гунимунд и Хисарн. Скифы срезали еще пару. Одного убили и одного притащили живым готы. Средних лет, невысокого даже по местным меркам роста, угрюмое бородатое лицо с окровавленным лбом над левой бровью. Одежда из кожи, грязная и засаленная. От него воняло дымом, потом и каким-то кислым, неприятным запахом. Ему связали руки веревкой, найденной в одной из трофейных сумок, похожей на ту, которая досталась мне от первых встреченных тавров. Видимо, я для них неудобный противник.
        Пока готы и Скилур собирали трофеи, Палак сбегал к обозу и передал команду двигаться к нам. Добыча была не ахти. Я взял железный шлем и два меча для молодых росов, остальное отдал готам. Еще им полагалась четверть от продажи раба. За него дали восемь солидов. Но главным результатом были рассказы Гунимунда обо мне. Благодаря им я получил у херсонцев прозвище, которое можно перевести как Вещий Александр. Осталось только узнать, на какую змею мне придется наступить?!
        Мы сделали еще три ходки в горы, навезли дубов на обшивку и мелкие детали и сосен на мачты и палубный настил. Пятой ходкой привезли сухостой на дрова. Их оказалось слишком много. Келогост предлагал продать излишек дров, но я решил придержать до весны.
        - Ты прав, - согласился славянин, - ранней весной они будут дороже.
        Вот об этом я как раз и не думал, у меня были другие планы на дрова.
        Я продал кибитки и волов, рассчитался с лесорубами и Гунимундом и Хисарном. Последние два очень удивились, что в придачу к богатой доле от гуннской добычи я еще и зарплату им отдал. Остальные купцы так не поступали. Но удивились не сильно, потому что привыкли, что я не обычный купец. Договорился с ними, что весной наймутся ко мне на судно. Само собой, на зарплату конных охранников, пять солидов в месяц.

19

        Всю зиму я занимался строительством парусника. Сначала сделали разметку на стапеле. Первым положили киль, усиленный снизу для предохранения фальшкилем. К нему прикрепили составные форштевень и ахтерштевень, к которым изнутри - дейдвуд, образующие плавный переход от киля к корпусу. Сверху на киль положили кильсон. К нему и дейдвудам крепят шпангоуты: обычные, более толстый мидель-шпангоут в середине и косые на форштевне. С ними наше сооружение напоминало костяк рыбы, ее хребет с ребрами. Шпангоуты стянули двумя рядами бимсов, поскольку шхуна будет твиндечной - двухпалубной - и укрепили кницами снизу в местах соединения, а дальше от борта подперли пиллерсами. Сверху на них положили стрингеры. Вставили и закрепили обе мачты, снаряженные всем необходимым для крепления парусов и грузовой стрелы. Под пяту каждой мачты я положил по золотому солиду, чтобы дружили с ветрами. Византийцы такой приметы еще не знали. Надеюсь, Эвклид расскажет о ней своим коллегам. Сделали бушприт с утлегарем - выступающее вперед и под углом вверх бревно, похожее на рог единорога, для крепления стакселей. Потом обшили борта
встык досками толщиной сантиметров десять-двенадцать. Концы досок входили в шпунты фор- и ахтерштевня и крепились медными нагелями. Там, где будет постоянное соприкосновение с водой, доски тщательно просмаливали и крепили медными нагелями или дубовыми, которые вбивались в отверстия, прожженные раскаленным прутом более тонкого диаметра; а там, куда вода попадала время от времени, не просмаливали, если это мешало людям, но крепили железными гвоздями, которые сверху утапливали в доску и закрывали деревянной пробкой. В районе ватерлинии вставлялись утолщенные бархоуты, а выше - привальный брус. Для обшивки фальшборта использовали сосновые доски. В них сделали порты для весел, по пять с каждого борта. Пригодятся для маневров в порту или узостях. В отсеки возле киля уложили балласт - свинцовые и чугунные болванки, причем первые в середине судна, как более тяжелые. Чтобы они не смещались, в промежутки засыпали мелкие камешки и покрыли деревянным настилом. Потом настелили сосновыми досками твиндечную и главную палубы, полуют и полубак. Между мачтами сделали комингс трюмного люка и ростры для четырехвесельного
яла. На корме оборудовали, «утопив» почти на метр в палубу, капитанскую каюты, а на баке - кубрик для команды. Там же, чтобы ветер сносил искры вперед и вбок, не на паруса, соорудили печку из кирпичей, небольшую, на один котел, чего в шестом веке никто не делал. Эвклид даже спросил, не собираюсь ли я сжечь судно?! Нет, но и питаться всухомятку тоже не собираюсь. К грот-мачте приделали стрелу для грузовых работ и спуска и подъема шлюпки, а на полубаке - поворотную грузовую балку для подъема якоря. К ахтерштевню прикрепили руль, длинный румпель которого перемещался над капитанской каютой. Сделали ограничители, чтобы руль поворачивался на тридцать пять градусов на каждый борт. При больших углах эффективность руля падала. Пространство, в котором «ходил» румпель, прикрыли сверху трапециевидным деревянным коробом и оборудовали там ахтеркастель - боевую палубу, прикрытую фальшбортом из толстых досок, чтобы отстреливаться от непрошенных гостей. В будущем собирался поставить там баллисту, но пока на нее не хватало денег. Перед местом рулевого установили нактоуз - тумбу для крепления компаса. Греку я не стал
это объяснять, просто показал, что и где надо сделать. Потом надели сегарсы на мачты для крепления триселей, прикрепили рымы, утки, кнехты и прочие приспособления для крепления снастей, швартовки судна, других судовых нужд. Шхуну тщательно проконопатили пенькой, еще раз просмолили корпус. И спустили на воду! Без шампанского, но с радостными криками, традиционной попойкой и раздачей всем работникам по премиальному солиду. Назвал ее «Альбатросом», как свою яхту. Пусть и она летает над волнами!
        За этими хлопотами я не заметил, как стал отцом. Приполз еле живой на постоялый двор и узнал, что Алена родила сына. Назвал его Виктором - пусть растет победителем. На меня не обиделись. В шестом веке к отцовству относились спокойнее, истерик перед роддомом не устраивали, поскольку их не было. Акушерами были Елена и Валя. Через две недели крестил его после многочисленных напоминаний Келогоста. В крестные отцы взял Келогоста - куда же без него! - и Гунимунда. В то время их надо было брать несколько, видимо, из-за высокой смертности. Крестной матерью стала Елена. Все трое сочли это большой честью. Крестили прямо на дому. В то время церковь не ленилась сама пройтись за деньгами. Заодно окрестили и Алену с Валей. Этих бесплатно, как перевербованных. Я не возражал: с волками жить… Зато Семен и пацаны держались за своих богов крепко. Но долго ли он выдержит кукование ночной кукушки?!
        Паруса мне пошили в парусной мастерской. Трехслойные, с рифами и укрепленными кожей углами. Заказал по два комплекта обычных и штормовые. В другой мастерской изготовили лини, шкоты, тросы, канаты заданной толщины из просмоленных или нет прядей. Всё это было перенесено на шхуну. Сперва вооружили стоячий такелаж, натянув где надо талрепами до звона, потом бегущий. Закрепили якоря: одни на полубаке, второй на полуюте и так, чтобы не мешал румпелю. Осталось взять воду, погрузить провизию и товары - и в путь! Славянин с Днепра сказал мне, что высокая вода в реке будет с середины и до конца апреля, а если зима снежная, то и дольше. В Херсоне зима была не снежная, хотя и закончилась только сейчас, в начале марта, а не середине февраля, как было в Севастополе в двадцать первом веке. Будем исходить из худшего варианта.
        С момента спуска шхуны на воду, на ней начали нести вахту по очереди скифы и молодые росы. С осени я заставил их, чтобы не маялись дурью, вместе с Семеном занимались строевой и боевой подготовкой под руководством Гунимунда, которого я нанял для этого. Он их обучал владению копьем и мечом, бою в строю и хождению строем. Оказывается, строевая подготовка в византийской армии на уровне советской. Я изготовил еще три арбалета для гота и Толи с Ваней. Стрельбе их учил Семен. Я ожидал, что Гунимунд заупрямится, но ошибся. Готы не очень хорошие стрелки из лука. Да и луки у них не свои, чаще скифские. Есть, конечно, отдельные представители, которые в стрельбе из лука не уступят кочевникам, но таких мало. А для стрельбы из арбалета не надо тренировать руки с детства, и убойная сила у него больше, гот это видел на деле. Семен мне как-то сказал, что Гунимунд уже стреляет лучше их всех. Чему удивляться?! Мужик он серьезный, за любое дело берется ответственно.
        Из готской деревни был вызван Хисарн, и я нанял греков матросов. Поскольку остальные судовладельцы намеревались открыть навигацию примерно через месяц, желающих устроиться ко мне хватало. Хотя многих смущал вид моей шхуны. Слишком необычная была для них. Я отобрал троих с более-менее интеллектуальными лицами. Им придется вести шхуну по компасу, до чего пока византийцы не додумались. Точнее, они пользовались намагниченной стрелкой, но картушку пока не изобрели. По моему заказу в мастерской изготовили медную чащу с отверстием внизу. Я вставил в нее тонкий деревянный диск с нарисованными румбами - картушку, закрыл сверху стеклом, которое посадил на клей и закрепил медным диском, чтобы не пропускало воздух. Через нижнее отверстие, вставив соломинку, чтобы выходил воздух, и залил воду. Вообще-то, надо бы залить незамерзайку, типа разбавленного спирта, но в холода я не собирался путешествовать. Компас снабдил цапфами, чтобы он свободно качался при бортовой и килевой качке. До этого тоже додумаются не скоро. Пока что компас лежал в специально изготовленном сундучке, я собирался установить его, когда
отправимся в рейс. Для этого надо было обучить команду управляться с парусами.
        Греки уже работали с латинскими, общий принцип знали, поэтому быстро разобрались, что к чему. Я разбил команду на три группы. Первая обслуживала грот-мачту. Командовал ею Геродор, самый опытный из нанятых мною греков. Роста чуть выше местного среднего, с орлиным носом, аккуратной короткой бородкой и расчесанными на пробор посередине черными волнистыми волосами почти до плеч. Судя по всему, он уже сложившийся капитан, вот только никто пока не доверял ему судно. Вторая работала с парусами фок-мачты. Старшим был грек Агафон, длиннорукий и волосатый - чистая обезьяна, но глаза умные. Третьей были поручены носовые стаксели и кливера, которые крепились к бушприту. Там заправлял Пифодот - весь круглый, с сочными губами, веселый и непоседливый. За два дня усиленных тренировок моя команда научилась быстро ставить, переносить и убирать паруса. Еще день ушел на обучение росов, скифов и готов гребле. Я сперва погонял их на четырехвесельном ялике, который к тому времени изготовил Эвклид, а потом прямо у причала поработали на веслах шхуны. Пока результат был не очень, но со временем научатся.
        На следующий день мы вышли в море на ходовые испытания. Дул норд-ост, метров десять в секунду, волна выстой от силы полметра - то есть, лучше погоды для прогулки не придумаешь. Из бухты вышли на веслах, а потом начали ставить паруса. Услышав их «лопотание» на ветру, я чуть не заорал от счастья. На курсе бакштаг шхуна начала набирать ход, причем почти так же резво, как моя яхта. В балласте, сидит неглубоко, вот и несет ее ветром. В грузу скорость упадет. Зато руля будет слушаться лучше, чем сейчас. Всё-таки румпель - не штурвал, тяжеловато им управлять с непривычки.
        Я подозвал Геродора:
        - Становись на руль. Идем этим галсом.
        Он быстро освоился с румпелем.
        - Тяжелее, чем рулевым веслом? - спросил его.
        - Нет, также, - ответил он, - а поворачивает быстрее.
        - Посмотришь, какой послушной станет шхуна, когда корма будет сидеть глубже! - пообещал я.
        Прошел к носу, посмотрел, как закреплены паруса, сделал пару мелких замечаний, чтобы не забывали, кто капитан. Постоял на полубаке, посмотрел, как форштевень разрезает волны, разбрасывая в стороны брызги. Да, на шхуне интереснее, чем на яхте. Даже пожалел, что в прошлой жизни не устроился работать на такую. Предлагали на частную шхуну, переделанную в яхту. Работа холуйская, не по мне.
        Дошли до мыса Айя, до того места, где я кувыркнулся за борт. У меня появилось предчувствие, что сейчас упаду в море еще раз - и окажусь в двадцать первом веке. Не случилось. Как ни странно, я не сильно огорчился. Потом легли на обратный курс. Шхуна кренилась не сильно, с остойчивость всё в порядке, даже пожалел, что не сделал мачты выше. Греки очень удивились тому, как круто к ветру и быстро шла шхуна. Нефы с латинскими парусами могут идти почти так же круто, но намного медленнее. Оба скифа приуныли. Личики у них позеленели, будто огурцов объелись. Ничего, некоторые от морской болезни со временем излечиваются. Но очень некоторые.
        Когда мы под парусами вошли в бухту, на берегу скопилось много зевак. Кое-кто из них подходил потом к шхуне, рассматривал ее уже без презрительных ухмылок и мрачных пророчеств, как раньше. На всякий случай я удвоил на ночь караул на ней.
        Еще два дня ушли на погрузку снабжения и товаров на шхуну. Точнее, товар был один, недорогой и быстрореализуемый - вино в бочках, потому что на большее денег не хватило, а идти на поклон к иудеям мне не хотелось. К тому времени были проданы и мой конь, и Скилура, и Палака. Парни, конечно, очень расстроились, но я пообещал им осенью купить получше. Собирался даже продать доспех, но потом решил не покупать товар, а заготовить самому. Поэтому вино погрузили в твиндек, а в трюм набили пустые бочки, дрова и рыболовецкие сети. К вечеру второго дня я сам себе доложил: «Корабль к бою и походу готов!»

20

        Первый раз Тендровскую косу я посетил в бытность курсантом. Мой однокурсник трудился на портовом буксире «Березань», который часто бегал в те края. Буксир был старый, жутко коптил. Про него шутили: «Распуская дым и срань, в море вышла
„Березань“». Зато команду оттуда было не выгнать. Каждый раз они останавливались на пару часов возле Тендры и ловили рыбу обычными донками, в основном бычков, больших и черных, - кочегаров, как их называли одесситы. За два часа каждый член экипажа надергивал бычков на половину месячной зарплаты. Теперь я приплыл на косу с сетями. Мы зашли в затоку, стали на якорь недалеко от берега, на глубине метров десять. На косе между намытыми валами грунта во впадинах имелись озера, соленые и пресные. В мое время Тендровская коса была покрыта только травой и невысоким кустарником, а сейчас есть рощицы.
        На берегу мы расположились между соленым и пресным озерами. В первом будем добывать соль. Не в товарных количествах, конечно, потому что мало времени и котлов всего два и среднего размера, а только на засолку рыбы. Сети поставили греки. Это они умели делать лучше меня. Сети были не похожи на капроновые, более грубые, с глиняными грузилами. Казалось невероятным, что в них хоть какая-то рыба попадет. Греки утверждали, что попадет и немало. Остальные развели костры и занялись вываркой соли. Кроме скифов, которым я разрешил поохотиться, чтобы оклемались после качки. Нас немного поболтало на траверзе мыса Тарханкут. Не знаю, как он называется в шестом веке, но такой же пакостный. Во всём Черном море будет спокойная погода, а возле Тарханкута обязательно потреплет.
        Сам прошелся до ближней рощицы. Если не ошибся, это была ольховая. Опилки ольхи - самые лучшие для копчения рыбы. Да и мяса можно накоптить, если будет что. Я набрал валежника, а вернувшись в лагерь, послал готов срубить и притащить несколько сырых стволов. Коптильню устроил в склоне вала. Грунт был рыхлый, копался легко, но и осыпался быстро. Я укрепил стенки галькой, камнями, которые пришлось поискать. Испытания отложил на следующий день, поехал с греками трусить сети.
        Результат превзошел мои самые смелые ожидания. Уже из первой сети выбрали рыбы столько, что шлюпка была заполнена по планширь. В основном кефаль. На кавказском побережье ее называют лобаном за тупую, округлую, «лобастую» голову. Пойманную рыбу сложили в бочки, залив густым раствором соли. Лишь часть рассола вылили на два небольших настила с бортиками, чтобы насушить соли для личного пользования.
        Скифы вернулись с двумя большими птицами, дрофами, судя по «усам». Раньше видел их только по телевизору, но на экране всё кажется интереснее, чем в жизни. Мертвые дрофы не впечатляли внешним видом, разве что размерами - величиной с крупного индюка, не меньше десяти килограмм мяса. Они были общипаны, выпотрошены, порезаны, заложены в котлы и повешены над огнем вариться. Что меня впечатлило - ни одно перышко не было выброшено. Всё будет пущено в дело. Утилитаризм людей шестого века поражал. В их жизни ничто не бывало ненужным. Скоро из этих перьев и пуха сделают подушки или тюфяки. В кубрике для команды сейчас холодновато. Я купил им несколько овчин, но этого мало. Там три двухъярусные кровати. Нижние ярусы одно-, а верхние двуспальные из-за изгиба корпуса. В моей каюте наоборот, чтобы верхняя кровать, на которой спит малый, не мешала вставать с нижней. Я и так в шестом веке только и делаю, что проверяю головой на прочность притолоки, косяки и прочие нависающие архитектурные детали. Никак не привыкну, что выше их среднего роста. Семен с Валей спят отдельно, в каморке возле печки. Она низкая и узкая,
прямо от двери залезаешь на кровать. Зато теплая, и никто не мешает их частной жизни. Судя по набухающему животу Вали, она имеет место быть.
        Ночевали на шхуне. На берегу оставили только дрова и настилы с солью. Первую половину ночи на вахте стоял я. Убедился, что и византийская ночь в этих местах тиха. И звезды такие же яркие. Люблю на них смотреть. А вот космонавтом не мечтал быть даже в детстве. Не знаю, почему. Может, из-за боязни высоты. Но в самолете ведь не боюсь, и на дереве или мачте тоже. Зато выйти на балкон на восьмом этаже и выше - насилие над собой. Гарри лежит на палубе неподалеку от меня. Он набегался на берегу, теперь дергает во сне лапами, будто гонится за кем-то. На постоялом дворе его случили с сучкой для улучшения породы. Собаки у Келогоста мелковаты в сравнении с Гариком. Сучка с ним подружилась, после чего признали и два кобеля, точнее, вынуждены были отдать ему верховодство. После этого он по ночам не отсыпался в комнате, а отрабатывал харчи, охраняя вверенное ему имущество. И, подражая своим подчиненным, опять научился гавкать.
        Часть утреннего улова я закоптил. Аромат шел такой, что все захлебывались слюной. В Херсоне мне не попадались ни копченая рыба, ни мясо. Может, и делают, но я не встречал. Греки мне сказали, что такую вкусную рыбу, какая получилась у меня, им раньше не доводилось пробовать. Греки всегда были льстецами. И сами очень падки на лесть, даже грубую.
        Я хотел только насолить рыбы, но ее было так много, что начали еще и вялить, развешивая на веревках между шестами, которые нарубили в рощицах. Погода была хорошая, теплая, но не жаркая, и ветреная, как раз для вяления. Не продадим ее, так сами съедим. Почти все бочки были полны, поэтому стали засаливать только лучшую. Некондиционную коптили и ели или выбрасывали в море. Сделали еще несколько настилов для сушки соли. Оказалось, зря, потому что за одним котлом не досмотрели, соль на дне высохла, и он прогорел. Всё равно дела здесь шли намного лучше, чем я предполагал. У меня даже появилась мысль: а не завести ли здесь факторию? Отказался от нее, когда увидел двух всадников. Они смотрели на нас издалека, не решаясь приблизится.
        - Аланы? - спросил я скифов.
        - Хунны, - ответил они в один голос.
        С такого расстояния лиц не разглядеть даже с моей дальнозоркостью. Значит, скифы определили национальность всадников по манере одеваться или ездить верхом. Впрочем, я уже привык, что все азиаты или негры для европейцев на одно лицо, а они сами очень легко разливают, кто какого рода-племени, но в то же время им все европейцы кажутся на одно лицо, а мы без особых проблем отличим славянина от немца и уж тем более от итальянца.
        Когда гунны ускакали, я посла скифов в разведку.
        - Нарветесь на отряд, спрячьтесь и переждите, - проинструктировал их. - Если мы уйдем на шхуне, то обязательно за вами вернемся на следующий день.
        Судя по их лицам, мысль, что их могут здесь бросить, даже в голову скифам не приходила. Вернулись они вечером, когда уже стемнело, и мы перевезли на шхуну все свое имущество, включая недосушенную рыбу и соль. Рыбу развесили между мачтами так, чтобы не мешала работать с парусами, а настилы с солью положили на ахтеркастле и полубаке.
        - Их там много, целый род. Живут на берегу озера в самом конце косы, - доложил Скилур.
        Докладывал обычно он, а Палак уточнял важные детали:
        - Это не те, на которых мы нападали.
        Те - не те, а пора уносить отсюда ноги. Тем более, что задул южный ветер - более-менее попутный.

21

        Я часто бывал в Днепро-Бугском лимане. В советские времена ходили по нему в Николаев грузиться «сельскохозяйственной техникой» залпового огня или с вертикальным взлетом для стран Африки, Азии и Латинской Америки, выбравших, как тогда говорили советские идеологи, «некапиталистический путь развития». Но и не социалистический. И даже не феодальный. Определение этому несуществующему пути так и не успели придумать. По моему мнению, существует их всего два - с преобладанием экономического принуждения и неэкономического. Все остальные названия - от лукавого. По моему опыту, поскольку хлебнул оба, первый немного лучше, хотя тоже, конечно, полное говно. В мое время здесь суда сновали, как курортники по Лонжерону. Сейчас мы были единственные. Шли курсом галфвинд, то есть, в полветра - это когда дует в борт. Потом легли на бакштаг и вошли в Днепр. Судя по затопленным кустам на берегах, вода в нем поднялась. Я стоял на руле, а команда налегала на весла. Осадка у шхуны была метра полтора, так что мы довольно быстро шли против течения, делая более пяти узлов. При такой скорости гребля веслами начинает мешать, и
я дал отбой. Руль поручил Геродору, которого назначил старшим рулевым, а сам поднялся на ахтеркастель. Я был в шлеме, кольчуге и наручах. Арбалет стол прислоненный к фальшборту, а рядом на палубе стоял колчан с болтами. Остальная команда, кроме греков и, само собой, женщин и детей, тоже была в доспехах и при оружии. Купец славянин предупреждал меня, что здесь шалят местные отморозки, живущие на правом берегу. С левого их вытеснили гунны, которые и сами рады бы нападать на суда, но боятся воды.
        Вскоре мы прошли мимо деревеньки из трех-четырех десятков домов, раскиданных по высокому берегу. На берег были вытянуты несколько небольших рыбацких лодок, не однодеревок, с обшивкой внахлест, и лежали днищами вверх две длинные, метров по десять-двенадцать, с высокими бортами. В такую влезет человек двадцать. Их построили явно не для рыбалки. Увидев шхуну, народ засуетился, замахал руками. Наверное, предлагали причалить и поторговать, но поскольку не производили впечатление богатых покупателей, я решил не терять на них время. Да и не хотелось останавливать шхуну, набравшую ход.
        Так мы и шли четыре дня генеральным курсом на северо-восток. Река не делала крутых поворотов, с парусами почти не надо было возиться. И ветер дул южный и свежий. Только рано утром и поздно вечером, когда он стихал, команде приходилось салиться на весла. На ночь становились на якорь посреди судового хода. Поскольку проходящих судов не было, никому мы не мешали, отдавали только носовой якорь, а корма всю ночь гуляли то к одному берегу, то к другому. Прямо на ходу я успевал наловить на спиннинг щук и окуней. Рыбы было столько, что не успевал закидывать. И это в холодной воде. Представляю, что здесь будет твориться, когда река прогреется. Одну блесну оборвала какая-то рыбина. Дернула так, что я чуть за борт не улетел. Хорошо, «леска» порвалась. Питание рыбой, даже свежей, устраивало не всех. Грекам она нравилась. Росы тоже ели в охотку. Готы лучше бы поели мяса. Скифы предпочитали мясо. Копченую рыбу Скилур и Палак ели с удовольствием, а вот жареную и тем более вареную - без энтузиазма. Можно, конечно, спустить шлюпку и дать им поохотиться на берегу, но она закреплена по штормовому на рострах над
люком трюма, слишком много возни. Впрочем, парни не роптали.
        На пятые сутки вошли в нужный левый приток Днепра. Интересно, как он называется в двадцать первом веке? Ведь наверняка проезжал через него на поезде, автобусе или машине. Вода в притоке стояла высоко. Разлилась даже среди деревьев на низком левом берегу. В одном месте разлив был шире. Я предположил, что здесь, наверное, первый мелкий перекат. Прошли его легко, не коснувшись грунта. Купец предупреждал, что их должно быть два. Так и дошли до поселения антов, не обнаружив второй.
        Там нашему приходу очень удивились. По словам анта, содравшего с шхуны торговую пошлину как за десять кибиток, такие большие суда на его памяти сюда не добирались. Из чего я сделал вывод не задерживаться здесь надолго, чтобы не застрять до следующего половодья. И на высокую пошлину не обиделся. По моим прикидкам грузоподъемность шхуны тонн сорок-пятьдесят. Сейчас груза было тонн двадцать пять - намного больше, чем дотянут десять кибиток.
        Рыба соленая и вяленая и вино улетели быстро. Брали их как анты, так и купцы с севера. В основном менял на меха, мед, воск, медь и бронзу. Меха сложил в каюте, металлы - на дне твиндека, а на них сверху поставил бочки с медом. Воск расположил в носовой части трюма, а остальное его пространство заполнил зерном. Вроде бы пшеницей с небольшой добавкой ржи. Или наоборот. Потому что ни слова «пшеница», ни слова «рожь» не было в языках антов, славян и росов, а я в зернах не разбираюсь.
        Могу только овес отличить. Запомнил его на всю жизнь, когда грузил в Новороссийске. Я был молодым вторым помощником капитана, который на советском флоте отвечал за погрузку-выгрузку. Во всех остальных странах этим занимался старший помощник. Однако у «совков» на старпомов была возложена обязанность писать отчеты обо всём и всех, и это при том, что на судне числился в штате первый помощник капитана, который отвечал только за морально-политическое воспитание и тоже писал обо всём и всех, но более подробно. Всю погрузку я бегал и смотрел осадки, чтобы не перегрузить судно. Овес задували в трюма через трубы двумя насосами, и пыль стояла такая, что в метре ничего не увидишь. В этой пыли было очень много остюков, которые набились в мою одежду, как пассажиры в трамвай на Привозе. Чем дольше шла погрузка, тем чаще я чесался. Оказалось, что овес, заполнив трюма, так и не выбрал всей грузоподъемности судна, можно было не бегать. Остюки не захотели расставаться с одеждой даже после трех прогонов в стиральной машине, пришлось всю выбросить. До сих пор, как увижу или вспомню овес, начинаю чесаться.

22

        Вниз мы отправились, когда вода в реке начала спадать. Широкий плес опять проскочили без проблем, зато ниже, в месте, где я не предполагал неприятностей, проползли килем по дну. Шли на веслах по течению, скорость была приличная, поэтому не застряли. А то бы пришлось разгружать судно, опережая спад воды, или зимовать там. По Днепру пошли еще быстрее. Там течение было сильнее. Ветра почти не было, только в полдень немного раздувался, тогда поднимали триселя. Остальное время шли на веслах. Если светила луна, захватывали и часть ночи, но только сплавом, не гребли. Утром нас будил петух. Я купил его и десяток кур на пропитание экипажу. Сколотили им клетку из прутьев возле грот мачты. Кормили зерном, которого полный трюм. Петух красно-черный и длинноногий, с нервным характером: норовит клюнуть каждого, кто проходит мимо клетки. У антов наелись мяса. Скифы каждый день приносили подстреленных уток, гусей, лебедей в таком количестве, будто хотели отомстить за то, что их заставляли есть рыбу. Поэтому пока что ели только яйца. Резать кур начнем, когда выйдем в море. На подходе к деревеньке у устья Днепра нас
поприветствовал дымный костер на высоком мысу. Видимо, он заменял звонок по мобильному телефону. Уверен, что звонили по поводу нашего приближения.
        - Суши весла! - дал я команду, поручил управление шхуной Геродору, а сам пошел в каюту облачаться в полный доспех.
        Когда вышел из каюты, экипаж был весь на баке, смотрел в сторону деревеньки. Там народ погрузился на две длинные шлюпки и отчалил от берега. Судя по отсутствию товаров и наличию оружия, они не торговать собирались с нами. На носу шлюпок стояло по человеку, которые держали по деревянному щиту, больше напоминающему дверь. Этими щитами прикрывали гребцов. У лодок были высокие борта заваленные внутрь, в которых имелись отверстия для весел. Борта эти закрывали гребцов, попасть можно было, только стреляя сверху, что не должны были позволить щиты. Да вот только стрелять по ним будут не из лука!
        - Я сбиваю щитоносца с первой лодки, потом ты, Гунимунд, бьешь по рулевому, а остальные - по гребцам, - приказал я.
        Остальные - это Скилур и Палак с гуннскими луками и Семен и два молодых роса с арбалетами. Сейчас узнаем, чему они за зиму научились.
        Я прицелился в то место, где должен быть живот щитоносца. Шхуну несло течением со скоростью километров семь, и лодка приближалась, плывя против него, примерно с такой же, если не быстрее. Когда дистанция сократилась метров до ста двадцати, выстрелил. Сначала думал, что не попал, но потом щитоносец начал заваливаться назад. Упал он на гребцов, отчего передние сбились с ритма, перестали грести. Наверное, сейчас ругают его, не подозревая, что это продлит им жизнь. Следующим погиб рулевой от болта гота, и несколько гребцов уронили весла, получив по стреле или болту. Лодка начала терять ход и разворачиваться бортом к течению. Пока мы перезаряжали арбалеты, скифы успели положить чуть ли не всех, кто сидел в этой лодке. На второй передумали нападать, развернулись через правый борт и быстро поплыли вниз по течению, под углом у правому берегу. Народ на берегу, в основном бабы, рванулись вверх по склону, что-то крича на бегу. Такое впечатление, будто мы сейчас на них нападем.
        - Геродор, держи на первую лодку, а вы, Агафон и Пифодот, зацепите ее баграми и подтащите к борту, - приказал я.
        В лодке еще было шестеро живых и не раненых. Они послушно поднялись по одному на борт шхуны, оставив оружие в лодке. Хисарн и Семен вязали их, укладывая мордами в палубу. Затем Толя, Ваня, Скилур и Палак спустились в шлюпку, собрали там трофеи и выкинули раздетых мертвых и раненых за борт. Шлюпку взяли на буксир. Утонет, так утонет. Не оставлять же ее этим недоделанным пиратам!
        Я приказал поставить на ноги одного из них. Пират был похож на старшего паромщика с притока Днепра, я даже сперва и подумал, что это он и есть. Но нет, немного моложе и совсем беззубый.
        - Вы кто такие? - спросил по-латыни.
        - Греки, - ответил пират с мягким акцентом, как у паромщиков.
        Я посмотрел на Агафона, который стоял рядом. На лице грека было такое же выражение, как у итальянцев, когда румыны говорят, что их предки - римляне. Здесь неподалеку, на Буге, был греческий город Ольвия. Гунны разрушили его. Наверное, это потомки греков и какого-то местного народа, но не скифов.
        - Привяжите им руки к веслам, - распорядился я. - Пусть гребут до Константинополя.
        Трофеи оказались неважнецкие: старые копья, мечи, топоры и ножи из плохого железа. Одежда еще хуже. Отдал ее всю готам и грекам с условием, что свяжут одежду в узел и опустят на веревке за борт до вечера, пока там не передохнут вши. Хоть и заставляю регулярно делать приборки в кубрике, народ стал все чаще почесываться, гоняя по своему телу насекомых. У меня, Алёны и малого белье шёлковое, нас пока не терроризируют.
        Выйдя из лимана, взяли курс на Босфор. Греки думали, что пойдем, как все, вдоль берега, и очень удивились. На карте, купленной мною в Херсоне, Черное море изображено не совсем правильно. Западный и южный берега очень подробно, восточный до Тарханкута тоже, а дальше и почти весь северный берег слабенько, поэтому северная часть получилась намного уже, чем на самом деле. Если бы проложил курс на Босфор по этой карте, оказались намного восточнее. Но я столько раз прокладывал курс от Ильичевской зоны разделения движения на Босфор, что на всю жизнь заполнил его. На этот курс и легли, пройдя мыс Большой Фонтан. Или как он называется в шестом веке? Еще больше удивились греки, когда я установил на нактоузе компас и заставил плыть сутки напролет, разбив команду на две вахты: мы с Геродором меняли друг друга, как офицеры, Агафон и Пифодот по очереди стояли на руле, остальные работали на парусах и присматривали за пленными, особенно, когда развязывали их, чтобы накормить. Пираты, правда, оказались какими-то покорными. На их лицах было написано: остались живы, кормят хорошо - чего переживать, печалиться?! Но
всё же я им не доверял. Ночи уже были теплые, поэтому свободные от вахты спали на палубе, а пленных запирали в кубрике. Ночью компас подсвечивал масляный светильник, к которому я приделал изготовленный по моему заказу стеклянный колпак, какие видел в детстве на керосиновых лампах. Греки быстро научились держать курс по компасу. Первое время им это даже нравилось. Вот только ночью грекам было тяжко стоять на вахте. Привыкли по ночам спать. Ничего, вытерпели. Да и ветерок был свежий, шли резво, не поспишь.
        На третье утро мы увидели берег. Вышли чуть западнее Босфора. В шестом веке ни с кем не надо было связываться и ждать разрешение на проход по проливу. В двадцать первом веке движение в Босфоре стало односторонним: караван судов несколько часов шел из Черного моря в Мраморное, потом караван в обратную сторону. Приходилось миль за двадцать связываться с постом регулирования движения и, если повезло, пристраиваться к каравану, а если нет, становиться на якорь или дрейфовать в открытом море, ожидая. Иногда почти сутки. Потом диспетчер вызывал ожидающие суда и объявлял, кто, в какое время и за кем пойдет. Интервал между судами был пятнадцать минут, если с опасным грузом - полчаса.
        На входе в канал к нам буквально подлетела от берега тридцативесельная галера. Плавные, одновременные взмахи весел, делали ее похожей на птицу. Корпус узкий, выкрашенный в темно-красный цвет, с закругленным внутрь, высоким форштевнем. На скулах нарисовано по глазу без радужки, как бы с расширенными зрачками. Примерно посередине мачта с латинским парусом, подвязанным к рее. На корме два рулевых весла, по одному с каждого борта, и на флагштоке висел флаг, красный с золотом. Что на флаге было вышито - не рассмотрел, потому что плотная материя не развивалась. Я где-то читал, что от галер исходила жуткая вонь, потому что гребцы-рабы, прикованные к скамье цепью, гадили под себя. От этой не воняло. Может, потому, что на ней гребли вольнонаемные, а не рабы. Галера подошла левым бортом к нашему правому по инерции, убрав быстро, по команде, весла с этого борта. Матрос кинул с бака нам швартов. Агафон закрепил его. Взмах весел правого борта по команде офицера - и галера поджалась к нам. Она была длиннее шхуны, но чуть ниже. Гребцы сидели вдоль бортов в один ряд под навесом из сшитых кож. Посередине судна
проходила галерея от кормы до бака. В двух местах от нее к бортам шли ответвления. По одному из них подошел к борту галеры и затем поднялся на шхуну с помощью подавшего руку Диофанта византийский офицер в сверкающем позолотой шлеме с красным гребнем из крашеного конского волоса и надраенным до блеска, бронзовом,
«анатомическом» - воспроизводящем мускулатуру торса, которой явно не хватало владельцу, - панцире, поверх которого накинут тонкий красный плащ, хотя день был не холодный. На ремне с золотой застежкой висели меч и кинжал с золочеными рукоятками и в золоченых ножнах. Молодой, лет двадцати, заносчивый и самоуверенный - типичный представитель столичных паркетных войск всех стран и народов. Видимо, мажорный мальчик. Родители, благодаря связям или положению, обеспечили его синекурой. Офицера сопровождали четверо матросов в железных конических шлемах и кожаных доспехах, вооруженные короткими копьями и кинжалами, без щитов.
        - Откуда и куда? - спросил офицер, всем своим видом показывая, что делает большое одолжение, задавая вопросы. Чем-то он напомнил мне украинских пограничников и таможенников.
        - От днепровских антов в Константинополь, - ответил я, всем своим видом показав, что не делаю никому одолжения.
        - Какой груз? - задал он второй вопрос.
        - Зерно. Открыть трюм и показать? - спросил я.
        - Не надо, - ответил офицер и потребовал: - Шесть милиарасиев за проход проливом.
        Я посмотрел на Геродора. Тот кивнул головой, подтверждая, что платить придется. Я сходил в каюту за деньгами. Когда вернулся, Геродор, захлебываясь от восхищения, рассказывал офицеру, что мы прошли от Днепра до Босфора напрямую и чуть более, чем за двое суток. Офицер, судя по искривленным губам, не очень-то и верил. Он же видел, как мы подошли к проливу вдоль западного берега. Небрежно взяв деньги унизанной золотыми перстнями рукой, офицер с эскортом вернулся на галеру, которая сразу полетела к нефу, который подходил с юго-востока.
        В двадцать первом веке официально не надо было платить за проход Босфором, который турки упорно называют Истамбульским проливом. Просто иногда к борту подходил санитарно-карантинный катер и проверял документы на судно и груз. Если дать им вместе с документами блок сигарет, проверка заканчивалась быстро и с положительным результатом.

23

        Константинополь производил более яркое впечатление, чем Стамбул в двадцать первом веке. Все крепостные стены были целы. Высотой метров десять, укрепленные, как мне сказали, девяноста шестью башнями, круглыми и квадратными. Они отстояли друг от друга метров на шестьдесят и возвышались над стенами метра на три. Вдоль стен, там, где они отходила от моря, был ров шириной метров двадцать. Внутрь города вело десять ворот. Возле каждых охраны человек по сто: полсотни легких пехотинцев, десятка три - тяжелых и десятка два всадников. Обмундированы и вооружены одинаково по родам войска, не в пример провинциалам. Иностранцев впускали только безоружными. Дома в Константинополе были разной высоты. Самый высокий из тех, что я видел, - девятиэтажный. Без лифта и со всеми удобствами во дворе. Иногда рядом с приличным домом находились лачуги, скорее, норы, собранные из камней, досок, обломков черепицы и кусков шкур. Главной была улица Месса, которая во всю свою примерно семиметровую ширину выложена плитами. По обе стороны ее располагались храмы, торговые пассажи и двухэтажные дома знатных византийцев. На каждом
доме рядом с входной дверью на стене было написано, а чаще выложено мозаикой из разноцветных камешков, имя хозяина. На Мессе находились несколько форумов, самый впечатляющий из которых - овальный форум Константина. Весь выложен мрамором, в центре на мраморном цоколе высотой метров пять порфировая тридцатиметровая колонна, на которой стояла статуя основателя города императора Константина с золотым нимбом из лучей, отчего напоминала статую Свободы в Нью-Йорке. В правой руке он держал скипетр, в левой - шар, то ли земной, то ли это ранний вариант державы, пока без креста и короны. Как сообщил упавший нам на хвост абориген - довольно упитанный лупоглазый грек лет пятидесяти - внутри цоколя хранятся: топор Ноя, которым был построен ковчег; скульптура Афины, привезенная Энеем из Трои; корзина с незасыхающими остатками пяти хлебов, которыми Иисус Христос накормил пять тысяч человек и даже оставил немного для Константинополя; кувшин с благовониями Марии Магдалины.
        - А от Александра Македонского ничего не осталось? - поинтересовался я.
        Византиец задумался, наверное, решал, соврать или признаться в необразованности, потом нашел промежуточный вариант:
        - А ты что-то знаешь?
        - Знаю, но тебе не скажу, - молвил я, дал ему фоллис и жестом предложил найти лохов поглупее.
        Грек, увидев, что монета медная, скривился. Видимо, ожидал по золотому за каждое сказанное слово. Ведь он, такой умный и ученый, вещал диким варварам. Меня удивило количество халявщиков на улицах столицы. Складывалось впечатление, что здесь работают только рабы, а ее жители считают более приличным попрошайничать, мошенничать или просто ничего не делать.
        - Кто такой Александр Македонский? - спросила Алена.
        Она и оба скифа сопровождали меня в этой экскурсии.
        - Один из многих извергов, страдающих манией величия, который частично реализовал ее. - Поскольку она не понимала половину слов из этой фразы, сменил тему: - Пойдем в главный храм православия.
        Я посещал храм святой Софии в конце двадцатого века. Вроде бы не сильно изменился. Разве что убранство всё сейчас из драгоценных металлов, а не имитаций. Впрочем, меня больше впечатлил не пятнадцатиметровый серебряный иконостас, не алтарь из золота и драгоценных камней, не большие золотые светильники, не огромный амвон из разноцветного мрамора, украшенный мозаикой, а тридцатидвухметровый купол с сорока окошками по ободу, сотворенный на пятидесятиметровой высоте. Экскурсовод в двадцатом веке говорил, что император Юстиниан, построивший этот храм, войдя в него впервые, воскликнул: «Соломон, я превзошел тебя!» Я спросил об этом сновавшего по храму старого монаха. Он ответил, что служит при храме с момента ввода в эксплуатацию, но ничего подобного от императора не слышал. Правда, во время визитов императора монаха в храм не пускали. Если Святая София произвела сильное впечатление на такого махрового атеиста, как я, то на скифов и особенно на неофитку Алену она просто обрушилась. Открытые от восхищения рты у них не закрывались с полчаса после того, как мы вышли из храма. Алена даже перестала
заглядывать во все пассажи и рассматривать там шмотки. Она уже выбрала выделенную ей сумму. Скифы несли два больших узла барахла, которым она обзавелась. Хотел я купить здесь побольше шелка, но оказалось, что в свободной продаже его нет, но мне пообещали принести немного прямо на шхуну, предупредив, что вывоз этой материи за пределы империи карается жестоко. Меня это не испугало, потому что вырос в дочке этой империи и привык к тому, что жестокость законов смягчается необязательностью их исполнения.
        Сегодня был праздник, день основании города. Народ шел в одном направлении - к ипподрому. Мы тоже прогулялись туда, посмотрели на него. Заходить внутрь я не захотел, потому что не люблю спортивных фанатов в стадном состоянии. Мое внимание привлекла компания «золотой» молодежи с подстриженными, как у персов, бородами, выбритыми, как у готов затылками, в странного вида узких синих туниках с накладными плечами и рукавами с длинными узкими манжетами, закрывающими часть ладони, в облегающих «аланских» штанах и туфлях с загнутыми кверху носками. Позади шли слуги, которые несли позолоченные или посеребренные «анатомические» панцири.
        - Кто это такие? - спросил я проходившего мимо мужчину в зеленом, торговца по виду.
        - «Синие», - ответил он и, догадавшись, что мне это слово ничего не говорит, объяснил: - Соревнуются колесницы четырех цветов. Эти поддерживают синюю.
        - А похожи на «голубых»! - сказал я.
        Торговец не понял, что я имел в виду, но интонацию одобрил улыбкой.
        А мы купили сладостей и пошли на шхуну. После рейса меня очень сильно напрягает многолюдье городов. Такое впечатление, будто высасывают из меня положительную энергию, накопленную при общении с морем. Поэтому стараюсь надолго не задерживаться на берегу.
        Сразу по приходу в бухту Золотой рог, где располагался торговый порт, на борт прибыл на шлюпке чиновник, содрал две номисмы - так на греческий манер называются золотые солиды - и, узнав, что я привез зерно, сразу приказал становиться под разгрузку. Оказывается, в Константинополе зерно - стратегический груз. Покупает и продает его только государство. Я не стал роптать, потому что цену предложили приличную, в два раза выше, чем она стоит в Херсоне. Принимали груз на объем, который измерялся амфорами. Стандартная амфора вмешала примерно столько же, сколько молочный алюминиевый двадцати пяти литровый бидон, с которыми я часто имел дело в деревне по месту прописки. Тальманить - считать амфоры - пришлось самому, остальные работали грузчиками. Благо, на «Альбатросе» есть грузовая стрела, не на горбу вытаскивали. Расплатились на следующий день после приемки зерна. Меха, воск, мед, металлы, рабов-пиратов и их шлюпку разрешили продавать самому. С каждой торговой операции чиновник состригал десятую часть. К тому времени я уже нашел покупателей. В итоге, затратив деньги только на вино, бочки и сети, я
заработал столько, что хватило бы построить шхуну чуть поменьше этой. Грузиться здесь не собирался из-за «ограничительной экспортной пошлины» - пятнадцать номисм с любого груза в придачу к десятипроцентной при покупке. Портовый чиновник, принимавший зерно, посоветовал мне сходить на Родос за вином, которое можно выгодно продать в Александрии, а там купить зерно и привезти сюда. Видимо, у них тут напряг с хлебом. А почему напрягу не быть, если почти полгорода ест халявный, который пекут в государственных пекарнях и раздают потенциальным бунтарям из трущоб, которые не хотят работать?! У каждой Америки свои негры…

24

        Я никогда раньше не был на Родосе, только мимо проходил. На нем было одно из семи чудес света - Колосс Родосский. Сделанный из меди, он стоял на входе в порт, суда проплывали между ног, и служил маяком. До двадцатого века он не дожил. Как и до шестого. Мне сказали, что Колосс рухнул лет триста назад во время землетрясения. Обломки до сих пор лежали по обеим сторонам входных ворот порта. Большая куча! Родосцы очень убедительно говорили, что обязательно восстановят его. Как хотелось им поверить…
        Вино родоское, действительно, прекрасное. По моему мнению, ничем не хуже французских. Просто в двадцать первом веке отпиарены не так громко. Но сейчас у него не было достойных конкурентов. Галлы только учатся делать хорошее вино. Я набрал его под завязку. Стрелой поднимали сразу по две амфоры и опускали в трюм. Там приходилось перемещать их вручную. К полудню в трюме становилось, как в бане. В обед я делал перерыв на сиесту. Греки привыкли спать после обеда. Остальным эта привычка тоже стала нравиться в жарком климате, хотя раньше готы, скифы и росы посмеивались над ней.
        Перед выходом в рейс я пополнил курятник, потому что предыдущих его обитателей мы съели на переходе из Константинополя. Куры здесь были помельче и петухи не такие агрессивные, как антский. Когда живешь в таком райском месте, расслабляешься, теряешь боевые качества. Здесь жара еще терпимая, без повышенной влажности. Восточнее, от Кипра и дальше, она хуже переносится. К утру на палубе слой водяного конденсата в несколько сантиметров толщиной, который испаряется в первые же минуты после восхода солнца. Стараешься не выходить из зоны действия кондиционеров, потому что сразу становишься мокрым от пота. Еще я приобрел и установил на ахтеркастле баллисту, которая метала камни весом примерно с килограмм на дистанцию метров двести. Такие камни вряд ли нанесут большой урон, но предупредят, что нас лучше не трогать.
        Мы держали курс почти на юг. Ветер был слабый и постоянно менял направление. Иногда не хотелось переносить паруса, чтобы не напрягать людей в жару. Им и так нелегко, а выигрыш будет всего миль десять в сутки. Про весла я даже не заикался. Как-нибудь доберемся. Водой и едой запаслись на Родосе основательно, надолго хватит. Это не считая вина в трюме.
        Часто нас сопровождали дельфины. Вдруг рядом со шхуной выскальзывали из воды темные тела с вытянутыми носами и снова в нее погружались, как бы обогнув округлую кочку. Они любили скользить рядом со шхуной, когда она набирала ход, выныривая то с одного борта, то с другого и как бы приглашая порезвиться с ними. Греки хотели загарпунить парочку, но я запретил, сказал, что у моего народа дельфины считаются священными животными. Выдал желаемое за действительное.
        После захода солнца я выбирался из-под навеса, где прятался от солнца весь день. Ветер обычно стихал, шхуна замирала с пожухшими парусами. Я раздевался и прыгал за борт. Вода была теплая и изумительного цвета. Я с юношеских лет любил цвет аквамарин, знал, что в переводе это слово значит «морская вода», но, побывав тогда только на Азовском и Черном морях, не мог понять, почему он так называется. Попав на Средиземное море, убедился, что римляне придумали правильное название этому цвету. Вода здесь более соленая, чем черноморская, плыть в ней легче. Я кролем уходил метров на двести, а потом медленно, брассом, возвращался к шхуне. Вода была такая чистая, что виден киль. И шхуна с воды казалась больше и выше. У борта я ложился на спину и любовался своим «Альбатросом», который плавно, будто нехотя, покачивался на невысокой зыби. Может, в прошлой жизни я был дельфином?!
        Остальные наблюдали за мной, но никто больше не купался. Скифы и Хисарн не умели плавать, Гунимунд умел, но не любил, росы тоже умели, но боялись моря, а греки умели и не боялись, но жаловались, что после купания соль ест кожу, она начинает зудеть, а обмыться нечем, пресную воду экономили. Моя кожа с солью дружила. Я чувствовал только, как ее немного стягивало, когда высыхала. Если после этого занимались любовью, Алёне нравилось, кончая, кусать меня. Утверждала, что подсоленный я вкуснее. После родов она разошлась, научилась сперва растягивать удовольствие, а потом забирать всё до капельки.
        Египетский берег мы увидели вечером девятого дня. Он был низкий, плоский. Ни одного ориентира. Я не мог понять, в какой стороне Александрия. Греки тоже не знали. Решил идти по ветру. Утром задул южный, встречный. К обеду начал заходить по часовой стрелке, и мы пошли на восток. Это был правильный выбор. Около следующего полудня Пифодот крикнул с бака:
        - Вижу маяк!
        Это было еще одно чудо света - Александрийский маяк. Высота сто десять метров, построен в виде сужающейся кверху башни. Ночью наверху разжигали огонь и с помощью отполированного бронзового зеркала усиливали свет. Сначала нам была видна только его верхушка, напоминавшая маленький домик. Я бы ни за что не догадался, что это знаменитый маяк. Но все три грека бывали раньше в Александрии. Они сразу опознали его. Поражался их памяти. Они знали побережье Черного моря, кроме северной части, Мраморного, Эгейского, Ионического, Адриатического и восточную часть Средиземного до Сицилии. Обычно нефы шли вдоль берега, и часто на ночь экипаж вытаскивал небольшие суда на сушу. Только от крымского мыса Сарыч до малоазиатского берега пересекали море напрямую, по самому короткому расстоянию. Геродор говорил, что так делали еще его предки в древности, когда плавали на галерах. Ориентировались по солнцу, звездам и намагниченной стрелке. Поскольку плыть надо было строго на юг, вскоре достигали цель, уклоняясь немного влево или вправо. Промах при плавании в обратном направлении случался чаще, могли заскочить в
Евпаторийский залив или вообще к Тендровской косе, но это тоже было не опасно. Поэтому капитан должен был знать берег, как свои пять пальцев. Так что я бы никогда не стал капитаном в шестом веке. А может, и стал, если бы не мотался по всему свету, а каждый год сновал по одному маршруту. Два года я отдал Беломоро-Балтийскому каналу на линии Архангельск-Калининград. Это двести двадцать один километр. Уже к концу первой навигации, глянув в иллюминатор, мог сказать, к какому шлюзу подходим. Их там девятнадцать.

25

        На подходе к гавани судно встретила шлюпка с портовым чиновником. Он спросил, что за груз, не ли больных, взял солид и разрешил зайти в гавань и стать там на якорь. Два солида (номисмы) брали только в Константинополе, в остальных крупных портах по одному, а в маленьких - по половине. Мы зашли в гавань на веслах, отдали якорь. Вход в гавань на ночь закрывался бревнами, скованными цепями в линию, что вскоре и было сделано. Четырехвесельная шлюпка взяла на буксир первое бревно, оттащила его к молу на противоположной стороне, где цепь вдели в кольцо и закрыли на замок. На моле рядом с замком была каменная каптерка, в которой дежурили пятеро солдат.
        Утром, когда я еще завтракал, на судно прибыли купцы, египтяне с миндалевидными темно-карими глазами в пестрых свободных одеждах, расточающие сладкий аромат духов или благовоний. Они передо мной разыграли конкурентов, предлагая цену всего процентов на пятнадцать выше родосской. Но продавец вина предупредил меня, что в Египте его товар будет стоить оптом в два раза дороже, а в розницу - в три. Наверняка он приврал, но в любом случае оно стоило не так дешево, как предлагали египтяне. О чем и сказал им. Тут они начали заливать, что вина сейчас в избытке, поэтому цены упали и прочую ерунду…
        Я много раз бывал в Египте. И как турист, и как моряк. Отдыхал в Шарм-эль-Шейхе и Хургаде, откуда ездил на экскурсии в Луксор, Каир и Александрию. Моряком несколько раз менялся в Порт-Саиде или Суэце, на обоих концах Суэцкого канала, потому что там надо ждать проводки почти сутки и сам проход занимает еще половину суток, так что трудно пропустить свое судно. Обычно прилетаешь дня за два и живешь в гостинице, ждешь. Проживание и питание за счет судовладельца. За остальные удовольствия платишь сам. Впрочем, с удовольствиями в некурортных арабских городах было туговато, если не считать марихуану. На курортах живут как бы другие арабы, более цивилизованные, сравнительно спокойно относившиеся к внешнему виду и поведению не таких, как они, туристов. А вот в Александрии я гулял со своей
«курортной женой» вечером по набережной, и нам со всех сторон свистели и улюлюкали, потому что она была в мини-юбке. Сейчас смотрел на египтян и не мог найти, кроме языка, ни одного отличия их от тех людей, которые будут жить здесь в двадцать первом веке и называть себя арабами. Так же выглядят - одновременно напыщенно и льстиво, так же быстро и безостановочно жестикулируют, так же азартно торгуются, так же врут через слово, не краснея, и при этом удивляются, почему им не верят?! По моему глубокому убеждению, место проживания, климат, природа накладывает отпечаток на людей, делает их адекватными себе, что ли. Попав в новую местность, мы начинаем говорить и вести себя так, как требует это место, его природа в широком смысле слова, становимся похожи на аборигенов, даже если уничтожим их всех. Янки ведут себя также, как индейцы, которые жили раньше на территории Штатов, разве что вместо каменного томагавка у них сейчас ракеты
«Томагавк».
        - Готовьте шлюпку, - приказал я своим матросам, когда мне надоело слушать купцов.
        Матросы начали раскреплять грузовую стрелу. Шлюпку в любом случае придется спускать на воду перед выгрузкой, потому что она носом и кормой стоит на рострах, а серединой - на люке трюма. Зато египтяне сразу притихли, изобразили на лицах такое отчаяние и жалость ко мне, будто я отказался от их бесценного и бесплатного дара.
        Убедившись, что и мимикой меня не проймешь, более шустрый на вид спросил:
        - Сколько ты хочешь за свое дешевое вино?
        Я назвал тройную, розничную цену.
        - Сколько-сколько?! Да ты с ума сошел!.. - и они заголосили и замахали руками с новой энергией, точно в них поменяли батарейки.
        Но при этом следили краем глаза за спуском шлюпки. Когда она коснулась воды, египтяне почти подобрались к двойной цене.
        Я назвал ее и сказал, что дальше торговаться буду с другими купцами, более серьезными.
        - А ты хитрый! - льстиво улыбаясь, сказал шустрый египтянин.
        - Не первый раз имею дело с такими бесхитростными, как вы, - просто улыбнувшись, сказал я. Знали бы они, со сколькими хитровыдолбленными разных народов, а теперь и времен, мне приходилось иметь дело! - Половину оплаты вперед. Вторую - когда выгружу половину груза.
        - Грабишь ты нас! - пожаловался шустрый, но скорее для поддержания разговора.
        - Швартуйся для выгрузки вон к тому причалу, - показал мне второй египтянин.
        - Деньги буду принимать на вес и проверю каждую монету, - предупредил я, поскольку Геродор говорил мне, что египтяне большие мастера подсовывать обрезанные и фальшивые монеты.
        - Тяжело с тобой торговать, - еще раз пожаловался шустрый.
        - Не торгуй, - резонно заметил я.
        Мы ошвартовались правым бортом к причалу, открыли трюм, начали выгрузку. Египтяне открывали каждую амфору и проверяли, полна ли и не кислое ли вино. На Родосе так проверяли по моему приказу Агафон и Пифодот, так что я был спокоен за свой груз. И зря. В одной амфоре не хватало литров пять. Я давал вино команде каждый день, доливая его в воду, чтобы дезинфицировать ее. Но в последние дни Семен и Хисарн казались мне более пьяными, чем раньше, и закорешевали, хотя один другому годился в отцы. В трюм можно попасть через люк в кладовке на баке, в которой хранились съестные припасы, если передвинуть корзины и бочки. Я как-то упустил из вида, что спиртное надо изолировать от экипажа или наоборот. Я долил недостачу из амфоры, которую оставил для экипажа, сообщив росу и готу, что они свою пайку на обратный рейс уже выбрали. Возражений не последовало.
        Мы с Аленой в сопровождении молодых росов прогулялись по городу. Александрия по размеру не меньше Константинополя, но по всему видно, что захиревает. Зато товаров на рынке было больше. Или мне так показалось потому, что много было таких, каких не встречал в столице, Херсоне и Пантикапее. Я купил Алене рулон многоцветной индийской материи и маленький стеклянный флакончик духов, которые стоили почти столько же. Себе выбрал кинжал длиной сантиметров двадцать пять, трехгранный, похожий на стилет, но расширяющийся к рукоятке из слоновой кости. Он был в ножнах из слоновой кости и серебра. Но главным достоинством кинжала был клинок. Я никогда не видел булат вживую, только на фотографиях, но сразу опознал, как только глянул на темный с белесым «рисунком» и золотистым отливом клинок. Индус, продававший кинжал, сперва подвесил его на темляке из шелкового шнура к перекладине над прилавком и легонько ударил по лезвию серебряным кончиком ножен. Клинок звенел чисто и долго, больше минуты. Потом его вставили острием в щель в прилавке, согнули почти под прямым углом и отпустили. Клинок выпрямился и задрожал.
Продавец произнес какое-то слово, догадался, что я не понимаю, попробовал второе, потом произнес третий вариант:
        - Кара пулат.
        Я кивнул, что понял. Кара - черная, пулат - роза. Русские произносили второе слово как «булат». Я взял кинжал в руку. Ладонь моя «легла» - почувствовала, что для нее сделана рукоятка.
        Индус понял, что я запал на кинжал, и заломил цену. Столько стоил почти весь мой груз вина. Теперь уже я начал демонстрировать приемы, позаимствованные у египетских купцов. Индус скидывал цену, но потихоньку. Ясно было, что его такими штучками не проймешь, знает их не хуже меня. Надо попробовать что-нибудь другое. Индусы - интуитивный народ. Я назвал цену, которую считал приемлемой, и про себя подумал с огорчением, что больше заплатить не смогу, нечем, придется отказаться от покупки. Настолько вошел в роль, что даже сам поверил этому. И индус поверил. Он отказался от своей цены, только чуть приподнял мою.
        - У меня с собой таких денег нет, - сообщил я. - Или пойдем со мной на судно, или завтра утром приду.
        - Пойду с тобой, - сказал индус.
        Видимо, боялся, что я до завтра передумаю, а другого такого щедрого и платежеспособного покупателя не скоро найдет. Он зашел за занавеску, которая отделяла его лавку от жилой части дома, что-то сказал кому-то и вскоре вышел, сменив маленькую шапочку на зеленый тюрбан. За ним вышел крупный индус с бородой, заплетенной в косички, и большим изогнутым кинжалом на короткой перевязи га груди, рукоятка была на уровне локтя правой руки и рядом с ней, а под свободной одеждой угадывалась броня. Наверное, телохранитель.
        Я их оставил ждать на палубе, сходил в каюту за золотом и весами. Не хотел, чтобы индус увидел, что не последнее отдаю, а то еще поднимет цену. Отмерил на палубе. Я потом взвесил кинжал. Без ножен он весил примерно столько, сколько отдал за него золота.
        Многие из зевак, собравшихся на причале, впервые в жизни видели такое богатство.
        - Мои охранники могут проводить тебя до лавки, - предложил я.
        Индус поблагодарил меня улыбкой и отказался:
        - У меня надежная охрана.
        Я посмотрел на его телохранителя. Он ответил спокойным, уверенным взглядом, какой я встречал у высококлассных мастеров рукопашного боя. Интересно было бы посмотреть, как он орудует своим кривым кинжалом. Я читал, что в Индии были мастера кинжала, которые выигрывали поединок с воином в броне и с мечом и щитом. Впрочем, высококлассный боец с любым оружием справится с хорошо оснащенным середнячком.
        После этой покупки пришлось подкорректировать план закупок. Я собирался, кроме зерна, набрать специй и благовоний, на которых можно было бы неплохо заработать. Всё-таки купил их, но не так много, как хотел. Желание заработать побольше в очередной раз нарвалось на возможность приобрести игрушку, недополученную в детстве.

26

        Обратную дорогу осилили быстрее, потому что попали в небольшой штормик, баллов шесть, не больше. Часть экипажа сразу слегла. В северных морях такая погода считается нормальной рабочей, а в Средиземном - как что-то серьезное. В шхуне я не сомневался, такая непогода для нее ерунда. Разве что воду пооткачивали пару дней. Деревянные суда всегда текут, одни больше, другие меньше. В Александрии мы полностью осушили и проветрили трюм перед погрузкой, потому что зерно одинаково легко впитывает воду и запахи. В шторм шхуна набирала воду понемногу. Для борьбы с этим у грот-мачты при постройке был выгорожен «колодец», через который вычерпывали воду, опуская в него кожаный мешок в форме усеченного конуса с тремя медными кольцами. Когда опускаешь его, нижние кольца оказываются внутри верхних, и мешок как бы распластывается по дну. Начинаешь тянуть за веревку, верхнее кольцо идет первым, не давая воде вытекать. При сильной водотечности этого будет мало, но я надеялся на лучшее. Мне предлагали в Константинополе поршневой насос. Он почти весь был сделан из дерева. Я засомневался в надежности такого механизма.
Теперь подумал, что надо было купить насос. Умная мысля приходит опосля.
        Шли с зарифленными триселями и штормовым стакселем, наматывая не меньше семи узлов. Потом ветер поутих до пяти баллов, поставили все паруса. Курсом бакштаг шхуна стала нестись со скоростью не меньше десяти-одиннадцати узлов. Точно сказать не могу, измерить было нечем. «Альбатрос» нравился мне всё больше и больше. Он действительно летел по волнам, разрезая их форштевнем и поднимая фонтаны брызг. Нет ничего приятнее сердцу моряка, чем парусник, который при попутном ветре на всех парусах рассекает море.
        Так продолжалось до острова Кос. Только мы прошли его, как ветер сразу переменился на северо-западный и упал до двух баллов. Всего несколько сот метров отделяло одну погоду от другой. Такое впечатление, будто мы перешли из одного закрытого помещения в другое. Поскольку дело шло к вечеру, а здесь много островов, больших и маленьких, я решил сделать остановку и набрать свежей воды. Мы встали на якорь недалеко от берега, где на склоне горы располагалась деревенька, судя по многочисленным лодкам, рыбацкая. Я отправил Агафона, Пифодота, Семена и Хисарна на шлюпке за водой. Местные жители сперва настороженно относились к нам, потому что шхуна не похожа на византийские нефы, а от чужих добра не ждали. Впрочем, частенько и своих побаивались не меньше. Я потому и послал на берег греков. Вместе с нашей шлюпкой к борту приплыла и местная. В ней сидели немолодые мужчина в латаной рубахе без рукавов и женщина в платке, повязанном по самые брови, чего гречанки обычно не делают. Он греб, она рулила коротким веслом.
        - Рыба соленая и вяленая, козьи сыр и молоко, - с легким акцентом и монотонно, будто за последний час повторяла это сотни раз, произнесла женщина, когда они подошли к борту шхуны.
        Поскольку цена была очень низкая, я забрал всё и договорился, что привезут рано утром еще молока и сыра. Я козье молоко не пью, не нравится, потому что отдает одеколоном цветочным, но остальные члены экипажа потребляли его с удовольствием, особенно росы и скифы.
        Пифодот, поднявшись на борт, рассказал услышанную на берегу новость:
        - Солунь авары осадили.
        - Солунь - это Салоники? - спросил я, а потом вспомнил, с кем разговариваю. - Расположена западнее Константинополя, в заливе?
        - На дороге из Константинополя в Рим и Афины, - подтвердил Пифодот.
        Я сходил в каюту за картой Эгейского моря. На ней Солунь была обозначена, но на древнегреческом, на котором читать не умею. Зато мои греки умели.
        - Да, это она, - подтвердили все трое.

27

        Я заходил в порт Салоники пару раз. Видел у моря большую старую крепостную башню, а в городе - остатки крепостных стен и еще одну башню у кремля. В самом кремле располагалась городская тюрьма, поэтому попасть туда можно было только по приглашению суда. Греки рассказали, что Солунь сейчас окружена высокими стенами, и что кочевники, не имеющие флота, вряд ли смогут перекрыть снабжение морем. А то, что в осажденном городе цены на зерно намного выше, понятно и дураку. И я решил рискнуть. Надо ведь было отбить расходы на кинжал.
        На подходе к Солуни я увидел большое стадо, которое спокойно паслось на склоне. Мирная обстановка, не похоже, чтобы сюда пришли враги. Я помнил по фильмам, что война - это пожары, трупы… Наверное, сняли осаду, пока мы добирались. Потом подошли ближе, и я разглядел, что стадо смешанное: коровы, овцы и свиньи. Паслось стадо на неубранном пшеничном поле. Такого никакой нормальный хозяин не допустил бы. Разве что кочевник, для которого скот важнее пшеницы. Два всадника неторопливо скакали около дальнего конца стада, присматривали за ним.
        - Гунны? - просил я Скилура.
        - Нет, - ответил скиф. - Похожи на аваров.
        - Они, авары, - подтвердил Палак.
        Авары словно бы не замечали шхуну. Всё, что не на земле, для них не существовало.
        Солунь оказалась намного меньше тех Салоник, которые я посещал в прошлой жизни. Зато городские стены и башни все целы. Стены повыше константинопольских. Тоже с зубцами и башнями вразнобой, то круглыми, то квадратными. Вокруг города, кроме морской стороны, на удалении метров четыреста расположились осаждающие. Ближе к городу находились шалаши и просто навесы из шкур или полотна, а в дальних рядах шли юрты, которых было относительно мало. Скорее всего, местный СОБР - Сборный Отряд Быстрого Реагирования - расширенный до дивизии, шваль всех народов под предводительством авар. Со стороны казалось, что ребята расположились на пикник: кто-то готовит на костре, кто-то сидит и болтает с приятелями, кто-то ходит туда-сюда без дела, кто-то спит. Я не заметил осадных орудий. Возможно, они были перед дальней от моря стороной города. Перед восточной, откуда мы подошли, были сложены небрежно только несколько длинных лестниц, видимо, как не оправдавшие возложенные на них надежды. Только у самой гавани мы почувствовали, что здесь воюют. Сильно воняло тухлым мясом. На жаре оно разлагалось быстро. Трупы лежали
кучами под крепостными стенами и перед рвом. Наверное, много было и во рву. По трупам расхаживало черное воронье и белые чайки, которые иногда дрались, издавая визгливые звуки. Несколько птиц вдруг взлетали, кружились, образуя калейдоскоп из белого и черного, а затем возвращались к трапезе, рассаживаясь за разные столы: черные с черными, белые с белыми.
        Посреди гавани стояли на якорях два военных дромона, а у причала под выгрузкой - византийский двухмачтовый неф. Привез он оружие из Константинополя. Солдаты переносили в крепость охапки копий, мечей, стрел. Два отряда человек по сто каждый стояли по обе стороны городских ворот, выходящих к причалу, на случай нападения вдоль моря. Нас никто не встретил на походе к гавани, поэтому я без разрешения ошвартовался позади нефа, ближе к выходу из нее. Сразу прискакал офицер, явно паркетный, в нарядных, луженых доспехах.
        - Кто такие? - спросил он на греческом языке, остановив коня напротив меня.
        - Купец, рус. Привез пшеницу из Египта, - ответил я.
        - Из Египта? - переспросил офицер, оглядываясь на ворота. Наверное, боялся, что их закроют раньше, чем он доскачет.
        - Да, - подтвердил я. - Оттуда ближе везти.
        - Придется заплатить пошлину, десятую часть, - предупредил он.
        - Уже заплатил в Египте, - возразил я.
        - Ничего не знаю, ты не византийский купец, и груз твой непонятно откуда, - заупрямился офицер.
        - А почем возьмете его? - спросил я.
        - Город брать не будет, нам скоро привезут, - ответил он. - Продавай, кому хочешь. Я объявлю о тебе.
        - Спасибо! - поблагодарил я. - Но еще не решил, буду продавать здесь или отвезти в Константинополь.
        - Если решишь продать здесь, не забудь потом заплатить налог, - предупредил офицер, глянув на дромоны.
        - Не забуду, - молвил я и поинтересовался: - Сколько стоит у вас пшеница?
        Он назвал цену на рынке, потому что был заинтересован в высокой. Чем дороже я продам, тем больше он получит налога. Цена была в два с половиной раза выше, чем в Константинополе. Черт с ним, со вторым налогом, заплатим!
        Вскоре к шхуне потянулся народ. Я немного скинул цену, поэтому разбирали охотно. Моя команда не успевала наполнять амфоры и переправлять их на причал. Большинство людей, в отличие от офицера, не дергались от страха, спокойно ждали в небольшой очереди. Вечером ворота закрыли, а я отвел шхуну на рейд и поставил на якорь. Было непреодолимое желание поучаствовать в чужой драке, пострелять из арбалета по аварам, но они не нападали, а византийцы, если и собирались сделать вылазку, меня не приглашали. Рядом с нами встал на якорь неф. Он был уже почти пуст.
        Утром вместе с нефом вернулись к причалу. Нас уже ждали. Солдаты начали добирать груз с нефа, а простой люд - покупать зерно. Теперь очередь стала длиннее, и брали больше. Как подслушал Пифодот, на рынке подняли цену. Он предложил и мне повысить. Я не стал. Не будем жадничать и задерживаться здесь надолго. И так нехило наварю, кинжал отобью уж точно. Всё-таки я не полноценный купец: за копейку воробья в поле не загоняю.
        К середине следующего дня ушел весь груз, примерно тридцать тонн. Я сходил к воротам, вызвал таможенного офицера, заплатил пошлину и портовой сбор. Отдал ему всю медь, большой мешок. Он взял, не пересчитывая, только спросил сумму. Видимо, ему были до задницы государственные пошлины, больше беспокоило, отобьют аваров или нет. Офицер проскакал рядом со мной до середины причала и оттуда крикнул капитану дромона, что я могу свободно уплывать. Капитан, как было видно по его мимике, плевать хотел на приказы офицера и моя шхуну, потому что на этом сражении он был зрителем и не собирался менять роль.

28

        Стадо паслось на том же месте, только поле рассталось почти со всей пшеницей. Пастухов теперь было четверо. А может, и больше, но мы их не видели. Интересно, насколько больше? А так ли это важно, если дело будет происходить ночью?
        Гунимунд стоял неподалеку от меня и тоже смотрел на стадо и пастухов. Он повернулся ко мне, чтобы предложить кое-что интересное, и сразу понял, что у дураков мысли сходятся.
        - Возьми ближе к берегу, - приказал я стоявшему на руле Геродору.
        Уже начинало смеркаться. Шхуна поджалась к высокому берегу, и теперь не видна пастухам. Я приметил подходящую для высадки бухточку с галечным пляжем, склонами, поросшими кустами и небольшими деревцами, и разделенную почти посередине оврагом с дном без растительности, удобным для прохода. Мы встали на якорь метрах в ста от берега, спустили на воду шлюпку. Пока часть команды возилась с ней, другая - скифы, готы и я - облачилась в шлемы и кольчуги и взяла оружие.
        - Ты куда? - испуганно спросила Алена.
        - На охоту, - спокойно ответил я. - Давно мяса свежего не ели.
        - Только не долго, хорошо? - попросила она. - А то мне страшно одной.
        - Как получится, - не стал я врать.
        Пора оставлять ее на берегу. И беременную Валю тоже. Бабам в море делать нечего. Тем более, что оно ревниво, не терпит конкуренток.
        Когда высадились на берег, было уже темно и безветренно. Галька скрипел под ногами необычайно громко. Мы, спотыкаясь и часто помогая себе руками, поднялись по оврагу наверх. Там было тихо, спокойно. Где-то вдали замычала корова, как бы спрашивая, где все остальные. Никто ей не ответил. Вдали виднелся огонек костра, теплый, мирный, притягивающий. Шхуны была не видна, но море даже в темноте заметно отличалось от суши.
        - Если что, бегите к морю и по берегу к шлюпке, - тихо приказал я. - Кто прибежит первым, сталкивает ее в воду и ждет остальных.
        Никто ничего не уточнил, не спросил. Стараясь идти бесшумно, мы пошли в направлении примерно посередине между берегом и костром. Жгут его, скорее всего, авары или их пособники, назначенные пастухами. Значит, скот где-то недалеко от костра. Я часто спотыкался и шумел больше всех. Не надо было брать с собой арбалет. Но без него чувствовал себя безоружным. Махать мечом у меня пока плохо получается. Вскоре вышли на траверз костра, а стада не только не было видно, но и слышно. Я надеялся, что хотя бы часть его будет пастись до стоянки пастухов. Если оно дальше, то придется гнать мимо аваров, что чревато.
        - Скилур, Палак, - шепотом позвал я, - оставьте луки и посмотрите, сколько их там и что делают.
        Скифы отдали луки готам и бесшумно растворились в ночи. Они даже в полной темноте легко ориентировались на открытой местности. Мы сели на землю, ожидая их. Вышла луна, и сразу стало как-то слишком светло. Я увидел стадо - светлые и темные пятна, которые иногда перемещались неторопливо. На ночь стадо отогнали с пшеничного поля в широкую ложбину. Костер аваров горел на склоне, который спускался в эту ложбину, а мы были еще выше.
        Скифов я сперва почувствовал, а потом увидел, как они материализовались из темноты метрах в трех от меня. Скилур присел и доложил шепотом:
        - Их вот столько, - показал он десять пальцев, - и еще столько, - добавил два.
        - Пили вино, сейчас спать ложатся, - дополнил доклад Палак. - Охрану не выставили.
        Привыкли авары, что страшнее их нет никого на этой территории, расслабились, забили на службу. А на войне дисциплина - лучшее лекарство от смерти. Но только на войне.
        - Подождем, когда заснут, - сказал я.
        Мой однокурсник по мореходке служил срочную в Венгрии на радиолокационной станции. Он рассказывал, как в пятьдесят шестом году, во время восстания, несколько венгров вырезали батальон наших, сотни четыре. Дневальный тоже расслабился, заснул на посту, его сняли бесшумно, тихо вошли в спальни и сделали дело. Главное было - разбудить человека перед тем, как зарезать. Спящий обязательно вскрикнет. Что я и приказал делать своему отряду, когда решил, что пора идти к костру. Никто ничего не уточнял, и я понял, что они и сами всё это знали.
        Огонь погас, тлело лишь несколько угольков. Авары лежали двумя группами: одна из четырех человек - выше костра, другая из семи - ниже. Я положил арбалет на землю метрах в пяти от верхних, чтобы обе руки были свободны, достал кинжал. Пока делал это (или специально делал медленно, чтобы оттянуть новый этап в своей жизни?), скифы и готы уже будили аваров. Я спустился к нижней группе, слыша по пути чье-то бормотание, сразу стихшее, и негромкое, сдавленное хрипение.
        Ближний авар лежал на боку, чуть согнув ноги в коленях. Полностью одетый, только головной убор снял. От него воняло немытым телом, дымом костра и свежим перегаром. Авар тихо сопел. Мне всегда немного совестно будить человека. Наверное, потому, что сам не люблю, когда меня будят. А делать это приходилось часто, потому что не все сами просыпались и приходили на вахту. Некоторых, особенно после стоянки в порту и череды пьянок, никакой будильник не мог поднять. Даже мне удавалось только с помощью холодной воды, вылитой спящему на спину. Но сейчас передо мной убийца и грабитель. Его сюда не звали. Его надо остановить. Я дотронулся до плеча спящего, легонько толкнул. Без результата. Толкнул сильнее, а потом начал трясти. Я скорее догадался, чем увидел, что авар открыл глаза. Зажав левой рукой его нос и рот, мягкий, теплый и обслюнявленный, со всей силы всадил кинжал в шею. Лезвие вошло слишком легко, я чуть не упал вперед. Авар задергался, схватился одной рукой за мою правую. Я испугался, что он высвободит рот и закричит, поэтому сильнее сжал левую руку, собрав его губы и нос в комок, и налег грудью на
плечо авара. Правая моя рука пошла вперед и вниз, распанахивая горло, теплая и липкая жидкость залила ее. Запах крови, резкий, дурманящий, ударил по ноздрям с такой силой, что у меня выступили слезы. Но протереть глаза не мог, боялся отпустить жертву, хотя авар уже не дергался. Моя кровь стучала у меня в висках так громко, что я больше ничего не слышал. Губы и нос в моей руке ослабли, между ними потекла кровь. Я выдернул кинжал, тыльной стороной правой руки вытер глаза, осмотрелся. Мой авар лежал с почти отрезанной головой. Рядом Гунимунд вытирал нож о тело другого. Скилур, Палак и Хисарн стояли молча, ждали нас. Я вытер кинжал и руки о тело убитого. Руки все равно липли, что сильно раздражало.
        Поскольку я все еще был одурманен запахом крови, попросил:
        - Посмотрите, не осталось ли у них вина? Что-то у меня в горле пересохло.
        - Вот, есть немного, - обнаружил Палак бурдюк, заполненный на треть.
        Мы сели на склоне и пустили бурдюк по кругу, пока не добили. Алкоголь перебил запах крови и размыл жуткие впечатления. Мы собрали оружие и сумки убитых. На шхуне посмотрим, что там внутри.
        - Отбираем только овец, их легче грузить, - приказал я. - Бычка можно взять одного, зарежем на берегу.
        Выбрать только овец в темноте не очень получалось, поэтому отбили примерно треть стада и погнали к бухточке. Обратный путь занял почти столько же времени, сколько вся предыдущая часть операции вместе с ожиданием, потому что скотина не хотела идти куда-то ночью. Особенно резвыми показали себя козы и овцы, которые нам нужны были в первую очередь. На счет коз я все-таки сомневался, думал, как человек двадцать первого века, но потом вспомнил, что в шестом их едят за милую душу. Когда добрались до пляжа, небо уже посерело.
        Первым делом я вымыл руки и кинжал. Сразу стало легче. Выражение «умыть руки» для меня приобрело свой смысл. Поручив команде заниматься перевозкой на шхуну овец и коз, я поднялся по оврагу наверх, где остался на посту Гунимунд.
        Он сидел на земле лицом к стоянке пастухов, прислонившись спиной к большому камню в начале спуска. На лице полная отрешенность. Я примостился рядом. Долго молчали.
        - Впервые резал спящего, - вдруг признался я.
        - Я тоже, - тихо молвил Гунимунд.
        - У тебя лучше получалось, - похвалил я.
        Он ничего не сказал, только сплюнул.

29

        Овец и коз раскупили в Солуни за полдня. Таможенник, даже не спросив, откуда у меня скот, взял обычный тариф, причем баранами. Узнав, что я привез и в каком количестве, забрал свою долю и быстро, с помощью солдат, погнал «пошлину» за крепостные стены. А навстречу ему шли покупатели. Никто не торговался, хотя цену я назначил немалую. Видимо, на базаре была еще выше. Солуньцы жаловались, что помощь из Константинополя не придет. Придется отбиваться самим. Откуда у них такая информация - не говорили, но не сомневались в ее достоверности. Народ верит в свое правительство только в хорошие времена.
        Мы вышли из гавани после захода солнца. Я наделся по светлому добраться до бухточки и посмотреть, не бродит ли там оставленная нами скотина? Всех забрать за один раз не смогли, хотя набили полный трюм, и по палубе трудно было протиснуться между баранами. Когда шли к городу, никто не направлялся к стаду со стороны осаждающих. Надеюсь, не раньше обеда обнаружили убитых и не успели собрать стадо, которое должно разбрестись.
        Стемнело раньше, чем мы добрались до бухточки, поэтому проскочили ее. Возвращаться не стал, легче скот подогнать по пляжу. Вроде бы кто-то разгуливал по склону. Встали на якорь поближе к высокому берегу, чтобы скрывал нас, и меньше было грести до него. Приказал разбудить меня, как только начнет светать.
        Алена чувствовала, что ночь прошла напряжно для меня. Догадывалась по трофеям, с чем это было связано, однако ничего не спрашивала. В сумках нашли из ценного тонкий золотой браслет в виде змеи и немного золотых и серебряных монет. Браслет подарил Алене, монеты предложил разделить, когда до конца разберемся со стадом, а всё остальное отдал готам и скифам. В постели набросился на жену, будто после годовой разлуки. Кончу, отдохну немного и опять лезу на нее. Запах крови врага - самый лучший афродизиак. Алена быстро взяла свое, а дальше только помогала мне и поглаживала рукой, будто успокаивала. Ее поглаживание я потом чувствовал и сквозь сон. Хорошая жена впитывает твою слабость, чтобы стать женственнее и сделать тебя мужественнее.
        Проснулся я за миг до того, как в дверь каюты постучал Пифодот. Наверное, услышал его шаги. Я целый месяц бился, пока не приучил их не входить в каюту без стука и приглашения. Не знали они такой процедуры в принципе.
        - Иду, - откликнулся я.
        На баке уже звенела ключами Валя, открывая кладовку. Я повесил на нее замок, чтобы вино не исчезало. По берегу бродило несколько овец и коз. Бухточку закрывал мыс, не видно было, есть ди и там скот, но я не сомневался, что кого-нибудь найдем.
        Быстро взбив мыло в стаканчике, побрился. Не могу ничего делать, пока не побреюсь. Чувствую себя не в форме, будто еще не проснулся. Команда в это время завтракала холодным вареным мясом забитого вчера бычка, запивая вином, разведенным водой. На одну часть вина две части воды - так принято у херсонских греков, а может, и у остальных тоже. Валя и передо мной поставила глиняную тарелку с кусками мяса и лепешкой и чашу с вином. Остальные ели из общей большой миски. Что интересно - странной считали именно мою привычку есть из отдельной посуды. В том числе и Алена. Выйдя из каюты, она первым делом взяла кусок мяса из моей тарелки и, жуя на ходу, пошла к Вале. Но не помогать. И не потому, что вняла моему указанию вести себя, как жена хозяина. Просто Валя не подпускает ее к печке. И правильно делает, потому что готовит намного лучше.
        - Геродор, Пифодот и Агафон остаются на борту, принимают скот; Семен и Хисарн - в шлюпке; Скилур, Палак, Ваня и Толя ловят и проводят овец и коз; мы с Гунимундом - в дозоре, - распределил я обязанности и напомнил: - Всем надеть шлемы и кольчуги и взять оружие.
        Мы с Гунимундом поднялись по склону, пересекли основание мыса и заглянули в бухточку. Засады там не было, а вот скот пасся на склонах. Я махнул скифам и молодым росам, которые ждали у шлюпки, что можно начинать отлов домашних парнокопытных. Мы сели на вершине бугра, откуда открывался отличный обзор местности, положили рядом арбалеты. Солнце вставало позади нас, потихоньку нагревало спины. Значит, к обеду будет жарковато.
        - Почему ты ушел из армии? - спросил я гота, чтобы завязать разговор.
        Он начал отвечать после паузы:
        - Скучно там. Ни с кем не воевали, добычи никакой, зарплату задерживали иногда на полгода. И командир был никакой.
        - Зато получил бы участок земли, - сказал я.
        - Я - старший сын, получил бы надел отца, но отказался в пользу второго брата. Землю пахать - это не мое, - рассказал он.
        - Рожденный биться пахать не будет, - перефразировал я Горького.
        - Всадники, - спокойно, точно продолжал разговор, произнес Гунимунд.
        - Какие всадники? - не понял я.
        - Скачут в нашу сторону, - гот показал рукой направление на всадников.
        Это был отряд человек в двадцать. Скакали они не совсем в нашу сторону, а к стоянке пастухов. Там уже кружило воронье, так что найдут быстро. А мои ребята поймали только по одной овце.
        - Как думаешь, выйдут на нас по следу? - спросил я гота.
        - Даже я бы вышел, а они кочевники, всю жизнь скот пасут, - ответил Гунимунд.
        Я прикинул, что шхуну не будет видно с начала оврага, ведущего в бухточку. Даже если не справимся с аварами, то отпугнем их. Будет время погрузить больше скота.
        - Потолкуем с ребятами? - предложил Гунимунду.
        Он посмотрел на меня так, будто именно этого и ждал:
        - Как скажешь.
        Мы, пригнувшись, спустились с бугра к берегу. Я позвал тех, кто был на берегу:
        - Все ко мне с оружием!
        - Нам тоже? - спросил Семен.
        С тех пор, как появилась Валя, боевой дух выветрился из него. Осталась только привычка подчиняться моим приказам.
        - И вам тоже, - ответил я.
        Расположил людей в кустах на обоих склонах оврага, объяснил каждому, в кого стрелять. Положим передних, а задние пусть скачут за подмогой. Кусты густые, колючие. Всадники нас здесь не возьмут даже в случае неудачи. Я спустился на дно оврага, осмотрел засаду. Если знаешь, кто где сидит, то увидишь. Надеюсь, заметят не сразу. Я поднялся наверх, выглянул из-за кривого деревца, растущего в самом начале оврага. Отряд неторопливо скакал к спуску в бухточку. Судя по броне, это не шваль, которой поручают пасти овец. Кони справные и без брони. Я вернулся к своим людям и изменил задачу:
        - Скилур, ты стреляешь в коня первого всадника, а ты Палак в коня второго. Именно в коней, поняли?
        - Поняли, - ответил за обоих Скилур, хотя по тону было ясно, что ничего не понял.
        - Всадники мне нужны живыми. Убивайте под ними коней, а самих не трогайте, - объяснил я.
        - Понятно! - сказал на этот раз Палак.
        Значит, действительно, поняли.
        - Вы стреляете первыми, когда передний всадник поравняется со Скилуром. Или, если передумают спускаться, после моего выстрела. Все остальные бьют по всадникам, - приказал я. - Всем всё ясно?
        - Да, - донеслось из кустов с разных сторон.
        Я вжался во впадину в склоне, полусел-полулег. Рядом прислонил к склону рычаг для натягивания лука и поставил колчан с болтами. На ложе лежал болт, побывавший в человеческих телах, потемневший. Затем снял шлем, потому что в нем плохо слышишь. Поставив его себе на грудь, придерживал рукой. Чтобы не изводиться от ожидания, начал вспоминать, как заимел первый арбалет. Мы грузились в Марселе, точнее, в его портовом пригороде Фоссе, на Новороссийск, где меня ждала замена, о чем получил радиограмму от греческого судовладельца. Контракт у меня был на полгода, шел восьмой месяц, и я предупредил, что в Новороссийске сойду в любом случае. Тогда и пришла радиограмма. Перестройка только началась, таможня толком не знала, можно ли провозить в страну арбалеты, поэтому решил не ставить ее в известность. Капитана обычно не шмонают. Только если какая-нибудь падла настучит. Но в экипаже я был единственным русским, поэтому шмонали других. Ничего не нашли. Ко мне зашли, чтобы, как заведено, принять на грудь по соточке. Угощал их дешевым вискарем, потому что судовладелец сам покупал представительское пойло и        - У нас теперь в магазине виски получше этого продают! - то ли похвастался, то ли упрекнул один таможенник.
        Я объяснил ему ситуацию с широтой греческой души.
        - Капиталист! - с похвалой произнес таможенник.
        Интересно, пронёс ли он восхищение капиталистами через эпоху бандитского капитализма в России?!
        Замена мне прилетела в Новороссийск. Я сдал дела новому капитану, румыну с бегающими глазами. Без проблем вынес арбалет из порта и отвез в деревню, где он до сих пор хранится у соседа. Или уже продан после известия о моем исчезновении в море?
        Всадники остановились у начала оврага, заговорили о чем-то. Речь отрывистая, лающая, как у японцев, но явно не японский язык. Не смотрел в их сторону, чтобы не вспугнуть удачу, просто слушал. Кто-то из них произнес короткое слово, все замолчали. Копыта коней застучали по дну оврага. Мой всадник - третий. Следующий - Гунимунда. Семен, Толя и Ваня начинают с конца, чтобы не стреляли сразу несколько в одного.
        Я нашел своего, прицелился. Он ехал правым боком ко мне, в руке держал копье метра два длинной. Овальный шлем с длинным назатыльником и закрывающими низ лица наушниками, кольчуга и сверху чешуйчатый доспех. Вот я уже немного сзади авара, могу целиться в спину, в позвоночник. Справа заржали от боли кони. Я нажал на курок. Болт как-то очень быстро долетел до всадника, пробил и доспех, и кольчугу, и почти весь влез в тело. Я перезарядил арбалет и выстрелил в другого, который пытался развернуть коня передо мной. Хоть он и вертелся, с дистанции метров тридцать трудно промахнуться. Третий натягивал лук, собираясь выстрелить в кого-то из молодых росов. Он был ко мне спиной. Болт, пробив доспехи, угодил в район сердца. Успел я завалить и четвертого, который попытался проскочить вниз, к морю. Слышен был удаляющийся стук копыт наверху. Кто-то выскочил из засады, улепетывает. До лагеря осаждающих скакать с час и столько же обратно - время у нас есть.
        Двое аваров с длинными однолезвийными палашами в руках стояли на дне оврага спина к спине. Скорее всего, палаши вместе со стременами и были теми ноу-хау, благодаря которым авары побеждали всех, кроме тех, от кого сбежали из Азии и у кого, наверное, позаимствовали их. Оба авара немолодые и, сразу видно, бывалые вояки. На них овальные шлемы с длинными назатыльниками и наушниками, отдаленно напоминающие японские, чешуйчатые доспехи с наплечами из пластин, на руках наручи, и всё золоченое, а на ногах кольчужные чулки, поножи и сапоги, защищенные согнутыми, железными пластинам в форме полукружий. Рядом с аварами валялись три убитых коня, а четвертый, белый в серых яблоках, попытался подняться, но сразу упал, жалобно заржав. Я разрядил в него арбалет, чтобы не мучился.
        - Бросайте оружие, иначе умрете! - крикнул я аварам на латыни, греческом и славянском.
        Они не вняли.
        - Скилур, выстрели по мечу ближнего, - приказал я.
        Скиф точно выполнил приказ, попав в лезвие у гарды. Авар схватился за эфес второй рукой, чтобы не выронить оружие, хотя, уверен, он уже понимал, что расстаться с ним придется.
        - Бросайте оружие! - повторил я.
        Командир что-то тихо сказал и разжал руки, уронив палаш у своих ног. То же сделал и второй.
        - Семен, поднимись наверх и следи. Увидишь кого, кричи, - начал я раздавать приказы. - Толя и Ваня, пока оставайтесь на месте. Хисарн и Гунимунд, отведите пленных на пару метров ниже, пусть там снимут доспехи, потом свяжите им руки. Только осторожно, они могут напасть. Скилур и Палак сопровождайте их на отдалении. Если что, убивайте.
        Я снова зарядил арбалет и вышел из кустов на расстоянии метров десять от аваров. Оба как бы не смотрели на нас, но голову даю на отсечение, что контролировали каждое наше движение, ждали ошибку. Не дождались. Скифы вышли на открытые площадки, откуда им ничего мешало стрелять из гуннских луков. На что способен гуннский лук - авары знали. Готы взяли копья убитых аваров и уколами заставили пленных отойти от брошенных палашей и раздеться догола и разуться. Под броней на них были ватные, стеганные халаты и кожаные штаны, под которыми шелковые рубахи и длинные трусы. Чтобы ходить во всем этом в такую жару, надо иметь хорошее здоровье. Оба широкоплечие, длиннотелые и коротконогие, с животиками. Голыми даже самые крутые выглядят слабовато. Тела в разводах грязи, а ноги прямо черные от нее. Когда они мылись в последний раз?! Или вообще не моются? Лица плоские, с редкой растительностью; глаза узкие и темно-карие, с высоким верхним веком; волосы длинные, черные, заплетены в несколько косичек с разноцветными ленточками. Кто хиппует, тот поймет! Авары напомнили мне бурята, с которым учился в институте. Правда,
у того не было косичек, стригся коротко. Готы быстро и ловко связали аваров отцепленным от седла убитого коня и порезанным на куски лассо.
        Скифы остались охранять пленных, а готы вместе с молодыми росами начали собирать трофеи, загружая их на лошадей, которые успокоились, принялись общипывать листья с кустов. Я поднялся наверх, сменил Семена, отправив его шмонать жмуриков. Никак не привыкну к этому мероприятию. Такое впечатление, будто, раздевая, убиваем во второй раз. Их было четырнадцать. Еще пятеро или шестеро скакали к Солуни за подмогой.
        - Все собрали! - крикнул снизу Гунимунд.
        - Идем к шлюпке, - приказал я и начал спускаться по оврагу.
        С убитых коней сняли седла и сбрую. Вот уж чьей гибели я не желал. Над их ранами кружились мухи, которых, сидя в засаде, не видел ни одной. Авары, не привыкшие ходить босиком, осторожно переставляли ноги по камням и гальке. Я решил продать их гарнизону Солуни. Пусть допросят, может, узнают что-нибудь важное.
        Первым делом в шлюпку погрузили трофеи, оставив пленным их кожаные штаны, грязные и вонючие. Я приказал развязать их по очереди и дать одеться. Молодежь послал за козами и баранами, которые щипали траву неподалеку. Жаль, шлюпка маловата для перевозки лошадей. Придется таких красивых коней оставить здесь. Убивать их рука не поднималась.
        Командир аваров, переодеваясь, спросил меня на плохом старославянском:
        - Славянин?
        - Ант, - ответил я, привыкнув представляться антским купцом.
        - Сколько ты хочешь? - поинтересовался авар.
        - Выкуп предлагаешь? - уточнил я.
        - Да, - ответил он.
        - Мне в Солуни за вас много заплатят, - поднял я нижнюю планку торга.
        - Я дам больше. Золото. Много, - предложил авар.
        - А сколько по-твоему много? - поинтересовался я.
        - Кувшин, - ответил авар.
        Серьезный парень нам попался!
        - Ты каган? - спросил я.
        Он ничего не ответил. Значит, так оно и есть.
        - Валя, передай нам пустой кувшин! - крикнул я на шхуну.
        Когда привезли кувшин, обычный, простой работы и с щербинами на горлышке, я показал его кагану и уточнил:
        - Полный. Согласен?
        Он кивнул головой.
        Я подождал, когда перевезут на шхуну большой кусок конины, пять баранов и двух коз и охапки травы и пучки веток для них, а оттуда вернут трофейную уздечку, и приказал развязать второго авара. Отдав ему кувшин и уздечку, сказал кагану:
        - Пусть берет коня и скачет за золотом. Жду его безоружным завтра утром вон на том месте, - показал я голый мыс, вдававшийся в море метров на сто. - Он должен быть один, остальные пусть ждут там, - показал я на высокий берег метрах в двухстах от мыса.
        С такой дистанции стрелять по нам бестолку.
        Каган перевел и еще что-то добавил от себя.
        - Если попытаетесь обмануть, убью, - предупредил я.
        - А ты не обманешь? - спросил авар, глядя мне в глаза.
        - Мне твоя жизнь не нужна, - ответил я, не лукавя.
        Он что-то еще сказал своему соплеменнику.
        Тот издал короткое, лающее слово, наверное, аварское «Есть!» и с кувшином в одной руке и уздечкой в другой пошел ловить лошадь, осторожно шагая босыми грязными ногами по гальке.
        В шлюпку каган садился с опаской. Наверное, не умеет плавать. Я приказал запереть его кубрике. Ночи были теплые, наши никто не спал там. Мы снялись с якоря, отошли от берега мили на две, легли в дрейф. Ветер дул слабенький, относил нас от берега. Шлюпку не поднимали на борт. В обед и вечером накормили авара вареным мясом его коня. На ночь я назначил усиленные караулы из трех человек, а Гарика привязал возле кубрика. Да и сам не спал первую половину ночи.
        Авары с выкупом прискакали рано утром, мы еще завтракали. Они остановились в том месте, где я указывал, лишь один приехал к мысу, оставил коня наверху и спустился к воде. Безоружный, с кувшином, который прижимал левой рукой к груди.
        Ветер дул слабенький, поэтому пришлось ребятам попотеть на веслах, перемещая шхуну к берегу. Легли в дрейф кабельтовых в трех от мыса. Я в кольчуге, с щитом на спине и арбалетом на коленях сел на корме шлюпки на руле, Хисарн - на веслах на ближней к носу банке, Гунимунд, тоже с арбалетом, - на носу. Пленника со связанными руками посадили на ближнюю к корме банку, между мной и Хисарном.
        Каган смотрел на меня так, словно пытался понять, как я осмелился с таким маленьким и слабым отрядом не только напасть на него, но и победить, захватить в плен. Казалось, если он узнает мой секрет, сам станет непобедимым. Я бы ему рассказал, но тогда пришлось бы пересказать массу книг по тактике и стратегии, мемуары полководцев разных времен и народов, которые я от скуки перечитал в рейсах. У меня ведь на судне был высокоскоростной интернет, качай книги, сколько хочешь. Фильмы тоже качал, но в последнее время они, за редким исключением, стали однообразно-туповатыми, с первых кадров появляется чувство, что уже видел это. Впрочем, для меня вся тактика и стратегия сводилась к суворовскому «воюй не числом, а умением» и сунь-цзинскому «нападай там, где не ждут, и тогда, когда не ждут».
        Насколько я помнил, авары не были в числе тех, кто захватывал Салоники. Правда, список был длинный, я мог и забыть. В мою память врезались сарацины, которые продали в рабство всех оставшихся в живых, двадцать две тысячи человек. Но это будет намного позже. Нынешние сарацины еще не знают, что они грозные и непобедимые сарацины.
        - Ты не возьмешь этот город, - сказал я кагану.
        - Почему? - поинтересовался он.
        - Потому что у тебя нет зубов, чтобы пережевать такой твердый кусок, - ответил я.
        - А у тебя есть? - спросил он.
        - Я мог бы их сделать, - произнес я.
        - Иди ко мне служить, - предложил каган.
        - Я служу только себе, - отказался я.
        - Со мной станешь богатым. Очень богатым, - пообещал он.
        - Мне не надо очень много. Это мешает жить в мире с самим собой, - объяснил я.
        Каган, видимо, не ожидал услышать от человека другой, менее духовной, как он думал, культуры основы буддистского мировоззрения.
        - Ты ант? - переспросил он.
        - Я много путешествовал по всему свету, учился у мудрых людей, - ответил я.
        - Для ученого ты слишком хорошо воюешь, - сказал каган.
        - Для воина ты слишком учен, - сказал я, улыбнувшись.
        И он улыбнулся.
        Мы подошли к берегу и развернули шлюпку бортом к нему там, где глубина была по пояс. Я жестом пригласил авара с выкупом подойти к нам. Двумя руками он прижимал к груди кувшин, доверху наполненный монетами. Наверное, тяжелый, не меньше пуда. Я показал авару, чтобы пересыпал золото из кувшина в кожаный мешок. Мало ли какой сюрприз он заготовил?! Первые монеты упали в мешок глухо, остальные посыпались с характерным звоном, от которого у некоторых слабых душ сносит крышу. Много было колец и перстней, которые при одинаковом весе с монетами занимали больше места. Ладно, простим такую мелочь.
        Заметил, что каган наблюдает за мной. Наверное, его поразило равнодушие, с каким я смотрел на золото, слушал его звон. Во-первых, я никогда не рвал задницу из-за денег, потому что однажды понял: сколько ни получай, их никогда не хватает - для этого деньги и предназначены. Во-вторых, привык иметь дело с банкнотами, а в последнее время и вообще с кредитной картой, так что вид золота у меня всё ещё ассоциировался с трудностями его реализации, перевода в купюры.
        Я закрыл мешок, достал кинжал и перерезал им веревку, которой были связаны руки кагана. И поддержал его, помогая выбраться из шлюпки. Он даже на мели боялся воды. Гунимунд, как мы договорились на шхуне, сразу пересел на место Хисарна, а тот - на место авара. Они налегли на две пары весел, быстро перемещая шлюпку к
«Альбатросу».
        Я оглянулся. Оба авара поднимались по склону. К ним скакали те, что ждали вдали. Никто не собирался стрелять по нам. Каган почувствовал мой взгляд и тоже обернулся.
        Я помахал ему рукой и крикнул:
        - До встречи!
        Он помахал в ответ.

29

        Мы опять выгружаем родоское вино в Александрии. Я решил отблагодарить солуньцев, привезти еще зерна, ведь с их косвенной помощью разбогател. Золота в кувшине оказалось примерно на три тысячи солидов. Плюс золото на оружии и прикрепленное к ремням и уздечкам в виде блях, а также серьги, гривны, браслеты, кольца и перстни с убитых и из их седельных сумок. Плюс сами доспехи и оружие. В сумме набегало чуть более четырех тысяч. По меркам шестого века я олигарх. Самое лучшее из трофеев забрал себе. По комплекту доспехов и оружия и по седлу вручил Гунимунду и Хисарну. Их долю золота пообещал отдать в Херсоне. Они не возражали, потому что товар на продажу брать не собирались, а для себя купят на отданную им одежду аваров. Пять стеганых халатов и пять пар остроносых сапог и всё шелковое, кроме двух рубах и трусов или шорт, оставил для скифов и росов, остальное досталось готам. Они уже успели продать большую часть этих шмоток и накупить, по моему мнению, всякой ерунды.
        Я же решил взять на продажу, кроме зерна для солуньцев, индийские ткани, специи и благовония - то, что занимает мало места, но стоит очень дорого. Со мной пошла Алена и в качестве охраны скифы. Моя жена теперь обвешана золотом покруче александрийских богачек. Я отобрал из кувшина самые красивые женские украшения, подарил ей. Себе взял только перстень с камнем темно сине-зеленым при дневном свете и пурпурным при вечернем. Я не большой специалист по драгоценным камням, но так менять цвет умеет только александрит, получивший свое имя, скорее всего, в честь меня. Почему и запомнил его. В Византии принято утверждать договор не подписью, а оттиском перстня-печатки. Поэтому первым делом зашел в мастерскую огранщика.
        - Сможешь сделать на камне такое? - показал ему татуировку на своем плече.
        Он долго ее разглядывал, даже дотронулся пальцем, наверное, чтобы убедиться, что не нарисована, не стирается.
        - Да, смогу, - пообещал он. - Завтра к обеду будет готова.
        Мы договорились о цене, и я повел свою свиту дальше. Сперва купил Алене разноцветных тряпок и сладостей для себя и остальных членов экипажа. Всё это было нагружено на скифов и отправлено вместе с Аленой на шхуну.
        Сам я пошел к ряду лавок, где торговали купцы из Индии. Заглянул к индусу, у которого купил кинжал.
        После обмена приветствиями, он сказал:
        - По тебе видно, что дела идут хорошо.
        - Твой кинжал принес мне удачу, - сообщил я.
        - Раньше он принадлежал великому воину и всегда приносил ему удачу в бою, - сообщил индус.
        - Почему тогда кинжал оказался у тебя? - удивился я.
        - Потому что хозяин утонул в реке, - ответил индус, - а его дочерям нужны были красивые сари.
        Это «утонул» меня цепануло. А вдруг все предыдущие хозяева этого кинжала утонули, и меня ждет та же участь?! Я убедился, что есть вещи, которые меняют твою судьбу или влияют на окружающую тебя обстановку, людей. Однажды я купил в Таиланде шорты. Я так нравился сам себе в них! Зато каждый раз, когда надевал их, попадал в скандальную ситуацию. Люди начинали нападать на меня из-за всякой мелочи. Я подарил их матросу-филиппинцу. Он вышел в этих шортах в город и был арестован в супермаркете за кражу шоколадок. Вызволив филипка из полиции, я подарил ему другие шорты, а те забрал и сжег, чтобы больше не гадили людям.
        - А что случилось с предыдущим хозяином? - поинтересовался я.
        - Не знаю, - ответил купец.
        Ну, что ж, придется узнать на себе влияние кинжала на судьбу хозяина.
        Я пошел к другим индийским купцам, торгующим слоновой костью, дорогими тканями, благовониями, специями. Они, правда, называли себя не хинди, а несколькими разными, видимо, племенными наименованиями, но я-то знал их историческую судьбу. Посмотрел товар, сторговался, договорился, куда и когда его поставить. Сперва надо было погрузить зерно в твиндек. Остальное, как более легкое, поместим в трюм.
        В заключение сделал самую важную для меня покупку. Я нашел тележку, запряженную осликом, с которой крестьянин продавал арбузы. Они были не круглые и полосатые, как астраханские, а вытянутые, «огуречной» формы, светло-зеленые и без полос и намного больше. Арбузы - моя слабость. Я могу есть их каждый день и весь год напролет. По моему глубокому убеждению, арбузы не любят только те, кому не нравится пачкать уши. Я заплатил за всю тележку с доставкой на шхуну. Крестьянин чуть ли не молился на меня. Так думаю, он бы за целый день вряд ли продал половину товара.
        Арбузы сложили на ахтеркастле, чтобы не мешали грузить шхуну. Я разрешил всем членам экипажа есть их, когда захотят, и сам нарезал первый. Кожуру отдавали козам. Овец мы съели по пути сюда, а коз оставили, чтобы было свежее молоко, в первую очередь для малого, который уже начал мерить палубу на четвереньках. До Родоса путь наш пролегал между островов. Обычно становились на якорь на ночь. Я посылал росов и скифов на берег за травой и ветками для коз. Они не такие, как в России, другая порода, более крупная и изящная, если к козе можно применить это слово. Единственное, что у них было похоже, - это прямоугольные зрачки. Ну, и упрямство, конечно. Козы намного упрямее осла. И злопамятнее. Гарик одну из них цапнул за ногу, когда коза всего лишь решила понюхать его пайку - баранью кость с остатками мяса. Теперь обе козы считают святым долгом боднуть пса или хотя бы продемонстрировать намерение, поскольку держим их на привязи, и радиус поражения ограничен.
        Возле меня сидит Геродор, ест арбуз. Сейчас задаст каверзный вопрос. Он задает такие вопросы только после того, как я поем.
        - Что ты хочешь спросить? - опережаю его.
        - Сколько мы можем взять своего груза? - поинтересовался он.
        Каждый член команды может перевозить договоренное количество своего товара. Я с греками уговорился на сто килограмм на троих. Хранить его должны или в кубрике, если не мешают остальным, или на палубе. Но я могу разрешить взять и больше.
        - До Константинополя в трюме будет свободное место, - отвечаю я. - Что вы собираетесь взять?
        - Ковры, - ответил грек.
        - Грузите, - разрешил я. - Как только закроем твиндек, кладите их на палубу трюма.
        Не мешало бы и мне взять ковры для своего будущего жилья. Пора мне стать гражданином Византии или, как они сейчас себя называют, Ромейской империи, обзавестись собственным домом и избавиться от части налогов и пошлин, которыми облагают иностранцев.
        - Пожалуй, и я возьму штук пять, - решил я.
        - Если купим оптом, дешевле обойдутся, - сразу сообразил грек.
        - Хорошо, пойдем вместе покупать, - предложил я.
        - А нельзя ли получить зарплату за этот месяц? - спросил он. - Пока доберемся до Константинополя, он уже закончится.
        - Утром выдам, - сказал я.
        Они еще не подозревают, что получат долю от трофеев. Не такую, конечно, как готы. Я собирался выдать им в Константинополе, чтобы накупили товаров домой. Если хотят подзаработать и в столице - флаг им в руки. Я заметил, что в Византии торгуют все. Даже высокопоставленные чиновники и командиры воинских частей не считают западло купить-продать с выгодой. Не то, что средневековые рыцари. А может, последним просто нечем было торговать или не умели. Хорошим торговцем надо родиться. Впрочем, это касается всех профессий.

30

        По пути в Солунь, во время ночевки у острова Кос, узнали новость, что осада снята. Авары прошли рейдом по Пелопоннесу и отправились к себе, на территорию, которая в двадцать первом веке будет принадлежать Венгрии, Чехии, Словакии, Хорватии. Среди этих народов они вскоре (по историческим мерам) растворятся бесследно. Вторая новость оказалась интереснее: тюркюты (тюрки или турки) захватили Пантикапей, который здесь называли Боспором. Насколько я помню из истории, турки никогда не владели Крымом напрямую, только через вассалов крымских татар, до пришествия которых еще очень много времени. Так что захват этот ненадолго.
        Я решил не заходить в Солунь, не тратить на нее время, сразу отправиться в Константинополь. За что и был наказан задержкой на три дня. В Дарданеллах дул сильный норд-ост, метров двадцать пять в секунду. Пролив проходит, искривляясь, с северо-востока на юго-запад между высокими берегами, образующими как бы ущелье. В этом же направлении там и течение узла два-три. Но если направление ветра совпадает с направлением пролива, то при норд-осте течение усиливается до четырех-пяти узлов, а при зюйд-весте почти исчезает. Пришлось нам ждать на якоре. Стояли под высоким берегом, где было относительно тихо. Каждый день высаживались на него, чтобы набрать свежей воды, корма козам и купить экипажу продуктов в деревеньке, расположенной километрах в трех южнее. В двадцать первом веке здесь было пустынно, а сейчас под посевы или оливковые рощи используется каждый клочок пригодной земли. Видимо, требуется прикладывать много усилий, чтобы собрать урожай с этих засушливых земель. Моим современникам это уже не выгодно, а в шестом веке не так уж и много относительно безопасных мест, где пусть и маленький собираешь
урожай, зато не отберут весь и не убьют.
        В Константинополе нам были рады, как всякому судну, привезшему зерно. Я объяснил чиновнику, что зерно в твиндеке, сперва надо выгрузить и продать то, что сверху. Он обеспечил нам режим наибольшего благоприятствования: сам оповестил купцов, которые занимаются продажей «колониальных» товаров. Это были сирийцы. Внешне от иудеев они отличались только отсутствием пейсов, а внутренне - аж ничем. Вязкий, настырный торг за каждый нуммий. Я сразу приказал Вале нарезать арбуз и угостил купцов. Они взяли по маленькому кусочку, потому что полный отказ означал бы разрыв переговоров, а я взял большую и толстую скибку. Сочная сладкая мякоть сбивала волны раздражительности, которые накатывали от слов и поведения сирийцев. Я ел и молчал, только отрицательно мотал головой, не соглашаясь отдавать за бесценок. Один купец, самый немногословный, если такое слово можно применить к сирийцу, понял мою тактику и тоже переключился на арбуз. Он так смачно плямкал губами, наслаждаясь само крупной ягодой в мире, что я проникся к нему расположением и сказал тихо цену, ниже которой не собирался опускаться. Сириец с наслаждением
размял во рту очередной кусок арбуза, проглотил его и только после этого подтвердил сделку, моргнув глазами.
        - Геродор, проводи купцов на причал, - приказал я. - Они мешают нам наслаждаться арбузом.
        Сирийцы моментально смолкли. Они смотрели на своего соплеменника, который оставался на шхуне есть со мной арбуз, и догадывались, что весь груз достанутся ему, но не могли понять, почему? Подозреваю, что у них была договоренность действовать сообща, а потом поделить прибыль. Не срослось. Как говорят византийцы, за общим столом коротких рук не бывает. Благодаря арбузу, я выбрал самые длинные. Наевшись от пуза, мы с сирийцем обговорили технические детали и расстались, довольные друг другом.
        Он должен был начать вывоз груза завтра утром, поэтому я пошел в город с Аленой Скифы сопровождали нас, шагая впереди, а молодые росы - сзади. Скифы расчищали нам проход. Людей на улицах было слишком много. Они направлялись к главной улице. Толпами народ ходит только за зрелищами или хлебом.
        - Сегодня соревнования на ипподроме? - спросил я молодого горожанина, босого, но в чистом хитоне и штанах.
        - Какие соревнования?! - не понял он. - Сегодня рабочий день.
        - Где-то раздают хлеб? - не унимался я.
        - Где раздают? - сразу заинтересовался горожанин.
        - Наверное, там, куда вы все идете, - ответил я и сам спросил: - А куда вы идете?
        - Император будет проезжать, - ответил он.
        Значит, все-таки зрелище, но другого плана. Император, как мне рассказывали, почти не покидает дворцовый комплекс. Там есть всё, что ему нужно для полного счастья. Так что каждый его выезд - праздник для подданных.
        Народ стоял по обеим сторонам улицы Мессы и на балконах, выглядывал из окон второго и более высоких этажей. Со стороны дворца доносилось торжественное пение. Оно становилось громче по мере приближения императорской процессии. Когда она приблизилась с нам, запели люди, стоявшие группой неподалеку. Пели гимн императору Юстину. Византийцы, как я заметил, обожествляли императорский титул, но с самими императорами обращались очень бесцеремонно, даже жестоко. Должность эта была не наследственная. Иногда властвующий назначал преемника, как случилось с нынешним Юстином Вторым, но чаще корону захватывал самый шустрый. Причем в Византии происхождение не имело значения, ценили только личные качества. Юстин Первый родился крестьянином, а умер императором.
        Впереди скакала гвардия в посеребренных шлемах и белых накидках поверх сверкающих на солнце доспехов. Высокие по местным меркам, не ниже меня, и разных национальностей. Я заметил славян, гуннов, аваров, аланов, готов… Кого только не было, кроме греков и римлян! Следом шли пехотинцы тоже в белом и с зажженными факелами. Солнце вроде бы светило ярко, даже слишком. Потом шагали то ли монахи, то ли просто слуги в белых одеждах типа ряс, помахивая кадилами с фимиамом. За ними шестнадцать крепких парней несли паланкин с золочеными шестами и пурпурными, слегка приоткрытыми с боков занавесками. По обеим сторонам паланкина шагало по пять очень высоких, выше меня, гвардейцев в золоченых шлемах и белых с золотом накидках поверх золоченых доспехов. В одной руке эти гвардейцы держали обнаженные длинные мечи и золоченые щиты в другой. Это, наверное, самые гвардейские из гвардии. В просвет между занавесками был виден человеческий силуэт, весь в пурпуре с золотом.
        - Император! Император!.. - послышалось со всех сторон.
        Толпа вокруг нас заорала, завыла в экстазе. Рядом со мной визжала толстая тетка, да так громко, что заглушала всех остальных.
        Следом шли еще по одной группе факельщиков и кадильщиков, а потом несли второй паланкин, но полностью закрытый.
        - Императрица! - разнеслось по толпе.
        И опять громкий восторг, быстро переходящий в истерику.
        Замыкал шествие отряд конных гвардейцев в белом. Только они проехали, как толпа сразу рассосалась. Те, кто остались на улице, вели себя так спокойно, будто не они визжали от восторга несколько минут назад. Впрочем, минуты они пока не знают.

31

        Из Константинополя вышли в балласте. По совету сирийца, которому я продал слоновую кость, ткани, специи и благовония, погрузились оливковым маслом на южном берегу Черного моря в порту Ираклий. Это самый беспроигрышный товар, всегда раскупят, потому что византийцы без него не могут жить. Они на оливковом масле готовили, добавляли его в пищу, заливали в светильники и даже использовали вместо мыла в банях (термах). В Крыму оливки растут, но то ли сорт не тот, то ли не вызревают, то ли мало их, поэтому масло постоянно привозят в большом количестве из Малой Азии.
        Когда херсонский таможенник узнал, что я привез, сразу обрадовал:
        - Всё оливковое масло заберут военные.
        - А по какой цене? - поинтересовался я. Можно ведь и в другой город отвезти.
        - Договариваться будешь с дуксом, - ответил таможенник, - но до сих пор всех устраивала.
        Я - не все, возможны варианты. Хотя…
        - Гунимунд, Хисарн, оденьтесь понаряднее, - приказал я.
        Сам надел шелковые зеленые рубаху и штаны, а сверху длинную, темно-зеленую, вышитую золотом безрукавку с двумя карманами сверху и двумя внутренними. Черные туфли были из мягкой кожи, но тоже вышиты золотом. Опоясался каганским кожаным ремнем с золотыми овальными бляхами, на которых изображены крылатые львы. На ремне висел кинжал из булатной стали. В общем, материализовал выражение «золотой человек».
        Готы надели шлемы, панцири поверх красных шелковых рубах, штаны из ярко-синей индийской ткани и коричневые аварские сапоги с длинными загнутыми носами, украшенные разноцветным бисером. Из оружия у них тоже были только кинжалы, остальное в городе, к сожалению, носить нельзя. Эклектично, конечно, но дорого, на людей неискушенных произведут впечатление. Что мне и надо.
        На улицах все оборачивались нам вслед. Не каждый офицер может позволить себе панцирь, а уж иметь двух охранников в них… Наверное, пытались понять, кто я такой и что здесь делаю? Караул на входе в цитадель спросил напрямую.
        - Мне надо поговорить об одном деле с дуксом стратилатом Евпатерием, - ответил им я.
        - А кто ты такой? - спросил солдат, в котором я сперва по голосу, а потом уже по лицу опознал Агиульфа.
        - Что-то у тебя плохо с памятью, Агиульф! - насмешливо произнес я. - Забыл, кого собирался зарезать спящим и ограбить?!
        Тут и он узнал меня, и, вроде бы, смутился немного:
        - Это не я был!
        - Будем считать, что я тебе поверил, - сказал ему. - Иди доложи, мне некогда ждать.
        Агиульф побежал докладывать. Не столько из служебного рвения, сколько боясь моих разоблачений.
        Мы остановились у крыльца, перед еще одной парой караульных.
        - Он это был, - тихо и уверенно сказал Гунимунд. - Та еще сволочь!
        - Служил с ним? - спросил я.
        - Недолго, - ответил гот неохотно.
        На окне, которое, как я помнил, вело в кабинет дукса стратилата Евпатерия, еле заметно колыхнулась штора. Пусть смотрят. Не даром же мы все трое вырядились!
        К крыльцу стали подтягиваться солдаты. Один узнал Гунимунда и поздоровался с ним. Гот поздоровался в ответ, но тоном дал понять, что сейчас не до разговоров.
        На крыльцо вышли Агиульф и евнух. Последний знал, кто ждет аудиенции, но и ему потребовалось время, чтобы поверить, что стоящий перед ним человек и попавший в беду иностранец - одно и то же лицо. Евнух поприветствовал меня кивком головы, сделал приглашающий жест и вошел в здание первым.
        - Немой? - кивнув на евнуха, спросил я Агиульфа.
        - Язык отрезали, - ответил гот и, ухмыльнувшись, добавил: - Говорил не то.
        Он понял, что я ничего доказать не смогу, поэтому и наглел. А зря: наглость я не прощаю. Надеюсь, у меня будет возможность припомнить ее.
        Я вошел в здание один. Моя охрана знала местные порядки, даже не попыталась сопровождать. К тому же, им не терпелось рассказать о своих подвигах солдатам, похвастаться добычей. Как я понял из рассказов Гунимунда, между охранниками и военными негласное соревнование, чья профессия лучше.
        Дукс стратилат Евпатерий встретил меня стоя.
        - Привет, рус! - поздоровался он.
        Так понимаю, имя мое он не помнит.
        - Александр приветствует тебя, дукс стратилат Евпатерий! - поздоровался я, заодно удалив неловкий момент.
        Ромей сел на свой стул с высокой спинкой, а мне указал на второй, поставленный по другую сторону трехногого столика. Потом кивнул евнуху, который сразу водрузил на столик, стоявший между нами, медный кувшин с вином и два медных кубка. Налил сперва мне. Пока евнух делал это, Евпатерий сказал:
        - Доходили до меня слухи, что ты строишь торговое судно, но не ожидал, что… торговля окажется такой прибыльной.
        - На торговле так быстро не разбогатеешь, - согласился с ним. - Бо?льшую часть я добыл мечом у гуннов и аваров.
        И те, и другие слыли у ромеев не самыми слабыми противниками, скорее, наоборот.
        - Выпьем за то, чтобы удача всегда сопутствовала нам! - произнес он, подняв свой кубок.
        Вино у него было не самого лучшего качества.
        - Ты пришел по поводу оливкового масла? - спросил дукс.
        - Не только, - ответил я. - У меня появилась новая жена, родился сын. Хотелось бы осесть, купить дом. Допустим, в Херсоне. Но я слышал, что для этого надо иметь ромейское гражданство. Так ли это?
        - Да, - подтвердил ромей.
        - А что для этого надо сделать? - поинтересовался я.
        - Принести ощутимую пользу империи, - ответил Евпатерий.
        - Если я подарю херсонскому гарнизону свой груз оливкового масла, это будет ощутимая польза? - поинтересовался я.
        Дукс стратилат Евпатерий быстро просчитал, как можно будет провернуть это дело с большой выгодой для себя.
        - Надеюсь, что да, - медленно произнес он. Наверное, уже прикидывал, с кем надо будет поговорить и поделиться.
        - Тебя не затруднит помочь мне в этом деле? - спросил я.
        - Не очень! - ответил дукс, улыбнувшись.
        - По себе знаю, в таких делах всегда возникают непредвиденные мелкие расходы, - предположил я, достал из внутреннего кармана кожаный мешочек с монетами и положил его на стол. - Здесь сто солидов. Надеюсь, хватит?
        - Вполне! - уже не скрывая радость, сказал ромей.
        Взятка - один из немногих переходов денег, который доставляет удовольствие обеим сторонам.
        Через неделю у меня был пергамент со свинцовой печатью, похожей на монету, удостоверявший, что я купец, проживающий в городе Херсоне и пользующийся всеми льготами гражданина Ромейской империи.
        Еще через день я купил за два с половиной фунта золота большой купеческий дом. Он располагался неподалеку от верфей и на максимально возможном удалении от района засольщиков рыбы и изготовителей гаруса. Здесь тоже воняло тухлой рыбой, но не так сильно. Утешало, что с наступлением холодов будет полегче, потому что почти все перестанут ловить рыбу. Дом был похож на постоялый двор Келогоста, только немного меньше и недавно отремонтированный. Во дворе, вымощенном каменными плитами, могла развернуться всего одна кибитка с двумя волами. На первом этаже находились помещения для хранения товаров, кладовки для продуктов, конюшня, хлев, сеновал, курятник и баня с мозаичным полом, на котором выложены из морской гальки желтого и синеватого цвета с редкими вкраплениями красного две обнаженные гречанки, а также медным чаном для нагрева воды, которая стекала по медной трубе с краном на конце в мраморную круглую ванну диаметром метра полтора и глубиной сантиметров шестьдесят. Во дворе напротив входа в баню находился выложенный из камня колодец глубиной метров шесть с барабаном для подъема деревянного ведра на
толстой веревке. Рядом, ближе к дому, располагалась оштукатуренная емкость для сбора дождевой воды, стекающей по водостокам с крыши, диаметром около метра сверху и два с половиной внизу и почти три в глубину. Под центральной частью дома вырублены в материке винный подвал и погреб. Была и каменная кабинка уборной в углу у самых ворот, чтобы сразу стекало в канализацию. Ворота двустворчатые, дубовые, на железных петлях. Рядом калитка, тоже дубовая, с двумя засовами. Лестница на террасу, проходившую вдоль всего второго этажа, была одна, вела на среднюю часть, к двери в гостиную, к которой с одной стороны примыкала столовая, а с другой - небольшая комната, которую я сделал своим кабинетом. В левом крыле находились кухня и комнаты для прислуги, в правом - для хозяев. Во всех помещениях второго этажа были стеклянные окна, выходящие во двор, на террасу, собранные из полосок примерно двадцать на пятнадцать сантиметров, только в левом крыле полосок было по четыре, а в среднем и правом - по двенадцать. Стены в комнатах оштукатурены и размалеваны каким-то греческим абстракционистом красными и желтыми линиями с
только ему, наверное, понятным смыслом. Пол деревянный, из длинных досок встык, как и в мое время. Прежний хозяин, переезжающий в Константинополь, оставил в доме кое-какую старую мебель и еще более старого раба-перса по имени Аппа, худого, седого и беззубого, который жил в каморке у калитки.
        Раб со слезами на глазах просил забрать его с собой, но хозяин делал вид, что не замечает перса, а мне сказал:
        - Можешь его прогнать или убить.
        Я оставил старика. Пусть открывает и закрывает калитку и ворота, пока не надоест жить. Еще он первое время норовил доставать воду из колодца и носить на кухню, но молодые росы быстро его отучили. Они воспитаны уважать стариков и плохо понимали, что такое раб.
        Покупка несметного количества мебели, посуды, постельного белья и одеял, штор, занавесок, инвентаря заняло еще неделю и отняло немало денег. В очередной раз убедился, что бабам для жизни нужно очень много всякого ненужного. Мужики тоже не намного лучше в этом плане, потому что им нужны бабы со всеми этими ненужными вещами. Одно порадовало - козы переселены в хлев, перестали гадить на палубу шхуны. Гарика я приучил делать это на ахтеркастле, а козы подобной дрессировке не поддавались.

32

        Оставив Алену с сыном, а так же ее отца и мачеху обживать дом, я отправился на шхуне в Каркинитский залив, намериваясь проведать друзей аланов и заодно прикупить у них соли. Часть ее собирался продать в Херсоне, а остальное отвезти весной антам. Я видел, как в прошлом году грузили соль на стоявший на якоре у берега неф. На арбах, запряженных волами, ее подвозили к морю, а оттуда на шлюпках доставляли на судно. Уже начинало холодать, солеварам пора возвращаться домой. Лето было жаркое. Соли наверняка наварили много, всю продать вряд ли успели. Так что цена должна быть низкая.
        Едва мы встали на якорь, как на берегу появились аланы, десятка полтора. Судно незнакомое им, поэтому на всякий случай подготовились к содержательному разговору. Каково же было их удивление, когда увидели в подплывающей шлюпке меня. Самый молодой алан сразу был пересажен вторым на другого коня, а своего предоставил мне. Давно я не скакал верхом. Даже не испугала мысль, что завтра с трудом буду передвигать натертые ноги. Э-эх! И мы помчались по степи.
        У Гоара улыбка была до ушей. Мне показалось, он поправился за год, что мы не виделись. Обнялись, похлопали друг друга по плечу. Я вручил подарки: ему палаш с рукояткой из слоновой кости, женам цветные тряпки и немного перца, детям сушеный инжир и финики. Инжир они пробовали впервые, но уже без страха. Два бурдюка вина предназначались для всех, кто будет приглашен на праздничный ужин. Стойбище сразу забурлило. Мужчины подходили поздороваться со мной, женщины - поглядеть на подарки, дети - просто поглазеть. Я чувствовал себя городским родственником, приехавшим погостить в деревню.
        - У тебя стало больше юрт или мне показалось? - спросил я Гоара, когда мы в его юрте ждали, пока женщины сварят мясо.
        Я приехал в полдень, а аланы не обедают, только завтракают и ужинают.
        - Ты не ошибся, - ответил Гоар. - Ко мне пристали несколько семей. На их роды напали тюрки (он говорил «тюрк»). Те, кто остался в живых, ушли в Согдею (позже будет называться Судаком) или ко мне.
        - Ничего удивительного, - толкнул я его локтем в бок. - Ты ведь - победитель гуннов!
        Гоар смутился.
        - Мы их вместе победили, - молвил он.
        - Мне эта победа ничего не добавит, - произнес я. - Пусть она будет твоей.
        Гоару понравились мои слова, но он сразу перевел разговор на более интересную тему:
        - Тот род гуннов кочует на прежнем месте.
        - К ним кто-нибудь присоединился? - спросил я.
        - Нет, - ответил он. - У них пока мало воинов.
        - Давай наведаемся к ним еще раз и перебьем их, чтобы они через несколько лет, набравшись сил, не прискакали к тебе, - произнес я то, что он хотел услышать.
        - Если бы ты не приехал, мы бы напали на них недели через две, когда разъедутся солевары, - сообщил Гоар.
        - Мне тоже надо время, чтобы купить соль, погрузить на шхуну, отвезти, выгрузить и вернуться. Думаю, уложусь за две недели, - сказал я и спросил шутливо: - Надеюсь, у тебя найдутся пять лошадей для меня и моих людей?
        Встречу мы отметили так, что я проснулся только к следующему полудню. Мне дали коня и проводили к солеварам. Как я и предполагал, предложение намного превышало спрос. Точнее, спроса вообще не было. Белую соль предлагали по той же цене, что и серую. Всё равно придется бросить ее здесь до весны. Шансов, что она к тому времени не исчезнет, никаких. Я нанял весь гужевой транспорт, который имелся на промыслах, и аланы выделили несколько вьючных коней. В итоге за четыре дня шхуна была нагружена даже чуть ниже ватерлинии. С попутным ветром менее чем за сутки добрались до Херсона. Еще трое суток заняла выгрузка, продажа белой соли и перевозка остальной в мой новый дом, где заполнили ею почти все складские помещения. Теперь было с чем плыть весной в городище антов.
        Алене сказал, что сделаю еще один рейс за солью. Моя команда видела, как разъезжалась на зиму большая часть солеваров, поэтому поглядывала на меня с вопросом. Геродор, Агафон и Пифодот за навигацию хорошо наварились на перепродаже товаров, купленных на долю от выкупа, и хотели отдохнуть у домашних очагов. Но и портить со мной отношения не собирались. У других купцов они столько зарабатывали навигаций за десять. Гунимунд и Хисарн получили еще больше и улучшили свои жилищные условия, пока я ждал получения гражданства. Первый оставил свой маленький домишко старшему, женатому, сыну, а сам с женой и остальными детьми перебрался в новый, побольше, но не такой, конечно, дорогой, как мой. Хисарн купил дом по соседству с ним. Он четвертый сын из одиннадцати детей, так что оставаться в готской деревне ему не было смысла. Да и желания. Я отпустил тогда Хисарна на неделю, и он перевез в Херсон свою жену и двоих маленьких детей. Готы не удивились, когда я сказал, чтобы не забыли захватить в рейс доспехи и копья. Сам я тоже решил испробовать седло с высокой задней лукой, рыцарское, которое изготовили по моему
заказу. На «плоских» седлах кочевников я чувствовал себя не очень уверенно, опасался слететь с него при сильном ударе.
        Аланы уже ждали нас. Гоар собрал в поход почти всех своих воинов, около сотни. Наверное, чтобы и они почувствовали вкус победы над гуннами. Это как стаффордширскому терьеру надо один раз победить - и он будет без страха бросаться в бой на любую собаку. Аланов позабавило мое седло, но насмехаться в открытую никто не стал. Я ведь не кочевник и к тому же командир похода. На сходке утвердили, что мне принадлежит десятая часть добычи, Гоару - пять долей, остальным - по одной. Их экипажа со мной пойдут Гунимунд, Хисарн, Скилур и Палак. Греки и молодые росы оставались на шхуне, стоящей на якоре, ловить и солить рыбу. Для этого я прикупил еще две сети и три десятка бочек.

33

        Всю ночь шел дождь. Я промок до нитки и замерз, хотя укрывался шерстяным одеялом, взятым в поход. Поспать так и не смог. Несколько раз вырубался на пару минут и сразу просыпался. Лежать на мокрой попоне надоело. Я встал и размялся - поприседал, помахал руками, подрыгал ногами. Потом размазал капли дождя на лице - типа умылся. Достал из седельной сумки серебряную флягу, сделал несколько глотков. Кислое вино покатилось колючими шариками в желудок.
        Гоар тоже встал. Он, вроде бы, поспал, я даже слышал его сопение. Он достал из ножен подаренный мною палаш и, что-то тихо бормоча, коснулся рукоятью лба, и груди. Наверное, молился своим богам. Я не интересовался, в кого он верит. Алан тоже не задавал мне таких вопросов.
        Я протянул ему флягу.
        - Скоро начнет светать, - сказал Гоар, отпив несколько глотков.
        - Пусть еще поспят, - разрешил я.
        - Лучше напасть, пока идет дождь. Мокрая тетива слабее натягивается, - сообщил алан.
        Аланы все еще боялись гуннских лучников, хотя большинство уже имело гуннские луки и стреляло не хуже.
        - Тогда буди, - приказал я.
        Палак помог мне надеть чешуйчатый доспех. Под ним кольчуга, под которой ватный стеганый халат с длинными рукавами, купленный в Александрии, под которым шелковая рубаха. На руках еще и наручи и налокотники, а ноги защищают шелковые штаны, сверху ватные, потом кольчужные, на которых наколенники и поножи. Теперь надо опоясаться золотым ремнем с палашом и кинжалом, взобраться на коня, взять из рук скифа аварский каплевидный небольшой металлический щит и трехметровое копье с плоским наконечником длинной сантиметров сорок. Арбалет я решил не вынимать из чехла, пристегнутого к седлу. Осталось посочувствовать коню - и я подбадривающее похлопал его по холке.
        Я выехал вперед, развернулся к своему отряду. Все уже были готовы к бою. Доспехи на некоторых аланах слабоваты, даже кожаные попадаются. Наверное, это новенькие, из-под Пантикапея. Мои люди сильно выделялись среди них своими крепкими и дорогими доспехами. Воины стояли по отрядам. Вчера разделились на три. Гунны расположились в широкой балке на берегу ручью. Первый отряд, человек пятьдесят, которым командую я, нанесет главный удар. Гоар с отрядом человек тридцать навалится по противоположному склону балки, который более крутой и менее приспособлен для атаки. Третий отряд будет на выходе из балки встречать тех, кто попробует убежать. Я дал отмашку третьему отряду. Им скакать дольше всех. Подождал минут десять и разрешил второму отряду следовать на исходную позицию. Еще минут через десять развернул коня и неторопливо поскакал к балке.
        Начинает светать. Я уже могу различить гуннский лагерь. Они живут к кибитках, расставленных «паровозиком» двумя кривыми овалами: внешний примерно из тридцати пяти кибиток, внутренний из пятнадцати-двадцати. В центре стояли две кибитки рядом. Вроде бы нехитрое укрепление, а попробуй атакуй его конным. Пока будешь протискиваться между кибитками, тебя нашпигуют стрелами под ежика. Поэтому всем отрядом скачем к одной кибитке. Успеваем достигнуть середины склона балки, когда нас замечают. Из кибиток начинают выскакивать гунны с луками. Мои воины стреляют по ним на скаку, но без впечатляющих результатов. Что-то стукает по щиту, и я поднимаю его выше, чтобы закрывал и нижнюю часть лица. Успеваю заметить, что по противоположному склону скатывается отряд Гоара. Останавливаюсь возле заранее выбранной кибитки. Она крыта войлоком, потертым и с прорехами. Часть аланов из моего отряда начинают протыкать копьями наугад войлок. Внутри визжит баба, а потом раздается детский крик и плач. Человек десять аланов спешились, разрубили мечами веревки, соединяющие кибитки, и начали вытягивать одну из заграждения.
Остальные аланы прикрывают их, но не очень удачно: падает один, пронзенный стрелой, второй… Вот кибитка развернута, можно проехать. Я бросаю в просвет коня и поворачиваю направо, чтобы прикрываться щитом от лучников, стреляющих из-за второго ряда кибиток. Впереди меня гунн натягивает лук. Я успеваю закрыться шитом. Стрела пробивает его, прижимает к моему телу и больно бьет в грудь, по нижним ребрам. Мелькнула мысль, что всё котенку, больше срать не будет, но, шевельнув щитом и больше не почувствовав боли, понимаю, что на этот раз пронесло. Опускаю щит и на скаку бью копьем гунна, опять натягивающего лук, в лицо. Изуродованное татуировками. Он отшатнулся, однако я все-таки попал ему в плечо возле шеи. Копье легко входит в тело, а потом выворачивается в моей руке, потому что продолжаю двигаться вперед. Пришлось бросить копье. Какое-то время скачу без оружия в руке, сбиваю конем второго гунна, молодого, лет четырнадцати, с искривленным от обиды лицом, потому что поздно заметил меня, не успел натянуть лук. И несусь дальше. Затем вспоминаю, что у меня есть палаш, вытягиваю его - и натыкаюсь на аланов из
отряда Гоара. Они стоят и ждут, когда спешившиеся оттянут кибитку из второго кольца заграждения.
        Вдруг включаются звук, который пропал, едва я въехал в просвет между кибитками. Орут бабы и дети. Где-то звенит железо о железо. Надо бы помочь, но никак не пойму, где это происходит. Что-то кричат аланы, оттягивающие кибитку. Один из них хватается за горло, которое насквозь пробила стрела, и падает. Через него перескакивает всадник, который через просвет между кибитками врывается в центр гуннского лагеря. За ним следуют другие. И я скачу туда. Вижу, как алан пронзает копьем девушку с луком. Она в белой рубахе и с распущенными черными волосами. Девушка роняет лук, но еще какое-то время стоит. Рубаха в месте удара стремительно темнеет, пятно быстро расширяется вниз. Девушка как бы нехотя опускается на землю, замирает на боку. Ноги подогнуты, будто собиралась сесть на пятки, но передумала и легла. И тут раздается яростный вопль победы. Орут все аланы, оглушительно громко и долго. И я ору, но не столько от радости победы, сколько от облегчения, что всё наконец-то закончилось. Кажется, я выдержал очередное испытание.
        В центре лагеря лежит полтора десятка гуннских трупов. На остальной территории лагеря - еще десятка три. Примерно треть из них, если не больше, - женские. Аланы потеряли убитыми восьмерых. Два десятка раненых, некоторые тяжело. Мои все целы и невредимы.
        Я пытаюсь выдернуть стрелу. Древко темное, давно изготовлена. Оперение коричневатое, явно не гусиное. Обламываю древко на уровне доспеха, потом разберусь с застрявшим наконечником. Палак привозит мое копье. Наконечник весь в крови. Мне почему-то очень важно, чтобы все увидели это. Я забираю копье и приказываю третьему отряду скакать за табуном лошадей и стадами волов и телят, которые, как вчера сообщили наши разведчики, паслись километрах в двух отсюда под охраной всего трех гуннов. Думаю, пастухов уже и след простыл.
        В лагере вдруг стало относительно тихо. Из трех или четырех мест доносился женский плач, но приглушенный - смирившийся, что ли. Утешаю себя мыслью, что гунны пришли сюда захватчиками, и теперь настало им время убираться на территорию будущей Венгрии. Впрочем, аланы тоже захватчики, и славяне, и готы, и скифы… Может быть, кроме росов (или как там они себя тогда называли?!), которые, как показывает генетика, пришли сюда раньше всех вышеперечисленных, сразу после ледникового периода.

34

        В моем роде прибавилось народа. При разделе добычи я взял две кибитки с двумя парами волов и скот на продажу. По настоятельной просьбе скифов выбрал указанных ими двух коней и двух девиц-сестер. Кони шли первыми. Девицы оказались красивыми полукровками пятнадцати и тринадцати лет, голубоглазыми и темноволосыми. Старшая, более спокойная досталась Скилуру, а младшая, пошустрее, Палаку. Мать их была славянкой из племени радимичей, прожившей в рабстве у гуннов семнадцать лет. Ее тоже пришлось взять вместе с девятилетним сыном и шестилетней дочерью. Мать с младшими детьми добралась до Херсона со мной на шхуне. Скифы вместе со своими женами и лошадьми и моими кибитками и скотом и готы со своей добычей в сопровождении аланов доехали по суше. Готы взяли по коню, рабыне, паре коров и немного оружия и тряпок. Остальное было долей аланов.
        Что меня поразило - это легкость, с какой пленные влились в аланский род. За три дня, пока мы медленно добирались до аланского стойбища, гуннские женщины и дети перестали горевать. В их жизни мало что изменится. Та же степь, тот же скот, такой же образ жизни. Только ночевать будут не в кибитках, а в юртах. Разве что мужья у женщин появятся другие. А у некоторых - наконец-то появятся. Дети вырастут не гуннами, завоюют в бою, если сумеют, право считаться воинами, что значит - аланами. Кстати, многие пленники от смешанных браков с аланками, тоже когда-то смирившихся со своей долей. Благодаря пленным и прибившимся аланам, род Гоара увеличился и стал сильнее почти вдвое. И примерно во столько же богаче. Мне нравится, когда мои друзья богаты: не надо выслушивать жалобы на бедность.
        По прибытии в Херсон я решил не продавать весь скот. В тоже время не хотелось содержать его много во дворе. Да и летом в городе напряжно жить из-за вони. С наступлением холодов она не доставала, разве когда ветер дул на нас со стороны рыбного рынка. Я сходил в гости к Келогосту. Принес им в подарок немного перца.
        Пока его жена готовила нам мясо с этим перцем, я поинтересовался:
        - Не знаешь, никто не продает виллу с земельным участком?
        - А большой участок тебе нужен? - уточнил он.
        - Не очень. Мне главное, чтобы дом был большой. У меня теперь на шее такая орава, что в маленьком не поместимся, - объяснил я.
        - Большой дом продается только с большим участком, а такой стоит дорого, - сообщил он.
        - Сколько примерно? - поинтересовался я.
        - Чуть поменьше продали в начале осени за четыреста солидов. Этот будет стоить не меньше четырех с половиной сотен, - ответил Келогост.
        - То есть, примерно шесть фунтов? - уточнил я.
        С богатством пришла привычка считать золото фунтами.
        - Он стоит таких денег, - заверил дрегович.
        - Сведи меня с продавцом, - попросил я.
        Дом оказался размером с Келогостов постоялый двор. Типичная планировка - первый этаж занимали служебные помещения, включая давильню винограда, на втором - жилые. Баня и кухня располагались в отдельной одноэтажной пристройке со стороны участка. Земельный участок был разбит на отсеки шириной метров пять. Разделены они были стенками метровой высоты, а от соседних участков - двухметровой. В каменистой почве вырубили прямоугольные ямы, складывая из камней стенки, и заполнили их привезенным из степи черноземом. Все это сделали еще древние греки, когда основали здесь колонию. Наверное, не они сами, а их рабы, но все равно труд был титанический. В ближних отсеках был сад с яблонями, грушами, персиками, черешнями, айвой, грецкими орехами и даже одной черной шелковицей. Затем шли огород и бахча, теперь, после сбора урожая, пустующие, остались только сухие стебли. За ними - виноградники. Лоза вилась на деревянных опорах, расположенных низко, не выше метра. Сейчас она была обложена соломой и присыпана землей, чтобы не замерзла. В конце располагалась пашня под пшеницу и овес. Самодостаточное хозяйство. Такое
мне и надо. Сторговались быстро. Продавец - овдовевший, бездетный, пожилой грек - оказался разумным человеком. Ему хотелось встретить старость в более теплых краях и добраться туда до сильных холодов, пока ходят суда. Мы оба знали, сколько сейчас стоит такая вилла. Он назвал цену чуть выше, я - чуть ниже, и сошлись на середине.
        В довесок к участку прилагались кобелек среднего размера с обвисшими, как у таксы ушами, только не такими длинными, и две суки, одна из которых явно была его мамашей. Я забрал ее в городской дом, чтобы Гарри не скучал. На вилле поселил скифов с женами. Здесь же разместил списанных со шхуны коз, а также купленных по желанию Алены и надоевших мне в городе кур, борова и двух свиноматок, пригнанных волов с кибитками, отобранных мною из скота на продажу трех коров для снабжения всей оравы молоком и пятерых бычков на мясо. Днем скифы на своих конях пасли скот в предгорье, а на ночь загоняли на пашню. Остальные до весны собирались жить в городе. Славянка, которую я назвал Милой, сперва помогала Вале, а потом и заменила ее, когда та родила девочку. Семен сразу перестал напоминать мне, что ему пора вернуться в лесную деревню на берегу реки. Но и в городе ему не нравилось. Я предложил Семену с Валей и дочкой перебраться на виллу, что они сделали с радостью.
        Алена к девочке относилась хорошо, но признавать сестрой не желала. И то верно: кто она, а кто эта девочка?! Как говорят византийцы, каждая короткохвостая собака считает, что родня нам. Алене, кстати, очень нравилось, когда Аппа целовал ей руку. Мне тоже пытался. Я сперва выдергивал руку, а потом наорал на него. Старик сразу расплакался, смутив меня, отчего я разозлился еще больше и чуть не прогнал его. К счастью, после этого Аппа перестал донимать меня, переключился на Алену и Виктора. Пацан уже начал ходить и произносить отдельные слова, а жена моя вроде бы собралась подарить ему братика или сестричку. В последнее время она как бы прислушивается к тому, что происходит внутри нее, но мне пока ничего не говорит. Я делаю вид, что ничего не замечаю.
        Шхуну вытащили на берег, законсервировали на зиму. Когда корпус высох, почистили его от нароста. Ни одна доска не сгнила и не треснула, ремонт не требовался. По весне проконопатим и просмолим ее заново.

35

        Мы опять стоим на якоре возле Тендровской косы. В Днепр заходить еще вроде бы рано, а сидеть в Херсоне мне стало скучно. Шхуна, законопаченная и просмоленная, лениво покачивается на маленьких волнах в ста метрах от берега. На него сходим только, чтобы развесить на шестах рыбу для вяления. Заготавливаю такую для себя. Будем есть в открытом море. Остальную засаливаем на продажу. Со мной тот же экипаж, только новые матрос грек Эвридам, нанятый вместо Семена, который оставлен с бабами на вилле копаться на грядках, повариха Мила вместо Вали и ее сын, нареченный мною Саввой, в качестве юнги. Гунны пока не появлялись. Или не знают о нас, или не обращают внимание. А вот я решил посмотреть, как они живут. Уж больно мне это место приглянулось, не хотелось делить его с опасными соседями.
        Отправился на разведку вечером, взяв с собой скифов и готов. Из брони одели только шлемы и кольчуги, чтобы быстрее передвигаться, в том числе удирать. Пристали к берегу на шлюпке в том месте, где лесок подходил почти к воде. Лодку не берег не вытаскивали, привязали к стволу деревца. Скифы не забыли, где в прошлом году видели гуннов, повели нас уверенно. Меня не переставала удивлять их способность хорошо ориентироваться ночью в степи. Трехэтажка, в которой я вырос, имели подвал с сараями для угля, ведь квартиры отапливались угольными печками. В подвале электрические лампочки надолго не задерживались, поэтому там всегда было темно, сухо и тепло, потому что там проходили трубы водяного отопления. Пацанами мы проводили в подвале много времени. Покурить, в карты поиграть да и просто пересидеть холодную погоду. Поэтому темноты я не боялся, хорошо в ней видел и перемещался. Но мне было далеко до скифов. Отправился в разведку потому, что они сказали, будто здесь гунны живут оседло, не в кибитках. А почему? Или это не гунны?
        В поселении гуннов горел костер. Издали он был похож на огонек светлячка. Подходить ближе было опасно да и смысла не имело. Если вижу костер, разгляжу и их жилье, когда рассветет. Хорошо, что у них нет собак. Не знаю, почему. Аланы тоже кочевники, а собак держат. Может, потому, что у гуннов в основном крупный рогатый скот, а у аланов овцы, которых сподручнее с собаками пасти? Скифы собирались ждать рассвет, спрятавшись за холмом, но я решил засесть в ольховой рощице. Между деревьями умею лучше маскироваться, чем в степи. Там и прикорнули в полглаза.
        Ни скифы, ни готы не спрашивали, зачем мы сюда пришли. Или полностью доверяют мне, или деваться им некуда. Думаю, всё-таки первое. Моя образованность их поражает. Когда шли сюда, среди команды зашел спор о нашей планете. Они все были уверены, что Земля плоская. Скифский, росский, готский и греческий варианты различались лишь формой ее и на чем держится. Меня поразило, что и греки невежественны. Это при том, что еще в третьем веке до нашей эры египетский ученый довольно точно рассчитал окружность Земли, измерив длину тени в полдень в двух точках, разнесенных примерно на сто километров по меридиану. Я им рассказал о сферической форме нашей планеты и показал с помощью яблока и палочки, как сперва мы видим верхушки мачт или гор, а по мере приближения - их основания, а не всё сразу маленьким, а потом больше и больше. Если бы я вытянул из яблока живого кролика, они бы удивились меньше.
        Начало светать. Я осторожно переместился на опушку рощи. Поселение гуннов казалось серым в утренней мгле. Примерно шестьдесят прямоугольных жилищ из войлока или шкур на деревянных помостах. Стоят без всякого порядка, но в центре круглая площадь. С дальней от нас стороны поселение прикрывал вал наподобие антского, но пониже, и не с частоколом поверху, а просто навалены сухие деревья, ветки. В двух местах на валу было что-то типа невысоких башен. Для караула, скорее всего. С нашей стороны никакой защиты не было. Отсюда нападения не ждали.
        - Уходим, - вернувшись к своему отряду, приказал я.
        Назад шли быстро, но осторожно. Гунны не должны знать, что к ним приходили незваные гости.
        - Не меньше сотни воинов будет, - сказал Гунимунд, когда мы сели в шлюпку и поплыли к шхуне.
        - Это точно, - согласился я и подначил гота: - Думаешь, впятером не справимся?
        Он смутился, не желая показаться трусом, но и дураком тоже не хотелось быть.
        - В таком месте не справимся, - ответил за него. - Надо отряд побольше, и не кочевников, а пехотинцев. Можно в Херсоне набрать полсотни добровольцев?
        - Конечно, - ответил Гунимунд. - Полсотни я за день навербую.
        Через неделю отправились к антам. На этот раз «греки» из деревни на правом берегу даже не вышли посмотреть на нас, попрятались то ли в домах своих, то ли еще лучше. Воды в этом году было больше. Даже в Херсонесе прошедшую зиму называли снежной, хотя выпало снега за три месяца от силы полметра, и тот растаивал через несколько дней. Отмели прошли чисто, не коснувшись, а сидели глубже. Я думал, придется шхуну разгружать частично, однако повезло.
        В антском городище было шумно. От большого количества воинов, а не купцов. Анты собирались в поход. На этот раз не нападать, а защищаться. На них шли авары. Анты уже имели с ними дело лет десять назад. Только зализали раны - и нате вам, опять прутся! Причем на этот раз авары отказывались от дани, уничтожали антов под корень. Уж не благодаря ли мне такая честь антам?! Стрясет каган с них больше, чем заплатил мне за свою шкуру. Знал бы, спустил бы ее сразу. С дугой стороны, не будет антов - некому нападать на росов. А с третьей стороны, святое место пустым не бывает. Даже в двадцать первом веке, если не хочешь или не умеешь защищаться, обязательно кто-нибудь объяснит, как ты неправ. Обвинят в хранении запрещенного химического оружия или геноциде мирных косовских наркобаронов - и заставят поделиться.
        Утром антские воины отправились на стрелку с аварами. Они были в хорошей броне, с острым оружием, на крепких конях, однако на лицах отсутствовали самоуверенность и пренебрежение к врагу, как при походах на росов. Трудно идти на бой с тем, кому проигрывал с разгромным счетом. Это понимали и те, кто остался дома. В городище сразу стало необычайно тихо. Даже кузнецы перестали стучать молотами и молотками.
        Соль сильно подросла в цене. Ее выменивали на тяжелые и громоздкие вещи, которые спрятать трудно и с собой не унесешь в случае чего. Предпочли бы продать за золото, но я его не предлагал. Поэтому быстро набил трюм подешевевшими металлами, черными и цветными, медом, воском, шкурами и зерном. Мехами заполнил свою каюты и кубрик экипажа. Поспим на палубе, ночи уже не холодные. Греки и готы тоже прикупили мехов. Первые - на продажу, вторые - для себя. Их груз хранился на палубе, запакованный в бычьи шкуры и принайтованный к мачте. Управились за неделю.
        На восьмое утро снялись в обратный путь. Вода еще прибывала, так что, несмотря на большую осадку, добрались до Днепра без приключений. По пути видели дым от большого пожара. Наверное, горело другое антское городище.
        На обратном пути зашли в Каркинитский залив, в аланам в гости. Всего на пару часов. Я сделал Гоару предложение, не совсем обычное, но он не смог отказаться. Понравилось ему бить гуннов.

36

        Зерно и шкуры я продал оптом, остальное отправил на склад. Поскольку из старого Аппы сторож неважнецкий, оставил с ним обоих молодых росов. Переход короткий, а воины они плохие, так что без сопливых справимся. Гунимунд за это время набрал полсотни добровольцев, в основном готов. Мне показалось, что некоторые лица я видел в цитадели, о чем и спросил гота.
        - Да, они на службе, - ответил Гунимунд. - Отпросились на несколько дней.
        Агиульфа среди них не было, поэтому я не возражал. Построив солдат на причале, объяснил правила игры:
        - Пойдем на гуннов. Если всё получится, как я задумал, потери должны быть небольшие, и каждый вернется на коне и кое с чем, притороченным к седлу. Десятая часть добычи мне, пять долей командиру наших союзников аланов, остальным по одной. - Затем предупредил: - За сокрытие добычи, невыполнение приказа, сон на посту - смерть. У кого проблемы с этими пунктами, лучше останьтесь здесь, не доводите меня до греха.
        Остаться никто не захотел. Погрузили их в трюм, оставив открытым люк. Тесновато там, конечно, было, но солдат на то и солдат, чтобы стойко переносить лишения. Потерпят неполные сутки. На палубу разрешил выходить посменно по десять человек. Шли курсом бейдевинд при свежем бризе. Возле Тарханкута, как положено, легонько потрепало. Часть добровольцев не только отказалась есть, но и вернула съеденное ранее.
        На якорь стали у внешней стороны косы. Первыми высадились скифы, разведали местность. Ничего подозрительного не обнаружили. После этого приступили к высадке десанта, командиром которого назначил Гунимунда. На берегу пехотинцы сразу спрятались в лесочке, который находился напротив места высадки и рядом с небольшим пресным озером. У каждого солдата был сухой паек на три дня. Разводить костры я запретил строго-настрого.
        В тот же день к вечеру кинули якорь неподалеку от стойбища аланов. Меня уже ждал конный разъезд. В гости к Гоару я не поехал, иначе не высплюсь ночью. Передал ему, что жду завтра утром, как договорились.
        Аланы прискакали, едва рассвело. У многих за спиной сидело по пацану, которым оставили лошадей, чтобы отогнали на стойбище. Теперь уже все были как минимум в кольчугах. Еще пара удачных налетов - и все аланы оденутся в ламеллярные доспехи. При одном гребце шлюпка могла взять пять-шесть человек. Аланы грести не умели. Пришлось поработать грекам. Матросы не роптали. После предыдущего налета они получили от меня по бычку-однолетку. В трюм аланы спускались, как в преисподнюю. Думаю, если бы знали, что их ждет такое испытание, многие бы отказались, не побоявшись обвинений в трусости. Надеюсь, после этого рейса начнут с большим уважением относиться ко мне и моей команде. Отходили подальше от Тендровской косы, чтобы не привлечь внимание гуннов. За несколько часов рейса никто не умер, хотя некоторые позеленели малость. Если при посадке все они уступали друг другу место в шлюпке, то при высадке каждый норовил запрыгнуть в нее первым, чуть не перевернули. Гоар держал фасон, покинув борт шхуны последним, вместе со мной. Но он и путешествовал на палубе или в моей каюте. Я проинструктировал Геродора, что ему
делать завтра утром. Их останется на шхуне четверо. Если не случится ничего чрезвычайного, должны справиться.
        Полнолуние было два дня назад, так что после восхода луны стало светло, как днем. Отряд, стараясь не шуметь, растянулся колонной. Скифы шли впереди метрах в двухстах. Иногда я видел их, но чаще нет. Заблудиться тут невозможно, справа и слева море, а на подходе с поселению гуннов скифы нас предупредят. Да и аланы ночью ориентировались хорошо. Мы прошли мимо большого стада коров с телятами, которые не обратили на нас внимания. Их никто не охранял. Затем повстречали табун лошадей, сотни на две голов. Тоже без охраны. Да и от кого охранять?!
        Возле ольховой рощи сделали привал. Здесь будем ждать рассвет. Отряд я разбил на четыре части. Первый, пехотинцы, ударит со стороны рощи. Второй и третий, аланы, зайдет с боков. Четвертый, пять аланов, спрячется в засаде напротив сторожевых вышек и встретит караул, если тот решит вмешаться. В четвертый никто не хотел идти, отбирали по жребию.
        За день все выспались, поэтому сидели или лежали молча. Когда небо начало сереть, я отцепил серебряную флягу с вином от ремня, сделал большой глоток, угостил Гоара и Гунимунда. Вино как-то сразу подняло настроение. Или это адреналин попёр в кровь, предчувствуя бой?
        - Четвертый отряд, вперед! - тихо скомандовал я.
        Пятеро аланов бесшумно пошли обходить рощу с правой стороны.
        Я подождал четверть часа и отдал приказ аланам начинать движение. Они обошли рощу слева, а потом половина ушла еще левее, а другая правее.
        - Теперь наш черед, - сказал я пехотинцам.
        Обойдя рощу слева, мы развернулись в цепь и пошли быстро, но тихо.
        Медленно светало. То ли мне в шлеме с наушниками ничего не было слышно, то ли, действительно, стояла необычная тишина. На траву выпала роса, я чувствовал, как с каждым шагом промокают мои кожаные сапоги с железными накладками на щиколотках и стопе сверху. Шли молча. Я предупредил, что зарублю того, кто закричит раньше, чем нас увидят гунны. Уверен, что не придется выполнить обещание. И потому, что не смогу, не опустился еще до такой жестокости, и потому, что солдаты опытные. Ни с кем не должно случиться истерики. На походе к поселению паслось три десятка стреноженных коней. Крупный вороной жеребец заржал и шарахнулся в сторону, когда мы с Гунимундом обходили его. Остальные кони просто убирались с нашего пути, неуклюже передвигая стреноженные передние ноги.
        Мы были уже метрах в двадцати от первых жилищ, когда из ближнего ко мне вышел гунн со взбитыми колтуном, черными волосами. Он собирался поссать. И так и замер с рукой, засунутой в штаны, тупо глядя на приближающихся молча солдат. Видимо, решал, приснились мы ему или нет?
        Я выстрелил в него из арбалета. Болт прошил насквозь гунна, а затем и стенку его жилища. Передумав ссать, он схватился за грудь двумя руками, которые сразу покраснели от крови. Гунн успел выкрикнуть что-то хриплым голосом перед тем, как упал навзничь.
        - В атаку! - громко скомандовал я.
        - Крест побеждает! - заорали пехотинцы и бросились к жилищам.
        Гуннов много лет никто не беспокоил. Они расслабились и обленились. Да и не ожидали, что нападут с этой стороны. Бой был короткий. Даже не бой, избиение. Гунны не успевали выскочить из жилища, как падали пронзенные стрелой, копьем или мечом. Несколько мужчин взяли в плен. Мне показалось, они обрадовались, что остались живы. И это те самые свирепые гунны, которых боялась вся Европа?! Что значит, провести всю жизнь в тихом и спокойном месте, под теплым боком у жены! Чем больше времени проводишь с бабой, тем больше обабливаешься. А потом, по закону диалектики, количество переходит в качество. Гуннские мужчины, как рабы, ценятся очень высоко. Хозяева сразу кастрируют их, а потом хвастаются евнухом-гунном. Говорят, круче только евнух-авар.

37

        При разделе трофеев у меня оказалось много скота и лошадей. Я подумал, что продавать весь невыгодно. Кроме меня такой же товар выставят пехотинцы. Им досталось кому по два, кому по три коня и по несколько коров и телят. Да и аланы сразу отделили большую часть доставшегося им стада, намериваясь продать его и купить высококлассное оружие и доспехи. То, что мы захватили у гуннов, в основном было низкого качества. Поэтому я решил заняться еще и животноводством, в том числе разведением коней, способных нести защитную металлическую броню и тяжеловооруженного всадника. Обычно у степняков кони низкорослые, но у этих гуннов откуда-то взялись высокие и широкогрудые, каких я видел только в Константинополе. Они скакали не очень быстро, поэтому и не интересовали аланов. Мы захватили почти три сотни лошадей. Мне полагалось три десятка. Я взял самых рослых двух жеребцов и два десятка кобыл на племя. Остальное - другим скотом: быками, коровами, телятами. И еще двух молодых и красивых девушек-полукровок лет тринадцати-четырнадцати, чтобы Толя и Ваня перестали рукоблудить. Пацанам мой выбор понравился, а вот Вале
невестка не приглянулась. Я бы удивился, если бы оказалось наоборот.
        Я отправился в Херсон на шхуне с греками, а остальные пошагали пешком. Пока они добирались почти две недели, я купил по дешевке скотоводческую ферму в горах, неподалеку от того места, где нас в засаде ждали тавры. Точнее, купил жилой дом с конюшнями, хлевами, овинами, загонами и пастбищами. Постройки по планировке и защищенности напоминали небольшую каменно-деревянную крепость. Скота в них уже не было. Продавала ферму вдова-готка, довольно приятная женщина с решительным выражением лица. Она была в трауре - черном платке, повязанном на самые глаза.
        - Что с мужем случилось? - поинтересовался я.
        - Умер, - ответила она, но я понял, что что-то не договаривает.
        Почему? Наверное, это может снизить цену.
        - Тавры? - догадался я.
        Она кивнула головой, и по щекам потекли слезы.
        - Дети есть? - спросил ее, чтобы переключить на приятное.
        - Да, - ответила вдова. - Трое осталось, старшему шесть.
        Так понимаю, остальные вместе с отцом полегли во время налета тавров или попали в рабство. Я не стал продавливать цену. За добычу от последнего налета мог купить несколько таких ферм. Поселил здесь Скилура и Палака с женами. Им и раньше не вставляло шляться по морям, а теперь и вовсе не хотелось. Поскольку вдвоем им трудно будет следить за скотом и отбиваться от тавров, предложил нанять работников в помощь. Вопрос решился проще: на ферму перебрались родители скифов и их братья и сестры, которые обитали в нищете в деревне около Балаклавы. В шестом веке нашей эры когда-то грозные скифы превратились в кого-то типа цыган двадцать первого.
        В Херсоне я нанял артель рыбаков из шести человек, купил две шлюпки, еще четыре сети в придачу к тем, что у меня были, бочки, амфоры, пифосы - большие глиняные сосуды по объему в несколько амфор, медные котлы и доставил вместе с запасом продуктов в бывшее поселение гуннов. По моей просьбе два жилища оставили целыми. С остальных поснимали шкуры и войлок, увезли всё до последней тряпки. Хотели поджечь каркасы и помосты, но я запретил. Объяснил, что здесь будет моя фактория по заготовке рыбы и соли. Также оставил в поселении быка и пару коров из своей доли, чтобы у мужиков было свежее молоко. До прибытия рыбаков за скотом присматривали гуннские старухи. Как добыча они никого не интересовали. В прошлый раз старухи шли за нашим обозом, пока два алана не порубили их мечами. Жестокое милосердие. Без жилья, запасов пищи на зиму, старухи не выживут в степи. Только мучиться будут дольше. Старухи понимали это - и шли на смерть. Собирались и эти поступить так же, но я через алана, выросшего у гуннов, объяснил старухам, что у них есть шанс пожить дольше. И неплохо пожить. Что-то мне подсказывало, что шесть
мужиков, сосланных сюда на заработки на несколько месяцев, не оставят старух без внимания. Десяток «самых молодых» прислушались к моим словам. Остальные предпочли погибнуть от меча - оказались мужественнее своих сыновей и внуков. Видимо, старая школа…
        Вернувшись в Херсонес, нанял четырех матросов-греков вместо скифов и молодых росов, погрузил на судно воск, мед и меха, привезенного от антов, и вяленую и соленую рыбу, купленную у местных производителей. Металлы оставил пока себе. Появилась у меня мысль построить шхуну побольше. Решил заняться этим вопросом, когда налажу линию «Фактория - Константинополь-Ираклий-Херсон».
        Теперь, как у гражданина Ромейской империи, с меня начали больше драть налогов, но меньше брать торговых пошлин, и сняли часть запретов на импорт и экспорт. Товар мой разошелся быстро. На обратном пути погрузились в Ираклии оливковым маслом, отвезли его в Херсонес. Тут меня ждала неприятная новость: тавры угнали одиннадцать коров. Из чего следует вывод, что нападающих было тоже одиннадцать. По горным склонам стадо не погоняешь, надо вести на поводу.
        - Мы не ожидали, что они днем нападут! - оправдывался Скилур. - Ночью мы с Палаком дежурим, а днем младшие братья присматривали. Когда мы прискакали, тавры уже скрылись в лесу.
        - Пока я не вернусь, пасите сами и недалеко от фермы, - приказал я.
        Гунимунд, Хисарн, Мила и ее сын были списаны на берег. Вместо них нанял двух греков. Продав масло и погрузив продукты и тару для рыбаков, пошли к Тендровской косе.
        Рыбаки нам обрадовались. Наверное, опасались, что позабудем о них. Я хоть и гражданин Херсона, но еще не имею долговременной деловой репутации. За время нашего отсутствия греки растеряли городской налет и любовь к чистоте, стали напоминать гуннов. С кем поведешься… Но потрудились на славу. Уговор с ними был, что получат от выработки. И соли, и рыбы соленой и вяленой заготовили много, трюм шхуны забили под завязку. Я опасался, что придется подождать несколько дней, и подумывал, не прислать ли им подкрепление? Оказалось, греки подключили к делу старух. По гуннкам не было заметно, что их сильно притесняют, так что я не стал вникать в их отношения.
        На обратном пути меня высадили в Херсоне, а шхуна под командованием Геродора пошла на Константинополь. Он уже умел ходить под косыми парусами, пользоваться картой и компасом, а уж продавать и покупать греки, как мне кажется, умеют с рождения.

38

        Не получается у меня в шестом веке быть пацифистом. Как только перестаешь нападать на других, сразу нападают на тебя. А я привык защищаться.
        Гунимунд по моей просьбе опять набрал полсотни добровольцев. На этот раз, как он рассказал, желающих было намного больше, чем требовалось. Налет на гуннов, во время которого не потеряли ни одного убитыми и взяли хорошую добычу, в несколько раз превышающую годовой доход пехотинца, сделали меня авторитетным командиром. Никто из добровольцев не знал, куда пойдем. Не думаю, что у тавров есть в городе осведомители, но всё же… Добровольцам сказали, что примерно на неделю и что добыча будет поскромнее. Остальное их не интересовало. В эту эпоху законы охраняли только своих, так что, при нападение на чужих, проблем с собственными властями, как в двадцать первом веке, не могло быть в принципе. Ну, а к смерти своей и чужой относились на удивление наплевательски.
        Мы вышли из города обозом из двух моих кибиток и нанятых мною восьми арб. Десять человек, включая меня, Гунимунда, Хисарна, Скилура и Палака были в броне и ехали верхом в качестве охраны. Остальные сложили доспехи и мечи в кибитки, изображая лесорубов. Я подумал, что тавры заметят большой вооруженный отряд на подходе и уйдут дальше в горы вместе со скотом и ценными вещами. Глупо гоняться за таврами по горам, которые они знают лучше. Поэтому я решил совместить два дела - разобраться с ними и заготовить лес на новую шхуну.
        - На такой отряд точно не нападут, - увидев обоз, сказал командир сторожевого поста на границе леса. - А то в прошлый раз мы за вас побаивались.
        - На этот раз мы и зайти собираемся дальше, - сообщил я.
        Начали с края леса, напилив дубов. На второй день поднялись выше, к сосновому бору, срезали там несколько деревьев на мачты и стрингеры. На третий день добрались до тиса. Это хвойное дерево, но хвоя у него необычная, не игольчатая, а плоская, не колючая. Это красное дерево, но мебель и посуду из него не делают. К нему лучше вообще не прикасаться, потому что ядовитое всё, кроме плодов, а не наоборот, как у других ядовитых растений. Видимо, по этой причине, тис не грызут насекомые и древесина почти не гниет. Лучшего материала для парусника не найдешь. Я предупредил лесорубов об этом, но ко мне не очень прислушались. Пофигизм у солдат, наверное, - профессиональное качество.
        Я заметил тисовые деревья еще в прошлый раз, но побоялся так близко приближаться к деревне тавров. Они последили за нами первый день, убедились, что рубим лес и что нас слишком много, и ушли. Вечером второго дня я выслал Гунимунда и Хисарна в разведку. Готы вернулись во второй половине следующего дня.
        - Занимаются своими делами, - доложил Гунимунд. - Скот днем пасут в долине, которая выше деревни. Твои коровы там, но не все, двух не хватает.
        Наверное, продали. Что ж, возместят своими. Так будет даже лучше: свежую кровь волью в свое стадо.
        - С нашей стороны к деревне ведет узкая дорога, перегороженная сложенной из камня стеной высотой локтей семь (около трех метров), с деревянными воротами, перебраться через нее - не проблема, - продолжил доклад Гунимунд.
        - Пока будем перебираться, они убегут в лес, - сказал я.
        - Не все, но многие убегут, - согласился гот. - С другой стороны тоже стена, локтей пять (2,2 метра) высотой. Там терраса расширяется до стадии (примерно 180 метров). В стадиях двух от этой стены начинается лес. Сверху и снизу обрывистые склоны, но там, где лес, начинается пологий подъем.
        - Туда они и побегут, там и устроим засаду, а вы с этой стороны шуганете их, - решил я и приказал ему делать лестницы для преодоления стены.
        Вечером мы расположились на ночлег, развели костры. Говорили громко, чтобы тавры слышали. Ночью, когда тихо, слышимость в горах великолепная. Особенно, если находишься выше. Лесорубы по одному подходили к кибиткам, забирали свои доспехи и оружие и облачались в них в стороне от света костров. Потом ждали, когда взойдет луна, которая идет на убыль, но еще светит ярко.
        После захода солнца воздух в горах быстро выхолаживается. Мне стало зябко. Или от страха? Вряд ли. Я не боюсь здесь умереть. Почему-то уверен, что после смерти окажусь в своей эпохе. По крайней мере, так случалось в фантастических фильмах, которые я там смотрел. Или не окажусь, но тогда мне будет все равно. Точнее, меня уже не будет.
        Луна соизволила взойти. Светила слабенько, но дерево от дерева отличить можно.
        - Выступаем! - скомандовал я тем двадцати пяти человекам, которые пойдут со мной в обход.
        Остальные тридцать под командованием Гунимунда нападут с этой стороны.
        Мы медленно взбирались по склону вверх. Чтобы лазать по горам, надо иметь привычку. Иначе приходится пользоваться всеми четырьмя конечностями. Уже через полчаса я чувствовал каждый килограмм своих доспехов и оружия. А ведь надел только шлем и кольчугу поверх стеганого халата и шелковой рубахи и из оружия взял арбалет, палаш, кинжал и щит. Впереди шел Гарик. У него получалось лучше. Даже иногда останавливался и ждал меня. Ему на четырех привычнее.
        Кто-то столкнул камень. Тот с шумом покатился вниз по склону. В таврской деревне залаяла собака. Мой отряд, как договаривались, сразу замер. Гарик зарычал, собираясь гавкнуть в ответ, но я ударил его по крестцу. Таврская собака взбрехнула еще пару раз и замолкла. Мы продолжили движение. Когда достигли обрывистого, голого склона, хорошо видимого при свете луны, который я наметил ориентиром, ноги мои подкашивались. Облегченно вздохнув, завалился на спину. Всей спиной почувствовал, какая мокрая у меня рубаха. Сняв шлем, убедился, что и подшлемник не суше. Солдаты попадали рядом со мной. Я слышал со всех сторон тяжелое, надсадное дыхание.
        - Дальше будет легче, по прямой, а потом вниз, - тихо подбодрил я их.
        В нужное место прибыли, когда было еще темно. Вторая часть пути далась легче. Собаки тавров лаяли несколько раз, но недолго и, скорее всего, не на нас. Хоть я и устал сильно, но спать не хотелось. Сидел, прислонившись спиной к дереву, и думал, что понуждает горцев к грабежам: голод или желание жить лучше? Подозреваю, что второе. В крымских горах много хороших пастбищ, где можно мирно пасти домашний скот. И всякого дикого зверья на мясо и меха хватает. А еще можно лес рубить, пилить и продавать в Херсоне. Я уже прикидываю, не заняться ли этим самому? Расположить лесопилку неподалеку от фермы, чтобы помогали друг другу защищаться в случае чего.
        Подавать сигналы через деревню тавров было бы глупо, поэтому договорились с Гунимундом, что он нападет с первым лучом солнца. Когда небо начало сереть, я расставил бойцов своего отряда «по номерам». Это были лучники, включая Скилура и Палака, и арбалетчики Толя и Ваня. Этим двум пора было размяться, а то они стали заплывать жирком от спокойной сытой жизни под боком у молодых красивых жен. Скифов поставил рядом с собой, на самом опасном участке, а росов - выше по склону, где у них будет меньше шансов поучаствовать в рукопашной. Впрочем, я наделся, что до нее дело не дойдет.
        В деревне залаяли собаки. Сперва одна, отрывисто, будто спрашивая: «Кто идет?» Потом загавкали сразу несколько и без перерыва. Гарик собирался было присоединиться к ним, но я сжал рукой его пасть.
        - Тихо! - приказал я псу.
        Он понял, перестал рычать и зашел мне за спину. Не нравилось ему, когда хватают за морду лица. У него ведь появилась сучка. Приходится держать фасон.
        Первыми из деревни выбежали женщины и дети. Перемещались молча, без плача. Скорее всего, не в первый раз. Чувствовалась наработка маневра. Пытались даже гнать овец, большая часть которых сразу разбежалась. Три собаки погнались за ними, сбивая в кучу. Мужчины, человек двадцать, быстро шагали сзади, постоянно оглядываясь. С десяток тавров-лучников перебегали по деревне, обстреливая из луков отряд Гунимунда. Несколько его солдат уже перебрались с помощью лестниц через стену, открывали ворота. Вскоре все бойцы Гунимунда ворвались в деревню. Закрывшись щитами, они побежали по дороге, соединявшей ворота. Остававшиеся в деревне тавры-лучники побежали к лесу. Их было одиннадцать. Наверное, самые боеспособные и те самые, кто угнал моих коров.
        До передних женщин оставалось метров пятьдесят, когда я скомандовал:
        - Бей! - и выстрелил в широкоплечего тавра с овальным щитом в одной руке и топором в другой.
        Доспехов на тавре не было, болт прошил его насквозь и зацепил идущего сзади. Еще несколько мужчин были поражены стрелами и болтами моих бойцов. Я успел завалить второго, после чего бабы заорали и ломанулись к деревне, закрыв собой оставшихся в живых двух мужчин. Те что-то кричали, но их никто не слушал. Я предупредил, чтобы стреляли только в мужчин, не портили зазря добычу. Теперь их трудно выцелить среди женщин и детей. Один из подстреленных тавров вдруг начал подниматься. В его груди и правом боку торчало по стреле. Тавр оперся на топор и попробовал разогнуться, но вдруг вырыгнул поток крови и упал вперед, отчего рука, так и не выронившая топор, неестественно выгнулась.
        Отступавшие от леса тавры слились с прикрывавшими отход лучниками, ненадолго остановились, принимая решение, а потом все вместе побежали на нас, причем женщин и детей гнали впереди.
        - Бейте по старухам, - приказал я скифам.
        Скилур и Палак без малейших колебаний начали отстреливать тех женщин, которых считали старухами. По их понятиям таковыми были все старше тридцати лет.
        Женщины и дети сразу остановились. Мужчины (а мужчины ли?!) начали подгонять их пинками.
        Я снял одного, который слишком резво махал ногами. Еще несколько человек упали, пронзенные стрелами.
        Тавры оставили женщин и детей в покое и бросились вперед, прикрываясь щитами. Десятка два, не больше. До нас добежали четверо. Впереди летел молодой тавр в кожаной куртке и с круглым щитом с металлическим умбоном, который держал в правой руке. В левой у него был широкий короткий меч, напоминающий мачете. В щите торчало несколько стрел.
        Я понял, что не успею перезарядить арбалет, а может, просто решил проверить, каков в ближнем бою. Прислонив арбалет к стволу дерева, взял щит и вынул палаш из ножен. Мне казалось, что тавр ломится вслепую, обезумев от страха, и не видит меня. Оказалось, что видит. Он шустро уклонился от моего удара. Я рубанул палашом еще раз, но тавр отбил удар мечом и сразу ткнул меня острием в лицо. Я еле успел отпрянуть, позабыв, что можно закрыться щитом. Острие меча не дотянулось до моего носа всего несколько сантиметров. От испуга я рубанул тавра палашом по голове. Он закрылся щитом, нашпигованным стрелами. Пару из них я срубил. Тавр опустил щит и попробовал ткнуть меня мечом еще раз. Я порадовался, что меч короток, ударил палашом по нему, отбив влево от себя, и после короткого замаха рубанул справа налево по левому боку тавра. Он успевает закрыть щитом верхнюю часть тела. Палаш скользит лезвием по круглому ободу щита и врезается в тело ниже ребер. Меня в который раз поразило, как легко сталь рассекает человеческую плоть и кости. Клинок разрубил темно-коричневую кожаную куртку, легко прошел наискось вниз
сантиметров пятнадцать. Тавр скривил лицо в глуповатой, блаженной ухмылке и ударил сверху вниз. На этот раз я инстинктивно подставил щит. И еще раз рубанул по тому же месту, уже со всей дури. Палаш прошел почти до паха и застрял. Я только со второй попытки выдернул его. Тавр упал вперед, на меня. Я брезгливо оттолкнул его щитом. Крови из убитого вылилось так много, что скоро все в радиусе метра два было залито ею. Я уже привык к крови, трупам. Цивилизационные наслоения, запреты и табу обсыпаются с меня, как старая краска с железной переборки. Смотрел на разрубленное тело с тем же безразличием, как на куски говядины или свинины в холодильных камерах супермаркета.
        С остальными мужчинами-таврами, пытавшимися прорваться в лес, тоже было покончено. Двоих убили скифы и принялись скальпировать. Получается у них быстро. Наловчились уже. Женщины и дети стояли молча, никто не плакал. Мне показалось, что они не без интереса наблюдают за действиями скифов. Тавры, как мне рассказывали, вывешивают на шесте у дома голову врага, но только известного. «Обычным» убийством у них хвастаться не принято.
        - Гоните тавров в деревню, - приказал я тем своим бойцам, которые были слева от меня, а тем, кто справа, поручил собрать трофеи и добить раненых, если обнаружатся.
        Отряд Гунимунда вышел из деревни нам на помощь. Поняв, что она не нужна, начали шмонать дома. Ходили группами по четыре-пять человек, хотя в домах осталось всего несколько старух и один седой и беззубый дед. Все ценное выносили и складывали на дорогу, которая проходила от ворот до ворот. Туда же выгоняли скот и выкатывали арбы, чтобы на них увезти добычу.
        Я зашел в самый большой двор в центре деревни с домом, построенным из камня и обмазанным глиной. Двор ограждал сложенный из необработанного камня забор высотой метра полтора. Справа и слева находились хозяйственные постройки, причем все без дверей. Посреди двора валялась убитая ударом копья, худая сука с обвисшим выменем. Крупная и лохматая, похожая на среднеазиатскую овчарку. Рядом с ней скулили семеро щенят. Дом примыкал к скале, она была как бы одной из стен. Примерно посередине этой «стены» находился очаг - неглубокая яма с пеплом, огражденная невысоким бортиком из камней, без трубы, дым выходил через дыру в крыше, крытой сплетенными прутьями, обмазанными глиной. По бокам очага торчали две рогатины, соединенные деревянной перекладиной, на которую вешали котел. Два их, медные и снаружи черные от копоти, один литров на пять, другой на три, стояли рядом на земле. Возле них лежали брошенные второпях дрова. По другую сторону очага к скале были приделаны деревянные полки, на которых стояли несколько глиняных кувшинов, тарелок и чашек. У правой и левой стены располагались ложа, широкие, на несколько
человек. - низкие деревянные помосты, застеленные сеном и грязным лоскутным тряпьем. Они же, как оказалось, являлись и ларями для хранения «богатств» семьи: рулонов грубой ткани, овчин, обуви. В доме воняло дымом и овцами. Я приказал Палаку, который выносил котлы, забрать и щенят. По паре в городской дом и на виллу, остальных на ферму.
        Из соседнего дома привели подростка-гота. Его держали в яме типа чеченского зиндана. Наверное, тоже для получения выкупа или продажи в рабство. На голове среди грязных волос свежий шрам длинной сантиметров пять и шириной в полтора. Наверное, от удара дубинкой. Щеки впали от голода, под глазами темные круги. Тело грязное, всё в синяках, с ободранными локтями и коленями. Из одежды только рваные штаны до колен.
        - Ты не с фермы? - спросил я.
        - Да, - еле слышно ответил гот.
        - Твоя мать продала ее мне, - сообщил ему. - Получается, что таким образом освободила тебя, а может, и спасла жизнь.
        - Да, - снова еле слышно произнес подросток.
        - Покормите его, - приказал я солдатам.
        Сразу несколько человек угостили паренька найденным в домах овечьим сыром.
        Увидев, как жадно он ест, я забрал сыр:
        - Если съешь сразу много, умрешь.
        Подросток собирался в третий раз произнести «да», но рот был занят, поэтому только кивнул головой.
        Обыскав дом, солдаты поджигали его. Гореть там особо нечему, дыма было немного. Гунимунд хотел предложить городским бездомным переселиться сюда, но я возразил, что вскоре и они займутся набегами. Если всё время смотришь сверху вниз на живущих в долине, начинаешь верить, что они низшие, предназначенные, чтобы их стригли и резали.
        Когда в арбы и телеги запрягли волов и коней и погрузили на них всё, что собрали, я дал команду начинать движение. Пленные женщины и дети постарше шли в середине обоза. Маленьких детей я распорядился посадить на арбы. Они вырастут в другой культуре и забудут о своем свободном, но диком прошлом. Скот - коров, овец, коз и свиней - гнали сзади.
        Деду и старухам, которые оставались в горящей деревне, я сказал:
        - Передайте другим таврам, что там, - показал рукой в направлении, где находилась ферма, - теперь пасется мой скот. Если пропадет хоть одна корова или лошадь, сожгу следующую деревню.
        Дед ничего не сказал. Всё было по правилам местной игры: не нападай на сильного, а напал - обижайся на себя.

39

        Когда я продавал на рынке свою долю трофеев, повстречал там Фритигерна, боспорского купца, с которым в позапрошлом году ходил к антам. Он сильно сдал. В прошлом году, когда был с караваном в пути, Пантикапей захватили тюрки. Что стало с семьей - не знает. Остались у него лишь два старших сына, которые ходили с ним. Поселились они в Херсоне, продав товар, привезенный от антов, и купив дом. Весной Фритигерн пошел к антам - и снова поход оказался неудачным, потому что авары захватили и сожгли городище. К его приезду там обитало всего несколько уцелевших семей, и никто с севера не приезжал на торг.
        - Продал почти весь товар здесь. Дешевле, чем купил. Не хватило даже долги отдать, пришлось продавать волов, - пожаловался Фритигерн.
        Наверное, брал кредит у иудеев. Разведка у них поставлена хорошо, скорее всего, знали, что авары пошли на антов. Но гота не предупредили. И обобрали, как липку, выкупив свой товар намного дешевле, да еще и проценты удержали.
        - Осталось у меня всего одна кибитка, вожу товар по готским деревням. Сам знаешь, какие они покупатели. Только на жизнь хватает, - продолжил Фритигерн.
        Решил помочь ему по старой памяти, а заодно и немного выиграть:
        - Мне нужна парусина и пенька.
        - Могу привезти, - сразу откликнулся он.
        - Не сомневаюсь. Но, чтобы не платить торговую пошлину, оформим, как доставку. Я купил, а ты привез. Дам тебе деньги и еще две кибитки, - предложил я. - Ну, как?
        Он задумался, выискивая, где подвох? Иудеи тоже обещали ему золотые горы.
        - У меня есть планы на тебя, - сообщил я. - Хочу, чтобы ты открыл лавку в городе и продавал мой товар. Мне самому заниматься этим некогда, а отдавать оптом перекупщикам надоело.
        - А какой товар? - спросил гот, сразу избавившись от сомнений.
        - Масло оливковое и, может быть, доски. Что привезу, то и будешь продавать, - ответил я. - Тебе что, не без разницы, чем торговать?
        - Да мне все равно, только для разных товаров лавку надо в разных местах открывать, - ответил он. - Для масла - в одном, на рынке, для досок - в другом, возле верфей.
        Мне как-то это не приходило в голову. Не такой уж и большой город Херсон. Но Фритигерну виднее: всю жизнь торгует.
        - Тогда две откроем, - решил я. - Чтоб и сыновья твои без дела не сидели.
        Через день он отправился к готам за пенькой и парусиной, привез в трех кибитках. После разгрузки на верфях, продал мне своих волов и открыл лавку на рынке. К тому времени пришел «Альбатрос» с оливковым маслом. Фритигерн получил товар на реализацию по более выгодной для мене цене, чем если бы я продал перекупщикам.
        Эвклид закончил очередной рыбацкий баркас и получил от меня заказ на постройку новой шхуны. Теперь я лучше знал, что мне нужно. Новая шхуна будет двадцать два метра на четыре с половиной. Мачты выше и толще, бушприт длиннее. Капитанская каюта шире и удобнее. Больше станут и кубрик для команды, и камбуз, и кладовые для продуктов. Ахтеркастель будет двухпалубный. На нижней палубе, которая одновременно и подволок капитанской каюты, разместится рулевая (румпельная) рубка и по бортам две коморки для рулевых. На «Альбатросе» при высокой волне рулевого часто заливало, а стоять мокрым на ветру - не есть хорошо. На верхней палубе поставим баллисту, метающую камни около двух килограммов. Защищать ее будет толстый высокий фальшборт с бойницами для арбалетчиков. Люк в трюм сделаем длиннее и шире, и ростры для восьмивесельной шлюпки, чтобы на ней можно было перевозить к борту и на берег лошадей или коров. Шпангоуты, обшивка ниже ватерлинии и те детали, возле которых будет застаиваться вода, изготовим из тиса. Больше будет медных и железных нагелей. Денег имел много, поэтому создавал не просто торговое судно, а
еще и игрушку для души. При ее строительстве Эвклид уже не нуждался в моих советах, поэтому навещал его редко. Не столько проконтролировать ход строительства, сколько от нетерпения поскорее увидеть шхуну готовой.
        В это же время реализовал задумку, возникшую в деревне тавров. Поскольку лес в горах не принадлежал Византийской империи, никаких оформлений не потребовалось. Я нанял людей, отвез их на выбранную мною делянку неподалеку от фермы. Там соорудили деревянный дом для жилья и лесопилку - высокие козлы, на которые скатывались по склону бревна и распиливались на доски длинными двуручными пилами. Один пильщик стоял внизу, другой вверху. Руководить лесопилкой нанял Гунимунда. Он со мной неплохо нажился. Мог бы открывать свое дело, но то ли не умел, то ли душа не лежала. Доски отвозили в Херсон, в лавку, открытую Фритигерном возле верфей. Лавка была скорее конторой. В ней судостроители заказывали, какие пиломатериалы им нужны, обговаривали цену и когда и куда доставить. После падения Пантикапея Херсон стал основным исполнителем декрета Тиберия на строительство военных кораблей. Их строилось сразу двенадцать. И еще торговые и рыболовецкие суда для частных лиц. Так что досок требовалось много.
        На вилле заправлял Семен. Я нанял ему в помощь крестьянина-грека, потому что рос не знал, как выращивать многие местные культуры. Семену нравилось ковыряться в земле. Крестьянин - он и в Крыму будет крестьянином. Ему помогали Толя и Ваня с женами.
        В городе остались только я с Аленой и сыном, Мила с детьми и Гарри с хвостатой женой и парой приемных детишек - щенков из таврской деревни. Ее щенков раздали, потому что были мелковаты. Я искупал сучку, а затем помыл в этой воде таврских щенков. После этого она опознала их по запаху, как своих, и защищала от Гарика, которого они раздражали, хотя были сучками. Кстати, я привык к городской вони, почти не замечал ее. Впрочем, большую часть лета, в самую жару, меня в городе не было. Алена, когда я уходил в рейс, перебиралась на виллу, а меня там напрягал избыток народа и постоянная суета.
        Бой с тавром заставил меня подумать об обучении фехтованию. Уверен, это был не последний мой бой на мечах. Я спросил у Гунимунда, не знает ли он хорошего учителя бою холодным оружием. Оказывается, этому учили юношей в гимнасии, но такой уровень я уже преодолел.
        - Знаю я одного гепида, учит гладиаторскому бою, - вспомнил Гунимунд.
        - Разве гладиаторские бои проводят еще? - удивился я.
        - Нет, церковь запретила, - ответил гот и философски заметил: - Но пока есть желающие посмотреть за деньги такой бой, находятся и желающие неплохо подзаработать, рискуя жизнью.
        - Сведи меня с ним, - попросил я.
        Гепида звали Сафрак. Было ему около сорока, среднего роста, подтянутый, крепкого сложения. Темно-русые с сединой волосы подстрижены по-готски. Аккуратные усы подковой. Лицо в шрамах, но не глубоких, не от рубящих ударов. Одет не дорого, но чисто. Видно, что за ним ухаживает женщина. Взгляд спокойный и вроде бы безразличный ко всему, но я почувствовал, что ему не очень-то хочется возиться со мной. Однако придется. Если появляется женщина, значит, исчезают деньги. Эти две субстанции как-то плохо сосуществуют.
        - Чему ты хочешь научиться? - спросил он.
        - Биться на мечах, кинжалах, с копьем, - ответил я.
        - Ты разве не умеешь? - не поверил он.
        - Умею, - ответил я. - Но хочу уметь лучше. Чтобы мог один сражаться с двумя и даже тремя.
        - Этому надо учиться с детства, - насмешливо произнес Сафрак.
        - В детстве меня учили командовать отрядом. Вроде бы у меня это получается лучше, чем у тебя, - также насмешливо сказал я.
        Гунимунд рассказал, что Сафрак служил в армии десятником, но, посланный в разведку, попал в засаду и потерял всех своих подчиненных. Его обвинили в неумелом командовании вместо того, чтобы наградить за убитых им врагов. Гепид обиделся и ушел из армии. Он и сейчас собрался было послать меня, но я опередил:
        - Будешь получать серебряный милиарасий за каждое занятие.
        Столько он зарабатывает за целый день, охраняя кого-нибудь в городе. Это в лучшем случае.
        - Я отлично понимаю, что твоего уровня не достигну, поздно уже, но если ты сделаешь из меня хорошего бойца - этого будет достаточно. Если будешь стараться, но не сумеешь, - это будет не твоя вина, свои деньги ты все равно получишь, - продолжил я. - Так что давай оставим пацанячьи подковырки и займемся делом. Считай, что перед тобой человек, который не умеет ничего, начинай с простейшего.
        Он приходил каждое утро, и мы занимались пару часов. Сафрак, действительно, начал с азов: как держать оружие, как стоять, как передвигаться. Это мне напомнило занятия по каратэ. Я с год ходил в секцию. К сожалению, каратэ тогда запретили, и я так и остался на начальном уровне. Впрочем, и этого хватало, чтобы настучать по бестолковке необученному, а то и двум. Затем гепид перешел к работе с мечом в одной руке. Он отлично орудовал как правой, так и левой. Я заметил, что у людей шестого века хорошо развиты обе, хотя попадаются и ярко выраженные левши. Их здесь не переучивают. Наоборот, с удовольствием берут в армию и ставят правофланговыми, где щит надо держать в правой руке, а в левой - оружие. Сафрак фехтовал не так красиво, как я видел в кино. Но там постановочные бои, а он учил убивать, грубо, грязно, но быстро. Удары мечом сочетались с ударами ногами и руками в болевые точки, плевками, криками. Он научил меня не только защищаться щитом, но и использовать его, как оружие: толкать противника, бить верхним краем снизу по подбородку и нижним сверху по ступням. Копье, оказывается, не только колющее
оружие, но и режущее. Гранью острия можно царапнуть по лицу, глазам или ногам. А можно острие завести лошади, защищенной броней, под ремень мундштука и дернуть, отчего испуганный конь встанет на дыбы и скинет всадника. Это если не можешь вогнать копье в ноздрю или глаз коня. Затем гепид показал мне, как работать двумя мечами, мечом и копьем, мечом и кинжалом. Сперва левая рука плохо слушалась, но я и после тренировок развивал ее, старался делать ею все, как будто потерял правую. Как ни странно, левая рука начала быстро развиваться. Ей, конечно, было далеко до правой, но стала не такой беспомощной, как раньше. К весне, заработав сотни, если не тысячи синяков и ссадин, я таки достиг уровня среднего бойца.
        За это время я сделал только один перерыв в занятиях, чтобы смотаться на Тендровскую косу и забрать оттуда рыбаков. Гуннским старухам поручили «охранять» поселение, оставив им небольшой запас муки, вяленой и соленой рыбы, двух коров и бычка на развод. После выгрузки в Херсоне шхуну вытянули на берег, осмотрели. Нужен был небольшой ремонт, который и сделали люди Эвклида. Они к тому времени заканчивали постройку новой шхуны, которую я назвал, не напрягая мозги,
«Альбатрос-2».

40

        Зимой я стал отцом еще одного сына, которого назвал Андрей. На этот раз, по настоянию Алены, крестили в главном храме города. Проделал обряд сам епископ херсонский Филосторгием - круглолицый и улыбчивый, больше похожий на ведущего развлекательного телешоу. Причем не только внешне: процедуру крещения превратил в маленькое преставление. Крестным отцом на этот раз был сам дукс стратилат Евпатерий, а крестной матерью - жена богатого местного винодела, который жил с нами по соседству. Меня начали втягивать в стаю местных олигархов. Даже намекнули, что могу занять пост в городской администрации. Я, как обычно, сказал, что подумаю, но пока, мол, надо реализовать несколько задумок. И на улицах со мной здоровались многие. Ладно бы солдаты, которым хотелось сходить со мной в рейд, но и лавочники, ремесленники, рыбаки. Впрочем, кое-кому из них я был интересен, как покупатель или работодатель.
        Весной я нагрузил соленой и вяленой рыбой «Альбатрос», сократил его команду до восьми человек, забрав Агафона и Пифодота, потому что на веслах грести придется только в порту, недолго, и отправил в Константинополь. Сам же на «Альбатросе-2» отвез на Тендровскую косу две артели рыбаков, лодки, сети, тару, котлы, инструменты и съестные припасы для них. Гуннские старухи не только выжили, но и родили двух детишек. И коровы были с приплодом, двумя телками. Работавшие здесь в прошлом сезоне неплохо получили. Желающих теперь было хоть отбавляй. Так что набрал не шваль, как в прошлый раз, а людей посерьезней. Продукты для них были с моих ферм. Семен собрал хороший урожай. Особенно мне понравился выращенный им лук, крупный и сладковатый, и, само собой, арбузы, дыни и фрукты. А вина заготовили столько, что половину можно будет продать. Скифы тоже потрудились на славу, поставляя мясо, шерсть и сыры. Точнее, они занимались выращиванием скота и производством сыра, а отправкой товара - Гунимунд, которому я поручил присматривать не только за лесопилкой, но и скотоводческой фермой. У скифов оказалось довольно
легкомысленное отношение к реализации продукции. Они были уверены, что обязаны одарить всех знакомых скифов.
        С Тендры я вернулся в балласте в Херсон, где пополнил экипаж до четырнадцати человек. Из старых остались Хисарн, Агафон и Пифодот, Мила в качестве кока и ее сын юнгой. Взял еще четырех греков «чистыми» матросами, матросами-охранниками двух готов, Гунтериха и Аргаита, сыновей Гунимунда, и Сафрака по его просьбе. Мы с ним не то, чтобы сдружились, поскольку он всегда держал дистанцию, подчеркивая разницу в социальном статусе, но привыкли друг к другу. Я взял его с удовольствием, чтобы не растерять за навигацию приобретенные навыки фехтования. Четырнадцатым был освобожденного из плена сына хозяйки, продавшей мне ферму. Звали его Вигила.
        Они с матерью пришли ко мне через день после нашего возвращения в Херсон. Вигила нес корзину с продуктами, принесенными в подарок.
        - Это бог меня надоумил продать ферму! - искренне верила вдова. - Все меня отговаривали, но ОН во сне приказал мне: «Продавай!»
        Интересно, а чтобы она делала, если бы не продала? Ждала следующего налета, когда отберут и продадут в рабство оставшихся детей? Но она поверила в то, что хотела. Переубеждать бесполезно. Женщины искренне верят во всё эмоциональное. Это сухие цифры им кажутся нереальными. Особенно ценники на красивых шмотках.
        - Теперь мой сын - твой должник, - продолжила вдова. - Он отработает на тебя, сколько скажешь.
        Тоже образец женской логики. Устроиться в ученики к хорошему ремесленнику или купцу - большая проблема. Я слыву хорошим. Некоторые судовладельцы намекали, что надо строже быть с матросами, не баловать их. Поскольку я спас Вигила, значит, просто обязан нанять его вместо опытного работника, избавить вдову от лишнего рта.
        - Ладно, возьму его юнгой, - уступил я. - Но если будет страдать морской болезнью, спишу на берег.
        - Даже если будет болеть, не жалейте его, - настаивала мать.
        - Дело не в жалости, - сказал я. - Тогда он работать не сможет, а мне пассажиры не нужны.
        Этот аргумент произвел впечатление. Договорились на один рейс, а там посмотрим.
        И как по заказу на полпути до Босфора попали в небольшой штормик. Вигила держался нормально, ел много и жадно. У тех, у кого проблемы с вестибулярным аппаратом, при качке пропадает аппетит, а у беспроблемных наоборот усиливается. Мила в шторм горячее не варила, и по моему приказу выдавала дополнительную пайку сыра с хлебом.
        В Константинополе, как договаривались, меня ждал Геродор на старой шхуне. Я нашел прошлогодних покупателей рыбы, договорились о поставке ее в течение всей навигации. Геродор разгрузился первым и пошел за оливковым маслом в Ираклий, который он называл на старый греческий манер Гераклионом. Там он купит оливковое масло, отвезет его Фритигерну, затем отправится за рыбой к Тендровской косе, а оттуда - в Константинополь. Если ничего не случится, «Альбатрос» будет до зимы мотаться по этому четырехугольнику.
        Его младший брат «Альбатрос-2» под моим командованием займется решением более прибыльных задач. Мы пошли на Родос, где набрали полный трюм амфор с вином, почти в два раза больше, чем влезало в старую шхуну. Значит, грузоподъемность ее тонн семьдесят-восемьдесят. И шла, как мне показалось, немного быстрее, ведь общая площадь парусов увеличилась, благодаря более высоким мачтам и двум добавочным стакселям. Капитанская каюта была настолько просторнее, что я мог даже расхаживать по ней. Единственный недостаток, к которому, правда, я быстро привык, - шаги рулевых над головой. Ходили они босиком, так что шумели не сильно.
        Переход от Родоса до Александрии занял трое суток. Ветер был почти попутный и умеренный до свежего. На третью ночь заметили огонь Александрийского маяка, подкорректировали курс на него. Во время перехода я в свободное время занимался с Сафраком, а все остальные осваивали арбалеты, которые заготовил на всю команду, кроме Милы и ее десятилетнего Савы. Пацаненок, кстати, освоился на шхуне быстрее всех. Любимым его местом было «воронье гнездо» на грот-мачте, где он по очереди с Вигилой нес вахту. Умел и с парусами работать. Если так и дальше пойдет, станет у меня капитаном.
        В Александрии уже было жарко. И арбузы продавались. У меня большое подозрение, что я придумываю повод типа покупки специй, чтобы приплыть сюда, а на самом деле именно арбузы мне и нужны. И еще финики, халва и прочие сладости. В шестом веке я вдруг стал вульгарным сладкоежкой. Хотя уверен, что в двадцать первом съедал сахара намного больше да еще в чистом виде.
        Кроме специй, благовоний и дорогих тканей купил здесь уникальную для данной эпохи карту Европы, Северной Африки и Малой Азии с сеткой меридианов и параллелей. Я помнил примерные координаты некоторых портов, проливов Гибралтар, Ла-Манш, Босфор, так что смог определить, что параллели нанесены через шесть градусов, а меридианы - через двенадцать. Мало того, что карта была очень точная, на ней, что меня больше всего поразило, были нанесены не только острова Мадейра, Канарские, Англия с Ирландией, но и Шетландские острова, и Фарерские, и даже Исландия и норвежский берег до мыса Нордкап. Интересно, кто ее составил в эпоху, когда большая часть населения уверена, что земля плоская? Обошлась мне эта карта по цене хорошей лошади. К ней прилагался тубус из черного дерева, водонепроницаемый, как меня заверил продавец, старый крючконосый финикиец. Пришлось к карте покупать и бронзовый квадрант - прибор для измерения высоты светила, предок секстанта, который состоит из пластины с лимбом в четверть окружности для отсчёта углов и планки для фиксации угла, прикреплённой к этой пластине одним концом. Высота солнца
в полдень соответствует широте, на которой ты находишься. То есть получаешь одну линию положения даже в открытом море. Для определения второй, долготы, нужен очень точный хронометр, а самое точное, что здесь можно купить, - это солнечные часы. Они, кстати, у меня были на шхуне. По ним определяли время смены дневных вахт и приема пищи. Ночью менялись по звездам или луне, из-за чего вахтенные штурмана Агафон и Пифодот часто жаловались мне друг на друга. Но иметь хотя бы одну линию положения - лучше, чем ничего, особенно, если судно идет курсом, близким к меридиану.
        - Ты умеешь пользоваться квадрантом?! - удивился финикиец.
        - Конечно, - ответил я. - Но привык иметь дело с более точными приборами.
        - Точнее не бывает! - не поверил он.
        И это говорит потомок народа, который внес в мореходное дело столько новшеств!
        - Есть много такого, что и не снилось финикийским мудрецам, - перефразировал я для него Шекспира.
        Благодаря этой фразе я сэкономил пять солидов, на которые торговец согласился уменьшить затребованную вначале непомерную цену. Классика - великая сила!

41

        На это раз мы повезли предметы роскоши в Равенну - административный центр Равеннского экзархата, как называлось то, что еще принадлежало Византийской империи на Апеннинском полуострове. Мне сказали, что там выращивают крупных и выносливых лошадей для византийской тяжелой кавалерии, катафрактариев. Я хотел купить несколько таких на племя. Налог на всех лошадей одинаковый, так что лучше выращивать породистых, дорогих.
        В двадцать первом веке Адриатическое море было почти все заставлено нефтяными вышками, действующими и законсервированными. В одном месте они стояли так густо, что издалека смахивали на редкий лесок. Возле них постоянно суетились мелкие суда обслуживания, поплевывающие на правила движения. Особенно этим отличаются хорваты. Они, кстати, суржики авар и славян. При этом взяли от тех и других не самое лучшее. До сих пор помню, как хорватский супертанкер обгонял здесь небольшой сухогруз под панамским флагом. «Хорват» вызвал на связь «панамца» и потребовал, чтобы ему уступили дорогу только потому, что он супер. Лень было отвернуть чуть в сторону, обогнать, а потом вернуться на прежний путь. Глубины позволяли, никто не мешал. «Панамец» посоветовал именно так и сделать. За что был обозван использованным не по естественному назначению бастардом и другими хорошими словами на английском языке и, наверное, не менее приятными на хорватском.
        Примерно на траверзе Анконы, от которой берег прогибается дугой к северо-западу, я заметил небольшую одномачтовую военную галеру, которая шла только на веслах пересекающимся курсом. Решил, что она направляется к восточному берегу, наверное, везет какого-нибудь византийского чиновника. Привык, что военные корабли обеспечивают безопасность на море, что пираты нападают на лодках или баркасах. Поэтому мне показалось странным, что галера подворачивает в нашу сторону.
        - Лангобарды! - испуганно произнес Агафон, стоявший рядом со мной на ахтеркастле.
        - С чего ты взял? - не поверил я.
        - Флага византийского нет, - ответил грек.
        Тут и я обратил внимание, что галера идет тяжеловато, гребцам не хватает слаженности, чего на византийском корабле не может быть в принципе, и что на мачте не развевается полотнище с ликом Христа. Лангобарды по большей части язычники или ариане. Они захватили часть Апеннинского полуострова, после чего разделились на несколько герцогств. Сейчас мы проходили мимо герцогства Сполето, в котором правил некий Фароальд. Это мне рассказал Сафрак, когда мы только приблизились в Апеннинскому полуострову. Лангобарды, хоть и тоже германцы, выжили гепидов с их земель, поэтому Сафрак называл их бородатыми бабами. И еще потому, что лангобардские женщины завязывали косы под подбородком так, чтобы издалека казаться бородатыми мужчинами, визуально увеличивая количество воинов.
        - Боевая тревога! - объявил я и приказал менять курс, чтобы, как меня учили по предмету «Кораблевождение», удалиться на максимальную дистанцию от быстрее идущего противника. Для этого надо было идти по ветру, который дул с юго-запада.
        Забежав в каюту, быстро натянул стеганку, кольчугу, доспех и шлем, схватил арбалет и пояс с мечом и кинжалом, выбежал на ахтеркастель. Галера теперь была у нас по корме на дистанции метров четыреста, которая сокращалась, потому что они подняли латинский парус.
        Хисарн и Сафрак натянули жгут баллисты. Был он из конского волоса, довольно толстый. Оба умели обращаться с осадным орудием лучше меня, поэтому не лез с советами. Сава снял кожаный чехол, который закрывал ящик с камнями. Отборные такие каменюки, закругленные, обточенные морем. Хисарн выбрал потяжелее, зарядил баллисту. Прицеливались, маневрируя судном. Галера шла прямо за нами, так что, когда она приблизилась на нужную дистанцию, Сафрак выбил клин. Баллиста издала щелкающий звук и, как мне показалось, немного «клюнула». Камень, крутясь с воздухе, полетел в сторону галеры. Упал метрах в двадцати перед ее носом, Гот и гепид сразу начали заряжать ее по-новой.
        А греки принесли копья, которые лежали в кладовке, прислонили их к переборке полуюта, а сами зарядили арбалеты.
        - Поднимайтесь сюда, занимайте позиции вдоль бортов, - приказал я им.
        - Можно мне из вороньего гнезда стрелять? - спросил Вигила.
        Я дал ему свой первый арбалет, самый легкий, который теперь был ни к чему Семену.
        - Там неудобно будет заряжать, - засомневался я, - но если хочешь, лезь.
        Всё равно толку от него мало.
        Баллиста выстрелила во второй раз. На этот раз был бы перелет, если бы камень не угодил в парус. Не прорвал его, но упал на палубу. Задел кого-нибудь или нет, мы не видели.
        На бак галеры вышел бородатый воин в ламинарном доспехе и со шлемом в руке. Его рыжие длинные волосы сдувало ветром на лицо, и воин постоянно их поправлял. Он обернулся и что-то крикнул своим. Наверное, сообщил, что добыча близко. До галеры было уже метров двести пятьдесят. Я решил не торопиться, бить наверняка. Подойди поближе, лангобард, и всё, что получишь, будет твоё! Скоро нам сверху станут видны сидящие под прикрытием бортов гребцы. Тогда и посмотрим, кто быстрее.
        Сафрак и Хисарн посовещались и опять зарядили баллисту. На этот раз камень пролетел рядом с рыжим и попал в гребцов левого борта. Там сразу перецепились веслами, перестали грести. Галера начала поворачивать влево, несмотря на усилие кормчих, которые по двое ворочали тяжелые рулевые весла. Рыжий обернулся, что-то начал кричать, но вдруг резко наклонил голову. Лангобард медленно повернул к нам лицо, из которого, словно острый клюв, в рыжей бороду на левой щеке торчала вниз и немного вбок окровавленная, передняя часть болта. Еще медленнее он отвернулся и рухнул на палубу.
        - Кто стрелял? - спросил я.
        У всех греков, стоявших на ахтеркастле, арбалеты были заряжены.
        - Это я! - крикнул сверху Вигила.
        Он, быстро освоив арбалет, стрелял метче, чем взрослые греки. Причем их приходилось заставлять, а Вигила занимался с удовольствием. Поставит мишень на полубаке и пуляет по ней всё свободное время. Довольно метко. Но попадать с пятнадцати метров - не проблема. Оказывается, и с двух сотен бьет не хуже. А что ему остается?! Он не шибко крепок физически. С копьем, мечом и луком вряд ли добьется больших успехов, а быть беззащитным разучился в таврском зиндане.
        - Молодец! - похвалил я его.
        Вигила улыбнулся и, вертясь так и эдак, потому что не хватало места приладить рычаг, начал натягивать тетиву арбалета.
        Мог бы это не делать. Еще один камень из баллисты залетел в галеру, снова попал в гребцов левого борта. Она опять пошла влево, но теперь уже на разворот.
        Когда моя команда поняла, что атака отбита, заорали все, даже обычно спокойные Хисарн и Сафрак. Последний крикнул врагам что-то на родном языке. Голову даю на отсечение, что это было «Бабы бородатые!»

42

        Равенна располагалась не на берегу моря, а километрах в десяти выше по реке По. Оба берега реки болотистые, нездоровые, хотя дичи там водится много. Мы вспугнули много уток, лебедей, цапель, пока поднимались вверх по течению. Сразу возле устья располагалась военно-морская база, довольно большая, но стояли в ней всего два двухмачтовых дромона. Сам город тоже окружен болотами. Жить в таком с одной стороны вредно для здоровья, а с другой - выгодно для жизни, потому что его легче защищать. В «прошлой жизни» я не бывал здесь, хотя по Италии поколесил порядком, в том числе на автомобиле, который брал в аренду. Через турагентство оформлял визу, что было легко, потому что в Шенгенскую зону прилетал неоднократно на судно, покупал у них же билет со скидкой в оба конца, а по прилету брал в аэропорту дешевенькую машину и ехал туда, куда хотел, останавливаясь там, где желала душа. Тупое вяление на солнце мне не вставляет. Пару часиков в день - да, но не больше.
        Не знаю, кто из моих проболтался, как мы отбились от лангобардов, но, как мне показалось, все жители Равенны считали нужным поздравить и поблагодарить нас. Особенно старались торговцы. Ну, этим надо было сбить цену. А я не спешил, поэтому и не сбавлял.
        Город мне понравился. Когда-то здесь была столица Западной Римской империи, потом Королевства Готов. Тридцать семь лет назад ее отбили, превратив в провинцию. Насколько помню, где-то здесь похоронят Данте - первого известного писателя-фантаста. Имена предыдущих фантастов - авторов Ветхого Завета, греческих мифов и т. д. - до нас не дошли, Я пару раз вырывался с судна, гулял по улицам. Все время было такое чувство, будто я в Италии двадцать первого века, только памятников старины больше и среди аборигенов многовато блондинов. Случайно набрел на базилику Сан-Витале. Она значилась в туристических справочниках, значит, простоит еще больше пятнадцати веков. Снаружи так себе, я даже сначала принял ее за оригинальный трехэтажный жилой дом, но потом заметил, что люди крестятся на нее и свободно заходят внутрь, и сам заглянул. И чуть не присвистнул от удивления! Внутри она была высотой во все три этажа, и через большие окна потоки света падали на стены и потолок, украшенные мозаиками с библейскими сюжетами. Постарались ребята! Понимали, что религия работает через сердце, а не разум. Искусство - самое
надежное орудия порабощения человека. Не перестаю удивляться, почему люди двадцать первого века, имея такую продвинутую технику и технологии, редко когда умудряются сделать что-нибудь такое же талантливое. Впрочем, искусство и техника не зависят друг от друга.
        Я нашел торговца лошадями, отец которого был готом, а мать ромейкой. В нем каким-то странным образом сочетались готская грубость и ромейская тяга к роскоши. Приехал он в порт на красивом и высоком кауром - рыжеватое туловище, а грива и хвост темнее, рыже-коричневые, - жеребце с золочением всех деталей упряжи и седла, которые только можно было покрыть этим металлом. Даже стремена были позолоченные. А уж количеством блестящих предметов на всех частях тела он бы переплюнул любого дикаря из джунглей. Звали его Вультвульф, был он брюнетом лет сорока, с короткими, слегка вьющимися волосами и бородкой на ромейский манер. Одет в шелка, не дешевые, с золотым шитьем. На ногах высокие и разрисованные сапоги для верховой езды. Я заметил, что у людей шестого века какая-то болезненная тяга к золоту, к украшательству им. Напоминали мне цыган двадцать первого, которые вырывали здоровые зубы, чтобы вместо них вставить золотые. Здесь, кстати, я тоже встречал золотозубых. То ли это коронки, то ли вставные зубы - не знаю.
        Пока Вультвульф рассматривал товар, я спросил, где он купил такого красивого коня.
        - Это жеребец из моего табуна, - гордо заявил он.
        - Ты продаешь лошадей? - поинтересовался я.
        - Да, - ответил он и высокомерно добавил: - Но мои лошади стоят очень дорого.
        - Я похож на бедного человека?! - так же высокомерно произнес я.
        Тут его и пробило. Наверное, во всей Равенне найдется не много людей, способных потягаться с ним богатством, и с теми он хорошо знаком. Вультвульф сразу посмотрел на меня, как на лошадь, неожиданно выигравшую забег. Видимо, не похож я был на богатого человека, но каких только злых шуток не бывает в жизни?!
        - Ты хочешь купить коня? - уже более почтительным тоном спросил Вультвульф.
        - Пару жеребцов, которые смогут нести меня в доспехе, и двух-трех кобыл на племя, - ответил я.
        У равеннского олигарха сразу поубавилось спеси.
        - Они пасутся в предгорье, день езды отсюда, - сообщил он деловым тоном. - Я пошлю людей, они отберут, каких скажешь, и послезавтра пригонят лошадей сюда.
        - Мне бы хотелось съездить и самому выбрать, - выдвинул я условие.
        - Когда? - спросил он.
        - Хоть завтра, - ответил я.
        - Можно и завтра, - сразу согласился Вультвульф.
        Видимо, не так уж и много здесь покупателей на его бесценных лошадей.
        - Подскажи, где лошадей нанять для поездки? - спросил его.
        - Можешь воспользоваться моими, - предложил он. - Сколько тебе надо?
        - Три, - ответил я, решив взять с собой Хисарна и Сафрака.
        Рано утром двое вооруженных слуг Вультвульфа прискакали к судну с тремя лошадьми на поводу. Одеты были скромнее хозяина: доспехи кожаные, рубахи из грубой ткани. Седла на лошадях с луками немного выше, чем у кочевников. Я выбрал самого крупного и по виду самого спокойного жеребца. Он, казалось, тяжко вдохнул, когда я занял седло, но пошел без натуги и выпендрежа.
        Вультвульф с еще двумя слугами поджидал нас у городских ворот. Эти двое были в кольчугах. Наверно, личная охрана. Моя охрана одета покруче. Не говоря уже обо мне самом. Конезаводчик не без зависти посмотрел на мои доспехи, оружие и особенно на ремень с золотыми бляхами.
        - Какой красивый! - похвалил Вультвульф. - В Константинополе делали? Нет, персидская работа. Или сирийская?
        - Не знаю, - ответил я и как бы между прочим рассказал: - Снял с аварского кагана, когда взял его в плен.
        - Ты взял в плен аварского кагана?! - не поверил конезаводчик. - Шутишь?!
        - Хисарн снимал с него этот пояс, - сказал я, кивнув на сопровождавшего меня гота.
        Уверен, что наполовину своему поверит наполовину скорее.
        - Он сам снял, я только собрал его доспехи и оружие, - молвил Хисарн буднично, как что-то обычное, что происходит чуть ли не каждый день.
        - Но он же живой! - возразил Вультвульф. - Сейчас напал на Фракию.
        - А какой мне толк с мертвого?! - сказал я. - Он заплатил выкуп и пошел добывать новый.
        - И много заплатил? - сразу спросил Вультвульф.
        - А сколько это - много?! - одесским способом ушел я от ответа.
        - И то верно! - согласился он.
        В это время мы проезжали мимо странной белой башни. Я принял ее за часовню.
        - Это мавзолей Теодориха, короля готов, - заметив мой интерес, сообщил Вультвульф.
        - Твои предки когда-то владели этой землей, - сказал я Хисарну.
        - Он был вассалом Ромейского императора! - обиженно возразил конезаводчик.
        - Формально - да, - выдал я компромиссный вариант.
        Вультвульф не стал его оспаривать.
        К вечеру без происшествий мы добрались до его коневодческой фермы. Тянула она на хороший замок. Ров шириной метров десять, подъемный мост, стены пятиметровой высоты и метра три шириной, на углах башни. Через тысячу лет такими замками будет утыкана вся Европа. Видимо, такая же нескучная жизнь у равеннцев, как и у людей шестнадцатого века.
        Мы помылись в бане, которая к нашему приезду уже была натоплена. Сафрак впервые увидел шрам у меня на животе и спросил:
        - Меч?
        - Да, - ответил я.
        Скальпель - тоже меч, только маленький.
        Сафрак разбирался в ранах, поэтому не понимал, как я смог выжить. Отвечая, видимо, на заданный самому себе вопрос, показал рукой вверх, в сторону небес: мол, без божьей помощи не обошлось.
        Ужинали с серебряной посуды, но руками. И лежа, на римский манер. Оказалось, что быть римлянином не очень удобно. Вультвульф пригласил только меня, остальные ели со слугами и, как я потом узнал, сидя. Зато еда была высший класс! Начали с холодных закусок: соленых маслин, сыра и каких-то слизняков, противных на вид, но интересных на вкус. Потом была жареная птица разных видов, от, судя по размеру, голубя до гуся. Далее последовало мясо животных. Тут я уже ел всё по чуть-чуть, потому что живот был полон. Вультвульф сходил облегчился, а вернувшись, предложил и мне поблевать, чтобы было куда продолжать пир. Я отказался от нерационального использования пищи. Хозяин глянул на меня с сожалением: варвар, что с него возьмешь?! Затем принесли рыбу, сладости, фрукты… И всё это запивалось отличным вином. Мне оно понравилось больше родосского. Надо будет купить местного вина для себя.
        Болтали с ним о жизни здесь и в Херсоне. Как положено, оказалось, что лучше там, где живешь не ты. Поговорили и о политике - куда без нее даже в шестом веке?! Эти авары, славяне, персы… И чего им не сидится дома?! Вультвульф несколько раз пытался перевести разговор на пленение кагана, но я ловко менял тему. Для этого надо было всего лишь похвалить самого хозяина или что-нибудь из принадлежавшего ему. Поговорили и об искусстве. Вультвульф очень удивился, что я знаю работы Аристотеля лучше. Он ведь не писал курсовую по древнему мыслителю. Разошлись заполночь. Точнее, пошел я, а заснувшего за столом Вультвульфа слуги перенесли в спальню. Кровать мне была приготовлена та еще - в ширину больше, чем в длину, с пуховой периной такой высокой и такой мягкой, что я долго не мог заснуть. Казалось, что мое тело медленно падает. Теперь понимаю выражение «заснул - как в яму упал».
        Утром после завтрака, не такого обильного, всего из шести перемен, поехали отбирать лошадей. Они паслись в долине между двумя горными склонами под охраной семи вооруженных пастухов. Табун был голов на сто пятьдесят. Из них примерно треть - те, что мне нужны. Скилур часто говорил мне скифскую мудрость, что самые лучшие кони всегда гнедые - корпус коричневый, а грива, хвост и нижние части ног черные. Поэтому я сразу отобрал гнедых жеребца и двух кобыл, а потом добавил к ним каракового - черный корпус, грива и хвост и коричневыми подпалинами на морде, под мышками и в паху - жеребца и вороную кобылу. Точнее, выбирали Хисарн и Сафрак, а я смотрел на подведенную ко мне лошадь и, если сердце ёкало, кивал головой.
        - Ты выбрал самых лучших лошадей! - похвалил Вультвульф.
        Причем было заметно, что он не набивает цену, а говорит искренне. Я для него, как и для многих других жителей шестого века, был непонятен. Вроде бы не похож на богатого человека, а деньги имею немалые; не выгляжу воинственным, а побеждаю; по виду - типичный варвар, а знаю труды греко-римских гениев лучше большинства греков и римлян; на лошади езжу не очень хорошо, но сумел отобрать ценнейших.
        Вультвульф отстал от меня, проехал немного рядом с Хисарном, что-то спросил у него. Тот ответил длинным германским словом, которое я никак не могу запомнить. Так меня называл и Гунимунд. Я пытался спросить, что оно значит, но не мог повторить, поэтому готы и делали вид, что не понимают, какое именно. Наверное, обозначает мою исключительность, но не понятно, со знаком плюс или минус. Скорее плюс, что-то типа «родился в рубашке», или «с серебряной ложкой во рту», или «с мечом в руке», потому что Вультвульф стал относиться ко мне с большим уважением. Я купил у него еще и вина, расплатившись за всё специями, благовониями и тканями.

43

        Кони хорошо перенесли путешествие. Я отправил их на животноводческую ферму, под надзор скифов, объяснив, для чего их купил. Скифы знают, как обращаться с лошадьми, как получить от них нужный мне результат. Скилур и Палак настолько привыкли к ферме, размеренной семейной жизни, что даже не заикнулись пойти со мной в рейс. Они быстро растеряли все навыки городской жизни, превратились под влиянием жен в типичных кочевников, только без кочевания. Каменный дом, в котором они жили, стал внутри напоминать гуннскую кибитку. Но порученный им скот находился в хорошем состоянии, плодился и размножался и давал мясо, молоко, шесть, шкуры. Что-то перерабатывалось на месте, как молоко в сыр, и только потом отправлялось в город, а что-то сразу поступало на продажу в лавку Фритигерна или на снабжение моих экипажей и рыболовецких артелей.
        Погрузив эти продукты и тару, я отправился на Тендровскую косу. Там работа кипела. Весь берег был заставлен пифосами, в которых солилась рыба для вяления, и амфорами с соленой. Между деревьями и воткнутыми в землю шестами были растянуты низки вялившейся рыбы. Здесь один сорт, там другой, дальше третий… В нескольких котлах варилась соль, а на больших настилах досушивалась. Под навесом лежал целый бруствер их мешков с солью. Геродор передал мне через Фритигерна, что не успевает вывозить готовую продукцию. Когда мы встали на якорь, сразу началась погрузка амфор с соленой рыбой. Вяленую, как более легкую, будем грузить во вторую очередь. Я поговорил с рыбками. Жалоб не было. Только беспокойство, получат деньги или нет? Кидалово здесь распространено не меньше, чем в России конца двадцатого - начала двадцать первого века. Предложил выдать уже заработанное их семьям в Херсоне, но только не им самим на косе, потому что покупать здесь нечего, а азартные игры понижают производительность труда и разрушают коллектив. Рыбаки побурчали немного, но согласились с моими правилами. А я подумал, что старею.
Византийцы утверждают, что законы издает старый волк. Молодой их нарушает.
        В Константинополе спрос на рыбу был большой. Столицу наполнили толпы беженцев. Они рассказывали, что во Фракию и Иллирию ворвались около ста тысяч славян, которые грабят и убивают всех подряд с бессмысленной жестокостью. Я сразу вспомнил про русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Видимо, склонность к нему у нас от славян. К счастью, они еще не научились брать города, так что жители столицы не принимали эту угрозу всерьез. Голова по этому поводу болела разве что у императора и высокопоставленных чиновников.
        Пока разгружали судно, я прошелся по рынкам и лавкам. Хисарн и Сафрак сопровождали меня. В Константинополе, в отличие от Херсона, человек с деньгами даже днем мог столкнуться с непростым выбором: жизнь или кошелек? Что-то я покупал на перепродажу, что-то для себя. На этот раз сработал на оба фронта. Сирийский купец продавал броню для лошадей. Она была из Персии. Изготовленная там считалась лучшей. В Европе только начинали осознавать превосходство тяжелой конницы и достойно ее снаряжать. Представляю, каким кружным путем добиралась персидская конская броня к врагам византийцам. Она была пластинчатой: грудь коня и голову закрывали крупные цельные пластины, прикрепленные на кожу, а шею, корпус и ноги - средние и мелкие встык или с небольшим нахлестом снизу вверх. У сирийца было шестнадцать комплектов. Оптом отдавал со скидкой почти в двадцать процентов. Я взял. Десять комплектов меня просил купить Гоар. Он теперь богатый, может позволить себе. Три пригодятся мне самому, а остальные продам в Херсоне.
        Когда везли в нанятой арбе доспехи на судно, на одной из улиц пригорода высокий худой мужчина лет тридцати пяти с темно-русыми длинными волосами и бородой, культей вместо правой руки и мечом, прикрепленным к поясу справа, а не слева, одетый в грязную рубаху и штаны и босой, поздоровался, улыбаясь немного виновато:
        - Привет, Сафрак!
        Гепид удивленно посмотрел на него, потом узнал, улыбнулся дружественно, полез обниматься:
        - Привет, Евтарих!
        Мужчина сразу расслабился, заулыбался облегченно. Наверное, вначале опасался, что не захотят с ним знаться. Он пошел сзади арбы рядом с Сафраком. Они оживленно разговаривали, как два старых знакомых, давно не видевшихся.
        Когда подошли к судну, Сафрак представил мне своего знакомого:
        - Евтарих тоже гепид, служили вместе. Руку потерял недавно в гладиаторском бое с лангобардом Матесвентом.
        - Сильный боец Матесвент? - поинтересовался я.
        - Он умеет побеждать, - уклончиво ответил Евтарих.
        - Подонок он! - возмущенно произнес Сафрак. - Сказал, что распорядитель приказывает остановить бой, а когда Евтарих обернулся, чтобы узнать, почему, ударил мечом по шее. Евтарих еле успел закрыться рукой.
        И потерял ее. Зато сохранил жизнь, которую, судя по худобе, никак не может наладить.
        - Приглашай его поужинать с нами, - сказал я.
        Видимо, я опередил его просьбу, потому что гепид только кивнул головой.
        Команда вся сидела наготове с ложками, ждали только нашего возвращения. Доспехи быстро перегрузили с арбы на палубу шхуны, чтобы после окончания выгрузки сложить в трюм. Я расплатился с хозяином арбы и дал Миле команду накрывать на стол.
        Как такового стола не было. Команда ела деревянными ложками, сидя на палубе между полубаком и комингсом трюма вокруг двух глубоких бронзовых мисок. Возле первой разместились шесть греков матросов, а у второй - Агафон, Пифодот, Вигила, Сава, Хисарн, Сафрак и его приятель. Только я сидел на трехногой табуретке и ел один серебряной ложкой из серебряной тарелки, поставленной на комингс трюма. Мила обслуживала. Она тоже ест одна, но только после того, как покормит нас. Я в первом ее рейсе предложил Миле есть со всеми, но она посмотрела на меня так, будто я ляпнул несусветную глупость. На ужин была пшенная каша с мясом, причем того и другого примерно поровну, свежие огурцы и хлеб. Запивали красным вином, разбавленным водой. Ели молча. Простой люд к процессу потребления пищи в шестом веке (да и не только!) относился очень ответственно. Наш гость, судя по аппетиту, последний раз ел давно и мало. После ужина Сафрак сорвал для него с низки, висевшей на деревянном чопике на переборке полубака, вяленую рыбу. Она предназначалась для тех, кто проголодается между приемами пищи, но экипаж уже не мог смотреть на
вяленую рыбу.
        Ночью на вахте стояли, меняясь, Агафон и Пифодот, за что освобождались от участия в выгрузке. Они - мои офицеры, без пяти минут капитаны. Остальная команда начала располагаться на ночлег. Спали тоже на палубе, на овчинах, хотя можно в кубрике на матраце с соломой, но там было душно. У всех имелись подушки, но ими почти никто не пользовался. Гепиды, сев на полубаке, разговаривали негромко, вспоминали, наверное, молодость.
        - Дай им кувшин вина, - приказал я Миле.
        Утром ко мне подошел Сафрак и сообщил, к чему они пришли за кувшином вина:
        - Мне надо убить Матесвента на поединке.
        - Если ты так решил, я не буду тебе мешать, - сказал я, думаю, что ему надо лишь мое разрешение, но заметил, что он мнется, не решаясь о чем-то попросить: - Нужна моя помощь?
        - Да. На бойца, который будет биться с лангобардом, надо сделать ставку, не меньше ста номисм. Когда я выиграю, получишь девяносто - десять устроителю боя - и половину сборов со зрителей, еще пять-семь номисм, - разъяснил Сафрак. - Я ничего не возьму.
        - А сколько обычно платят бойцу? - поинтересовался я.
        - За такой бой - пятнадцать-двадцать номисм, - ответил гепид.
        - Хорошо, в случае победы получишь двадцать.
        - Я могу проиграть, - предупредил Сафрак.
        - Не можешь, - возразил я с улыбкой, - пока не сделаешь из меня отличного бойца.
        Гепид тоже улыбнулся, что можно было перевести как: «Придется жить вечно!»

44

        Гладиаторский бой проходил на загородной вилле, большой, двухэтажной, с высокой башней над воротами. В ней был второй двор с тренировочной площадкой, выложенной большими квадратными каменными плитами, и каменными лавками без спинок для зрителей в три яруса с трех сторон. С четвертой стороны был дом с тоннелем-переходом из первого двора. Нас уже ждали, хотя бой должен начаться после захода солнца, а сейчас оно только коснулось горизонта. Матесвента - высокого, широкоплечего, я бы даже сказал, тяжелого мужчину лет двадцати пяти с длинными русыми волосами и широким костистым лицом с тонкими губами, презрительно искривленными, - выставлял плотный мужчина лет пятидесяти, брутальный германец, скорее всего, тоже лангобард, с огрызком вместо левого уха, явно офицер. Даже здесь он продолжал командовать, мешая хозяину, маленькому тощему старому греку, одетому во все синее. Наверное, из партии «синих». За проведение гладиаторских боев конфисковывали имущество, но могли еще и голову отделить от тела. Интересно, что заставляло старого богатого грека так рисковать? Любовь к деньгам, риску или гладиаторским
боям?
        Зрителей собралось не меньше сотни. Все не бедные, пришли со слугами или клиентами - так называли прихлебателей всех мастей. Они сидели на скамейках двух длинных сторон. На третьей, короткой, расположенной напротив входа, посередине стоял хозяин виллы, а справа от него разместился офицер со свитой человек из десяти. Я с Хисарном и Евтарихом занял места слева от грека. Сафрак остался на площадке, где уже стоял Матесвент в кольчуге до колен с короткими рукавами поверх стеганки и полусапожках, вооруженный длинным мечом-спатой и кинжалом. Шлем с поперечным
«ирокезом» из черных конских волос он держал в руке, а небольшой круглый темно-красный щит, на котором золотистый умбон был в виде морды льва, прислонил к заградительному барьеру. Лангобард вызывающе смотрел на гепида, намериваясь, вероятно, высказать в глаза оскорбления, но Сафрак, казалось, не замечал его. Прислонив к барьеру такой же круглый темно-красный щит, но с простым умбоном, он снял шлем и начал протирать его длинным рукавом рубахи, надетой под кольчугу. От предложенной мною стеганки гепид отказался: будет сковывать движения. Протирал Сафрак шлем настолько усердно, будто именно от его чистоты или блеска зависит победа в бою. Гепид был на полголовы ниже и килограмм на двадцать легче. Но это не бокс, здесь вес не дает решающего преимущества. Поняв, что с ним не собираются препираться, Матесвент презрительно сплюнул в сторону противника, повернулся к офицеру и громко произнес:
        - Опять ничтожество!
        Ко мне подошел грек, организатор боя и потребовал:
        - Деньги.
        Я дал ему кожаный мешочек с сотней золотых номисм. Грек сел на скамью, высыпал монеты в подол рубахи, натянутый раздвинутыми коленями, пересчитал. Убедившись, что в мешочке именно сто, все настоящие и не обрезанные, кивнул мне головой, а мешочек положил в покрытый красным лыком сундучок, который стоял справа от него, ближе к офицеру. Наверное, привык отдавать выигрыш импресарио лангобарда. К греку подошли двое слуг, такие же старые, высыпали из глиняных кувшинов ему на подол рубахи собранные со зрителей деньги. Судя по тому, с каким азартом пересчитывал старый грек монеты, двигала им в этом рискованном бизнесе любовь к деньгам, так и не удовлетворенная за всю его долгую жизнь.
        Закончив считать, он спросил офицера:
        - Будем начинать?
        Тот покровительственно кивнул.
        Старый грек встал, поднял руку, призывая к тишине. Впрочем, все уже и так молчали.
        - Как тебя зовут? - спросил он.
        - Я гепид Сафрак, - гордо произнес мой тренер.
        - Готов к бою? - спросил грек.
        Сафрак надел шлем, взял щит, вынул из ножен меч-спату, который был чуть короче лангобардовского, и только после этого ответил:
        - Готов.
        - А ты, Матесвент? - обратился грек к лангобарду.
        Тот уже надел шлем, взял щит и приготовил спату. Презрительно улыбаясь, Матесвент произнес:
        - На подготовку у меня ушло больше времени, чем займет сам бой!
        - Друзья мои! - обратился старый грек к зрителям. - Сейчас мы посмотрим, как долго продержится гепид Сафрак против нашего непобедимого Матесвента!
        Зрители отозвались бурными выкриками. Особенно старались клиенты офицера.
        - Начинайте! - приказал старый грек бойцам.
        Лангобард сразу ломанулся в атаку. Создавалось впечатление, что он хочет просто задавить противника своим весом. Сильно размахнувшись, рубанул спатой. Она скользнула по щиту гепида, который сразу зашел за правую руку Матесвента. Тот быстро повернулся к нему и ударил снизу вверх. Сафрак вовремя отшагнул и опять зашел за правую руку противника. Следующий удар принял на щит. Раздался скрип. Мне показалось, что щит гепида треснул. Видимо, Матесвент так и подумал, потому что рубанул по щиту во второй раз, надеясь доломать. Если это случится, Сафрак останется без щита: любые замены запрещены. Но гепид «провалил» Матесвента, уйдя из-под удара вправо, а когда лангобард по инерции шагнул вперед правой ногой, зацепил открытую голень чуть ниже колена концом спаты. Полоснул основательно, кровь из раны буквально хлестанула.
        - Ну, гепидская собака, - заорал лангобард, - сейчас ты мне за все заплатишь!
        Он опять сильно ударил, но спата скользнула по щиту. Сафрак сразу зашел за его правую руку. Еще удар отбитый клинком - еще заход за руку. Гепид редко отбивал удары мечом, старался принимать на щит, чему и меня учил. Без щита можно сражаться, а вот со сломанным мечом наверняка проиграешь. В ответ Сафрак только замахивался, демонстрировал намерение, но больше не бил в ответ. Лангобард перестал ругаться и бестолку махать мечом. Оба бойца неторопливо кружили по площадке, выжидая, когда противник допустит ошибку. Один удар может решить исход поединка. Когда Сафрак оказался спиной к нашей трибуне, Матесвент вдруг опустил меч и что-то сказал, показав головой в нашу сторону. Гепид не повелся. Поняв, что хитрость не удалась, Матесвент прыжком приблизился к Сафраку и занес спату над его головой. Но не ударил, а завел ее вправо для удара и сам повернулся немного вправо, ожидая, что противник как обычно отшагнет туда. Гепид на этот раз шагнул влево, оказавшись почти за спиной лангобарда, и ударил быстро и сильно сверху и под углом вправо по левой ключице противника. Клинок со звоном разрубил кольчугу.
Насколько глубоко он вошел в тело я не заметил. Наверное, не очень глубоко, потому что лангобард не собирался сдаваться. Резко повернувшись к гепиду левым боком и закрывшись высоко поднятым щитом, но замер, ожидая продолжения атаки. Мне не видна была рана, зато мог наблюдать, как всё тяжелее становится щит лангобарда - он медленно опускался. Матесвент попытался придержать, поправить щит правой рукой, в которой держал меч. Сафрак сразу, коротким, резким ударом отсек эту руку ниже локтя, она упала на каменные плиты вместе со спатой. Щит лангобарда быстро пошел вниз, открывая заострившееся лицо с тонкими губами, искривленными теперь гримасой боли. Он не успел объявить о сдаче, потому что Сафрак воткнул спату Матесвенту в горло, во впадину ниже адамового яблока и повернул вправо-влево, будто расковыривая рану, и что-то тихо сказал. Не думаю, что лангобард его слышал. С закрытыми глазами и выпуская красные слюни, он медленно оседал на плиты. Когда Сафрак выдернул меч из его горла, Матесвент сразу рухнул на задницу, а потом свалился на правый бок, на брызжущий кровью обрубок руки. Уверен, что отсечение
правой руки являлось обязательной часть этого поединка.
        Я вдруг понял, что ору на чисто русском языке и сугубо русские выражения. Меня переполняла такая безумная радость победы, будто это я завалил грозного лангобарда. И услышал, как орут остальные зрители. За исключением офицера и его подхалимов, которые встали, намериваясь уйти, но грек что-то сказал им. Слов я не разобрал, но заметил, как начала багроветь физиономия офицера.
        - Кажется, намечаются проблемы с выигрышем, - сказал я Хисарну и Евтариху. - Будьте наготове.
        Подойдя к старому греку, который играл в гляделки с офицером, потребовал:
        - Мои деньги и выигрыш.
        Оба как бы очнулись и уставились на меня, словно не могли понять, кто посмел нарушить их игру?
        - Да-да, сейчас получишь, - сказал грек, очнувшийся первым. - Подожди немного там, - показал он на место, где я сидел, - нам надо переговорить.
        - Не ожидал, что вы такие несерьезные люди! - упрекнул я, поняв, что офицер не внес деньги.
        - Получишь ты свои деньги! - резко кинул мне старый грек и опять уставился на офицера.
        Я отошел, чтобы не мешать их интимной беседе. Смотрел, как Сафрак стягивает с убитого окровавленные кольчугу, стеганку и сапожки. Душа удовлетворена, теперь время позаботиться и о материальном.
        Старый грек после тихой, но яростной ругани о чем-то договорились с офицером. Достав из лакированного сундучка клочок пергамента, грек что-то написал на нем, а офицер заверил оттиском своего перстня-печатки. Представляю, под какие сумасшедшие проценты офицеру были одолжены деньги. После этого ему со свитой разрешили уйти.
        - Подойди, - подозвал меня грек. Он сел рядом с сундучком, спрятал туда долговую расписку офицера, затем достал мой мешочек и еще один, чуть поменьше. Значит, предполагал и такое развитие событий, а концерт перед офицером был разыгран, чтобы содрать с него побольше. - Это твои, а здесь девяносто выигранных.
        - А зрительские?
        - Да-да, - сразу ответил он и начал отсчитывать мне серебряные монеты.
        В это время я проверил оба мешочка. Всё правильно, если не считать, что несколько монет из его мешочка были малость обрезаны.
        - У тебя очень хороший гладиатор, - сказал он после того, как полностью рассчитались. - Я могу через несколько дней устроить еще один бой.
        - Через несколько дней нас не будет в Константинополе, - сообщил я.
        - Но когда-нибудь вернетесь, не правда ли? Приходите ко мне в любое время, - предложил он.
        - Обязательно! - пообещал я, надеясь, что мы больше никогда не встретимся.
        Сафрак закончил мародерствовать. Кольчугу и шлем отдал Евтариху, как плату за дельные советы, остальное взял себе. Я отсчитал ему двадцать номисм, чем сильно порадовал. Мне кажется, только получив деньги, гепид осознал, что выиграл поединок.

45

        До конца навигации я мотался по своему «золотому четырехугольнику». Этот маршрут, действительно, оказался очень прибыльным. Двумя шхунами за навигацию я отбил расходы на первую. В конце лета заказал Эвклиду еще одну по тому же проекту, что и
«Альбатрос-2». В конце навигации сделал рейс на соляные промыслы, скупил там остатки соли и продал Гоару десять комплектов конской брони.
        - В такой броне никакие стрелы не страшны! - по достоинству оценил алан персидскую работу. - Возьму по комплекту себе и старшему сыну, а костяную отдам второму сыну. Он все равно пока будет в задних рядах.
        - Твоему второму лет тринадцать. Не рано ли ему воевать?! - удивился я.
        - Я начал в его возрасте, - возразил Гоар. - Нам скоро понадобится каждый воин.
        - А что случилось? - поинтересовался я.
        - Утигуры (племенная группа булгар) напирают, захватывают наши земли. Было уже несколько мелких стычек, - рассказал Гоар. - Думаю, весной они сильнее нажмут. Если не отгоним их, придется уходить на косу, где жили гунны.
        - Там вам будет спокойно, - согласился я.
        - Но там не ходят караваны, и нет соляных промыслов.
        То есть, останутся без важных источников дохода.
        - Насколько сильны утигуры? - спросил я.
        - Сами по себе не очень сильные, мы их раньше били вместе с боспорцами. Первый мой поход был на них, - ответил алан. - Но они теперь вассалы турок, опираются на их силу.
        - Тюрки сейчас пошли на юг, с лазами воюют и персами, - поделился я новостями, которые слышал в Константинополе и Херсоне.
        - Это хорошо, - пришел к выводу Гоар. - Может, утигуры побоятся нападать одни, оставят нас в покое.
        - А почему бы нам не напасть на них первыми? - задал я вопрос и по лицу алана понял, что именно в это русло он и направлял меня. - Тогда мы будем выбирать время и место боя, а это может оказаться важным преимуществом.
        - Наступают холода, не успеем, - ответил он.
        - Я имею в виду весной, - сказал я.
        - До весны надо дожить, - дипломатично произнес Гоар.
        - Надеюсь, доживем, - сказал я. - Как только в начале весны освобожусь, сможем наведаться к сигуранцам.
        - Если нападем на какой-нибудь род, другие обязательно придут на помощь, - предупредил алан.
        - Думаю, большая часть их воинов ушла воевать вместе с тюрками, - предположил я.
        - Все равно их осталось много. Больше, чем воинов у нас с тобой.
        В ответ я рассказал ему притчу о том, что большого вола (слона он не знал) едят по частям. Алану притча понравилась.
        - Утигуры хорошие лучники? - спросил я.
        - Хорошие, но хуже гуннов, - ответил Гоар. - Луки у них слабее.
        - Значит, не зря я купил броню для коней, - произнес я.
        И я рассказал алану, что такое строй «клин», и как в таком строю хорошо бронированные всадники во главе и по сторонам его прикрывают плохо бронированных в середине при нападении на лучников.
        - Мы обычно ставим хорошо защищенных в середине первой линии, а остальных по краям и сзади, - сказал Гоар.
        - Так и будет, когда мы приблизимся к врагу и развернем строй. Но поскачем к нему
«клином» - настоял я. - Зимой потренируй своих людей строиться и скакать «клином» и разворачиваться в линию перед стойбищем.
        Гоар пообещал, что отработает такой маневр, но по лицу его было видно, что не возлагает на «клин» больших надежд, предпочитает воевать по-старинке. Он уже не знал, что именно так воевали его предки, основу армии которых составляла тяжелая кавалерия. Разбитые гуннами, они остались без тяжелых доспехов и сильных коней и постепенно деградировали до легкой, в лучшем случае средней кавалерии, в которой на первом месте индивидуальные качества всадника.
        Я тоже зимой отрабатывал тактику боя на коне в строю вместе с Гунимундом, Хисарном, Скилуром и Палаком. Хотел и Сафрака подключить, но гепид предпочитал пеший бой. Мы скакали на расставленные на лугу соломенные чучела строем «клин» и развернутым строем, кололи и рубили «противников». Я ездил на гнедом жеребце, купленном в Равенне. Поскольку я тоже Александр, скромно назвал коня Буцефалом. К весне мы привыкли друг к другу. Он научился понимать мои команды и перестал бояться скакать в строю и врезаться в строй чучел. Кстати, лошади непозволительно трусливы для своей массы.
        В остальное время продолжал заниматься с Сафраком и налаживать отношения с местной элитой. Основу ее составляли греки, но было по одному-два представителя от других народов. В основном встречались в «элитных» (не намного лучше других, но дорогих) термах, принадлежавших Павлу, очень набожному типу. Наше знакомство он начал с вопроса:
        - Как часто ты ходишь молиться в церковь?
        - По возможности, - ответил ему.
        Я, действительно, бываю в церквях при возможности посмотреть новую или с красивыми мозаиками.
        - Понимаю, ты ведь в плаваниях часто, - сделал он мне скидку.
        Кстати, в его термах тоже были мозаики и довольно красивые. Все на библейские сюжеты. Причем Павла не смущало, что мы иногда топчем святых. Видимо считал, что святая благодать проникнет и через подошвы.
        Приходили в термы с утра, кто когда освобождался от других дел, и проводили там чуть ли не весь день. В общей просторной парилке с как бы парящими на стенах мозаичными святыми, среди которых обязательно был и святой Павел, неторопливо обсуждали дела, в бассейне обтачивали детали, на теплых мраморных ложах под сильными и умелыми руками массажистов находили компромиссы, а в комнате отдыха за бокалом хорошего вина заключали сделки. Меня свели с несколькими чиновниками и подсказали, как с их помощью можно, выражаясь языком двадцать первого века,
«оптимизировать» налоги. Я убедился, что всё в Византии так же, как и в России: чем ты богаче, тем меньше платишь налогов.

46

        Мы неторопливо скакали по степи, только покрывшейся молодой, зеленой травой. Справа от меня - Гоар, слева - Гунимунд. Я предлагал последнему остаться, послать вместо себя старшего сына, если ему так уж нужна добыча. Гот предпочел отправиться в поход сам, а сыну приказал вместо себя руководить моей лесопилкой. Хисарн, Скилур и Палак скакали позади нас, смешавшись с аланами и херсонцами. Среди жителей города набралось почти семьдесят конных воинов, желающих отомстить утигурам за захват Боспора и заодно поживиться. Или наоборот. Таких было намного больше, но я отобрал только тех, у кого имелся хороший конь. Итого в сборном отряде насчитывалось чуть более двух сотен копий. Десятую часть составляли молодые аланы, которые впервые шли в боевой поход. Они ехали сзади, четко соблюдая субординацию, и вели на поводу вьючных лошадей с припасами. На привалах салаги выполняли всю работу, начиная со сбора хвороста и розжига костров и заканчивая несением караула ночью. Пацаны не роптали. Наоборот, их лица светились от осознания того, что причислены к высшей касте человечества - касте воинов. Я выслал вперед и в
стороны несколько разъездов по три всадника в каждом. В случае обнаружения противника двое должны продолжать слежку, а третий скакать к нам с известием. Пока известий не было, хотя мы уже въехали на территорию, которую не контролировали аланы, хотя и считали своей, и на которой в прошлом году случилось несколько мелких боестолкновений.
        - Зиму они провели в предгорьях, у леса, и теперь движутся за скотом в нашу сторону, - высказал предположение Гоар.
        Поскольку он лучше знал повадки кочевников, я согласился с ним, а затем поинтересовался:
        - Какой скот они предпочитают, кроме коней?
        - Овец, как и мы, - ответил Гоар.
        Гуннам и аварам больше нравился крупный рогатый скот, хотя не брезговали и овцами.
        Впереди показалась большая балка со склонами, поросшими деревьями и кустами. Я повернул коня, чтобы проехать по ней от начал до конца, осмотреть. Отряд молча последовали за мной. Эта была не первая балка, которую я инспектировал. При осмотре первой Гоар спросил:
        - Что ты ищешь?
        - Место для боя, - ответил я.
        Гоар хмыкнул, не понимая меня. По его мнению, бой будет там, где встретим врага. Ему даже в голову не приходит, что встретить можно там, где надо. В этом и заключается отличие хорошего командира от плохого.
        Эта балка мне понравилась. Склоны высокие и крутые, кроме одного места на южном, где весенние ручьи за несколько лет размыли его. Там не осталось ни кустов, ни деревьев, а склон стал менее крутым, легче выбраться. Это недостаток легко устранить. Главное, что дно балки широкое, с ручьем посередине, а склоны покрыты почти везде густыми зарослями вишняка. По собственному саду в деревне знаю, что вишня имеет дурную привычку растить молодняк рядом с собой. Если его не вырубать, через несколько лет получишь труднопреодолимые заросли низкорослых деревьев, более похожих на кусты и дающих мелкую и кислую ягоду. Такие и называют вишняком. Никакой конь не полезет в него, сколько не хлестай кнутом, а замаскироваться в таких густых зарослях легко и просто. В западном направлении балка сужалась и поднималась вверх.
        Я приказал отряду оставаться внизу, а сам вместе с Гоаром и Гунимундом поднялся наверх. Дальше на запад, примерно километрах в трех, находилась рощица. В ней легко может спрятаться отряд намного больше нашего. Потом степь уходила вниз, в другую балку, за которой возвышался холм с широкой плоской лысой макушкой. Пожалуй, лучше места не найдем.
        - Остановимся здесь на ночлег, - решил я.
        Время было часа два после полудня, до вечера можно еще скакать и скакать, поэтому Гоар и Гунимунд смотрели на меня с вопросом.
        - Здесь дадим бой утигурам, - объяснил им.
        - А если они сюда не придут? - засомневался алан.
        - Мы их настойчиво пригласим, - ответил я. - Как они смогут оказать таким бравым воинам?!
        - Не откажут! - самодовольно улыбнувшись, произнес Гоар.
        - Поставь здесь патруль человек десять, чтобы наши разъезды их увидели, - приказал алану. - А ты, Гунимунд, отбери десятка два человек и дай им пилы и топоры. Пусть едут в рощу и нарубят стволов и кольев для рогаток и загородок. Только надо заготавливать отовсюду понемногу, чтобы в роще потом еще можно было спрятаться.
        Я показал, как загородить плешь на южном склоне, чтобы стала непроезжей, где поставить рогатки, где выкопать широкий ров, а где насыпать вал, покрыв его дерном, чтобы казался естественным. И работа закипела. Трудились в основном херсонцы, как более привычные к таким работам. Помогала аланская молодежь. Часть старших аланов подтаскивала из рощи срубленные деревья, а остальные отправилась на охоту.
        Вечером прискакал алан из разъезда. Сперва он подъехал к Гоару, который уже встал и пошел ему навстречу, и что-то быстро сказал. Аланы признавали меня командиром, доверяли, но докладывали всегда Гоару, как бы предоставляя ему решать, достойны ли мои уши этой информации. Вождь аланов сразу пошел ко мне, приказав вестовому следовать за ним.
        - Далеко отсюда? - упредил я.
        - Дневной переход, - ответил Гоар.
        - Стойбище в балке или на открытом месте? - спросил я.
        Гоар посмотрел на вестового, разрешая ответить.
        - На открытом месте, - ответил тот. - Там есть балка, но далеко, как отсюда до рощи. В ней спрятался мой разъезд.
        - Иди отдыхай, - разрешил ему. - Утром покажешь дорогу.
        Когда вестовой ушел, Гоар сказал:
        - Неожиданно напасть не получится.
        В его словах не было страха, только желание потерять как можно меньше людей. Три километра, отделяющие балку от стойбища, - это минут пять-семь рысью. За это время утигуры успеют приготовиться к обороне.
        - Узнаем, чего стоят наши доспехи, - сказал я.
        Вестовой вел нас кружным путем, чтобы не заметили утигуры. Последняя часть пути пролегала в низине, вдоль неширокой речушки. Там, километрах в пяти от стойбища, и остановились на ночь. Выставив усиленные караулы, легли спать. Ночь была темная, на небе лишь небольшой ломтик луны, который почти не давал света. Со всех сторон сразу послышался храп старых воинов. Молодежи не спалось. Они сидели кучкой на берегу речушки, потому что костер разжечь нельзя, и о чем-то тихо разговаривали.
        И мне не спалось. Думал о том, как легко растерял все цивилизационные наслоения, которые наносили на меня в течение пятидесяти с лишним лет. Мне еще не нравилось убивать, но уже не буду возмущаться, как раньше, когда узнаю, что старушку пришили топором за пару целковых. А не наживайся на чужой беде, тогда и она не придет в твой дом! Кто мне утигуры и кто я им?! Но я иду убивать их. По вроде бы уважительной причине: нападают на моих друзей. Но ведь для любой гадости всегда есть десятки уважительных причин. А вот для благородных поступков их обычно нет. Потому что не нужны.
        Разбудил меня Гоар.
        - Пора, - тихо сказал он.
        Остальные уже надевали броню и седлали коней.
        Палак привел Буцефала и начал седлать его, а Скилур помог мне облачиться в доставшийся от гунна доспех. Всего на мне килограммов двадцать пять-тридцать всякого железа. Оно распределено по всему телу, поэтому не мешает двигаться. Не так шустро, как без доспехов, но и неуклюжим себя не становлюсь, даже пробежаться могу трусцой. Уже привык к этой тяжести, без нее чувствую себя неодетым и слишком легким, хочется передвигаться вприпрыжку.
        Я достал большой сухарь, обильно пропитал его вином из фляги и дал коню. Буцефал осторожно, губами, забрал сухарь из моей руки, громко им захрустел. Конь быстро пьянеет и становится заметно храбрее. Я взобрался в седло, взял поданное Скилуром копье и щит. Он у меня новый, металлический, миндалевидный и небольшой, а потому и не тяжелый. Четыре части щита соединены двумя полосами, которые пересекаются крестом - дань местной моде. Поле черное, а крест покрыт позолотой. Смотрится красиво. Посмотрим, как покажет себя в деле.
        Гоар и Гунимунд уже были готовы к бою.
        Подъехав к ним, сказал:
        - Представляю, какими сердитыми будут спросонья утигуры.
        Юмор мой не поняли и не оценили.
        Построились «клином», когда выехали из балки. Я стал один в первом ряду. Во втором ряду трое: Гоар справа, Гунимунд слева, а в середине, за моей спиной, алан в кольчуге. В третьем ряду было пятеро, в четвертом - семеро и так далее до девятого ряда. Дальше не хватало хорошо защищенных всадников на края, поэтому задние ряды были одинаковой ширины, равной девятому. Построились быстро, потому что провели несколько тренировок в начале похода. Я достал флягу с вином, отхлебнул от души и передал ее Гоару. Тот приложился и дал соседу слева. Потом она перешла к Гунимунду и дальше, чтобы вскоре вернуться ко мне пустой. Вряд ли хватило многим, но это уже становилось традицией.
        Спрятав флягу в седельную сумку, я посмотрел на сереющее небо и молвил Гоару:
        - Пожалуй, пора?
        Алан утвердительно кивнул головой.
        И мы поехали шагом, чтобы поменьше шуметь.
        Вскоре стали видны шатры утигурского стойбища. Они были похожи на стога сена, которые крестьянин расставил слишком близко. Ни людей, ни животных различить пока не удавалось. А вот нас увидели, или услышали, или почуяли. Гавкнула одна собака, затем другая, третья - и вскоре вся собачья рать залилась в тревожном лае. Я ударил коня шпорами, разгоняя его, переводя на рысь. Такой аллюр медленнее галопа, зато легче держать строй. Да и конь не выдохнется раньше времени. Груз ведь у него не легкий. За стуком копыт теперь не слышен был собачий лай. А может, у меня, как обычно в бою, отключилась большая часть звуков. Еще я слышал звяканье щита о наколенник левой ноги, да кольчужная бармица с тихим скрежетом терлась о чешую на груди, плечах и спине. Она закрывала мое лицо почти до глаз. Зато, высунув язык, мог попробовать ее холодный металлический вкус. Первое время меня прямо черт дергал лизнуть ее.
        Вскоре стали различимы и люди. Они выбегали из шатров с оружием в руках. Кто-то вскочил на седло, кто-то натягивал лук. Я пригнулся к холке коня и закрылся щитом, наклонив немного назад его верхний край, чтобы стрелы рикошетили вверх. Только правым глазом выглядывал из-за него. Скакал прямо на утигура, который стоял с натянутым луком между двумя шатрами. Когда он выстрелил, я спрятал и правую часть лица за щит. По нему звонко ударила стрела, но срикошетила. Пусть стреляет в меня. На мне три доспеха: стеганный, кольчужный и чешуйчатый. Плюс шелковая рубаха и щит. А вот на Буцефале всего один. Если он упадет, то и я не выживу: свои затопчут. И я подгоняю коня, переводя в галоп. Теперь уже строй не важен. Задние ряды сейчас выдвинутся вперед и в стороны, охватят стойбище с флангов.
        Утигур успел выстрелить еще два раза. Наверное, от волнения или малого опыта он пытался подстрелить именно меня. За что и поплатился. Удар моего копья пробил его насквозь и отшвырнул на шатер. Из-за большой скорости я не удержал копье. Но на этот раз не растерялся, быстро выхватил палаш и поскакал, замедляя ход, на другого утигура, который, стоя ко мне боком, выстрелил из лука в кого-то из наших. Ударил по луку, разрубив его, а затем - по смуглому скуластому лицу с раскосыми глазами. Лезвие рассекло мясо, на мгновение открыв сломанную белую кость, которая моментально покрылась кровью. Я поскакал дальше и рубанул кого-то в темном кожухе, убегающего от меня. Кажется, бабу. А не попадай под руку! Возле дальнего шатра успел красиво разрубить от плеча вниз и вправо до позвоночника еще одного утигура в кожаном доспехе, который ударил меня копьем в правый бок. Острие копья соскользнуло и ушло вверх и вправо, под мою руку, занесенную для удара. Наверное, от испуга так удачно рубанул утигура. Погнался еще за одним, который вскочил на коня и поскакал в степь, но быстро понял, что шансов у меня нет, и
вернулся в стойбище.
        Там уже шел сбор трофеев. Я не суетился, потому что моя десятая часть никуда не денется. Договорились, что соберем всё в одну кучу, а потом поделим. Шатры утигуров были больше и не круглой, а прямоугольной формы. Внутри, впрочем, ничем не отличались, включая смесь запахов дыма, лошади и прокисшего молока. Обратил внимание, что очень много «городских» предметов, особенно стеклянных изделий. Кочевники редко покупают стекло: быстро бьется при их образе жизни. Разве что достались при захвате Боспора.
        Возле меня появился Гарри. Он уже что-то жевал. В начале боя Гарик находился в последнем ряду. Пса держал на поводу один из молодых аланов, отпустив только тогда, когда подскакали к стойбищу. Иначе бы он пытался бежать рядом с Буцефалом и имел шанс угодить под копыта других коней.
        Гоар и Гунимунд тоже не суетились, сидели на конях в центре стойбища, куда сносили захваченное. Первому полагалось пять долей, второму - три, как командиру херсонцев. Трофеи раскладывали на несколько куч. В одной, самой маленькой, лежали золотые и серебряные предметы; в другой - бронзовые, латунные, медные; в третьей - оружие; в четвертой - доспехи; в пятой, самой большой, - разные тряпки; в шестой - съестные припасы. Женщин и детей согнали в кучу за территорией стойбища, держали там под охраной десятка всадников. Мужчин в плен не брали, чтобы не помешали нашим дальнейшим планам. Утигурки, в отличие от гуннок, громко голосили.
        - За лошадьми и овцами послал людей? - спросил я Гоара.
        - Да, - ответил он не очень радостно.
        - Много погибших? - поинтересовался я.
        - Девять и еще раненые, - ответил алан. Считать он мог только до десяти, значит, раненых больше.
        - Сыновья целы? - спросил я.
        - Да, - ответил Гоар и гордо добавил: - Старший убил одного врага.
        - Скоро станет настоящим рубакой! - похвалил я, зная, что у аланов признание их доблести - слабое место, ведутся на самый грубый комплимент.
        - Он - алан! - важно произнес Гоар, позабыв о потерях.
        - А у тебя сколько? - спросил я Гунимунда.
        - Четыре и два тяжелораненых, а нескольких, - небрежно махнул он рукой, - зацепило легко.
        Положили мы сотни полторы утигуров. Видимо, аланы настолько привыкли побеждать со мной почти без крови, что счет один к десяти считают не очень хорошим.

47

        Я лежал на попоне на опушке рощи, смотрел, как какой-то крылатый хищник, то ли ястреб, то ли орел, кружил в небе, высматривая добычу. Плавность его полета завораживала. Рядом дремал пес. Изредка он дергал лапами, будто бежал, или жалобно, совсем по-щенячьи, скулил. От него сильно воняло псиной. Вокруг нас отдыхала половина херсонцев и треть отряда аланов. Остальные бойцы были или в дозорах, или в балке, охраняя трофеи и пленных. Отара овец, голов около тысячи, паслась между рощей и балкой. Предстояла вторая часть операции, более сложная. Наверняка утигуры пошлют погоню. Было бы неплохо встретить ее здесь. Мы вместе с овцами и были живцом, который должен заманить утигуров в ловушку. По моим подсчетам пора им уже появиться. Всё-таки налегке скачут.
        Ну, вот, про волка промолвка, а волк и в хату. Ко мне скакал алан из дозора.
        Не дожидаясь его доклада, я встал и скомандовал:
        - По коням!
        - Едут! - выдохнул подскакавший дозорный.
        На его лице играла чумовая ухмылка, будто накурился конопли. Все кочевники балуются ею. Сядут в юрте, насыплют конопли на горячие камни, надышатся - и устраивают местный вариант передачи «Вокруг смеха». Однако в походе такого себе не позволяют. Да и кончились, скорее всего, прошлогодние запасы, а новый урожай не скоро будет.
        Поскольку на вопрос «сколько их?» обязательно получу максимально точный ответ
«много», громко спрашиваю по-другому:
        - Их больше нас?
        - Больше, - отвечает авар и смотрит на меня так, будто ждет остроумную шутку.
        - Тем больше добычи нам привезут, - отвечаю громко, чтобы подбодрить бойцов.
        Оказывается, именно такую шутку от меня и ждали - все начинают ржать.
        - Поехали! - отдаю приказ и первым трогаюсь в сторону овец.
        Авары ловко объезжают отару с боков, чтобы овцы не разбегались, а херсонцы подгоняют ее сзади. Всем приказано не оглядываться, но изредка то тот, то другой боец посмотрит через плечо, не настигают ли утигуры. Не должны. Они в пути с утра. Кони уже притомились, так что скачки устраивать утигуры не будут. Хотя месть многих лишала разума.
        Мы добрались до балки без происшествий.
        Я, подождав, когда всех овец сгонят вниз и проедет последний всадник, спросил засевших в кустах двух аланов:
        - Видели их?
        - Да, - подтвердил один. - Дозор из пяти человек появился, но, заметив вас, сразу спрятались.
        - Переходите на дальнюю точку, - приказал я им.
        Пусть разведка утигуров подкрадется с этой стороны и оценит ситуацию. Или пусть всем отрядом без разведки нападут сходу, о чем с дальней точки и предупредят нас дозорные. Впрочем, я сомневаюсь, что утигуры сразу ломанутся в атаку.
        Внизу в балке суетились у костров аланы, херсонцы и несколько пленных женщин, помогавших им готовить ужин. Остальные женщины и дети находились внутри приготовленной заранее загородки у южного склона. Стреноженные лошади, наши и трофейные, паслись у нижнего выхода из балки. Туда же отогнали и овец. Животных там стало так много, что занимали все пространство от склона до склона, внезапно с той стороны не нападешь.
        Я отдал Буцефала молодому алану, чтобы отвел на пастбище и стреножил там, и сел у костра рядом с Гоаром и Гунимундом, на всякий случай натянув тетиву арбалета и положив под руку колчан с болтами. Остальные бойцы тоже делали вид, что не ждут нападения, но не отходили далеко от назначенного им «номера» в засаде на склонах. Если утигуры все-таки нападут прямо сейчас, наш отряд мгновенно скроется в вишняке и начнет оттуда вести обстрел.
        Командирский бронзовый котел был самый большой, литров на двадцать. В него влезает целый баран. Я привез котел Гоару из Константинополя. На боках барельеф в виде сражающихся всадников. Четыре сюжета, четыре фазы боя: скачут друг на друга, замахиваются мечами, подняв коней на дыбы, один пронзает другого, а потом уводит на поводу трофейного коня. Котел снизу закоптился, и кажется, что кони по брюхо в черной воде. Бойцы терпеливо ждут, когда сварится баранина. Кроме Гарика. Каждый раз, когда молодая, лет тринадцати, и довольно симпатичная утигурка с волосами, заплетенными в несколько тонких косичек, помешивает мясо большой деревянной ложкой с длинной рукояткой, пес встает и внимательно следит за ее действиями, а когда она отходит, опять ложится. И Гоар внимательно следит за девушкой, но интерес у него другого плана.
        - Бери ее в жены, - тихо говорю ему. - У отважного воина должно быть много жен и детей.
        Гоар смущается. Аланы очень деликатны в вопросах секса, семейных отношений. Моя раскованность в первый год нашего знакомства шокировала его, но со временем привык, начал относиться проще и ко мне, и к деликатным вопросам.
        - Сначала надо победить утигуров, - произносит он.
        Как говорят одесситы, кто-то бы стал спорить, а я разве буду?!
        Утигурка перекладывает куски сварившегося мясо в трофейное большое и глубокое деревянное блюдо, наполнив его с горкой. Ставит так, чтобы лучшие куски были перед Гоаром. Она уже поняла, что ее ждет, и приняла правильное решение. Лучше быть младшей женой вождя, чем первой простого воина. К нам подсаживаются Хисарн, Скилур, Палак и трое аланов, приближенные Гоара. Все они начинают есть мясо, вгрызаясь зубами в горячие куски и отрезая их перед губами. Я наколол один ножом, давая понять, что принял участие в трапезе, но жду, когда мясо остынет. До сих пор не научился есть горячее. Гарри сидит позади меня, провожает взглядом каждый кусочек, исчезающий в человеческих ртах, но не скулит, не попрошайничает. Кто-то кидает ему кость. Пес на лету ловит ее и разгрызает с таким хрустом, что мне становится жалко его зубов. Кстати, почти у всех не старых местных, как аланов, так и херсонцев, зубы целы и, если не считать камней, в хорошем состоянии. Что значит отсутствие сахара и химии в продуктах!
        Мы спокойно поужинали, поболтал ни о чем. Вели себя так, будто приехали сюда на пикник. Когда стемнело, ко мне подошел один из дозорных и тихо доложил, что двое утигуров, оставив коней в роще, подкрадывались к балке, разведывали.
        - Никто их не вспугнул? - спросил я.
        - Нет, - ответил дозорный. - Они уходили, не прячась.
        Значит, решили, что мы опьянены успехом, не ждем нападения. Ночью утигуры не нападут. Балка - это не открытая степь. Запросто коням ноги переломаешь. Тем более, что скоро новолуние, ночи темные.
        - Ложимся спать, - говорю я своим сотрапезникам.
        Как ни странно, засыпаю быстро. И просыпаюсь сам. Еще темно, в трех шагах ничего не видно, однако чувствую движение в лагере. Встаю за пару минут до того, как подходят будить меня. Степняки без всяких часов знают, что минут через пятнадцать начнет светать, и умеют без всяких будильников просыпаться в это время. И я вроде бы научился этому, причем не прикладывая никаких усилий. Натягиваю тетиву на лук арбалета, а потом начинаю облачаться в доспех. Стеганку и кольчугу на ночь не снимал. Уже привык к ним, не мешают спать. На мою попону и седло, на которых я спал, молодой алан кладет куль из тряпок и травы, которые будут изображать человека. Остальные бесшумно расходятся по «номерам» в вишняке.
        Я тоже занимаю выбранное и подготовленное заранее место. Оно примерно посередине склона в обоих его измерениях. Я срубил несколько деревцев ниже этого места, которые закрывали обзор, но передо мной еще осталось несколько метров зарослей - надежная защита. Пес улегся позади меня. Как и все собаки, Гарри умеет быстро засыпать. Слева кряхтит Гунимунд. Он моложе меня, того, из двадцать первого века, не этого, из шестого, который ему ровесник, но кажется мне более старым. Живут в шестом веке мало, особенно мужчины, редко встретишь старше пятидесяти лет. Справа устроился Гоар. Этот сидит на пятках в полной неподвижности. Наверное, мечтает о молодой утигурке. Счастливый: от мечты его отделяет всего один бой.
        Небо медленно светлеет. Мы в это время уже начали скакать к стойбищу. Скорее всего, и утигуры сейчас подъезжают, не торопясь, к роще. Им спешить ни к чему, потому что из балки их не увидишь и не услышишь, пока не будут близко. Да и шума при такой езде производят меньше.
        Стало уже совсем светло, когда Гарик проснулся и, подрагивая ушами, прислушался. Я положил руку ему на холку, давая понять, что всё в порядке, так и должно быть, гавкать не надо. Звуки он слышит со стороны рощи. Было бы немного хуже, но не смертельно, если бы утигуры напали с двух сторон. Видимо, побоялись застрять среди овец и стреноженных коней, упустить эффект неожиданности.
        Утигуры влетели в балку сверху плотным, насколько возможно было в том месте, строем. Тихо, без типичных воинственных криков. Их было очень много, не меньше шести сотен. Выдержит ли западня такое количество? Всех, наверное, нет, но это не так и важно. Главное - выбить побольше их. Завопили утигуры, когда до первых чучел оставалось несколько метров. Наверное, от удивления. Тут в них и полетели стрелы с двух сторон.
        Я сразу сшиб переднего, который ударил копьем чучело и повернул коня, чтобы удостовериться, что его надули. На нем был ламеллярный, ромейский доспех, который не спас. Рычаг-тетива-болт-выстрел - и так несколько раз. Действовал механически, не думая. Ловил в прицеле спину утигурского всадника и всаживал в нее болт. Утигуры сперва растерялись, затоптались на месте. Потом передние завопили истошно и развернули коней. Но на них напирали задние, которые еще не поняли, во что вляпались, продолжали скакать в атаку. Некоторые помчались к плешине на южном склоне, откуда их звали на помощь на родном языке. Кто-то там свалился в ров, кто-то напоролся на рогатки, кого-то остановила загородка. Лишь несколько человек сразу рванули к восточному выходу из балки - туда, где паслись кони и овцы. Разогнав животных в стороны, двое оставшихся в живых из той группы утигуров смогли уйти. Увидев это, за ними ломанулось сразу десятка три всадников. Среди них скакал утигур, за спиной которого, обхватив отца руками за пояс, сидел мальчишка лет семи-восьми. Видимо, из наших пленников. Я не стал в него стрелять. И остальные
тоже. Почти всю их группу перебили, даже тех, кто скакал впереди, а его не тронули.
        По балке носились растревоженные запахом крови кони без седоков. Много коней. Их хозяева, убитые и раненые утигуры, лежали по всему дну балки от ее западного конца до восточного. Некоторые еще стонали. Спаслось не больше сотни.
        Аланы и херсонцы молчали и не шевелились. Такое впечатление, что никак не могут поверить, что все кончилось, что победили противника, в два с лишним раза превосходившего их по численности, и понесли минимальные потери. Это было похоже на чудо. И пленные, женщины и дети, тоже молчали, хотя во время боя истошно звали на помощь. Больше звать некого.
        Я первым спустился вниз. На душе было пусто: ни радости, ни горечи. Отстрелялись на «отлично», в ближайшие годы утигуры вряд ли сунутся на территорию аланов, но меня почему-то больше это не волновало. Наверное, подействовал мальчишка на крупе коня позади отца. У большинства погибших остались дети… С другой стороны, у аланов тоже есть дети, которым будет также плохо, если станут сиротами.
        Поперек моей попоны лежал утигур с одной стрелой в спине и второй в голове. Кровь из раны в спине стекала прямо на чучело. Я столкнул труп ногой, перевернув его лицом кверху. Молодой, не старше двадцати. Красивые брови, тонкие и изогнутые, как у модниц двадцать первого века, а нос приплюснутый, как у боксера-профессионала. Скуластое лицо чистое, только на подбородке несколько черных волосков. Ниже их, по шее у кадыка, уже бегала темная вошь, искала новую кормовую базу.
        Мы потеряли всего двух человек убитыми. В одного, старого и опытного херсонца, попала стрела, а второго, салагу алана, зарубили мечом. Поди угадай, зачем он выскочил из зарослей. Наверное, захотел больше славы. Но мертвым она не нужна.

48

        Император Юстин Второй умер - да здравствует император Тиберий Второй! Новый начал правильно - снизил на четверть налоги и отменил пошлины на ввоз вина и масла. Поскольку два моих судна возили оливковое масло, а «Альбатрос-3» - вино с острова Хиос, которое считалось на втором месте после родосского, мне Тиберий Второй сразу понравился. «Альбатросом-3» командовал Геродор, как самый опытный, а его место на моей первой шхуне занял Пифодот. Сам я эту навигацию просидел на суше. Сперва ходил в поход на утигуров, потом расширял факторию на Тендровской косе. Теперь там работали три артели рыбаков и солеваров. Часть их улова продавал в Константинополе торговцам-перекупщикам, а часть поставлял византийской армии, в походный рацион которой входила вяленая рыба. Походов в этом году было немало: с севера напирали славяне с аварами, с востока - персы.
        Эвклиду была заказана четвертая шхуна. Поскольку зима выдалась очень холодная и снежная, построил он «Альбатрос-4» только к маю месяцу. К тому времени я уже сделал рейс с Агафоном на Константинополь с корабельным лесом со своей лесопилки и на обратном пути загрузился оливковым маслом. Я стал основным поставщиком этого продукта на херсонский рынок. Агафон повел «Альбатрос-2» на Тендру за рыбой, а я остался в Херсоне, чтобы принять командование над новой шхуной. Сделал ее на два метра длиннее и сантиметров на сорок шире предыдущего проекта и мачты повыше. У этой грузоподъемность уже приближалась к ста тоннам. Собирался на ней отвезти рыбу с Тендровской косы в столицу, а потом с вином с Родоса отправиться в Александрию за специями. Пришлось отложить на неопределенное время.
        Командир легкой кавалерии Оптила нашел меня в порту, где я следил за погрузкой на шхуну продуктов питания для рыбаков на Тендре.
        - Дукс приглашает тебя для важного разговора, - уведомил меня гот. - Мы проводим тебя.
        Это означало, что разговор будет очень важным. Я эти дни жил на вилле за городом, поэтому «на работу» ездил на Буцефале, которого пригнали мне с фермы. Конь стоял привязанный к причальному «кнехту» - обычному толстому деревянному столбу высотой с метр - и помахивал хвостом, отгоняя мух и оводов. Куча свежих «яблок» позади него еще парила. Оптила не без зависти смотрел на Буцефала.
        - У него два годовалых жеребенка, оба в отца, - сообщил я Оптиле, когда неспешно ехали по улицам города. - Через два года будут годны под седло, сможешь купить.
        - Где взять деньги на такого коня?! - воскликнул командир легких кавалеристов.
        - В боевом походе, - подсказал я.
        Несколько человек из его отряда ходили со мной на утигуров, но Оптила то ли постеснялся, то ли не захотел идти в подчиненные. Видимо, сомневался в моих командирских способностях.
        - Ты что-то намечаешь? - заинтересовался он.
        - Пока нет, - ответил я. - Но это ведь не только от меня зависит. Всегда может появиться хороший случай взять добычу.
        Каждый из тех, кто ходил со мной, привел двух коней, несколько баранов и привез доспехи, оружие и всякое барахло. Добычи хватило бы на такого коня, как Буцефал, и еще осталось бы.
        - Если появится случай, позови, - сказал Оптила.
        Ага, значит, больше не сомневается в моих командирских способностях. А мне нужна замена Гунимунду в походах. Старого гота я решил сделать «генеральным директором» моих херсонских предприятий. Подражаю русским помещикам восемнадцатого века, которые назначали немцев управляющими в своих имениях. Семен на такую должность не годился, выше управления виллой не тянул, а мне было скучно сидеть на берегу. Пусть немец делает меня богаче, а я буду заниматься тем, что нравится.
        Дукс стратилат Евпатерий встретил меня на крыльце. Значит, от меня ждут щедрого подарка. Мы прошли в кабинет, где его немой сразу налил нам красного вина. Вкус показался мне знакомым.
        - Хиосское? - спросил я.
        - Да, - ответил дукс. - Твой корабль привез в прошлом году.
        - Скоро должен прийти с новым вином. Говорят, вино прошлогоднего урожая еще лучше. Пришлю тебе амфору, - пообещал я.
        - Спасибо! - поблагодарил Евпатерий и перешел к делу. - Я получил приказ от командующего Нижней Мезией (к этой провинции причислялся Херсонес). Томы осадили славяне, надо отвезти им припасы. Мне потребуется помощь твоего корабля.
        Томы - это город, на месте которого появится Констанца. Там находился в ссылке и умер Овидий. Как ни странно, об этом помнили даже в Херсоне. Само собой, те из херсонцев, которые знали, кто такой Овидий, а таких было немало.
        - Припасы тоже будут мои? - уточнил я.
        - Нет, их дадут другие, - ответил дукс стратилат Евпатерий. - Твой корабль и еще два нефа будут охранять четыре дромона. Они повезут войска в Томы.
        Спорить с ним бесполезно и чревато. Военные действия отменяют многие законы. В случае моего отказа, шхуну могут просто конфисковать на время. Обращаться с ней будут соответственно. Лучше соглашаться. Взамен будут какие-нибудь привилегии, которые с лихвой окупят затраты на эту экспедицию.
        Вышли через три дня. Моя шхуна шла первой, неся только часть парусов, чтобы не оторваться от остальных. Командующий эскадрой (язык не поворачивается назвать его адмиралом) собирался идти вдоль берега, но я заверил его, что проведу напрямую, благодаря чему выиграем не меньше суток. За мной в кильватере следовали нефы. Они были примерно такой же длины, но почти вдвое шире. Соотношения длины к ширине было как три с половиной к одному. Из-за этого скорость была низка, зато груза брали почти вдвое больше и высокая волна в борт им не так опасна, как моей шхуне. На нефах было по две мачты с латинскими парусами. Фок-мачта сильно наклонена вперед и выше грот-мачты, располагавшейся примерно посредине судна. Реи очень длинные. По бокам нефов шло по дромону, всего четыре. Они были вдвое длиннее нефов при такой же ширине, имели меньшую осадку, по три мачты с латинскими парусами и тридцать весел с каждого борта. С одним парусом, без помощи гребцов, они лишь немного уступали в скорости нефам и, когда начинали отставать, поднимали ненадолго второй. Киль дромонов впереди под водой имел продолжение в виде тарана.
Корпус ниже ватерлинии общим медными листами для защиты от таранов противника. На баке и корме приподнятые площадки для баллист, катапульт и лучников. Команда каждого дромона составляла до трехсот человек. Плюс десант, посланный в Томы на помощь.
        Ночью ветер стих, и мы легли в дрейфе. Было так тихо, что слышали каждый звук на других судах. С рассветом задул свежий норд-ост, почти попутный нам, пошли веселее. К вечеру третьего дня, на удивление командующего эскадрой, вышли к западному берегу Черного моря немного севернее пункта назначения.
        Расположенный на берегу моря, город Томы был окружен стенами высотой метров десять, а многочисленные башни его были еще метров на пять выше. Осаждающие обложили его не только с суши, но и со стороны моря. Вне зоны поражения крепостных баллист и катапульт в море колыхалось на волнах десятка два лодок длиной метров десять-двенадцать, но очень низких, наверное, однодеревок. Лишь у нескольких были нашиты борта. В каждой сидело человек двадцать-тридцать. При нашем приближении от берега отошло еще с полсотни таких лодок.
        Дромоны сразу выдвинулись вперед и стали в линию. Спустив паруса, пошли на веслах. Скорость набрали быстро. По моим прикидкам - узлов десять, не меньше. Весла поднимались и опускались в такт, ни одного сбоя. Еще издали дромоны начали обстреливать лодки из баллист. Результат был, правда, не ахти, всего одну поразили. Зато лучники работали превосходно. На близком расстоянии они буквально выкашивали славян в лодках. Те были в основном без доспехов, защищались только щитами, причем небольшими. Тараны вряд ли задевали мелко сидящие лодки, скорее, дромоны просто подминали их под себя, переворачивая, а лучники с кормовых платформ добивали всплывших людей. Греческий огонь не применяли. Наверное, еще не изобрели, сделают это позднее, когда греческий станет единственным государственным языком, а то бы огонь назывался ромейским. Несколько лодок, оставшихся на плаву после прохода дромонов, заспешили к «Альбатросу-4», надеясь на легкую добычу. Нефы остались далеко позади нас.
        Мы лежали в дрейфе, почти кормой к приближающимся лодкам. Я стоял на ахтеркастле в доспехах и при оружии. Рядом - Хисарн, Сафрак, Вигила и греки-матросы с арбалетами.
        - Ударим из баллисты? - спросил Хисарн.
        - Не попадем, слишком узкие, - ответил Сафрак.
        Я кивнул головой, соглашаясь с ним.
        Дромоны резко развернулись и, набирая скорость, понеслись к нам на помощь. Они явно не успевали. Пара лодок будет у нашего борта быстрее. Славяне тоже работали в такт, без сбоев. Не впервой им грести, начинают осваивать морские просторы. Но до статуса морской державы им еще далеко.
        - Прицелились! - приказал я. - Вигила, твои - кормчие.
        Арбалетчики заняли позиции вдоль борта. Поскольку лучников среди славян не было, мы без опаски целились поверх планширя, а не через бойницы. Почти все славяне были в рубахах, редко у кого кожаный доспех. Только один имел кольчугу да и у того внешность явно не славянская. Он задавал ритм, произнося гортанным голосом короткие и незнакомые мне слова. Щиты они поставили вдоль бортов, но мы находились намного выше, так что нам такая защита не мешала. Я прицелился в того, что в кольчуге.
        - Выстрел! - дал команду и сам нажал на курок.
        В обладателя кольчуги попали сразу трое. Убит был и кормчий, и еще несколько гребцов. Они сразу сбились с ритма, прекратили грести.
        - По второй лодке! - приказал я, заряжая арбалет.
        Когда я начал целиться в гребцов второй лодки, Вигила уже убил ее кормчего. Обе лодки попытались развернуться и улизнуть, но наши болты мешали это сделать, быстро сокращая количество живых гребцов. Когда дромоны подошли к нам, на две лодки остался всего один живой, которого не трогали по моему приказу. Мы подошли к лодкам, ошвартовали их по одной к каждому борту и начали сбор трофеев.
        Пленного славянина со связанными руками привели ко мне. Ему было лет семнадцать-восемнадцать. Темно-русые волосы, лицо не широкое и не расплывчатое, как у русских, только глаза и обиженное, недовольное выражение лица похожи. Последний раз мылся он дней пять назад, если не больше, а не стирался с месяц, если судить по тому, как заскорузли его грязные рубаха и порты из грубой ткани. Босые ноги в цыпках.
        - Как тебя зовут? - спросил я по-славянски.
        Он посмотрел на меня, как на заговорившего медведя, и ответил после паузы:
        - Доброгост.
        - Что ж ты так недобро гостей встречаешь?! - подковырнул я.
        Славянин ничего не ответил.
        - Кто вас привел? Кто командует? - поинтересовался я.
        - Обры, - ответил он.
        Так они называли аваров.
        - Каган Байан? - уточнил я.
        - Да, - ответил славянин.
        - Он сейчас здесь, среди осаждающих? - спросил я.
        - Не, он дальше, - Доброгост показал головой на холм, на котором стояло несколько больших шатров, окруженных частоколом, - вон там.
        Само собой, не под стенами же ему сидеть вместе с такими вот придурками, которые без доспехов и хорошего оружия бросаются на лодках-однодеревках в атаку на военные корабли?! Скорее всего, и штурмовать стены только славян посылали, наблюдая за их избиением из безопасного места. Заимев вассалов, перестаешь лезть на рожон, ждешь, когда они натаскают каштанов. И теряешь боевые навыки. А вассалы их приобретают, чтобы в один прекрасный день поменяться с тобой местами.
        - Закройте его в кубрике, - распорядился я.
        Очистив море от славянских лодок, дромоны подождали нас, чтобы вместе зайти в гавань. Там они ненадолго подошли к причалу, высадили десант. Командующий эскадрой вместе с десантом ушел в город. Затем дромоны встали на рейде на якорь, а их место у причала заняли нефы и моя шхуна. Из города вышли три отряда пехоты. Два встали у стен по обе стороны от причала, а третий на нем самом. Следом толпой вышли грузчики. Грузы переносили на плечах и складывали сразу за крепостными стенами. Работали споро, причем без понуканий. Опасность делает людей дисциплинированней и работоспособней.
        Из городских ворот вышел командующий эскадрой. Ему около сорока, кряжистый, с длинными, мускулистыми руками. Волосы черные и курчавые, но не грек. Скорее всего, из какого-то народа Малой Азии. На нем только кольчуга с короткими рукавами, а на поясе короткий меч. Походка вразвалочку, как и положено морскому волку. На дромонах качка более резкая, из-за чего и обретаешь такую походку. Моя шхуна первая от ворот, в самом опасном месте, но и выгружается быстрее нефов. Командующий останавливается возле меня, стоящего на причале.
        - Ловко вы разделались с двумя лодками! - хвалит он. - Я боялся, как бы не захватили вас.
        - Они еще не скоро научатся захватывать такие суда, как мое, - говорю я и возвращаю комплимент: - Вы тоже здорово с ними разделались! Не ожидал, что так быстро справитесь!
        Командующий эскадрой довольно ухмыляется.
        - Не с кем там было справляться! - говорит он и сразу меняет тему разговора: - Это городу придется туго. Славян здесь собралось тысяч двадцать.
        - Но командуют ими авары, которых не много, - возражаю я.
        - Не много, но договориться с ними не могут, - сообщил командующий. - Предлагали аварам выкуп талант (двадцать шесть килограмм) золота. Требуют три, а у города столько нет.
        Наверняка есть, но, видимо, пока не пропала уверенность в надежность городских стен или ждут помощь о императора.
        - Да, каган Байан от скромности не умрет, - согласился я.
        Кстати, у греков скромность считается недостатком.
        И тут мне приходит в голову интересная идея.
        - Я мог бы договориться с каганом на талант золота, - произношу ее вслух.
        - Ты это серьезно?! - не верит командующий эскадрой.
        - Конечно. Мы с каганом старые знакомые, - говорю я и показываю на свой пояс золотыми бляхами. - Этот пояс когда-то был его.
        - Пойдем поговорим с дуксом, - предлагает командующий. - Вон он, на крепостной стене, наблюдает за выгрузкой.
        Томский дукс стратилат Луций Антоний выглядит моложе нашего, херсонского. Судя по имени, он чистокровный ромей, а судя по внешности - фракиец. Вольноотпущенники часто берут имя своего господина. Видимо, отец или дед Луция был рабом кого-то из рода Антониев. На дуксе позолоченный шлем с плюмажем из укороченных страусиных перьев и позолоченный ламеллярный доспех с «юбкой» из длинных металлических полос, которые позвякивали при каждом его движении. У меня все время возникала ассоциация с покупателем, вошедшим с магазин, в котором дверь, открываясь, бьет по сигнальному колокольчику.
        - Что ты хочешь за это? - сразу спросил дукс стратилат Луций Антоний.
        - Десять фунтов (примерно три килограмма) золота и освобождение от всех пошлин моих судов, торгующих в Томах, - решив не сильно скромничать, потребовал я.
        Торговля в Томах меня не сильно интересовала, добавил вторую часть, чтобы было что уступить во время торга.
        Луций Антоний правильно понял это, поэтому и не тронул первую часть требования:
        - Десять фунтов и освобождение одного твоего судна на десять лет.
        - По рукам, - согласился я. - Приготовьте золото, указ об освобождении от пошлин и сделайте так, чтобы к утру мое судно было выгружено.
        Я вернулся на судно и приказал привести пленного. Морда у малого была заспанная. То ли ему всю ночь спать не давали, то ли нервы железные, то ли жизнь у него была такая поганая, что смерть станет окончанием страданий. Поскольку он славянин, скорее, третий вариант. Выходит, что славяне испокон веков прикладывают максимум усилий, чтобы жизнь у них была интересной.
        - Сейчас тебя отвезут на берег. Пойдешь прямо к кагану и передашь ему привет от купца Александра из Солуни. Скажешь, что я хочу встретиться с ним завтра утром на том месте, где тебя высадят, - сказал ему. - Понял?
        Доброгост опять долго смотрел на меня, а потом выдавил:
        - Да.
        - Повтори, - потребовал я.
        Он повторил слово в слово. У туповатых людей часто встречается превосходная механическая память. Матушка-природа дает штаны тому, у кого нет задницы.
        - Опишешь ему мой пояс, - показал я на пояс с золотыми бляхами.
        Доброгост уставился на бляхи так, словно видел их впервые.
        - Запомнил? - спросил я.
        - Да, - ответил он.
        Трудно сороке не запомнить блестящий предмет!
        Я попросил командующего эскадрой отвезти пленного на выбранное мною место для переговоров. Один из дромонов со славянином покинул гавань, вышел на траверз заданной точки, где пересадил Доброгоста в одну из захваченных лодок и разрешил грести к берегу. Там стояла толпа славян и, наверное, старалась понять, чтобы это всё значило. Они окружили Доброгоста. После продолжительной беседы он отправился в сопровождении небольшой группы к холму, на котором стояли шатры аваров.
        К утру моя шхуна была выгружена. Грузчики работали без перерывов весь день и при факелах всю ночь. Не знаю, что им сказали, но грузчики смотрели на меня, как на колдуна. Причем злого, беспощадного. А я спал. Был на сто процентов уверен, что авары этой ночью не нападут: любопытство - великая сила. С восходом солнца
«Альбатрос-4» в сопровождении трех дромонов вышел из гавани и через четверть часа лег в дрейф метрах в четырехстах от точки рандеву.
        На берегу, метрах в двухстах от берега, стоял большой отряд всадников. По обе стороны от них, но на большем расстоянии толпились пехотинцы, в основном славяне. Кагана не было видно. Я бы удивился, если он прибыл первым. В шлюпку на весла сели Хисарн и Сафрак, Вигила - на баковую банку с заряженным арбалетом в руках, а я - на руль. Метрах в двадцати от берега легли в дрейф.
        Через несколько минут, проехав через расступившийся отряд всадников, к берегу подъехал на коне медленным шагом каган Байан в сопровождении трех приближенных. Одним из них был тот, который привозил выкуп в прошлый раз.
        - Привет, каган Байан! Рад видеть тебя в добром здравии! - весело поздоровался я.
        - Привет, Александр! - ответил каган.
        - Как поживает твоя семья? Все ли живы и здоровы? - продолжил я по азиатской традиции. Не знаю, так ли принято и у аваров, но лишним не будет.
        - У них все в порядке. - ответил Байан. - А как поживают твои жены и дети?
        - У них тоже пока все хорошо, - ответил я. - С тех пор, как у меня твой пояс, удача не расстается со мной.
        Я почему-то был уверен, что для кагана этот пояс - не просто украшение, а талисман.
        - Я тоже не жалуюсь на удачу, - произнес каган Байан.
        Я посмотрел на осажденный, но не сдавшийся город. Авар сделал вид, что не понял намек.
        Решив не давить на больную мозоль, сказал:
        - Ты не поверишь, но я знал, что мы встретимся еще раз.
        - Верю, - произнес он и добавил с ухмылкой: - Ты не поверишь, но я тоже искал встречи с тобой.
        - Верю. Я уплыл из антского городища за пару дней до того, как ты его сжег, - сообщил я. - Только это было не мое городище. Я вырос далеко на севере, где плевок замерзает на лету.
        - Хорошо, что ради встречи с тобой мне не пришлось ехать так далеко, - съязвил авар.
        Теперь я сделал вид, что не понял намек, и произнес:
        - Раз мы встретились, я решил сделать тебе подарок - вернуть этот пояс.
        - С чего бы это? - почувствовав подвох, спросил каган Байан.
        - Потому что ты, получив такой подарок, возьмешь с города выкуп в талант золота и снимешь осаду, - улыбнувшись, сказал я.
        - Они заплатят мне три таланта, - гордо заявил каган и хитро добавил: - Из этого выкупа я заплачу тебе полталанта за пояс.
        - Зачем мне так много?! - шутливо произнес я и выдал банальную для двадцать первого века истину: - Не в золоте счастье.
        - А в чем? - удивился Байан.
        - Счастье - это когда твои желания совпадают с твоими возможностями, - ответил я.
        Каган Байан задумался, обсасывая мои слова. Красивая фраза, даже если она спорная, всегда производит на людей сильное впечатление. Особенно такие нравятся тем, кто считает себя очень умным.
        Я решил опередить его:
        - У тебя есть желание вернуть пояс, приносящий удачу, и есть возможность сделать это. Стоит ли отказываться от счастья из-за каких-то паршивых двух талантов?! Ты ведь каган, а не какой-то пахарь. Можешь себе позволить такое.
        Каган Байан улыбнулся, оценив всю хитрость моего довода:
        - Ты не передумал, не хочешь на службу ко мне?
        - Считаешь, что стоит принять приглашение на обед от голодного льва? - ответил я.
        Сравнение со львом его польстило.
        - Выкуп привезешь ты? - поинтересовался он.
        - Нет, его отдадут горожане, - ответил я и упредил его следующий вопрос: - Твой пояс я отдам прямо сейчас.
        - Не боишься, что обману? - с коварной улыбкой спросил Байан.
        Действительно ли он задумал пакость, или просто проверял - не знаю, но решил избавить его от искушения:
        - Если бы твое слово стоило так дешево, ты бы не был каганом.
        Эту фразу слышала и его гвардия. Мной можно пренебречь, но мнением боевых товарищей - никогда.
        - Ты прав, - сказал Байан.
        - Гребите к берегу, - приказал я Хисарну и Сафраку.
        Метрах в пяти от береговой черты я встал и кинул застегнутый пояс подскакавшему авару, который привозил выкуп. Пояс был ловко пойман на копье, соскользнул по древку к руке. Авар вернулся к кагану, наклонил копья, чуть приподняв нижний его конец, и пояс съехал в руки Байана.
        Лодка в это время быстро удалялась от берега.
        - Пусть он и дальше приносит тебе удачу! - пожелал я.
        - Спасибо! - поблагодарил каган Байан.
        - До встречи! - помахал я ему рукой, как и в прошлый раз.
        - До встречи! - на этот раз произнес и он, помахав рукой.

49

        Я поставил «Альбатроса-2» под командованием Агафона на линию Томы-Константинополь-Ираклий. В столицу возили нефть. Я очень удивился, когда увидел на рынке амфору, на которой было написано «нефть». Привык в предыдущей жизни, что ее добывают из глубоких скважин и транспортируют по трубопроводам или на танкерах. А тут на тебе - продается на рынке на разлив! В мирное время ее использовали для светильников, факелов, а в военное - для уничтожения живой силы и осадной техники противника. В Константинополе ее покупали военные, отправляя часть в крепости в глубине материка. Из Ираклия везли в Томы оливковое масло.
        Сам на «Альбатросе-4» мотался на Тендру за рыбой, которую вез в Константинополь. Оттуда на Родос за вином для Александрии, где набивал трюм предметами роскоши типа перца, корицы, ладана, сандала… Большую часть этого товара продавал в столице и перегружал при встрече на «Альбатросом-2» для продажи в Томах, еще часть - в Ираклии, где догружался оливковым маслом, а остальное - в Херсоне. Фритигерн на реализации моих товаров здорово приподнялся.
        Осенью у меня родилась дочка, получившая по настоянию матери имя Мария. Год вообще был удачный на детей. В конце зимы у Скилура и Палака родилось по второму сыну, а в начале лета у Вани и Толи - по первой дочке. Я пытался снизить прирост населения в отдельно взятой своей семье, но на мои предохранительные меры жена реагировала асимметрично.
        - Ты что, больше не любишь меня?! - произносила она обиженно.
        - Не в этом дело, - объяснял я. - У нас и так достаточно детей. Зачем тебе мучиться, рожать еще?
        - Я тебе не нравлюсь, да?! - сделала она вывод.
        Понимая, что логичные доводы не действуют, а женские генерировать не умею, закрыл этот вопрос.
        Затем пришлось заплатить хрисагир - налог на суда, тягловых животных, повозки и всех работников, свободных и рабов. К счастью, платится он раз в пять лет, и, благодаря новому императору, теперь ниже на четверть. Система сбора налогов здесь довольно интересная. Собирают их специально назначенные люди, обязательно богатые. Они должны сдать определенную сумму, которая вычисляется в Константинополе на основании информации, получаемой от осведомителей или попросту стукачей. Говорят, таковых на страну тысячи полторы. Сколько их орудует в Херсоне - не знает даже дукс стратилат. Всё, что сборщик наберет больше этой суммы, - его, а если меньше - добавляет из своих. При наличии определенных черт характера, эта должность становится очень прибыльной. Предыдущий сборщик налогов построил на свои деньги церковь. Это же как надо было нагрешить?! Предлагали его место мне, но у меня нет желания строить еще одну церковь.
        Большую часть вырученных в Томах денег я вложил в землю - купил два участка земли с виллами. У меня ведь трое детей теперь, каждому по одной. Да и рыбакам моим требовалось прорва продуктов. Все-таки три большие артели трудились на Тендровской косе. В виллу побольше поселил Ваню с семьей, в меньшую - Толю, но общее руководство оставил за Семеном. Остальное золото под залог еще одного земельного участка и городского дома дал в долг на год под шесть процентов, то есть среднюю ставку. По закону Юстиниана Второго она не могла превышать двенадцать процентов.
        И в начале следующего лета пожалел, что поторопился с покупкой земли. Пришло известие, что тюрки закончили поход на юг и юго-восток, решили прошвырнуться на запад, то есть к нам, в Херсон. Не знаю, от кого дукс стратилат Евпатерий получил такую информацию, но он недели за две знал о грядущем нападении. Слух сразу разнесся по городу и окрестностям. Кое-кто упаковал чемоданы и рванул на противоположную сторону Черного моря, подальше от греха. В том числе и мой должник, оставивший мне недозревший урожай на полях и пустой дом в городе. Дом, правда, больше моего, новее и расположен еще дальше от производителей гарума и ближе к цитадели. В этом районе селились самые богатые. Если в бедных районах квартал состоял из восьми-двенадцати домов, в средних - из четырех, то в богатом - из двух. Я, не долго думая, перебрался в него. Поскольку знал, что Херсонес не захватят, уезжать не собирался.
        А вот остальные сомневались. Даже дукс стратилат Евпатерий.
        - Боюсь, не выдержим мы долгой осады, - сказал он мне. - Я попросил помощи у Константинополя, но, думаю, им сейчас не до нас.
        - Не сомневайся, выдержим, - успокаивал я.
        - Дай-то бог! - произнес дукс. - Но, когда придут тюрки, держи все свои суда неподалеку на случай эвакуации.
        - Не будет эвакуации, - настаивал я.
        А что еще мог сказать?! Что знаю будущее этого города?! И кто мне поверит?!
        - Чтобы ее не было, привези нефти побольше, - попросил дукс стратилат.
        Я погнал в Томы три моих судна. Каждое успело сделать по две ходки. В общей сложности мы привезли тонн триста нефти. Вся она была размещена в складах у крепостных стен и в цитадели.
        А за это время Семен перевез в город все запасы съестного и сена, всё ценное с вилл и перегнал весь скот и птицу. Разместились в новом доме. В старый пришлось впустить беженцев из пригородов и деревень. Скифы по моему приказу пригнали в город несколько коров, бычков и овец. Кто знает, сколько продлится осада?! Остальной скот и лошадей перегнали выше в горы, перебравшись на временное жительство в деревню тавров, которая пустовала после нашего нападения.
        Дал знать аланам о надвигающейся угрозе. Они ушли к Тендровской косе. Там их вряд ли найдут. Да и вряд ли вообще будут искать.

50

        С высоких городских стен хорошо видны подступы к Херсону. Первыми появились разведчики, утигуры. Было их около сотни. Они остановились у пригородных слобод, не решаясь сразу проехать по улице. Боялись засады. Мой урок усвоили хорошо. За ними показалась голова основной колонны. От группы разведчиков отделились человек десять, осторожно поехали по улице. Когда они одолели метров двести, за ними двинулись остальные утигуры. Основная колонна ехала без остановок, неспешным, даже ленивым шагом, словно на прогулке. Разведчики остановились у ближних к городу домов. Между утигурами и нами теперь было метров пятьсот открытого пространства. Два дня назад там еще были хлипкие хибарки, сколоченные из подручных материалов - местные трущобы. Их снесли в срочном порядке, не оставив ничего, что могло бы послужить противнику. Во главе колонны, судя по черным знаменам с вышитыми золотом волчьими мордами и волчьим хвостам, прикрепленным к шлемам, ехали тюрки. На открытое пространство выехало около тысячи всадников. Они растеклись влево и вправо, освобождая проезд «старшему командному составу». Десятка два турок в
золоченых шлемах и доспехах подъехали к городским стенам на дистанцию метров четыреста. Они смотрели на нас снизу вверх и обменивались короткими фразами. Вели себя, как туристы.
        Наверное, подобная мысль пришла в голову и командиру нашей «артиллерии». Гулко щелкнули баллисты - и в тюркский «генеральный штаб» полетели три увесистых камня. Два не долетели, а третий на отскоке задел ногу лошади крайнего слева тюрка. Конь встал на дыбы, чуть не скинув всадника, потом шарахнулся в сторону и заковылял к домам, увозя своего седока подальше от баллист. Остальные командиры тоже убрались на безопасную дистанцию.
        А к городу все шли и шли колонны вооруженных людей. Вот вроде бы показался хвост последней. За ней никого не видно. Однако вскоре появлялась новая, которая так же медленно и уверенно перемещалась к городу, растекаясь возле него, заполняя слободы, виллы и любые участки, на которых можно поставить шатры. Сколько пришло турок и их пособников - трудно сказать. Может, десять тысяч, может, двадцать. Сам вид этой огромной толпы нагонял страх. Я видел, как всё мрачнее становились лица херсонцев, наблюдавших с городских стен за подходом врага.
        Тюркская гвардия расположилась в шатрах на возвышенности примерно в километре от города. Оттуда можно было, как с театральной галерки, наблюдать за осадой города. Вокруг них расположились тоже в шатрах тюрки менее знатные. Так понимаю, ни первые, ни вторые сами лезть на стены не будут, подождут, когда им откроют ворота. Дома в слободах и виллы заняли самые бедные тюрки, утигуры и разный сброд, пришедший с ними. Я видел даже несколько алан и славян. Эти и станут, как говорили в двадцать первом веке, «пушечным мясом». Они составляли примерно две три тюркской армии.
        Вскоре везде задымили костры и застучали топоры.
        - Лестницы делают, - сказал Сафрак, который стоял на городской стене рядом со мной.
        Мы с ним, Гунимунд с сыновьями, Хисарн, Семен, Ваня, Толя, Вигила, еще несколько горожан и солдаты гарнизона будем защищать участок стены между второй и третьей башнями справа от ворот. Отсюда хорошо виден мой дом, даже часть двора. Там стоят наши женщины, смотрят на нас. Они впервые в осажденном городе, не знают, чего ждать. Наверное, боятся попасть в плен во второй раз, потерять всё, что имеют.
        Я стою между двумя зубцами, которые были выше меня на полметра. Камень-песчаник местами обкрошился, в оспинах. Высота ограждения между зубцами была по пояс. Удобно стрелять из лука, но из арбалета придется бить или с рук, или приседать, чтобы положить его на ограждение.
        Тюрки установили несколько баллист «среднего калибра» - метавших камни весом килограмм десять. Видимо, достались им при захвате Пантикапея. Камни попадали в стены примерно в двух третях от земли и оставляли еле заметные следы. Когда баллисты подтащили поближе, чтобы была возможность повреждать зубцы на стенах, наши ответили. После второго залпа одна вражеская баллиста оказалась разбита в щепки. Остальные быстро оттащили в тыл. Толковых инженеров у тюрок пока нет, строить мощные осадные орудия не умеют.
        - Сегодня не нападут, - уверенно произнес Сафрак.
        Он дважды сидел в городах, осаждаемых кочевниками, хорошо знал их «распорядок».
        Гунимунд добавил шутливо:
        - Им надо отдохнуть с дороги.
        Штурм, действительно, начался на следующее утро. Сперва появились солдаты с высокими большими деревянными щитами, сколоченными из ворот, дверей. Каждый несли четыре человека, держа по углам над собой, как крышу. Они встали в кривоватые линии, которые с небольшими интервалами протянулись от слободских домов до рва. Под этими щитами проходили те, кто нес бревна, ветки, камни, мешки и корзины с землей. Всё это бросалось в ров. Освободившиеся от груза быстро убегали, чтобы через несколько минут вернуться с новой ношей. Со стен полетели камни. Время от времени они проламывали щиты, открывая подносчиков. Тогда начинали стрелять лучники. Но на освободившееся место, закрывая разрыв, быстро смещались уцелевшие щиты, а сзади к линии пристраивался новый щит.
        Вроде бы широк и глубок ров, но вскоре из воды начали вырастать холмики. К обеду в нескольких местах через ров уже можно было перебраться. Особенно широкий проход сделали напротив главных городских ворот. По улице, ведущей к ним, прикатили
«черепаху» - сооружение на восьми тележных колесах с крышей, под которой висел на тросах таран - толстое дубовое бревно с железной бульбой на переднем конце. Сверху крыша была оббита свежими бычьими шкурами и хорошенько смочена водой. Вслед за
«черепахой» скакали тюркские вожди. Оно остановились на безопасном расстоянии, наблюдая, как у крайних домов сосредотачиваются солдаты с длинными лестницами, которые несли человек по десять. Это был сброд, паршивые овцы разных народов. Сзади них стояли лучники-утигуры. Третьей линией - лучники-тюрки.
        Со стороны вождей протрубила труба. Звук низкий, протяжный и надрывный. Первыми пошли солдаты с лестницами. Медленно, прогулочным шагом. За ними на дистанции метров двадцать - утигуры. Еще через двадцать метров - тюрки. «Черепаху» толкали человек тридцать, за которыми шли около сотни лучников-утигур. По мере приближения к городским стенам, солдаты убыстряли шаг, а войдя в зону поражения, побежали трусцой. Лучники-утигуры остановились перед рвом, а лучники-тюрки позади них, и начали обстреливать защитников на стенах. «Черепаху» подкатили к воротам и принялись раскачивать таран. Вскоре послышались звонкие удары железной бульбы об оббитые железными листами дубовые ворота.
        Моя команда занимала отрезок стены между тремя зубцами. Две тройки арбалетчиков стреляли в два просвета между зубцами: первый после выстрела отходит вправо, второй - влево, третий - назад. Сафрак и Хисарн стояли с копьями, чтобы отражать прорвавшихся противников. Пока таких не было. Я быстро натягивал арбалет, выглядывал из-за зубца, ловил в прицел первого попавшегося нападающего, всаживал в него болт и отступал влево, уступая место Гунимунду. За ним стрелял Вигила. Потом опять наступала моя очередь. Я видел поле боя только через промежутки времени, поэтому у меня складывалось впечатление, что атакующие приближаются рывками.
        К стенам покатила вторая волна солдат с лестницами, потом третья. Казалось, они возникают из ниоткуда. И никогда не кончатся. На каждого из нас было заготовлено по сотне болтов в широких и низких корзинах из ивовых прутьев. Я вдруг начал замечать, как они быстро уходят, а врагов меньше не становится, хотя у стен уже был широкий и высокий вал из трупов.
        Резко запахло нефтью. Ее лили на нападающих из амфор и метали в глиняных кувшинах. Видимо, уже давно, потому что темных пятен от разливов было много. Увлеченный стрельбой, я не сразу заметил это. День был жаркий, нефть быстро испарялась. Затем в нее полетели горящие стрелы. Поразив очередного противника, я увидел, как внизу разбегается в разные стороны огонь. В следующий раз не стал стрелять, решив сэкономить болт. На подходах к стенам полыхало высокое пламя. У меня «включился» звук, и я услышал внизу истошные вопли. Сильно завоняло паленым мясом и шерстью. В основном это поджаривались трупы, но все равно было муторно. Возникало впечатление, что присутствуешь на приготовлении обеда для людоедов. Я выглянул из-за зубца. Горели лестницы, прислоненные к стене и лежавшие на земле, горела
«черепаха», которой не помогли ни шкуры, ни вода, горели трупы, горели живые люди. Кто-то, объятый пламенем, орал благим матом и катался по земле. Кто-то, чтобы сбить пламя, прыгнул в воду во рву, но и на ее поверхности горела нефть. Остальные, опаленные сильно или не очень, убегали подальше от городских стен.
        - На сегодня всё, - уверенно сказал Сафрак.
        Ночью со стен спустили ко рву на веревках несколько человек, которые собрали оружие и доспехи врагов и наши стрелы и болты. По ту сторону рва шуровали тюркские мародеры. Обе команды делали вид, что не замечают друг друга.
        На следующее утро атака повторилась. Опять первыми шли солдаты с лестницами, но теперь среди них были и утигуры. И лучников была только одна линия, из тюрок, и держались они дальше, чем в предыдущий день. Появилась и новая «черепаха», только поменьше, на шести колесах. Начали они дружно и задорно, однако, когда со стен полилась нефть, сразу побежали назад, не смотря на грозные окрики конных командиров. Огонь кажется страшнее железа. От него не спасает никакая броня, а ожоги намного болезненнее колотых или резаных ран и заживают дольше.
        - Может, еще завтра нападут, но вряд ли, - сказал Сафрак. - Теперь будут брать измором.
        И действительно, тюрки не стали нападать на следующий день, а прислали парламентеров, предлагая сдать город. С ними не стали разговаривать, убили под одним коня выстрелом из гастрофета - тяжелого арбалета. Стрела размером с дротик попала лошади в грудь под углом и вышла из бока. Животное издало хриплый продолжительный звук, будто намеревалось харкнуть. Из лошадиного рта потекла кровь. Всадник спрыгнул и попробовал развернуть коня, но тот завалился на бок, из которого торчало острие дротика. Тюрки поняли намек и ускакали подальше от беды. Потом вернулись и попросили разрешения забрать трупы. Выдвинув несколько условий, дукс стратилат Евпатерий разрешил им.
        Трупы вздулись, начали тухнуть. Их пожирали бродячие собаки и птицы, в основном вороны и чайки. В молодости мне нравились чайки, не смотря на их мерзкий, визгливый крик. Ведь по легенде в них переселяются души моряков. Пока не увидел мертвого моряка, который в спасательном жилете бултыхался в море четвертые сутки. Умер он, скорее всего, в первые часы от переохлаждения. Чайки обклевали его голову до костей. Начинают с глаз. Бывшие моряки на такое вряд ли способны. Скорее всего, в чаек переселяются души неверных жен моряков, которым есть, что скрывать.

51

        Заканчивалась вторая неделя осады. Мы больше не ходили на стены, потому что тюрки не желали штурмовать, терять понапрасну людей. Сперва они каждый день собирались как бы для штурма, кричали, грозили, а потом расходились. Вскоре и это им надоело. С утра до вечера везде дымились костры, на которых что-то жарилось или варилось. Казалось, целыми днями осаждающие только готовят и едят. На дрова выламывались все деревянные части домов и вырубались сады. На полях, огородах и в виноградниках паслись лошади.
        Тюрки еще раз присылала парламентеров с требованием выкупа в десять талантов золота. На этот раз им пообещали ответить на следующий день.
        У дукса стратилата Евпатерия собрались на совет лучшие люди города. Почти со всеми я встречаюсь каждый день в термах, которые работают, как ни в чем ни бывало. Только теперь большую часть времени посвящаем разговорам об осаде, а не торговым сделкам. Обсосали уже и вопрос с выкупом.
        - Десять - это, конечно, слишком много. Нужно снизить до пяти, а если повезет, и до трех талантов, - сообщив известие, которое все и так уже знали, закончил дукс стратилат.

«Лучшие люди» посмотрели на меня, предлагая высказать общее мнение. Основную часть выкупа придется платить им, а делать это не хотелось. С другой стороны, убытки от осады растут с каждым днем. Уже ясно, что урожай пропал. Торговля еле теплится, и в мастерских почти не работают.
        - Мы не будем ничего платить, - твердо произнес я.
        - У меня мало солдат, - сообщил Евпатерий. - Еще три-четыре штурма - и мне не с кем будет защищать город.
        - Штурмовать они не будут, - уверенно сказал я. - Нефти у нас много, а скоро мои суда еще подвезут. Продукты тоже поставляются регулярно. Вот если бы они отрезали нас от моря, тогда стоило бы подумать о выкупе. А пока подождем. Скоро они снимут осаду.
        - Откуда у тебя такая уверенность? - спросил дукс, глядя мне в глаза. - Ты что-то знаешь?
        Если он искал в моих глазах хоть крупицу сомнения, то зря напрягался.
        - Я знаю, что заставлю их снять осаду, - отчеканил я.
        - Как? - задал дукс стратилат Евпатерий вопрос, ответ на который хотели услышать все, собравшиеся у него.
        - С божьей помощью, - ответил я с улыбкой атеиста. - Завтра покину город с сотней добровольцев, высадимся в тылу у тюрок…
        - У меня и так мало людей! - возмущенно перебил дукс.
        - Моя семья, - произнес я с ударением, - останется здесь.
        То есть, я уверен в крепости городских стен. Ну, и, если я окажусь неправ, они смогут перед смертью разделаться с моей семьей. Утешение будет слабым, но даже таким мелочам в шестом веке придают большое значение.
        - Сидите себе спокойно за крепкими стенами и ждите, - посоветовал я. - Если сможете, каждый день демонстрируйте намерение напасть на тюрок, чтобы они не расслаблялись и потом по ночам спали, как убитые. Еще лучше было бы делать днем на них вылазки, но такой отваги я от вас не требую.
        Кажется, дукс стратилат Евпатерий начал догадываться, чем я собираюсь заняться, и сразу поменял тон:
        - Вылазки не обещаю, но беспокоить будем, - пообещал он и спросил с сомнением: - А хватит тебе сотни человек?
        - Я воюю не числом, а умением, - процитировал ему своего тезку по имени и отчеству, который произнесет эту фразу через двенадцать веков.
        С набором добровольцев проблем не было. Пришлось только отказать всем солдатам гарнизона по договоренности с Евпатерием и Семену, Ване и Толе, которых я счел не годными для предстоящих боевых действий из-за слабой военной подготовки. А может, хотел подстраховаться. Одно судно, «Альбатрос-4», на тот случай, если я что-то запамятовал из истории славного города Херсона Византийского, находилось на рейде или неподалеку, чтобы эвакуировать наши семьи.

52

        В этой ложбине где-то в трех километрах на северо-восток от города расположилось около тысячи тюрок. Наверное, должны прикрывать тыл. У них нет шатров, спят на попонах или шкурах и тряпье, найденном в домах. Целыми днями рыскают по окрестностям в поисках пропитания. Ночью спят. Охрану выставляют, но всего два поста по три человека на противоположных склонах. Поскольку от города они далеко, никто их не тревожит, охрана сникает вместе с костром, который разводит в начале ночной смены.
        Мы за ними наблюдаем уже пятый день. Все предыдущие операции проводили с другой стороны от города. Уничтожали мелкие отряды, которые искали, чем бы поживиться. Мои люди хорошо знают эти места, подсказывают мне, где лучше сделать засаду, из которой никто не убежит. Это обязательное мое условие. Мало просто убить врага. Надо, чтобы он бесследно исчез для своих. Поэтому трупы мы хорошо прячем и забирая все их вещи. В последнее время в ту сторону стали ходить только большие отряды, не менее трех-четырех сотен.
        Сегодня тюрки из ложбины где-то разжились вином, не меньше тридцати амфор. Видимо, с какой-то виллы хозяева не успели вывезти и спрятали, но не очень хорошо. Тюрки поделили найденное с учетом субординации, принялись пировать. К сумеркам по всему лагерю слышались веселые, задорные песни.
        Мои люди залегли в лесу километрах в двух выше по склону. Нам хорошо видно, как веселятся тюрки, даже слышен звук их голосов, но что поют - не разобрать. Мы тоже поужинали, только скромнее, без вина. После полуночи, когда появился тонкий серпик молодой луны, я дал команду спускаться к ложбине. Шли цепочкой по одному. Впереди два гота, которые арендуют наделы на вилле неподалеку и хорошо знают окрестности. В начале ложбины остановились. Две группы по три человека пошли проверить караулы. Вернулись минут через пятнадцать, причем почти одновременно, и доложили об успешном выполнении задания. Я дал команду растянуться в линию по вершине склона, дальнего от города. Потом пошли вниз.
        Сафрак провел несколько учений с личным составом на предмет убиения спящих, когда они лежат на спине, животе, левом боку, правом. Оказывается, для каждого положения есть своя специфика. Во время этих занятий я вспомнил, как бестолково мы резали спящих аланов, и застыдился. Теперь действовал спокойно и уверенно. Тормошу несильно, пока тюрок не вздрогнет, проснувшись, левой рукой зажимаю рот, а правой режу горло. Уже не становилось дурно от крови, не вызывали отвращение чужие слюни и сопли. Просто вытирал руки об одежду убитого и переходил к следующему. Да и темнота помогала. Ночью появляется впечатление, что это, как в кино, понарошку.
        Справа от меня громко вскрикнул и захрипел тюрк. Я сразу присел. То же сделали и мои бойцы. Я не хотел терять людей, поэтому приказ был в такой ситуации сперва замереть. Если поднимется шум, в бой не вступать, сразу убегать вверх по склону, а затем в лес, откуда мы наблюдали за тюрками. Шум не поднялся, и через несколько минут слева и справа от меня задвигались херсонцы. И я возобновил «работу».
        Мы спустились вниз, потом поднялись по противоположному склону. Здесь я остановился, а мои бойцы еще бродили какое-то время, выискивая неоприходованных тюрок. Вся операция заняла не больше часа. Затем прошлись и собрали трофеи, кто что нашел, а также сняли путы с двух десятков пасшихся неподалеку коней. Эти были, видимо, для курьерской службы, а остальные лошади осаждавших, несколько табунов, паслись дальше от города. Здесь им уже нечего было есть.
        У леса подождали рассвет и пошли дальше, обходя отряды тюрок по дуге, к бывшей деревне тавров, где располагалась наша главная база. Пять человек я оставил на опушке леса, чтобы посмотреть на реакцию тюрок и предупредить меня, если пойдут по нашему следу. Впрочем, на камнях следов не остается. Хотя мои люди не спали всю ночь, настроение у всех было приподнятое. За одну ночь мы уничтожили не меньше, чем погибло за два штурма города.
        Вечером пришел один из оставленной в лесу пятерки и рассказал, что тюрки решили, что мы приплывали на лодках. Занимать эту лощину больше никто не отважился.
        Сутки мы отсыпались, а затем опять пошли на северо-восток от города, туда, где паслись лошади тюрок и их пособников. Каждый табун охраняла сотня. Службу несли безалаберно. Мы за ночь вырезали охрану двух табунов. Каждый мой солдат сел на коня и еще двух повел на поводу. Остальных лошадей мы разогнали.
        Назад шли через специально выбранное мною и подготовленное моими людьми ущелье. Ясно было, что без погони на этот раз не обойдется. Три сотни коней обязательно навалят много следов, которые останутся даже на камнях. Мы проехали дальше ущелья, стреножили там коней, оставив пастись, а сами вернулись. Место было уж очень хорошим для засады.
        Тюрки появились часов через пять. У большинства кони были не подкованы, скользили на камнях. Кочевники чувствовали себя в горах не очень уютно. Впереди скакал дозор, десятка два. За ними по два-три человека в ряд, как позволяла местность, ехали еще сотен семь-восемь тюрок и утигуров. Дозор уже выехал из ущелья, когда хвост колонны втянулся в нее.
        Позади тюрок с обоих склонов упало по два дерева, заранее подпиленных. Они почти полностью перекрыли выход из ущелья. С обоих склонов во врагов полетели стрелы, болты и камни. Первыми выстрелами смели дозор. Их испуганные кони поскакали в ту сторону, где паслись угнанные нами. Зато остальным животным пришлось туго. Коней убивали вместе с наездниками. Особенно у поваленных деревьев, перекрывающих выезд. Там скопилась большая группа врагов, пытавшихся выскочить из засады. Чем больше мы их убивали, тем труднее им было спастись. Кони отказывались скакать по своим раненым собратьям, которые бились на телах мертвых, пытаясь встать. Из засады вырвалась только пара коней без седоков.
        Херсонцы спустились в ущелье и начали добивать раненых и собирать трофеи. Голые трупы привязывали за одну ногу к лошадиному седлу и по несколько тащили наверх, чтобы сбросить в соседнее ущелье, не такое глубокое. Туда же оттащили и трупы лошадей. Сваленные деревья убрали с тропы, положив их так, чтобы в следующий раз помешали убегать из засады.
        Несколько легкораненых врагов привели ко мне. Я отобрал одного тюрка и одного утигура, которые казались послабее духом. Остальные полетели в соседнее ущелье с перерезанными глотками. У нас нет возможности содержать пленных для дальнейшей продажи в рабство: ни вместительного крепкого помещения, ни людей для их охраны. А вот на двоих зиндан найдется.
        Мы прождали в засаде два дня, но больше никто не пришел. Значит, для тюрок почти восемь сотен человек пропали без вести. И это не сброд, который склонен к дезертирству по определению и исчезновение которого никого не побеспокоит.
        Вернувшись на базу, допросил пленных. Утигур был маленького роста, отчего выглядел моложе. Сначала я подумал, что ему едва за двадцать, но затем по морщинкам догадался, что не меньше тридцати. Одет бедненько, штаны и халат старые. Иди мне так казалось, потому что очень грязные. Узкое лицо с бегающими глазами. Уверен, что утигур всю жизнь был в холуях. Понадеялся, видать, приподняться в походе - и на тебе, в плену!
        - Сколько утигуров пришло сюда? - спросил его.
        - Много, - ответил пленный.
        Наверное, считать не умеет, поэтому «много» - это следующая цифра после «пять» или
«десять».
        - Воины из каких утигурских родов пришли сюда? - облегчил ему задачу.
        Он перечислил четырнадцать имен ханов, указывая, кто с этого берега Керченского пролива, а кто с противоположного. Видимо, сам он с Таманского полуострова, потому что имена крымских ханов произносил с меньшим уважением. Последние больше зависят от тюрок, следовательно, и прогибаться вынуждены ниже. Значит, утигуров пришло тысячи две-три, из них только треть «крымские».
        - Кто главный? - спросил я.
        - Эльтебер Анагей, - ответил он.
        Эльтебер - это титул. Так тюрки называют вождей своих вассалов.
        - Он с той стороны пролива? - продолжил я допрос.
        - Конечно! - с ноткой обиды произнес утигур, будто подчиняться «крымскому» хану - самое позорное дело.
        - А кто командует тюрками? - задал я следующий вопрос.
        - Бохан из рода Ашина, - ответил он.
        Я решил поиграть с ним в Чапаева - предложил с помощью разных предметов, в том числе овощей, показать, разместив их на столе, где стоят утигуры, где тюрки, где остальной сброд. Утигур оказался туповатый, толком показать не смог, зато очень подробно рассказал, какой отряд возле какого стоит. Особенно меня заинтересовал тот факт, что Анагей расположился через овраг с тюрками.
        - У вас что, не очень хорошие отношения с тюрками? - поинтересовался я.
        - Они наши старшие братья, - уклончиво ответил утигур.
        Такими же старшими братьями были русские в Советском Союзе. Некоторые младшие братья даже после развала СССР продолжают по привычке гадить старшему.
        Следующим допросил тюрка. Это был повыше ростом, примерно такого же возраста, как утигур, но посообразительней. Да и одет получше. Хотя воняло от него также сильно, как и от утигура. Он все время льстиво улыбался, показывая кривые желтые зубы, и пытался угадать, какой ответ я хочу услышать. Подтвердил он всё, сказанное утигуром, и сумел показать, где какой отряд стоит и примерную численность каждого. Я перечертил схему углем на тонкой дощечке, специально оструганной для меня, и записал названия отрядов и численность. Тюрк наблюдал за мной с трепетом, как за колдуном. Или тонко льстил.
        - А как вы относитесь к утигурам? - спросил я.
        - Они наши слуги, - сразу став высокомерным, заявил тюрок.
        Еще лет двадцать назад утигуры были довольно сильным народом. Одно время Византия даже платила им за, скажем так, дружественное к себе отношение. Потом они не смогли или не захотели наладить отношения с аварами, которые по пути к своему нынешнему месту жительства основательно подорвали военную мощь утигуров. Пришлось им идти на поклон к тюркам. Что вдвойне неприятно, ведь память о былой силе еще не стерлась. Почему бы не сыграть на этом?!

53

        Казалось бы, какая ерунда - стрелы для лука?! Но при их изготовлении почти каждый народ применяет какие-то свои наработки или украшения. У готов острия ланцетовидные, у гуннов трехлопастные, у византийцев - четырехгранные. У одних оперение двухлопастное, у других - трех или четырех. Древко может быть сплошным или склеенным, покрашенным или нет, со свистулькой или без. Конечно, у каждого лучника в колчане может оказаться несколько «чужих» стрел, но обязательно преобладают свои. И он точно определит, какая из «чужих» какому народу принадлежит. Мы взяли много тюркских и утигурских стрел. Я раздал их двум десяткам своих бойцов. С наступлением темноты мои люди заняли позиции на склонах оврага, разделяющего тюрок и утигуров. И те, и другие еще не спали, сидели у костров. Партия тюркских стрел вылетела со стороны их лагеря и попала в сидевших у костра утигуров. Затем партия утигурских стрел полетела в тюрок. Раненые и товарищи убитых по обе стороны оврага загомонили, выискивая виновников. По стреле в трупе не трудно определить, откуда она прилетела и кто ее изготовил. А тут еще по одной партии стрел
принесло в оба лагеря. Причем выстрелили очень точно. И началось!
        Мои бойцы под шумок убрались из оврага, чтобы с безопасного расстояния понаблюдать за разборками между союзниками. Особо рьяные даже сошлись в рукопашной в овраге. Закончилось сражение только благодаря вмешательству какого-то тюркского военачальника, может быть, самого Бохана.
        Сколько полегло наших врагов в ночной разборке - не знаю, но, видимо, достаточное количество, потому что утром утигуры собрали свои шатры и под оскорбительные выкрики тюрок покинули лагерь осаждающих.
        Чтобы остальные не последовали примеру утигуров, Бохан приказал готовиться к штурму. По крайней мере, так я понял послышавшийся из их лагеря стук топоров. Я отправил в Херсон голубя с сообщением, что завтра будет штурм. Думаю, там и сами не глухие и умеют делать выводы. Голубей для связи мы использовали только в экстренных случаях. Причем связь эта односторонняя. Возвращаться в бывшую таврскую деревню голуби не были приучены. Да и текст сообщений короче некуда. Поэтому ночью я отправил в город связного, с которым передал дуксу стратилату Евпатерию свои задумки на завтрашний день.
        Штурм начался рано утром. На этот раз «черепах» с таранами было три и на приступ шли все, в том числе и рядовые тюрки. Только гвардия осталась сидеть на конях на улице, ведущей к главным городским воротам, ожидая, когда их откроют. Они неотрывно смотрели на полчища пеших солдат с лестницами, которые побежали к стенам.
        Так же неотрывно наблюдала за штурмом и стража, оставленная охранять лагерь Бохана. Их было около полусотни. Часть их сняли стрелами, остальных покололи копьями и порубили мечами. Кочевники плохо бьются пешими. Когда мы побежали на них, только человек десять остались сражаться, остальные сразу понеслись вниз по склону. Я не успел никого убить, всё сделали более молодые и быстрые мои бойцы. И сразу разбежались по шатрам за добычей. Пришлось мне одному рубить длинный шест, на котором развевалось черное знамя с вышитой золотом волчьей мордой. Я сорвал знамя, свернул его, зажал под мышкой. Горящей веткой из костра поджег шатер Бохана. Был он из войлока и обшит снаружи черной тканью, которая быстро занялась. Пламя весело побежало к острой верхушке шатра. Я поджег еще два шатра, отступая к лесу, который рос выше по склону.
        - Ухолим! - крикнул я.
        За мной последовало всего несколько человек. Остальные шуровали в шатрах. Наверное, нашли там много красивых тряпок и побрякушек, из-за которых стоит расстаться с жизнью. Таких солдат стоило бы оставить тюркам на расправу, но ведь выдадут, где находится база, и что нас мало.
        - Кричите все «Тюрки скачут!», - приказал я последовавшим за мной.
        Только их громкие крики привели моих бойцов в чувство. Они стали выскакивать из шатров с полными охапками всякого барахла. Вскоре нагнали меня и даже перегнали. Потому что к тюркам или добежала удравшая охрана, или сами увидели отсутствие знамени и горящие шатры, и гвардия поскакала за нами. Но по горам, заросшим лесом, много не поскачешь. Один залп из-за деревьев из арбалетов и луков, сбивший с коней два десятка тюрок, сразу отшиб у них охоту преследовать нас.
        Штурмующие город увидели, что их командиры, как они подумали, сматываются, и тоже побежали подальше от городских стен, побросав лестницы и «черепах». Лестницы сразу затянули в город, а «черепах» облили нефтью и подожгли спущенные на веревках херсонцы. Действовали они спокойно, без суеты, уверенные, что никто им не помешает. Никто и не помешал. Сброд огромной толпой убегал в ту сторону, откуда пришел к нам, а тюрки пытались остановить их криками и оружием. Всё-таки остановили, но еще раз на штурм никто не пошел в этот день.
        Вечером тюрки прислали трех парламентеров с требованием выкупа в пять талантов. Они старались держаться уверенно, высокомерно. Это трудно получалось рядом со сгоревшими «черепахами».
        - Если заплатите нам пять талантов золота за ущерб, нанесенный городу осадой, мы позволим вам уйти отсюда живыми, - выдвинул им встречное условие дукс стратилат Евпатерий, развернулся и ушел. Иногда в нем проявлялся истинный ромей.
        Ночью мы вырезали три сотни союзников тюрок. Больше не успели, потому что кто-то или не спал, или проснулся вовремя и поднял крик. Мы отошли без потерь, и следующие два дня не беспокоили осаждавших. Только наблюдали, как в тюркском лагере с каждым днем остается всё меньше людей. Разбегался сброд. Шансы на добычу снизились до нуля, с едой начались перебои, а умирать голодным и без наживы не хотелось.
        Через шесть дней ушли и тюрки. Они быстро собрали свои манатки и ускакали, оставив остатки сброда на расправу. Те, правда, побежали почти также быстро. Мы успели поймать всего несколько человек. Пленные рассказали, что тюркам пришло сообщение о смерти их верховного кагана Тобохана, которого византийцы называли Арслан, и они поскакали бороться за власть над своим народом. Я решил, что тюрки придумали красивое оправдание своему поражению.

54

        Оказалось, что тюрки ничего не придумывали. У них, действительно, умер верховный каган и началась междоусобица. Дукс стратилат Евпатерий получил известие об этом из Константинополя в конце лета. К тому времени я уже успел насладиться лаврами освободителя города от осады. Мне даже предложили высокий пост - что-то типа заместителя Евпатерия по гражданским делам, но я отказался, сославшись на любовь к морю. Которую и ублажал до конца навигации, перевозя грузы на линии Херсон - Тендра - Константинополь - Родос - Александрия. Только теперь зерно выгружал в Херсоне. Оно взлетело в цене, потому что тюрки уничтожили урожай на полях и огородах. Попал и я со своими четырьмя земельными участками. Город, конечно, не умер с голода. Рыба ловилась хорошо. Да и лошадей мы захватили у тюрок около тысячи голов. Конина - не самое вкусное мясо, зато калорийное. Гоар по моему совету пригнал поздней осенью в город на продажу почти всех своих овец, пару тысяч, и сотни три коров и быков. Продал скот очень выгодно и купил хорошее оружие и броню для своих бойцов и подарки женам и детям.
        Жил он у меня на вилле. Город ему не нравился настолько, что даже въезжать в него не хотел.
        Однажды вечером, когда мы вдвоем после ужина сидели у горящего очага и потягивали из серебряных кубков родоское вино, Гоар спросил:
        - Ты христианин?
        - Я был крещен, но в церковь наведываюсь очень редко, - уклончиво ответил я.
        - Мои люди говорят, что твой бог сильнее нашего, - сказал он.
        - Бог может быть один, только у разных народов он называется по-разному, и обряды отличаются. Религия нужна для опознавания «свой-чужой». Если ты называешь бога и поклоняешься ему так же, как я, значит, мы свои, - объяснил я.
        - А если мы свои, значит, и поклоняться должны одному богу? - сделал вывод Гоар.
        - Мы с тобой свои не зависимо от кого, какому богу поклоняемся, - успокоил его.
        Я помнил, что аланы - немногие из кавказцев, которые приняли христианство, поэтому и дал совет:
        - В этом жестоком мире трудно выжить без сильных друзей. Византия очень сильное государство. И долго еще будет таким. В отличие от многих других империй, она принимает в себя людей любой национальности, дает им возможность подняться до самого верха, до императорского трона. При одном условии: он должен быть христианином. Если твой народ примет крещение, вы станете друзьями Византии. Не уверен, что она всегда придет вам на помощь, но нападать на вас она точно не будет. И если вдруг - не дай бог, конечно! - в степь придет очередная орда - а она придет и не одна! - и вытеснит вас с ваших пастбищ, вы всегда сможете пойти на службу в армию.
        - Ты советуешь нам креститься? - спросил Гоар.
        - Да, - ответил я и предупредил: - При условии, что твои воины тоже этого хотят. Бывали случаи, когда вождь принимал новую религию, а его народ выбирал нового вождя.
        - Многие наши роды уже верят в твоего бога. Мои воины сами посоветовали поговорить с тобой. Мы тебе доверяем, - сообщил он.
        - Спасибо! - поблагодарил я.
        - Твой бог очень требовательный? - поинтересовался Гоар.
        - Нет. Особенно к новообращенным, - ответил я. - Ему ничего не надо, а вот его слугам придется иногда давать деньги. И еще повесить в юрте икону, выучить пару молитв и время от времени посещать церковь. Впрочем, в степи церквей и священников нет, так что остается одна икона. Примерно такую, - показал я на висевшую на стене икону, купленную Аленой.
        Она навешала икон почти во всех комнатах всех наших домов. Тратит на них деньги, которые даю ей на карманные расходы. Зато епископ Филосторгием больше не пристает ко мне с вопросом, почему редко бываю в церкви. Редко - это всего по разу в каждой на экскурсии.
        - Что надо сделать, чтобы стать христианином? - спросил Гоар.
        Я рассказал ему об обряде крещения.
        - Тебя, конечно, в купель окунать не будут, - успокоил его. - Обрызгают водой или зайдете в озерцо по щиколотку, священник быстро прочитает молитву - и всё. Потом купите у него крестики и иконки - и вы станете своими. Могу договориться с епископом, чтобы прислал вам священника.
        - К нам уже приходил один несколько лет назад. Мы его прогнали, - сообщил алан.
        - Ничего, их бог советует им прощать, - успокоил я.
        На следующий день я встретился с епископом Филосторгием, одетым в новую рясу из тонкой ткани, от которой пахло женскими духами из двадцать первого века. Сначала говорил он со мной таким тоном, от которого сразу чувствуешь себя самым грешным из грешников. Причем его не столько возмущал мой плохо скрываемый атеизм, сколько нежелание пожертвовать деньги на строительство нового храма. По моему мнению, их в городе и так больше, чем благоверных христиан. Смиренно выслушав епископа, я сообщил ему, что степные аланы хотят принять христианство, благодаря моим уговорам и объяснениям. В принципе, так оно и было. Если и приврал, то самую малость.
        - В Библии сказано: «Судите их по делам их»! - воскликнул епископ Филосторгием, театрально вскинув руки. - Я всегда верил, что ты истинный христианин, сын мой. Ты доказал это делом.
        С аланами поехал молодой священник с горящими от рвения глазами, тоже алан, но из Согдеи. Он пробыл в степи до весны. Когда в апреле я встретились с Гоаром, алан знал Библию лучше меня, цитировал на память большие отрывки. Вот только понимать вызубренное так и не научился. Но ведь религия - она для сердца, а не для умных.

55

        Весной мы с аланами отправились в поход на утигуров, чтобы восполнить стада баранов. Гоар привел полторы сотни копий. Сабель тогда еще не было, хотя уже появлялись немного изогнутые палаши. И я привел полторы сотни, причем большую часть составляли всадники Оптилы. Дукс стратилат Евпатерий отпустил их с радостью, ведь в случае успеха он доложит в Константинополь о военном походе вместе с союзниками аланами против утигуров, союзников тюрок. В противном случае ничего докладывать не будет, обзовет личной инициативой отпущенных в краткосрочный отпуск солдат.
        Мы не спеша скачем по степи на восток. Справа остается предгорье. Здесь утигуры пересидели зиму, теперь движутся со стадами на север. Как доложила наша разведка, один из родов примерно в суточном переходе от нас. Я ехал на Буцефале. Впереди бежал Гарри. Он уже слопал пару сусликов, еще худых и вялых, не восстановившихся после зимовки. Справа от меня - Гоар в новом ламеллярном доспехе, купленном в прошлом году в Херсоне. Слева - Оптила, мечтающий и себе купить такой же доспех, как у аланского вождя, и такого же коня, как у меня. Сзади скачут Сафрак и Хисарн. Гунимунда и скифов не стад брать, пусть занимаются хозяйством. Вместо старого гота в херсонском отряде скачут два его сына.
        Мы приблизились к броду через речку. Она в этом месте разлилась широко, поэтому в самом глубоком месте коням всего по брюхо. Наш берег был выше. К реке спускается пологий овраг с песчаными склонами и дном. Вверху склоны имеют широкую канву чернозема, из которого выглядывают корни кустов. Густые заросли кустов раскинулись поверху в обе стороны от оврага. Я приказываю отряду остановиться, слезаю с коня и иду в кусты. Вовсе не по нужде. Точнее, по необходимости другого рода. Что это за кусты - не знаю, слабоват в ботанике. Высотой они мне по пояс. Листочки на кустах только появились. Я подзываю Сафрака и Хисарна, приказываю им присесть, а сам сажусь на коня. Вместе с Гоаром и Оптилой скачу на противоположный берег, а потом возвращаемся назад.
        - Видны, - говорит Гоар, имея в виду Сафрака и Хисарна.
        - Да, - соглашаюсь с ним. - Значит, придется поработать.
        В километре от реки начинается глубокая и широкая балка. Туда и отправляется большая часть отряда, а остальные, вооружившись лопатами, роют окопы в кустах или отвозят выбранную землю подальше в корзинах и мешках. Копать заканчивают только к вечеру. Мы ночуем в балке, а утром проверяем работу. Теперь засаду не обнаружишь даже с трех метров. Затем недолго репетируем: часть отряда заезжает в реку с противоположного берега, а остальные по команде встают и натягивают луки. Херсонцы делают это механически, потому что привыкли к учениям, а аланов забавляет новая игра. Затем движемся дальше, напрямую к стойбищу утигуров.
        На ночь останавливаемся на привал возле рощи километрах в семи от цели. Костры не зажигали, перекусив хлебом с сыром и вином. Я поймал себя на мысли, что абсолютно спокоен. Даже азарта нет. Слабость противника расслабляла меня.
        С наступлением утренних сумерек надели броню на себя и коней, построились клином. Вьючных лошадей оставили возле рощи под охраной пяти херсонцев. Молодые аланы ни за что не соглашались.
        Отряд поскакал легкой рысью. По мере приближения к стойбищу ускоряли ход. От прохладного ветра у меня заслезились глаза. Вытереть их не мог, потому что обе руки заняты. Пришлось часто моргать. Из-за этого я стал различать стойбище, когда до него осталось километра три и даже меньше. Там суетились люди, лаяли собаки, ржали кони. Ни намека на сопротивление. Несколько всадников уже сматывались. Пусть убегают. Мне лишние трупы не нужны, а овец они с собой не угонят и много барахла не увезут. Я погнал Буцефала галопом. Строй сразу распался, начал расширяться в стороны. Всадники в легких доспехах, кони которых устали меньше, вырвались вперед.
        Боя, как такового, не было. Мои успели убить десятка три замешкавшихся утигуров. Я - никого. Не было желания. Дальше был непродолжительный грабеж, сбор овец, которых распугали утигуры, упаковка и погрузка трофеев, легкий завтрак - и в обратную дорогу. Потери - один раненый херсонец. И того пырнула ножом баба. Наверное, за то, что забыл сказать «люблю», когда полез на нее.
        На этот раз в засаде пришлось ждать недолго. Утигуры, сотен пять-шесть, быстро скакали по нашим следам. Метрах в ста впереди разведка из десяти человек. Зайдя в реку, они остановились, давая коням напиться. Я боялся, чтобы какой-нибудь нервный херсонец или алан на выстрелил по ним. Не случилось. Разведка медленно пересекла реку и начал подниматься по оврагу. Наверху они остановились, осмотрели степь впереди. И поскакали дальше, к балке, куда вели следы.
        Основной отряд зашел в реку. Кони сразу начали пить воду. Отряд разбрелся вширь. Потом поехали дальше, уплотняясь при приближении к оврагу. Когда первые всадники въехали в него, я кивнул головой Гоару и нажал на курок арбалета. Болт попал в правую часть груди переднего утигура, одетого в чешуйчатую броню. Раздался свист Гоара (я свистеть громко не умею), который встал и выстрелил из лука. Сразу встали и остальные наши лучники. Стрелы полетели в утигуров с двух сторон. На мгновение их отряд замер, теряя бойцов, а потом утигуры громко закричали и, поворотив коней, поскакали к противоположному берегу, поднимая фонтаны брызг. В спину им летели стрелы и болты. Убитые и раненые падали в воду, отчего она становилась розовой. На мелководье у противоположного берега лежал игреневый - рыжий с белыми гривой и хвостом - конь. К нему подволокло труп человека, прижало к спине. Казалось, что мертвый человек взобрался на мертвого коня, и они сейчас так, на боку, и поскачут по воде.
        Оставшиеся в живых утигуры, не оглядываясь, мчались по степи. Их осталось не меньше трех сотен. Если бы развернулись, заехали нам с тыла, то неизвестно, чем бы закончилось сражение. Но в тылу у нас была только их разведка, которая сматывалась от выскочивших из оврага конных аланов, охранявших нашу добычу.

56

        У готской деревни на границе степи и предгорий разделили добычу. Я забрал десятую часть. Золотом, серебром и овцами. Остальное разделили напополам между херсонцами и аланами, а потом каждый отряд разделил добычу между воинами. Гоару и Оптиле полагалось по пять частей, остальным по одной. У херсонцев не обошлось без ссор, потому что коней на всех не хватало. Я успокоил их, сказав, что пойдем еще раз, и тогда коней получат те, кому не достанутся сейчас. Особого желания у меня не было, но я осенью пообещал Гоару: сколько овец он продаст херсонцам, столько и получит весной.
        Через неделю опять встретились у готской деревни. Она сильно пострадала во время нашествия тюрок. Готы вместе со своими пожитками и скотом ушли в горы, но всё, что осталось, было разграблено или сожжено, а посевы потравлены лошадьми. Десятка два готов, у кого были верховые лошади, ходили с нами на утигуров. Теперь их присоединилось, благодаря трофейным лошадям, уже три десятка.
        Мы поехали по границе предгорья, где утигуров не должно быть, чтобы незаметно пробраться поглубже на их территорию. Затем повернем в степь и нападем не с запада, как в предыдущие разы, а с юга.
        - Где на этот раз устроим им засаду? - просил Оптила, когда мы въехали на территорию утигуров.
        - Нигде, - ответил я и объяснил: - Больше они не будут преследовать нас, побоятся засады.
        На следующий вечер прискакал дозорный и доложил, что обнаружили обоз из пяти арб с возничими византийцами, но под охраной полусотни тюрок. Вот это было интересно!
        - Точно тюрки? - спросил я.
        - Конечно! - ответил обиженно алан.
        Это я могу перепутать утигура с тюрком, особенно на расстоянии, а кочевник - никогда.
        - Купцы? - уточнил я.
        - Нет, - уверенно ответил дозорный. - Тюрок хлестал кнутом одного возничего.
        Аланы постоянно имеют дело с купцами, не должен ошибиться.
        - Что здесь делают тюрки? - задал я вопрос.
        Евпатерий сказал мне, что почти все тюрки ушли «голосовать» мечами за своих кандидатов в каганы, остались только небольшие отряды в Пантикапее (Боспоре) и в городах на противоположном берегу Керченского пролива. Ловушка? Но зачем тюркам подписываться за утигуров, которые бросили их во время осады Херсона?
        - Может, дань собирают с утигуров? - предположил Оптила.
        - Дань собирают осенью, - сразу отклонил Гоар. - Сейчас скот худой после зимы.
        - Они не скот взяли, в арбах везут, - гнул свое Оптила. - Может, шкуры или шерсть.
        - Может быть, - согласился Гоар.
        - Надо обязательно захватить пару тюрок живыми, допросить их, - приказал я.
        Тюрки остановились на ночь возле лесочка, развели костры. Они никого не боялись. Выставили всего один пост из двух человек. Самоуверенность и ее сестра расхлябанность - слабые стороны сильных. Привыкли, что их все боятся, вот и ведут себя так неосторожно.
        Навестить их пошли херсонцы под командованием Сафрака, имеющие обширный опыт общения со спящими врагами. Я с остальными подъехали к лесочку утром. Там херсонцы совместно с возничими боспорцами готовили на кострах завтрак. Голые трупы тюрков валялись там, где их застала смерть. Двое живых стояли привязанные к стволам деревьев.
        - Что в арбах? - спросил я старого одноглазого боспорца, наверное, скифа по национальности.
        - Медь и немного золота, - ответил он, глухо произнося букву «г».
        Меди было три-четыре тонны и килограмм пять золота.
        - Откуда везете? - задал я вопрос.
        - С рудника в горах, - ответил боспорец. - Раньше он принадлежал боспорскому богатею Мирисму. Тюрки убили Мирисма и всю его семью, когда захватили город, и вон тот, - показал одноглазый на труп толстого мужчины, - забрал рудник себе.
        - А вы на него работали? - спросил я.
        - Рабами мы были у него, - ответил боспорец.
        - Рудник далеко отсюда? - поинтересовался я.
        - Полтора дня пути, если на арбах ехать, - ответил одноглазый боспорец. - День по степи, а затем по горам.
        - Там много людей, сильная охрана? - спросил я.
        - Охрана человек двадцать. Старший - тюрок, он там за всем присматривает, а остальные утигуры. Рабочих около сотни и их семьи, но эти воевать не будут, в руднике спрячутся, - рассказал боспорец.
        Мы оставили их ждать возле рощи, а сами поскакали в степь, где разведка обнаружила утигуров. Кочевники тоже кое-чему научились, напасть на них врасплох не удалось. Но и уйти без потерь не смогли. Мы догнали их обоз, в котором остались одни женщины и девочки, и отару овец голов на тысячу. Мужчины с мальчиками и молодыми женщинами ускакали. Не на такую добычи рассчитывали мои воины, но получить без боя хотя бы столько - тоже неплохо.
        Аланов и часть херсонцев с баранами и обозом с медью я оставил в предгорье, а с остальными начал подниматься вверх по извилистой, лесной дороге. Вел нас одноглазый боспорец. Когда преодолели две трети пути, он показал, где лучше оставить коней. Дальше пошли пешком. Горы - не то место, где воюют на лошадях. В километре от поселка находился пост - площадка на выступе горы, нависающем над дорогой, защищенная стеной из камней. Службу там несли два утигура. Должны были нести, но оба дрыхли, как убитые. Поэтому и были убиты.
        Рудник ограждала каменная стена высотой метра два, которая своими концами примыкала к скале. Возле стены паслись два десятка стреноженных коней. Ворота нараспашку. В скале была вырублена штольня, широкая, в нее свободно могла въехать арба, запряженная двумя волами. В огражденном стеной пространстве было с полсотни небольших жилых домов из камня и дерева и один большой, кузница и две домны или плавильни метра по три высотой, сложенные из обожженного кирпича. В одну что-то засыпал сверху из деревянного ведра мужчина, стоявший на лестнице, прислоненной к плавильне. Рядом с воротами находилась большой шатер, возле которого молодая женщина в старой, латаной рубахе, с растрепанными волосами и синяком под глазом, скорее всего, готка, варила в котле на костре, судя по запаху, мясо. Между домами бегала голопузая ребятня и худые собаки. Первые, завидев нас, молча прыснули в разные стороны, а псы начали лаять, держась на безопасном расстоянии.
        Мои бойцы сразу побежали к шатру, из которого выглянула голова кочевника с безволосым, заспанным лицом и сразу спряталась. Отрыв от родной среды обитания помноженный на безделье - самый короткий путь к деградации. Они даже не подумали сопротивляться. Выходили по одному из шатра, бросали на землю оружие, давали себя обыскать и связать.
        Женщина у костра смотрела на нас так, будто не понимала, что происходит.
        - Что уставилась?! - прикрикнул на нее Хисарн. - Мясо вари, дура!
        Женщина глупо улыбнулась, кивнула головой, соглашаясь, наверное, варить мясо, и помешала варево в котле оструганной палкой, похожей на маленькое весло. Как только мои бойцы закончили связывать пленных, женщина перестала улыбаться, молча подлетела к старому тюрку, командиру отряда, и принялась бить его «веслом» по морде. Он пытался уклониться, отворачивался, но готка не отставала, молотила с тупым остервенением, пока не превратила лицо в кровавое месиво и не сломала орудие пытки. После этого швырнула обломок в костер и гордо пошла к кузнице.
        - Придется тебе самому мясо доваривать, Хисарн! - подколол Сафрак.
        - Да уж! - восхитился Хисарн своей соплеменницей. - Не дай бог попасть готке под горячую руку!
        Из большого дома к нам подошел мужчина лет пятидесяти, тавр, черноволосый и чернобородый, низкорослый и широкоплечий, похожий на гнома. Он был кем-то вроде главного инженера рудника.
        - Прогнали тюрок, что ли? - спросил он.
        - Еще не всех, - ответил я. - Но здесь их больше не будет. Теперь рудник принадлежит мне.
        - Тебе так тебе, - равнодушно произнес тавр. - Всю добытую медь мы недавно отправили в Боспор. Следующая партия будет готова к зиме. Но если хочешь, можешь раньше приезжать и забирать маленькими партиями.
        - Все будет по-прежнему, - сказал я. - Вам что-то надо: люди, продукты, инструменты?
        - Люди не помешают, - сказал тавр, с ухмылкой посмотрев на пленных.
        - А не сбегут? - поинтересовался я.
        - Мы их в кандалы закуем, - ответил он.
        - Тогда забирай, - разрешил я. - Еще что?
        - Кирки и лопаты нужны, штук по двадцать, и продуктов побольше, - ответил главный инженер. - А то эти, - кивнул он на пленных, - весь наш скот сожрали.
        - Завтра пригонят сотню овец, а остальное привезу недели через две, - пообещал я и озвучил осенившую меня мысль: - А баб не надо?
        - Еще как надо! - воскликнул тавр. - Постоянно из-за них драки! Но где их взять?!
        - Это моё дело, - ответил я.
        Девочек, захваченных нами, готовы были взять все, потому что их легко продать, а вот немолодые женщины никого не интересовали. Кому нужны были жены, наложницы или прислуга, взяли их из предыдущей добычи. Может, какая найдет здесь свое счастье? По крайней мере, не останется без мужского внимания.
        - И вот еще что, - сразу насупившись, начал тавр. - Охранять нас кто будет? Мои люди работают, им некогда. Да и вояки они никудышные, иначе бы здесь не сидели.
        - Будет вам охрана, - пообещал я.
        Я посмотрел на Хисарна. Он жаловался, что надоело в Херсоне. Мол, воняет там и людей слишком много. Гот внимательно осмотрел поселение. Горы и лес вокруг. Тухлой рыбой не воняет и людей мало.
        - Будешь здесь начальником, получать от выработки, - упредил я вопрос гота. - Дам тебе два десятка солдат. Если что, аланы помогут.
        Род Гоара слишком разросся, собирается разделиться. Одна половина останется неподалеку от соляных озер, а вторая откочует на те земли, которые мы освободили от утигуров.
        - Дом себе построишь новый, - подсказал я Хисарну.
        Но его больше заинтересовало другое:
        - Ну, если начальником…
        Я показал главному инженеру на гота:
        - Он будет вас охранять и контролировать. Через две недели приедет с охраной, инструментом и продуктами.
        - Он так он, - равнодушно произнес тавр.

57

        Мы без происшествий добрались до готской деревни, где поделили добычу. Аланы забрали всех овец и большую часть девочек. Херсонцы единогласно уступили мне всю медь по дешевке, предпочтя получить свою долю золотом. Оптила сразу купил у меня гнедого, необъезженного, трехлетнего жеребца. Гот считал, что только хозяин должен объезжать и обучать коня, если хочет получить настоящего боевого товарища. Я бы с ним согласился, если бы умел делать то и другое.
        Я нанес визит дуксу стратилату Евпатерию. Меня теперь принимали без задержек. Охрана даже не спрашивала, к кому и зачем иду? Они задавали другой вопрос: когда пойду в следующий поход?
        - Это от вашего командира зависит, - отвечал им.
        Дукс выслушал мой рассказ о ситуации в степной части Крыма и сказал:
        - Надо бы прямо сейчас и напасть, но не могу без разрешения Константинополя. Они там никак не решат, воевать с тюрками или нет.
        - Вот и помоги им определиться с ответом. Напиши, что союзные аланы по твоей подсказке произвели разведку боем и доложили, что утигуры и тюрки сейчас очень слабы. Самое время вернуть захваченное ими, - подсказал я.
        Немой слуга подал нам по стакану вина. Стаканы были из зеленого стекла с вкраплениями пузырьков воздуха.
        - Я, конечно, напишу, но император Тиберий болеет, почти не занимается государственными делами, - рассказал Евпатерий. - Такое важное решение может принять только он. Придется подождать, пока… выздоровеет. - И произнес тост: - За его скорейшее выздоровление!
        - За то, чтобы решение было поскорее принято! - по-своему подержал я тост.
        - Ты правильно говорил: из тебя никогда не получится имперский чиновник, - выпив, изрек с улыбкой дукс стратилат Евпатерий.
        - Это не самое главное мое достоинство, - в тон ему произнес я.
        Часть меди я продал в Херсоне, остальную повез в Константинополь. Там за нее дали на треть больше. Покупатель, круглый во всех местах купец-армянин с блестящим, жирным лицом, спросил:
        - А бронзу можешь привезти? Или хотя бы олово?
        - Если скажешь, где его купить, то, может быть, смогу, - ответил я.
        - Его перепродают в разных местах. Но если хочешь хорошо заработать, надо покупать там, где его добывают, - посоветовал он.
        - И где это? - поинтересовался я.
        - В Индии или Британии, - ответил армянин. - Знаешь такие страны?
        - Не только знаю, даже бывал в них, - ответил я.
        - Неужели был?! - не поверил армянин. - Расскажи что-нибудь о них.
        Рассказал ему само простое, что явно не изменилось за пятнадцать веков:
        - В Индии всё время жарко, и полгода идут дожди, а полгода сухо. В Британии всё время холодно и все время идут дожди.
        - В Британии я не был, ничего не скажу, а вот про Индию верно говоришь, - произнес купец-армянин.
        Я подумал, что неплохо было бы купить олова, привезти в Херсон, там изготовить из нее и меди бронзу, которую и продавать в Константинополе. Бронза стоила намного дороже меди.
        Потом я сходил в Александрию за специями, благовониями и индийскими тканями. Тамошние купцы подтвердили информацию об олове и даже предложили привезти ее. Правда, цену запросили слишком высокую. Суэцкий канал еще не построили, так что до Индии на судне мне надо добираться вокруг Африки. Это слишком долгое плавание да и опасное. А вот Британия… В эту навигацию уже поздно. Те края лучше навещать летом.
        Четырнадцатого августа 582 года умер император Тиберий Второй. Ходили слухи, что его отравили, добавив яд в тутовые ягоды. Склонен верить, что это вымысел, потому что не представляю, как можно пропитать ядом эти ягоды. За неделю до смерти он назначил своим преемником молодого каппадокийца Маврикия, пожелав ему: «Пусть твое правление станет для меня самой красивой эпитафией». Интересно, что он имел в виду? Сам Тиберий прославился транжирством. Говорят, за первый год он промотал семь тысяч двести фунтов (примерно 2,3 тонн) золота. О Маврикии я слышал, что он неплохо воевал с персами и, скажем мягко, не отличался щедростью. Получается, скупость - лучшая эпитафия мотовству.

58

        В конце зимы дукс стратилат Евпатерий передал мне, чтобы я по возможности заглянул к нему в гости. Я предположил, что разговор пойдет о поставках оливкового масла. Мы с ним уже наработали схему, по которой масло покупалось чуть дороже рыночной цены, и половина этого чуть шла в карман дуксу. В России такая операция называлось откатом.
        В кабинете дукса стратилата Евпатерия было тепло. Под мраморным полом пролегали трубы, по которым текла горячая вода. Римляне были большими мастерами в вопросах водоснабжения, отопления, канализации. Это не мешало дуксу кутаться в плащ из куньего меха.
        - Не представляю, как ты жил в стране, где всегда холодно, - начал он, поприветствовав меня.
        - Я уже и сам не представляю, - сказал я чистую правду, потому что привык к крымским коротким теплым и малоснежным зимам.
        - Из Константинополя сообщили, что весной пришлют войска для освобождения Боспора, - сразу перешел к делу Евпатерий.
        - Давно пора, - согласился я.
        - Мои друзья пишут, что Маврикий решил восстановить империю в прежних размерах. Для этого набирает новых солдат, сообщил он.
        - Как бы нам не прислали одних новичков, - сказал я.
        - Не должны, - неуверенно произнес дукс. Видимо, эта мысль приходила ему в голову, поэтому добавил: - Оставим их охранять Херсонес.
        - Понадобится моя помощь? - упредил я его просьбу.
        - Да. Нужно будет перевезти пехоту. Конница пойдет своим ходом, - ответил он и сам спросил: - Сколько сможешь выделить кораблей?
        - Два, - ответил я.
        Дукс стратилат кивнул головой, потому что услышал то, что хотел, и продолжил:
        - И еще потребуется помощь твоих друзей аланов. Само собой, им заплатят, как конфедератам. Сколько у них бойцов?
        - Можешь рассчитывать на две сотни катафрактариев (тяжелых конников), - ответил я.
        - Даже так?! - удивился дукс стратилат Евпатерий. - Я думал, у них легкая конница.
        - В содружестве со мной аланы основательно потяжелели, - сообщил я. - А легкую аланскую конницу можно нанять в Согдее или готскую в Дори (Мангуп).
        - Готы поставят пехоту, три нумерии (1200 человек), - сообщил он.
        - Когда в поход? - поинтересовался я.
        - Как только придут корабли с войсками, - ответил дукс стратилат Евпатерий.
        Прибыли они в конце апреля. К тому времени я успел отвезти рыбацкие артели на Тендровскую косу. Там на зиму оставались несколько херсонцев. Они построили деревянные дома, обзавелись кое-каким хозяйством и заготовили рыбы. Подозреваю, что через несколько лет там будет деревня. Если, конечно, какие-нибудь залетные кочевники случайно не наткнутся на мою факторию. Кто там следующий должен прискакать в эти края? Угры, вроде бы? Я продал рыбу в Константинополе и купил в Ираклии оливкового масла для херсонского гарнизона. Война войной, а откат все равно нужен.
        Затем я съездил на медный рудник. Отвез туда продуктов на полгода. Хисарн обжился на руднике, построил длинный готский дом с отдельными конюшней, сеновалом, кладовыми. Заодно подправил стены и возвел возле ворот башню, на которой несли службу двое часовых. Еще двое встретили нас на подходе, там же, где был пост утигуров. Я забрал медь и золото и поспешил домой.
        Византийские войска прибыли на десяти транспортных кораблях. На каждом по нумерии, то есть, всего около четырех тысяч человек. Вместе с херсонским гарнизоном, добровольцами, готской пехотой и аланской конницей будет около шести тысяч. И еще пять дромонов для пресечения снабжения осажденного города с моря.
        Первого мая армада кораблей двинулась к Пантикапею (Боспору). На каждом из моих судов было по сто солдат в трюме и на палубе и припасы в твиндеке. Когда проходили место, где я выпал с яхты, появилось предчувствие, что опять случится что-нибудь невероятное. Меня переполнило странное чувство - смесь восторга, как при долгожданной победе, и тошноты, какая бывает, когда сильно испугаюсь. Увы, чуда не случилось…
        Высадили десант в том месте, где, насколько я помню, будет судостроительный завод
«Океан». А может, ошибаюсь. Я часто бывал в Керчи в бытность курсантом и молодым штурманом. Иногда кажется, что узнаю место, в которое попал в шестом веке, а потом, что вроде бы и нет. Даже гора Митридат в первый мой визит в Пантикапей показалась знакомой и незнакомой одновременно. Наверное, потому, что она застроена домами и ограждена высокими стенами.
        Тюрки нам не мешали. Они закрылись в городе, со стен наблюдая за высадкой. Им не позавидуешь: помощи ждать неоткуда, потому что гражданская война - самая безумная и жестокая из войн - у них пока не кончилась.
        Мне было поручено вместе в дромонами пресекать снабжение города по морю. Я поставил оба свои судна на якорь напротив порта, ошвартовав их лагом. Место здесь тихое, ни течений, ни штормов, глубины маленькие, даже затонуть толком не сможешь. Почти весь день я купался, загорал и тренировался с Сафраком. В последнее время начал делать заметные успехи. Уже был не тот новичок, с которым гепид разделывался одной левой. Теперь и я мог фехтовать, держа меч не только в правой руке, но и в левой, и даже по мечу в обеих.
        На пятую ночь меня разбудил Вигила:
        - Кто-то плывет на лодке от крепости.
        Было безветренная темная ночь нового лунного месяца. Не видать ни зги, зато слышно хорошо. Гребли почти на нас. Не меньше двух пар весел.
        Когда они приблизились к шхуне, я приказал Вигиле:
        - Зажигай факел.
        Чужая шлюпка плыла метрах в двадцати впереди и слева от нас. Виден был только темный силуэт. Сколько на ней человек - не различишь.
        - Плывите к нам или будем стрелять! - крикнул я.
        - Не стреляйте, мы - ромеи! - донеслось со шлюпки.
        В лодке плыли трое мужчин, женщина и семеро детей. Все оказались греками. Мужчины в возрасте от двадцати до тридцати. Женщине было лет двадцать пять, а детям от трех до шести-семи.
        - Тюрки никого не выпускают из крепости, - рассказали беглецы. - Нас на веревках спустили со стены наши родственники. Лодка всего одна, только мы поместились. Завтра нас будут ждать те, кто тоже хочет убежать.
        - Разве на стенах нет охраны? - спросил я.
        - Есть, но со стороны моря они охраняют только днем, а ночью лишь изредка пройдут, посмотрят - и всё, - рассказали они.
        Утром я вместе с беглецами высадился на берег.
        Византийцы окружили город валом, на вершине которого установили осадные орудия, в основном баллисты и онагры. Первые были внушительных размеров, метали камни до двух-трех талантов (52-78 килограмм). Когда камень из такой попадал в стену, в ней сразу появлялась глубокая вмятина, от которой разбегались кривые трещины, отчего напоминала паука, а если попадал в зубец, то его сносило напрочь вместе с людьми, которые за него прятались. Прикрывшись щитами, солдаты в нескольких местах заваливали ров. Возле проходов через ров сооружали из дерева три передвижные башни на высоких сплошных колесах. Одну уже оббивали сырыми бычьими шкурами шерстью внутрь.
        Дукс стратилат Евпатерий жил в большом белом шатре на возвышенности, с которой хорошо просматривалась крепость. Мне он обрадовался. Наверное, скучно было сидеть и ждать, когда закончат подготовку к штурму. Его серый немой помощник сразу налил нам вина в те самые стеклянные зеленые стаканы, из которых пили в цитадели в Херсоне.
        - Завтра пойдем на штурм, - сказал он с ноткой хвастовства, точно был уверен на сто процентов в успехе мероприятия. - Как говорят перебежчики, в городе всего тысячи две тюрок и их пособников. Местные жители помогать им не будут. Так что успех гарантирован!
        - Две башни до завтра не успеют доделать, - усомнился я.
        - Без них обойдемся! - уверенно произнес дукс.
        - К чему такая спешка?! - удивился я.
        Евпатерий сразу растерял половину уверенности и после паузы произнес:
        - Император отказался платить… помощь аварам.
        Этой фразой он мне напомнил Путина, который тоже называл помощью дань чеченцам.
        - Они напали на Иллирию большими силами. - продолжил дукс. - Из Константинополя потребовали поскорее освободить Боспор и перекинуть туда войска.
        - Из-за спешки в Иллирию попадет гораздо меньше солдат, - возразил я.
        - Ничего не могу поделать: приказ! - сказал в свое оправдание дукс стратилат. - Не думаю, что они будут долго сопротивляться. Кочевники не умеют ни захватывать, ни защищать города.
        - Как знать… - усомнился я. - Этим некуда бежать и не от кого ждать помощи, будут биться до последнего.
        - Мы все равно захватим город, - тупо повторил дукс.
        - Захватим, - согласился я, - но меньше потерям людей, если сделаем это не завтра днем, а сегодня ночью.
        - Они ночью следят внимательно, - сообщил Евпатерий. - Внезапно напасть не получится.
        Я не согласился с ним:
        - Внимательно следят со стороны суши, но не со стороны моря. Они ведь сухопутный народ, даже плавать не умеют. Для них море - не то место, откуда можно нападать.
        И я рассказал ему, что сообщили приплывшие на лодке греки. Примерно через час у нас был готов план ночной операции.

59

        Ночью в торговую гавань вошли обе мои шхуны и несколько лодок с десантом.
«Альбатрос-4» под моим управлением шел первым. На корме у нас горел фонарь, три стороны которого были закрыты, огонь видели только те, кто плыл позади нас. На палубе лежали три лестницы длинной метров по десять каждая. Ошвартовались тихо, насколько это было возможно. Первыми сошли три десятка старых опытных солдат и один из ночных перебежчиков. Они взяли все три лестницы и бесшумно растворились в темноте.
        - Можно мне с ними? - попросился Сафрак.
        - Со мной пойдешь, - ответил я.
        Если там засада, то чем меньше людей попадет в нее, тем лучше.
        Где-то через полчаса вернулся один и солдат и доложил шепотом, что все в порядке, первый отряд уже на стенах. Им помогли родственники беглеца, которые ждали его.
        - Теперь и мы пойдем, - сказал я Сафраку.
        На мне был «гуннский» доспех и щит, закинутый на спину. Из оружия - арбалет с шестьюдесятью болтами, палаш и кинжал. Рядом шел Сафрак, тоже одетый в чешуйчатую броню, но вместо арбалета нес копье. За нами тихо шагали командир первой, самой лучшей, херсонской нумерии и его солдаты.
        Лестницы стояли прислоненными к стене на расстоянии метра три друг от друга. Я полез первым по ближней. Ступеньки из недавно срубленного дерева еще не успели высохнуть, немного липли к рукам. Чем выше поднимался, тем сильнее покачивалась лестница, хотя внизу ее придерживали двое солдат. Следом за мной поднимался Сафрак, а за ним, наверное, еще кто-то. Когда до верхушки стены оставалось пролезть треть, лестница начала сильно прогибаться. Если грохнуться с такой высоты - метров семь - в полном доспехе, то костей не соберешь. Хотя было темно и не видно, сколько придется лететь, но мне стало страшно. Поэтому рванул вверх по лестнице на предельно возможной скорости. Когда рука ухватилась за шершавый камень зубца, обрадовался так, будто спасся от страшной беды. Два солдата помогли мне спуститься бесшумно с парапета на проход на стене.
        - Тюркская стража где? - шепотом спросил я.
        - Уже убрали, - ответил мне солдат и вернулся к парапету.
        Вскоре возле меня стоял Сафрак. Солдат становилось все больше, и мы с гепидом отошли вправо к башне, которую должны защищать согласно плану. Еще одна группа займет башню, которая слева от ворот, ведущих в гавань. Остальные спустятся вниз, к воротам, откроют их и будут защищать, пока не подойдет помощь. А она уже идет. В гавани разожгли небольшой костер, видимый только со стороны моря. Сейчас в нее зайдут дромоны и высалят еще две нумерии.
        Наша башня была квадратная, возвышалась над стеной метра на два и выступала из нее к морю метра на четыре. Я с десятком лучников расположился на площадке на верху ее, а Сафрак с двумя десятками солдат перекрывал проход по стене через башню и лестницу, ведущую на ее нижние этажи. Там кто-то громко храпел. Сафрак один спустился вниз - и храп прекратился. Поднявшись ко мне, гепид доложил:
        - Пятеро кочевников там спали. На всякий случай подпер дверь, которая ведет из башни в город.
        - Правильно сделал, - похвалил его. Не всё же ему меня хвалить на тренировках! - Светает, скоро начнется.
        - Пора бы, - произнес Сафрак. - От ожидания устаю больше, чем в бою.
        В гавани какой-то дромон не успел погасить скорость и врезался в пирс с громким треском. Потом раздался протяжный, скулящий звук, который издает дерево, под сильным давлением трущееся о камень.
        Со стороны башни, которая правее нас от ворот, раздался голос, что-то спросивший на тюркском. Никто не ответил. Тюрок повторил вопрос. Из башни вышел второй с факелом. Он осветил первого, который с копьем в руке стоял у парапета и смотрел в сторону гавани. Я всадил ему болт в бок. Тюрок дернулся, выронил копье и начал оседать на задницу. Во второго мои лучники влепили сразу четыре стрелы. Факел выпал его руки за стену. И тут в соседней башне кто-то истошно завопил на тюркском.
        Десант сразу перестал соблюдать тишину.
        - Открывай ворота! - послышался внизу приказ командира нумерии.
        Зазвенела цепь, которая наматывалась на барабан, открывая железную решетку, и заскрипели петли внутренних ворот. По словам перебежчиков, между решеткой и внешними воротами навалена земля, бревна и камни примерно на высоту метра два. Солдатам придется расчистить все это, чтобы открыть их. Думаю, пока они управятся, солдаты с дромонов уже переберутся в город по лестницам.
        В городе поднялся шум. Со всех сторон к нам быстро приближались горящие факела, слушался топот копыт и крики людей. Небо только начало сереть, пока было плохо видно, сколько человек мчится к нам. Я вспомнил, что англичане называют это время суток «час между волком и собакой». У тюрок на знаменах волчьи морды. Видимо, их время заканчивается.
        Через нашу башню быстрым шагом прошло около полусотни солдат. Они направлялись освобождать следующую. Так что мы теперь могли действовать по своему усмотрению.
        - Спускаемся в город, - приказал я лучникам.
        Сафрак провел нас по винтовой лестнице на самый нижний этаж, где сильно воняло прелой тканью и свежей кровью. Сразу подкатила тошнота, причем непонятно, какая вонь внесла больший вклад. Гепид отшвырнул две лавки, которыми раньше подпер дверь, открыл ее, впустив свежий воздух.
        Мы находились на уровне второго этажа. К земле вела узкая каменная лестница, одной стороной примыкающая к стене. Ступеньки ближе к стене стертые, будто их кто-то лизнул.
        Возле ворот шел бой. Сотни две ромеев стояли фалангой глубиной в четыре шеренги, ощетинившись копьями, преграждая путь к воротам. Перед ними вертелось несколько конных тюрок, которые стреляли из луков. В утренних сумерках они казались тенями. Я застрелил ближнего. Еще несколько человек сбили мои лучники. Остальные сразу отступили, спрятались от нас за дома, но обстреливать фалангу не перестали.
        - Зайдем им с тыла, - приказал я.
        Мы побежали к улице, которая была правее той, по которой нападали тюрки. Меня сразу обогнали лучники. Они в кожаных доспехах, да и помоложе. По меркам двадцать первого века мне уже за шестьдесят. Правда, здесь чувствую себя приближающимся к тому возрасту, в котором покинул будущее. Только мы вбежали в соседнюю улицу, как впереди услышали топот копыт. Скакал отряд. Мой отряд состоял их профессионалов, поэтому лучники сразу отошли назад, за спины копейщиков, которые, прикрывшись щитами, встали на левое колено, а правой стопой подперли копья, направленные вперед и вверх. Всадникам преградили путь две шеренги копий.
        Два десятка тюрок заметили преграду слишком поздно. Они начали резко останавливать коней, которые забились и заржали. Я метил во всадника в кольчуге с овальным листом стали, закрепленном на груди, но болт достался вставшему на дыбы буланому - золотистому с черной гривой и хвостом - коню. Всадник получил стрелу в глаз. Ни одному тюрку не удалось ускакать. Я подобрал оброненное кем-то их тюрок копье. Оно было метра два длинной, тоньше византийских и с трехгранным наконечником, наточенным до блеска. Древко захватанное в том месте, где его держишь, скользкое. Я поймал рыжего массивного жеребца. Седло было плоское, не привык к такому. Однако и бегать в полном доспехе - не сахар. Сафрак и еще несколько копейщиков и лучников тоже сели на лошадей. Подозреваю, что не столько для боя, сколько захватывая добычу. Грабить город запрещено, только тюрок и их дома. Так что конь может оказаться единственным трофеем.
        Мы проехали по улице, уходящую вверх под малым углом. На первом перекрестке свернули налево и оказались за спинами десятка конных тюрок. Они стояли у следующего перекрестка и чего-то ждали. На стук копыт даже не оглянулись. Видимо, считали, что по городу скакать могут только свои. Я с замаха ударил копьем в спину ближнего тюрка, в район сердца. На нем был доспех из кожаных полос внахлест снизу вверх, под которым, судя по звуку, оказалась кольчуга. Копье пробило и то, и другое. Тюрок завыл трубно и так жалобно, что мне стало не по себе. Я выдернул копье и еще раз ударил кочевника чуть ниже шеи, чтобы перестал выть. Из первой раны кровь била толчками, а затем, как бы спрыгивая со ступеньки на ступеньку, струилась вниз по кожаным полосам. После второго удара тюрок начал заваливаться вперед и вправо, пока не свалился с седла. Я проехал вперед и взял под узду его коня. Это был жеребец, серый в «яблоках» - более светлых круглых пятнах, очень изящный, грациозный. На таких в двадцать первом веке принимают парады. Я решил оставить его себе.
        К переулку от портовых ворот вышел отряд византийских солдат. Они остановились, заметив нас, потом узнали и пошагали дальше. Шли четко в ногу. Старшина моей роты в мореходке сказал бы: «Посмотрите, как нормальные солдаты маршируют! Не то, что вы, уроды!»
        Я решил, что дальше справятся и без меня. Развернув коней, вернулся к тому месту, где добыл первого коня. Меня заинтересовала овальная пластина на кольчуге тюрка, под которым убил коня. Тюрка еще не вытряхнули из брони, хотя рядом лежали два уже голых трупа. Пластина оказалась толщиной пару миллиметров, изогнутая, благодаря чему плотно облегала грудь, закрывая почти всю. Выкована, вроде бы, из одного куска стали, следов сварки я не нашел. Еще одну такую на спину - и получится кираса. Византийцы делают кирасы из бронзы, но из стали мне не попадались. Говорят, очень сложно выковать стальную. К кольчуге крепилась с помощью железной проволоки, пропущенной через двенадцать тонких отверстий. Я снял с убитого кольчугу с пластиной, шлем и пояс с палашом, у которого рукоятка была из слоновой кости. На груди тюрка висел на грязном, засаленном, льняном гайтане круглый золотой медальон со странным существом в центре - туловище волка с двумя крыльями и двумя головами, волчьей и лебединой. Я разрезал и выкинул гайтан, а медальон положил в седельную сумку, которую отвязал от седла, не нужного мне. В сумке, кроме
сушеного мяса, сухой лепешки и огнива и кресала, лежали два широких золотых браслета с растительным орнаментом, несколько колец, перстней и сережек и с сотню золотых и серебряных монет. Видимо, тюрок не сомневался, что мы возьмем город, но наделся, что сумеет прорваться и уйти.

60

        Мой старший сын пошел в гимнасию, как в Византии называют школы. Тут принято начинать учиться с семи лет. В мое время тоже шли в школу с семи, но в конце двадцатого века сократили детство на год. Учебная программа здесь полегче. Основной упор делают на умение болтать, составлять документы и физическое воспитание. Я научил сына читать и считать до ста на славянском, латыни и греческом еще пару лет назад, так что ему учеба пока дается легко. И физически он тоже хорошо развит. С ним шесть раз в неделю занимается Сафрак. Гепид мне сам говорил, что фехтованию надо учиться с детства. Вот я и поймал его на слове. Впрочем, и деньги тоже плачу, хотя Сафрак согласен был возиться с пацаном и бесплатно. Наверное, чтобы не заниматься со мной. Я, по словам гепида, застрял на уровне «чуть лучше среднего», все его усилия сдвинуть меня выше ни к чему не приводили. Я понимал, что мне нужен новый тренер, с другой манерой биться. Сафрак нашел такого, когда мы стояли в Александрии.
        Им оказался перс по имени Эллис. Перс имел курчавые волосы до плеч, схваченные на голове тонким золотым обручем, карие влажные глаза, густые усы и темную щетину на круглом лице даже сразу после бритья. Был Эллис полноват, немного выше среднего роста и казался медлительным. Если бы такой подошел ко мне и предложил свои услуги, как фехтовальщик, я бы послал его без колебаний. Но перса привел Сафрак. На первой же тренировке я понял, что этот тот, кто мне нужен. Гепид был техничен, работоспособен, силен, но однообразен, предсказуем. С ним я мог только улучшать технику. Перс был ленив, а потому подходил к поединку творчески, больше полагался на интуицию, скорость и ловкость, я бы даже сказал, скользкость. Он напоминал кусок мокрого мыла в мокрой руке. Было интересно, как перс вгонял в тоску гепида во время поединка. Сафрак начинал очень технично, казалось, сейчас выиграет, но Эллис выкидывал какой-нибудь непредсказуемый финт и побеждал. Подозреваю, что перс и сам не подозревал, что сделает, действовал спонтанно. Этому он учил и меня. А все свободное от тренировок время Эллис ел или спал, причем никогда
не уставал ни от того, ни от другого.
        Следующей весной я, как обычно, отвез рыбаков на Тендровскую косу, а потом продукты и инвентарь на медный рудник, забрав с него добытые медь и золото. Благодаря стараниям Хисарна добыча металлов повысилась процентов на десять. Предполагаю, что гот перекрыл каналы, по которым они разворовывались, потому что
«главный инженер» с опаской посматривал на меня, ожидая наказания. Но Хисарн ничего мне не сказал, и я не стал вмешиваться. Часть меди продал в Херсоне. Один из мастеров по бронзе, который покупал у меня медь, рассказал, что раньше олово привозили из Гелона - города, расположенного на одном из правых притоков Дона, скорее всего, Северском Донце. Я вырос на берегу этой реки. Правда, в том месте она была шириной всего метра полтора и глубиной по щиколотку. Тюрки больше не мешали византийским судам ходить по Керченскому проливу, поэтому я решил прометнуться в края, где прошло мое детство.
        Азовское море - самое мелкое и спокойное из всех морей. Самое страшное, что здесь может случиться, - сильным ветром сорвет с якорей и выбросит на мелководье. Впрочем, умудрялись и в нем затонуть в двадцать первом веке. Сдуру даже такое возможно. Северо-восточная его часть узка, в море вдаются несколько длинных песчаных кос. Я опасался налететь на одну из них, а неприятности возникли с другой стороны. Примерно от того места, где в двадцать первом веке находится город Ейск, к нам быстро плыли две длинные высокобортные лодки. У каждой весел по двадцать. Гребли в такт, слаженно.
        - Бораны, - сразу определили мои матросы-греки.
        - Что это за народ? - спросил я.
        - Они и сами не знают. Разные люди там намешались, - услышал в ответ.
        Наверное, типичный пиратский интернационал, которых объединяет не национальность или религия, а жажда наживы.
        Я дал команду привести противника на кормовые курсовые углы, а сам зашел в каюту, где надел полный доспех и, кроме меча, взял арбалет и копье. Последнее прислонил к переборке ахтеркастеля, а сам поднялся наверх. Там уже стояли матросы и Вигила с арбалетами и Эллис с мечом и щитом. Перс, как обычно, когда не спал, что-то жевал. На лице полнейшее равнодушие. То ли он не сомневался, что отобьемся, то ли был уверен, что и боранам пригодится такой умелый фехтовальщик.
        До передней лодки оставалось метров сто пятьдесят, когда я решил проверить их щиты на прочность. На носу ближней сидел воин, закрывшийся большим овальным щитом, обтянутым темно-коричневой кожей и с красным умбоном в центре. Время от времени боран выглядывал из-за щита, чтобы посмотреть, сколько осталось до цели. Когда он в очередной раз спрятался за щит, я выстрелил в середину овальной мишени чуть выше умбона. Болт вроде бы пробил его, но боран остался сидеть. Я перезарядил арбалет и собрался выстрелить в щит ниже умбона, но заметил, что тот начал клониться вперед, а затем и упал. До лодки теперь оставалось метров сто, и гребцы превратились в отличную мишень. Хватило одного залпа из десяти арбалетов, чтобы у боранов пропало желание нападать на нас. На ближней лодке перестали грести и пригнулись, прикрывшись щитами, которые раньше стояли вдоль бортов, а дальняя развернулась почти на месте и полетела в обратном направлении. Мы подошли к ближней лодке, сделали еще по выстрелу из арбалетов, а потом подняли на борт шхуны оставшихся невредимыми четырех человек. Раненых добили и отправили кормить рыб.
Оружие и броню забрали, лодку взяли на буксир. Кольчуг досталось нам всего семь, и оружие было простенькое. Видимо, в последнее время дела у боранов шли неважно.
        Возле устья Дона нас встретила маленькая лодка с двумя гребцами, безоружными, в старых рубахах и портах из грубого холста. Оба русоволосые, длинные, худые, мосластые. Они оказались лоцманами. Правда, такой профессии тогда еще не было, называли они себя проводниками.
        - До Гелона сможете довести? - спросил я.
        - Конечно, - ответил тот, что постарше, с раздвоенной бородой.
        У второго борода была по форме, как штыковая лопата.
        Мы договорились о цене - по серебряному милиарасию каждому, и они подплыли к борту шхуны. Поднявшись на палубу, с удивлением начали осматривать судно.
        - А где весла рулевые? - спросил козлобородый.
        - Мы румпелем управляем, - показал ему наше рулевое устройство.
        Лоцмана подивились, но освоили быстро и похвалили, что рулить легче. Поскольку они собирались рулить двумя веслами, один - тот, что помоложе, - теперь оказался не у дел.
        - Вы кто по национальности? - спросил я его.
        - Греки, - ответил он на таком плохом греческом, что все мои матросы заржали.
        Лоцман тоже улыбнулся. Добродушно, понимающе. Они, действительно считали себя греками, потомками жителей разрушенного кочевниками Танаиса. А то, что не похожи на греков и говорят на вульгарном греческом, их не сильно смущало.
        - Боранская? - показал он на лодку, которую мы буксировали.
        - Да, - ответил я.
        - Без нее быстрее пойдем, - сказал лоцман. - Лучше ее продать.
        - Да я бы с радость, - согласился я. - Но где и кому?
        - В нашей деревне купят, - ответил козлобородый.
        Деревня находилась на правом, высоком берегу. Десятка три домов, обнесенных высоким валом. Было заметно, что деревня знала лучшие времена. Наверное, сказался перерыв в торговле из-за тюрок, перекрывших на несколько лет Керченский пролив. Мы встали на якорь, и лоцмана отправились на берег. Вернулись еще с одним русым
«греком», одетым получше, но таким же худым и мосластым, и двумя большими кувшинами молока, которое я купил для экипажа.
        Пока мои матросы пили молоко, я договорился о цене на лодку и четырех боранов. Сделал большую скидку, потому что думал, что у покупателя с деньгами не густо. К моему удивлению, «грек» достал из наплечной сумы кожаный мешок, котором золота было больше, чем мы договорились. Лоханулся я малехо. Но что легко пришло, то легко и ушло. Когда пленных вывели из носовой каюты, мне показалось, что они знакомы с покупателем.
        Я раздал экипажу их долю, затем подняли якорь и пошли вверх по Дону. Какое-то время пытался угадать, где будет стоять город-порт Ростов-на-Дону, который я посещал несколько раз. Так и не смог определить. Оба берега поросли деревьями, а в двадцать первом веке будут застроены домами, дачами.
        В Гелон мы пришли на девятый день. Это было городище на высоком холме, окруженное валом метров пять высотой, потом рвом шириной метров десять, заполненным водой, которая непонятно откуда в него поступала, и еще одним валом высотой метров семь, по верху которого торчал частокол из заостренных бревен. Через каждый метров шестьдесят была деревянная вышка с часовым. Внутрь вели четверо ворот. Нас туда не пустили. Увидел только покрытые дерном длинные двускатные крыши домов и деревянного идола высотой метров пять, напоминающего человека со сложенными на животе руками, черного то ли от времени, то ли от копоти. Рядом с ним, видимо, горел костер, потому что там поднимался серый дым. Торговля шла на широком лугу рядом с городищем, где стояло несколько арб и кибиток, запряженных волами, навьюченные лошади и даже верблюды. На берег у луга были вытянуты несколько лодок разного размера. Только моя шхуна стояла на якоре метрах в двадцати от берега. Что, впрочем, не мешало всем покупать мой товар. Здесь давно не было византийцев, поэтому дорогие ткани, краснолаковая, стеклянная, медная и бронзовая посуда,
оружие, специи и вино просто улетали. В обмен взял много мехов беличьих, куньих, бобровых, лисьих, медвежьих и даже собольих, мед, воск, сырое железо и олово. Последнего всего с полтонны. Причем мне сказали, что больше олова здесь и не бывает, а где есть - никто толком не мог объяснить.
        Обратная дорога до устья Дона заняла всего четыре дня. Там мы высадили лоцманов и пошли к Керченскому проливу. Дул свежий северо-западный ветер, поэтому поставили все паруса. Скорость была узлов семь. На ночь не останавливались. Я хотел пройти по темноте то место, где на нас напали бораны. Было у меня нехорошее предчувствие. Пройти успели, но и предчувствие оправдалось. На этот раз лодок было три. Мне показалось, что с одной мы уже встречались. Не удивлюсь, если обнаружу на ней наших недавних пленников. Мы изменили курс, чтобы ветер стал попутным. Скорость шхуны немного подросла, но бораны нагоняли нас. Когда между нами оставалось метров четыреста, спереди на лодках установили толстые и широкие деревянные щиты, которые хорошо защищали от болтов. Да и парусами служили при попутном ветре.
        Поэтому я положил шхуну на курс крутой бейдевинд. Теперь щиты уменьшали скорость, причем значительно. Бораны убрали большие щиты и прикрылись обычными, кожаными. Мы с Вигилой, как самые меткие стрелки, сократили количество пиратов на два человека. После этого на лодках опять установили большие деревянные щиты. Хоть и медленно, однако лодки все равно догоняли нас. Гребцы тренированные, не скоро устанут.
        - Ну-ка, ребята, давайте поприветствуем их из баллисты, - приказал я.
        Только четвертый камень попал в щит ближней лодки и разбил его в щепки. Залп из всех наших арбалетов на время вывел эту лодку из активной борьбы. Она сразу отстала, попустила вперед две другие, но от преследования на безопасном расстоянии не отказалась.
        Следующим счастливым камнем оказался седьмой. Это пробил щит и ранил несколько гребцов. Лодка вильнула влево, повернувшись к нам бортом. Наш залп из арбалетов сократил количество гребцов человек на пять-шесть. И эта лодка подотстала, но от погони не отказалась. Еще один наш камень упал на планширь возле кормы третьей лодки, сломал весло и ранил одного гребца. Больше стрелять нам было нечем, но и у боранов пропало желание нас догонять. Три лодки сблизились, что-то обговорили и не спеша поплыли по ветру. Наверное, сделали выводы из очередной неудачной атаки и в следующий раз учтут замечания. Только нападут не на мое судно. Олова в Гелоне оказалось маловато, а рисковать судном и экипажем из-за мехов не стоило. Жадность губит во все века, в том числе и в шестом.

61

        В конце зимы я съездил на рудник, забрал медь и золото. Отвозить рыбаков на Тендровскую косу поручил Геродору, а сам, погрузив стеклянную посуду, оружие и доспехи, причем заполнил этими товарами лишь твиндек, в начале марта отправился в Британию. Якобы за оловом. На самом деле мне просто стало скучно мотаться по Черному, Эгейскому и восточной части Средиземного морей. Захотелось посмотреть, как жили в шестом веке на западе и севере Европы. Тут еще Алена в очередной раз забеременела, а нет ничего более выталкивающего в рейс, чем растущий живот жены. Она предлагала мне завести наложницу еще во время первой беременности. У росов практиковалось многоженство, потому что мужчин на всех не хватало. Но поскольку христианам запрещено иметь вторую жену, Алена предложила мне купить рабыню. Я предпочитал услуги проституток: они дешевле обходятся. Однако в последнее время появилась мысль последовать совету жены. Осталось подобрать достойную кандидатку. Может, повезет в неизведанных в эту эпоху землях? Я поручил Семену присматривать за Гунимундом, которого в свою очередь назначил главным управляющим на время
моего отсутствия, а Алене - за Гариком. Оставил пса на берегу, чтобы его не съел в рейсе мой экипаж в случае непредвиденных неприятностей.
        На острове Хиос догрузились вином. Трюм забил не полностью. Во-первых, чтобы быстрее идти; во-вторых, уже взятых товаров должно хватить для обмена на полный трюм олова, которое там дешево, незачем таскать туда-сюда лишний груз. Выйдя в Средиземку, старался держаться подальше от берегов и, следовательно, от пиратов. Только к южной части острова Сицилии приблизились, чтобы в прибрежной деревеньке взять свежую воду и купить продукты. Остров был частью Византийской империи, но говорили аборигены на чистой латыни, изредка вставляя греческие слова.
        Гибралтар прошли ночью. Если бы я был пиратом, то устроил бы где-нибудь здесь базу. Сильной морской державы в этой части Средиземного моря пока нет, порядок поддерживать некому. Дул очень свежий юго-восточный ветер, который гнал нас со скоростью узлов девять, если не больше. Шхуна, слегка накренившись на правый борт, летела по невысоким волнам, освещенным круглой, полной луной, такой яркой, что видно было почти, как днем. Мы держались на одинаковом расстоянии от обоих берегов. Если нас и заметят, то перехватить не успеют.
        К рассвету мы уже были в Атлантическом океане. Что сразу и почувствовали, потому что волна здесь была выше и длиннее. Амплитуда качки сразу увеличилась. Хотя народ у меня закаленный, не страдающий морской болезнью, но непривычная качка немного взбодрила их. Мы уже почти месяц в рейсе. Жизнь стала однообразной, вязкой и скучной. А тут что-то новенькое, пусть и не совсем приятное.
        Где-то на территории, на которой в будущем образуется Португалия, подходили к пустынному берегу, чтобы набрать воды. Место было дикое, безлюдное. Специально выбрал такое, потому что опасался пиратов. Несколько раз видели небольшие рыбацкие лодки. Значит, могут быть и большие и не только рыбацкие. Почему-то думал, что здесь, на краю Европы, а значит, и тогдашнего света, никто не живет. В следующий раз брали воду на севере Иберийского полуострова, перед выходом в Бискайский залив. Впрочем, мы пошли по самому краю залива, сразу на мыс Лизард, юго-западную оконечность Британии. Что не помешало Бискайскому заливу оправдать свою репутацию самого беспокойного места Атлантики. Четыре дня нас трепал шторм баллов семь. В русском языке принято называть штормом любой сильный ветер и волнение, а у англичан от семи до десяти баллов обозначают словом «gale», а выше - «storm». Так вот, мы попали в «гэйлик». Шхуна держалась молодцом, почти не брала воду. А я поимел возможность потренироваться с Эллисом в непривычной для него обстановке и несколько раз выиграл. Впрочем, возможно, я просто изучил уже его манеру боя.
Всё чаще заставляю Эллиса подвигаться, попотеть. Год тренировок с персом не прошел для меня впустую.
        Штормик отнес нас немного на запад. По моим подсчетам мы должны были уже добраться до Британии, но берега пока не было видно. К сожалению, без часов не мог определить долготу. Интуиция подсказывала, что мы левее, идет на Ирландию, поэтому изменил курс немного вправо. По рассказам знакомого мне константинопольского судовладельца, олово в Британии добывали где-то на юго-западе, на полуострове Корнуолл. Порт, через который «экспортировалось» олово, находился со стороны Кельтского моря. Поэтому я не боялся проскочить мыс Лизард. Лишь бы не выскочить на берег ирландский или любой другой. К сожалению, и широту я не мог определить, потому что небо затянуло тучами, и пошел классический британский дождь - мелкий и, как кажется, бесконечный. Но нет худа без добра. Матросы растянули над палубой старый парус с дыркой в центре. Дождевые капли стекали по парусу к дырке, а через нее - в пустую бочку. Наполнялись бочки очень быстро. Команда сразу повеселела. Последние дни воду экономили, ничего не варили, питались всухомятку. Теперь можно было и напиться вволю, и поесть горячего, и помыться, и постираться.
        Через два дня дождь прекратился. Вместо него задул штормовой юго-западный ветер. Солнце ненадолго появлялось из-за туч, но широту измерять было незачем. С левого борта появился берег. В двадцать первом веке я целый четырехмесячный контракт работал на линии Кардиф-Дублин, поэтому сразу узнал ирландский мыс Корнсар. Мы находились в самом начале пролива Святого Георга - самого узкого места между Британией и Ирландией. Если бы я в двадцать первом веке промахнулся на сотню миль, сразу бы стал безработным капитаном. В шестом веке, после продолжительного перехода в открытом океане, такой результат можно считать успехом. Вот только развернуться и направиться к месту назначения мешал встречный ветер.
        Я решил пройти вперед, поджаться к гористому уэльскому берегу и переждать там шторм. Оставив только штормовой стаксель, легли на курс бакштаг. Постепенно ветер усилился баллов до девяти, если не больше, и начал заходить по часовой стрелке. Волны поднялись метров до трех, не собираясь останавливаться на достигнутом. Они били в корму справа, отчего шхуна вздрагивала и кренилась, жалобно скрепя. Ахтеркастель прикрывал нас от волн, но все равно палубу иногда накрывало водой полностью. Она едва успевала стекать через шпигаты до прихода следующей высокой волны. Меня поражало в этих морях то, что при южных ветрах случаются жестокие штормы. Обычно это привилегия северных ветров. К берегу поджиматься теперь было опасно, поэтому я повел шхуну на север.
        К следующему утру шторм разыгрался на все двенадцать баллов. Волны все чаще заливали палубу. Мои матросы, мокрые и озябшие, уже не успевали откачивать воду из трюма, хотя работали без остановки. Я тоже был мокрый с головы до пят и на ветру быстро замерзал, не смотря на то, что натянул на себя поверх шелковой рубахи и штанов еще и шерстяные и надел новый кафтан из темно-зеленой плотной шерстяной ткани с накладками из индийской парчи - плотной узорчатой шелковой ткани с переплетающимися золотыми нитями - на воротнике, концах рукавов, по краю верхней полы и подола. Сшили его по моим пожеланиям, вопреки византийской моде. Данью этой моде были детали из индийской парчи, на которых настояла моя жена. Они должны были указывать на мой социальный статус. Еще я обул длинные сапоги и туго подпоясался. Даже в моей каюте гуляла по палубе морская вода. Две пары тонких шпигатов по бортам не успевали пропускать ее, прорывавшуюся в щель между дверью и палубой. На столе лежала развернутая карта. Я запрятал ее в футляр и засунул во внутренний карман кафтана - самое сухое место.
        Набрав морской воды, шхуна осела глубже, стала менее чувствительна к ударам волн, зато они легче перекатывались через фальшборт, заливая нас все сильнее и сильнее. Все валились с ног от усталости и холода. Держались только на вине, благо было его много. Пока много. Вигила, который достал из трюма очередную амфору, доложил, что там сильно воняет вином и всё мокрое. Наверное, разбились несколько амфор. Черт с ним, с вином! Главное выбраться из этой свистопляски. Когда-нибудь она должна закончиться. Ничто в этом мире не бывает вечным, даже неприятности.
        На третий день шторм не прекратился. Он зашел еще по часовой стрелке и теперь дул с вест-зюйд-веста. Мы как раз миновали остров Ангсли, и я решил повернуть больше вправо, чтобы спрятаться за ним и переждать шторм или хотя бы отдохнуть немного. Но по мере того, как мы смещались за остров, ветер переходил в вестовый. Спрятаться не удалось. Я старался вести шхуну в северном направлении, чтобы не приближаться к берегу, но нас медленно и уверенно сносило к тому месту, где будет (или уже есть?) порт Ливерпуль.
        На четвертый день, во второй его половине, когда ветер задул уже с норд-веста и вроде бы начал помаленьку стихать, у нас в очередной раз сорвало штормовой стаксель. Буквально за минуту парус превратился в лохмотья. Шхуна сразу начала разворачиваться бортом к волне - самое опасное положение. Я побежал на полубак, чтобы помочь поставить запасной парус. Когда добрался до бушприта, шхуна начала крениться на левый борт, перед которым поднималась громадная волна. Она надвигалась неторопливо, вроде бы даже замедленно. Я поднимал голову, чтобы не упустить из вида ее подрастающий, белесый от пены гребень. Почему-то для меня стало очень важным не упустить из вида этот гребень. И только когда у меня заболела шея, выгнутая до предела назад, я вдруг понял, что волна вот-вот обрушится. Я инстинктивно упал, обхватив двумя руками бушприт. Он был мокрый, скользкий, холодный, но казался толстым и крепким. Я не услышал звука падающей волны. Удар был настолько сильный, что я потерял сознание. Очнулся вроде бы быстро. Вода бурлила вокруг меня так, как бывает, когда на мелководье ныряешь в высокую волну. Я держался за
что-то круглое и скользкое. Оно вертелось в морской воде вместе со мной. Когда от задержки дыхания закололо в груди, меня наконец-то вытолкнуло на поверхность моря. Держался я за обломок утлегаря. Как он оказался в моих руках - понятия не имею. Поднявшись вместе с ним на волну, убедился, что шхуны рядом нет. Всё, что от нее осталось, - это обломок утлегаря. Бедный мой экипаж! Впрочем, у меня будет шанс позавидовать им: вокруг только штормовое море, причем очень холодное…




 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к