Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Приключения / Чернобровкин Александр: " Князь Путивльский Том 2 " - читать онлайн

Сохранить .
Князь Путивльский. Том 2 Александр Васильевич Чернобровкин

        Вечный капитан #3
«Мелочь, казалось бы, - не просто наказал половцев за нападение, но и вернул подданным угнанный у них скот и возместил баранами потерю хлеба, - а на крестьян произвело сильное впечатление. По весне ко мне пришли столько желающих поселиться на моих землях, что их хватило на четыре новые деревни. Выделил им поля на левом берегу Сейма. Там больше степных участков, не надо вырубать лес. Дал на семью по корове, лошади и зерно на посев в кредит и помог вспахать целину. Для этого нужен тяжелый плуг, который способна тянуть только упряжка из восьми волов. У переселенцев таких не было…»

        Александр Васильевич Чернобровкин
        Князь Путивльский. Том 2


1

        Мелочь, казалось бы, - не просто наказал половцев за нападение, но и вернул подданным угнанный у них скот и возместил баранами потерю хлеба, - а на крестьян произвело сильное впечатление. По весне ко мне пришли столько желающих поселиться на моих землях, что их хватило на четыре новые деревни. Выделил им поля на левом берегу Сейма. Там больше степных участков, не надо вырубать лес. Дал на семью по корове, лошади и зерно на посев в кредит и помог вспахать целину. Для этого нужен тяжелый плуг, который способна тянуть только упряжка из восьми волов. У переселенцев таких не было.
        Морской поход пришлось отложить. Ждал ответный удар половцев. По моим прикидкам, они должны были появиться не раньше, чем земля покроется зеленой травой, чтобы был корм для лошадей, то есть, в конце мая или начале июня. Готовясь к их визиту, тренировал своих дружинников, и заодно следил за доводкой соборной церкви.
        Одна артель крыла купол золотом, а другая расписывала храм внутри. Художников было двое и четверо подмастерьев. За авторством явно не гонялись, старались, чтобы работа каждого не выделялась. Наверное, потому, что авторского права пока не существует. Знали бы они, сколько хлопот своей авторской безалаберностью доставляют будущим историкам! Поп Калистрат подробно рассказал мне, где и что будет намалевано. Я делал умное лицо, кивал головой, хотя не понимал большей части того, что он говорил. Не силен я в библейских сюжетах. Один раз прочитал этот сборник ненаучной фантастики, где в одной части пропагандируется прямо противоположное другой, утолил любопытство и сразу забыл. Как можно верить в такую чушь?! По моему глубокому убеждению, умный и образованный человек не может быть верующим. И наоборот.
        По пути из собора в свой терем заметил, что к воротам Детинца подскакал всадник. Это был разбитной парень лет двадцати, одетый в старый тулуп и латаные порты, но почти новую беличью шапку. И конь под ним был справный, из тех выносливых степных лошадок, которые так по нраву кочевникам. Вооружен короткой пикой, булавой, луком со стрелами и длинным ножом. Щит круглый и небольшой, из ивовых прутьев, обтянутых кожей. Типичный представитель охочих людей, готовых ввязаться в любую авантюру, чтобы добыть денег.
        - Мне к воеводе надо, весть ему привез, - сказал он караульным.
        - От кого весть? - спросил старший караула.
        - От половцев, - ответил всадник.
        Воевода Увар по моему приказу проехался в начале весны, как снег сошел, по приграничным городам и острогам и пообещал награду тому, кто первым привезет весть о походе половцев на мое княжество, если таковой вдруг случится.
        - Пропустите его! - крикнул я.
        - Это князь, - подсказали караульные всаднику.
        Парень остановил коня в паре метров от меня, спешился, поклонился вроде бы с уважением, но шею подобострастно не гнул. От него шел сильный запах лошади. Значит, скакал долго.
        - С вестью я к воеводе твоему Увару. Обещал он гривну заплатить, - начал парень.
        - Я заплачу, если будет за что, - проинформировал его и задал вопрос: - Половцы ратиться собираются?
        - Да, князь, - ответил он. - Бостекан кинул клич по Степи, созывает охотников в поход на тебя. Место назначил в половине дня пути от моего города Вьяханя, за речкой Сулой.
        Или Бостекан тоже решил напасть тогда, когда его не ждут и когда лес голый, трудно в нем засаду устроить, или, что скорее, невтерпеж было нанести ответный удар. Как большинство выходцев из низов, он слишком боялся уронить авторитет.
        - Ты там был? - спросил я.
        Уверен, что и его звали в этот поход. Наверняка некоторые его товарищи присоединились к Бостекану, а ему что-то не понравилось или решил без особого риска срубить деньжат.
        - Был, сам все видел, - ответил парень. - И сразу к тебе поскакал. Воевода Увар обещал гривну…
        - Гривна твоя, - заверил я и продолжил опрос: - Сколько собралось половцев?
        - Сотни три-четыре, но я два дня скакал, за это время к нему еще охотники подойти должны. Они все время приезжают, по несколько человек или отрядами, - рассказал он.
        - Срочно всех сотников и воеводу ко мне, - приказал я своей свите, - а этого накормите-напоите и выделите место для ночлега.
        - Мне бы гривну получить, да я бы обратно поскакал, - попросил парень.
        Не присоединиться ли к Бостекану спешит и заработать на известии, что мы готовимся к встрече гостей? Не сильно бы я удивился. Народ на Руси испаскудился, ради наживы своих от чужих перестал отличать.
        - Как тебя зовут? - спросил я.
        - Еремей, - ответил он.
        - Так вот, Еремей, гривну получишь утром, а когда доведешь нас до половецкого стана, будет тебе и вторая, - пообещал я. - Иди ешь-пей-отдыхай. Твое серебро от тебя никуда не денется.
        Заметно было, что не верит он мне, но выбора нет, поэтому поклонился и пошел вместе с моим дружинником в гостевую избу для прислуги.
        - Проследите, чтобы не сбежал, - предупредил я караульных.
        Воевода Увар и сотники Мончук, Матеяш, Будиша, Олфер и Доман уже знали, зачем их позвал. Они все сели справа от меня, строго по чину, хотя на противоположной стороне лавка была свободна. Я не стал прививать им навыки демократии. Не та эпоха.
        - Сколько времени будут собираться охотники на зов Бостекана? - спросил я.
        - По-разному, - ответил Увар Нездинич.
        - Бостекан - не тот командир, за которым все пойдут, - продолжил его мысль Мончук.
        - К нему только отрепье всякое соберется, - сказал свое слово Матеяш.
        - Не меньше недели, а то и две, - закончил Будиша.
        Олфер и Доман промолчали. Им по молодости лет, видимо, высказываться на военном совете не положено.
        - Два дня назад у него было около четырех сотен сабель, - сообщил я. - Значит, еще через три дня соберется сотен шесть-восемь. Из них, как вы говорите, с чем я полностью согласен, большая часть будет плохо вооруженной и без серьезной брони. То есть, надо делить на два.
        - А то и на три, - высказался воевода. - Они удар нашей тяжелой конницы не держат, рассыпаются сразу. Главное, не гнаться за ними, чтобы в засаду не попасть.
        - Матеяш, Олфер, Доман, сколько людей в ваших сотнях умеют на коне биться? - спросил я.
        - Человек тридцать-сорок наберу, - ответил первым Матеяш.
        - А у меня человек двадцать, не больше, - сообщил вторым Олфер.
        - И у меня столько же, - сказал последним Доман.
        - Надо будет одвуконь скакать, на всех лошадей не хватит и брони лошадиной, - подсказал воевода Увар.
        - Кому брони не хватит, поскачут во второй линии, - решил я. - Идите по своим сотням, собирайтесь. Поедут все, кто может на коне воевать. Возьмем степные пики и короткие копья. У кого жеребец в тяжелой броне, поскачут одвуконь, остальные на одной. Провизией и овсом для лошадей запастись на неделю. Выходим завтра утром. Вопросы есть?
        - А кто вместо меня останется? - спросил Увар Нездинич.
        Его-то я и собирался оставить, но глянул на воеводу и понял, что, если сейчас не возьму в поход, поставит он крест на себе, как на воине.
        - Придется Матеяшу остаться, - решил я и, чтобы подсластить пилюлю, добавил: - Нужен опытный командир, который умеет в осаде сидеть, - и закончил шутливо: - Вдруг мы с половцами разминемся?!

2

        Мы с ними не разминулись. Они все еще были на месте сбора. Стан разбили примерно в километре от леса. В середине стояли юрты хана и кошевых, всего шесть. остальные воины расположились в шалашах из еловых лап, под навесами из попон, а то и просто под открытым небом. После обеда зарядил дождь, мелкий и нудный, так что многие половцы сидели или лежали у чадящих костров, накрывшись попонами. Было их не меньше тысячи. Я хорошо видел только тех, кто был на ближней ко мне половине от юрт, сотен пять человек, а сколько всего, сосчитать не смог, потому что начинало уже темнеть. Просто умножил уведенное на два. Мне подумалось, что погода типично английская. Она была плоха для моих валлийских лучников. Значит, плоха и для половцев. Уверен, они поснимали тетивы с луков и спрятали за пазуху, чтобы не отсырели. Натянуть ее - не меньше минуты потребуется. То есть, выпустят на десяток-полтора стрел меньше. Мелочь, конечно, но кому-то из моих дружинников сохранит жизнь.
        Я повернулся к Увару, Мончуку и Еремею, которые наблюдали за врагами в кустах рядом со мной, и сказал тихо:
        - Их даже больше. Возьмем хорошую добычу.
        Еремей посмотрел на меня так, будто я произнес что-то абсолютно нелогичное. Я жестом показал, что пора уходить. Отойдя от опушки вглубь леса на полсотни метров, достал из кармана серебряную гривну, похожую на неумело вырезанную из бруска лодочку, отдал Еремею со словами:
        - Вторая, как обещал. До утра пробудешь в лагере, а когда мы отправимся сражаться, поедешь домой.
        - Я с вами хочу, - произнес он, хотя несколько минут назад, увидев, сколько собралось половцев, явно не собирался идти в бой.
        - Если только во второй линии, - сделал я одолжение.
        - Можно и во второй, - согласился Еремей. - У меня там кровник, уже три года охочусь за ним. Раньше он из своего стойбища не выезжал.
        Русичи из приграничных со Степью районов переняли у кочевников обычай кровной мести. Предпочитали это блюдо горячим, но не отказывались и от холодного.
        - За что будешь мстить? - поинтересовался я.
        - Семью он мою вырезал: родителей, двух сестер младших и жену с сыном и дочкой, - спокойно ответил он.
        - Тогда можешь и в первой линии скакать, но самым крайним, - разрешил я. - Если твою лошадь убьют, чтобы другим не помешал.
        - Во второй линии я точно доскачу до половцев, - рассудительно произнес Еремей. - Все равно он в дальнем конце стана.
        Давно я так сильно не ошибался в людях. Боялся, что он продаст нас половцам, а Еремей, как догадываюсь, так настойчиво требовал серебро потому, что не верил, что мы осмелимся напасть на них, собирался нанять помощников или подкупить кого-то, чтобы самому рассчитаться с кровником.
        Выехали биться перед самым рассветом. Надо было проскакать по лесной дороге километра три. Была она шириной метра четыре, извилистая, кочковатая, но не разбитая. Выходила в степь немного левее половецкого стана. Там я остановился вместе с воеводой Уваром и подождал, когда развернутся правое крыло под командованием Мончука, левое - под командованием Будиши и займут места во второй линии «подкрылки» Олфера и Домана. Правое крыло было немного ближе к половцам. Выравнивать я не стал, чтобы не потерять время, не привлечь внимание врага. Дождь ночью перестал, и над землей стелился туман, не густой и не высокий, но половецкий стан пока не был виден. Поскачем наудачу, а потом откорректируем направление. Главное - появиться внезапно. Вспомнил детскую считалку: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить…». Я приготовил пику. Надеюсь, до кинжала дело не дойдет.
        - Поедем? - тихо сказал воеводе Увару, опуская забрало шлема.
        - Да пора бы, - произнес он, надевая поверх вязаной шапки шлем с личиной в виде зловеще ухмыляющейся хари.
        Предлагал ему шлем с забралом, но Увар Нездинич отказался. С личиной ему привычнее, хотя и менее удобно.
        Я легонько ударил своего жеребца по кличке Буцефал шпорами в виде восьмиконечных звездочек, которые вертелись на оси. Такие меньше травмируют коня. Здесь раньше использовали простые, в виде штыря. Я внес заметный вклад в развитие конного дела на Руси. Увидел вертящиеся, только четырехконечные, у убитых рыцарей в Болгарии - и вспомнил, какими шпоры будут в будущем. Теперь вертящиеся у всех моих дружинников. Мой боевой жеребец, на котором монгольская кожаная броня из вареной буйволиной кожи, усиленная стальными пластинами на груди и голове, тронулся с места, медленно набирая ход. Конь у меня крупный, гуннский, легко несет меня в полной броне и свою броню, только разгонять его надо не спеша, иначе быстро устанет.
        Половцев я увидел, когда до них оставалось метров сто пятьдесят. Они стояли, полусонные, и удивленно смотрели в нашу сторону. Видимо, думали, что какие-то придурки, назначенные пасти лошадей, в тумане гонят их не туда, куда надо. Увидев, кто на самом деле на них летит, начали драпать, громко крича:
        - Русы! Русы!..
        О сопротивлении не было и речи. Я догнал ближнего кочевника, который собирался убивать и грабить моих подданных, и вогнал ему пику между лопаток. Слишком сильно метнул ее. Прошибла тело почти насквозь и с трудом вылезла из него, из-за чего я чуть не слетел с коня, потому что сидел на русском седле, у которого низкая задняя лука. Следующего бил аккуратнее. Пока добрался до первой юрты, завалил четверых. Возле нее стоял половец в длинной кольчуге и металлическом шлеме, натягивал лук. Я метнул пику ему в лицо, покрытое темно-русой бородой, заплетенной в косички. Половец инстинктивно повернулся вправо. Пика пробила левую щеку и вылезла из шеи справа. Когда я дернул ремешок, он оборвался. Половец с моей пикой повернулся еще немного вправо и завалился на землю возле юрты. Я вытащил булаву, подаренную Бостеканом, поскакал дальше. Впереди летел кочевник в заячьей шапке. Он нутром почуял мой замах и пригнулся. Я только сбил с него шапку, открыв голову, поросшую короткими темными волосами. Боковым зрением успел заметить, как чья-то пика попала ему прямо в наклоненную голову. Догнал еще двоих и свалил более
точными ударами. Первому вмял баранью шапку в проломленный череп, а второму попал в левое ухо, после чего половец пошел вправо по дуге на сгибающихся ногах. Заметил, что дальше кострищ нет, следов стоянок нет, и остановился, но мои дружинники продолжали гнаться за половцами. Нет ничего упоительнее, чем бить удирающих, не оказывающих сопротивление врагов.
        Я развернул притомившегося Буцефала и медленно поехал к юртам. Там уже хозяйничали несколько дружинников. Я строго-настрого приказывал не начинать грабеж, пока не закончится сражение. Увидев меня, грабители вскочили на коней и, огибая по дуге, поскакали за половцами. Может, кого и догонят.
        Моя пика была в руках девушки лет пятнадцати, одетой в рваную и мятую рубаху. Расставив босые ноги на ширину плеч, девушка молотила пикой, как обычной палкой, мертвого половца по голове, красной от крови. Распущенные, всклокоченные, длинные волосы взлетали и опадали в такт ударам. Била с тупым неистовством, даже не заметив, как подъехал я. Во время очередного замаха, я схватился за древко у окровавленного наконечника, не дал ударить. Девушка попробовала выдернуть пику, обернулась и, увидев меня, отпустила ее.
        - Он уже мертвый, - сказал я, - а пика мне еще пригодится.
        Девушка тупо смотрела на меня, будто пыталась понять, как я здесь появился. Глаза ее казались пустыми, потому что зрачки расширились, поглотили радужную оболочку. Она смотрела как бы сквозь меня. Лицо окаменело, приобрело иконописную бесчувственность.
        - Он мертв, - повторил я.
        Видимо, смысл моих слов наконец-то дошел, потому что девушка кивнула головой, развернулась и пошла в сторону леса, спотыкаясь босыми ногами о трупы половцев. Я хотел остановить ее, дать теплую одежду, а потом отвезти домой, но что-то удержало меня. Наверное, решимость, с какой она шла к неведомой мне цели.
        Сколько мы перебили половцев - считать не стал. Какая разница?! Главное, что налет на мое княжество сорвался. Бостекана среди трупов не нашли. Как рассказали дружинники, которые гнались за половцами до последнего, сотни две успели добежать до лошадей и ускакать на них без седел. Остальных лошадей нагрузили трофеями и погнали в Путивль.
        Одного половца, легкораненого, я отпустил с посланием, составленным в половецком духе:
        - Скажешь Бостекану, что он должен за сожженный хлеб пятьдесят гривен. Если не вернет до осени, найду его и в норе суслика.
        - Обязательно передам, Сын Волчицы! - заверил половец, который смотрел на меня со смесью восхищения и ужаса.
        Видимо, я становлюсь персонажем половецкого пантеона злых духов.
        Затем поговорил с Еремеем.
        - Убил кровника? - спросил я, хотя по грустному лицу парня понял, что месть свершилась.
        - Не я, но это не важно, - ответил он.
        - Два коня и одежда, доспехи и оружие их бывших хозяев твои, - выделил ему долю из добычи.
        - Ага, - молвил он безразлично.
        - Чем дальше думаешь заниматься? - поинтересовался я.
        - Не знаю, - ответил Еремей.
        - Надо начинать новую жизнь, - посоветовал я. - Если хочешь, возьму в свою дружину.
        - Ага, - повторил он также безучастно, словно решалась не его судьба..
        На лесной дороге встретили девушку, у которой я отобрал пику. Сидела на корточках, обхватив руками колени, на обочине под деревом. Лицо было припухшим от слез, но уже не плакала. И не мерзла, хотя утро было холодным. В эту эпоху русские не такие мерзляки, какими станут в двадцать первом веке. Нас девушка видела, но явно воспринимала, как одно целое.
        - Дайте ей кожух, сапоги и посадите на лошадь, - приказал я.
        Приказ мой выполнил Еремей. Посадил девушку не на отдельного коня, а позади себя. Она не сопротивлялась. Наверное, почувствовала, что он такой же подранок.

3

        Как обычно, народная молва превзошла наше самое смелое вранье. Оказывается, мы разбили отряд из двух тысяч половцев, уничтожив всех до одного, и захватили столько же лошадей, не потеряв при этом ни одного человека. На самом деле убили человек восемьсот, лошадей захватили около шести сотен, а бойцов потеряли троих и человек десять были ранены. Я не опровергал молву. Кого боятся, на того лишний раз не нападают.
        Я был уверен, что в ближайшие годы половцы не сунутся в мое княжество, но решил в море не ходить этим летом. Появились слухи, что Котянкан вернулся на свои прежние кочевья между Доном и Волгой и пообещал отомстить всем, кто «не сражался с ним против татар». Поскольку выверты его логики мне были не понятны, предположил, что могу оказаться в числе избранных. Кстати, половцы усиленно пытались убедить русичей, что они принимали участие в разгроме монголов при переправе через Волгу. Рязанцы утверждали, что это сделали они вместе со своими союзниками булгарами. Владимирцы приписывали часть успеха себе. Мнение булгар по этому вопросу до меня не дошло. Наверное, им некогда было хвастаться, потому что здорово вломили Субэдэю - спаслась лишь пятая часть монгольского войска - и захватили почти все трофеи, собранные врагами за пару лет. С таким богатством булгары нашли занятия поинтересней, чем сочинять байки о своем подвиге.
        В разгар сенокоса ко мне пожаловал в гости половецкий хан с христианским именем Никита. Русская мать воспитала его в православной вере. В двадцать два года он стал ханом, заняв место отца, погибшего на Калке. Был он примерно метр семьдесят ростом, то есть, выше большинства половцев, крепкого сложения, с круглым славянским лицом, светло-русыми волосами и бородой и голубыми глазами. Если бы не легкий акцент и половецкий покрой кафтана, я бы принял его за русского из рязанской глубинки. Он пригнал в подарок десять волов и привез попону, вышитую золотом в виде бегущих волков. Наверное, надеялся, что такой узор мне очень понравится. Заодно передал пятьдесят гривен серебра от Бостекана, который с остатками своей орды откочевал южнее, подальше от моего княжества.
        - Я предложил ему поменяться пастбищами, - рассказал Никитакан. - Обещаю, что нападать на тебя не буду, и надеюсь, что и у тебя не будет поводов огорчать меня. Мы ведь оба - христиане. Должны жить в мире и согласии.
        Жить в мире всегда предлагает более слабый. Так же, как и поделиться, всегда предлагает нищий.
        - Я первым ни на кого не нападаю, - проинформировал его.
        - Я тоже, - заверил половецкий хан. - Уверен, что мы с тобой поладим, а когда подрастут наши дети, поженим их и скрепим кровью нашу дружбу.
        Как будут говорить в двадцать первом веке, таких друзей за член да в музей. Но огорчать Никитакана пока не стал, произнес многообещающе:
        - Все может быть, - и полюбопытствовал: - А почему поменялся угольями? Вроде бы бостекановские считаются не лучшими.
        - Хочу жить поближе к городу, чтобы в церковь ходить, - сказал половец.
        - Можешь поселиться у меня в городе, а своих людей разместить в моих деревнях, - предложил я, уверенный, что получу отказ.
        - Я и хочу так сделать, только мои люди пока против, - признался он. - Потихоньку склоняю их к истинной вере, отучаю от поклонения идолам.
        - Поспеши, а то, когда татары придут, будет поздно, - посоветовал я.
        - Они не придут! - уверенно заявил Никитакан.
        Он собрался было похвастаться подвигами своего народа в борьбе с монголами, но я перебил:
        - Они придут через несколько лет и поселятся на ваших землях. Так что поторопись. Моих подданных они не тронут, потому что я их союзник.
        Хвастливость мигом слетела с его лица. На меня посмотрел не самоуверенный юнец, а осмотрительный и вдумчивый руководитель.
        - Моя мать тоже так говорит, - сообщил он.
        Видимо, она и настояла, чтобы он подружился со мной. У русских женщин поразительная способность чуять беду и таким образом притягивать ее. Если живешь в России, надо жениться на иностранке, а заграницей можно жить и с русской: там эта дурь атрофируется.
        - Если хочешь, пошлю к тебе монаха, чтобы помог обращать в христианство, - предложил я.
        - Было бы неплохо, - согласился Никитакан. - Спасибо за помощь!
        - Да не за что, - отмахнулся я.
        Мне такая помощь действительно ничего не стоила. Наоборот, игумен Вельямин похвалил, что так пекусь об истинной вере, и выделил на это дело монаха с угрюмым лицом и горящими глазами фанатика. Мне подумалось, что если через неделю половцы не грохнут монаха втихаря, то через год все станут христианами.
        Урожай зерновых в этом году удался. Весной я раздал часть зерна на посев новоселам в деревнях, а осенью восполнил запасы в Детинце. Зерна и других продуктов принято запасать на три года осады, причем никто толком не знает, сколько будет осажденных. Определяют на глазок и чуток сверху на всякий случай. Заодно перебрали запасы оружия, выкинули негодное, добавили из захваченного у половцев. Кстати, под стрелы отведены несколько клетей в Детинце и на Посаде. Сколько тысяч штук их хранится у нас - не знает никто, даже мой ключник Онуфрий, который ведет счет каждому сухарю и щепотке соли.
        - Все равно не хватит, будем еще делать во время осады, - заверил меня воевода Увар Нездинич и добавил, перекрестившись: - Не дай бог, конечно!
        Зимой, пока не лег глубокий снег, ездили на охоту. Зимы в тринадцатом веке более снежные. Во второй половине января уже такой слой лежит, что три раза подумаешь прежде, чем отправишься в путь ради развлечения. Охотились на туров. Это лесной бык типа зубра, такой же лохматый, но помассивнее. Впрочем, живого зубра я видел всего раз, в школьные годы, когда был на экскурсии в Беловежской пуще. Дело было во время весенних каникул. Я умудрился, просунув руку между жердями ограды, вырвать у зубра из бока клок длинной и остистой шерсти серо-коричневого цвета. Каким я выглядел героем в глазах девчонок! Зубр, правда, на потерю шерсти не отреагировал. Линял, наверное. К двадцатому веку от туров останутся одни воспоминания типа: «Объявился там вдруг зверь огромадный, то ли буйвол, то ли бык, то ли тур». Каюсь, я приложил руку к их исчезновению.
        Выехали на охоту на рассвете. Вперед ушли загонщики - сотни пикинеров и арбалетчиков. Следом ехал я в сопровождении воеводы, сотников и десятка самых опытных дружинников. Заняли места между деревьями на краю лесной поляны. Коней привязали рядом, чтобы быстро вскочить и погнаться за подранком. Тур - это тебе не косуля, одной и даже тремя стрелами не свалишь. Разве что очень повезет. Ждать пришлось долго. Мы наломали еловых лап, сделали из них подстилку, на которой и сидели на корточках, попивая сбитень, который быстро остывал. Пропустить добычу не боялись. Бег туров по лесу слышен издалека.
        Первым на поляну выскочил вожак, самый сильный самец. Темная лохматая махина с длинными острыми рогами, направленными вперед и вверх, неслась, разбрасывая снег, напрямую, посередине поляны. Немного позади и по бокам бежали еще три зрелых самца, а за ними плотной группой самки и молодые бычки. Надо было попасть туру позади левой передней лопатки. Я стрелял из арбалета. Из лука пока получалось хуже, хотя зимой тренировался каждый день по два-три часа. Упреждение я сделал правильное, но, то ли вожак споткнулся, то ли почуял недоброе и немного притормозил, мой болт попал в лопатку. Рядом, в нужное место, воткнулись две стрелы, выпущенные воеводой Уваром и сотником Мончуком. Остальные быки предназначались другим сотникам и дружинникам. Перезарядить арбалет я бы все равно не успевал, поэтому прислонил его к дереву, вскочил на коня, который тревожно всхрапывал, почуяв диких животных и услышав их рев.
        Один тур лежал на боку, безуспешно пытаясь подняться и пятная алой кровью чистый белый снег. Второй замер на подогнутых передних ногах, низко наклонив лобастую голову с загнутыми черными рогами, словно решал, вставать или нет? Вожак, в боку которого торчало, кроме болта, четыре стрелы, еще один самец с шестью стрелами и нетронутые самки и молодняк продолжали бежать, сбившись в плотную группу. Они так хорошо утрамбовывали снег, что мой жеребец быстро догнал стадо. Мне стоило большого труда заставить коня приблизиться к турам. Он вертел головой и испуганно ржал, стараясь свернуть в сторону. Я обогнал стадо по целине слева, приблизился к вожаку. В руке у меня дротик длиной чуть больше метра с листовидным острым наконечником. Метров с трех всаживаю дротик в более светлую полосу, которая проходила над хребтом от короткой шеи до хвоста. Дротик втыкается сантиметров на десять в животное и начинает покачиваться из стороны в сторону в такт бегу. Мне показалось, что тур и не заметил новую рану. Пока я доставал из притороченного к седлу узкого и длинного кожаного мешка второй дротик, вожак продолжал бежать
вперед, а потом вдруг повернул влево и, резко сбавляя ход, начал разворачиваться в мою сторону. Я тоже придержал коня, который и сам не рвался вперед.
        Тур наклонил мощную голову, выставив вперед рога. Левый рог был в верхней части неправильно загнут наружу и вниз. Дротик в спине животного перестал покачиваться. Я не видел глаза вожака, они прятались под темно-коричневой длинной шерстью, свисающей козырьком с широкого лба, зато тур меня видел хорошо, потому что рывком бросился прямо на коня. Я успел метнуть второй дротик, который воткнулся в спину позади первого, и заставил жеребца шарахнуться вправо, на колею, протоптанную стадом. Конь отпрыгнул резво. Понимал, что это спасет ему жизнь. Я пришпорил жеребца, чтобы удалиться от вожака, успеть вынуть из сумки дротик. На ходу обернулся и увидел, что тур заваливается на правый бок, проткнутый дротиком, кинутым Мончуком, и копьем, которое всадил воевода. Старый вояка не признавал дротики, предпочитал тяжелое и длинное копье. Мне показалось, что после похода на половцев Увар Нездинич помолодел лет на десять. По крайней мере, с копьем он управляется получше многих молодых.
        Вожак был еще жив. Он лежал на правом боку и тяжело дышал. Изо рта шел пар. Стрелы, вокруг которых шерсть была мокрой от крови, слиплась, поднимались и опускались в такт дыханию. Темная шерсть на брюхе была в снегу, местами покрасневшем от крови. Воевода Увар выдернул копье из туши, прицелился, поднеся трехгранное острие почти к боку тура, замахнулся и всадил в область сердца, между стрелами. Вожак дернулся всем телом, затем поскреб снег задними ногами и замер, бездыханный.
        Мне в последнее время стало жальче убивать животных, чем людей. Наверное, с меня уже полностью обтерлась цивилизационную плесень, наросшая в двадцатом веке.

4

        В начале весны прискакала делегация от Олега, князя Черниговского. Они добрались по санному пути, проложенному по льду Сейма. Лед еще был крепкий, но купцы уже не рисковали ездить по нему с обозами. Когда дозорный с Вестовой башни доложил, что скачет отряд из десяти человек, я догадался, что позовут в поход. Думал, что на литовцев или галичан. Возглавлял делегацию один из бояр, приезжавших ко мне сватать на Черниговский стол. Он был тучен, с двойным подбородком и короткой шеей, отчего длинная темно-русая с проседью борода как бы стелилась по груди в вырезе богатого червчатого с золотым шитьем опашня, подбитого куницей, и создавалось впечатление, что у боярина тело заросшее, обезьянье. Он, видимо, редко ездил верхом подолгу, потому что, свалившись - другого слова не подберу к тому действию, которое он произвел, чтобы оказаться на земле, - с коня, какое-то время стоял, расставив ноги и наклонившись вперед, а потом распрямился и косолапо зашагал к крыльцу.
        Я наблюдал за ним через окно, стоя в своем церемониальном зале, как называл помещение для торжественных приемов. Рядом со мной стояли воевода Увар Нездинич и сотник Мончук. Я позвал их, потому что могла потребоваться какая-нибудь информация о предполагаемом противнике.
        - Сдает боярин Микула, - сказал воевода. - Раньше в седло запрыгивал без помощи стремени, а теперь слезает с трудом.
        - Посмотришь на него и подумаешь: стоит ли доживать до старости?! - произнес я.
        - Жить всем хочется, - признался Увар Нездинич и тяжело вздохнул.
        Он занял место на лавке справа от меня, а Мончук - слева. Больше никого я не позвал. Не тот, так сказать, уровень визита, чтобы устраивать большой прием. Савка открыл извне двери в зал церемоний и торжественно, как я его научил, огласил:
        - Боярин Микула с поручением от Олега, Великого князя Черниговского! - а потом отошел в сторону, дав дорогу посольству.
        На черниговцев Савка произвел впечатление. Уверен, что этот эпизод обязательно расскажут не только своему князю, но и обсосут со всеми знакомыми. Решат, что я позаимствовал церемонию у ромейского императора.
        Обменявшись приветствиями, боярин Микула прокашлялся, прочищая горло, и громко и четко, словно имел дело с тугими на ухо, изложил цель своего посольства:
        - Князю Михаилу не усиделось на Новгородском столе, решил вопреки дедовскому обычаю поискать Черниговский под Олегом. Обещал летом вместе со своим зятем Юрием, Великим князем Владимирским, пойти на нас войной. Князь Олег призывает всех своих удельных князей встать под его знамя и отстоять свою землю. Зовет и тебя, князь.
        - Предупреждал я вас, что не усидит Михаил в Новгороде, - сказал я. - Говорят, там народ своевольный, на каждом конце свой Великий князь, а в каждом дворе по удельному.
        Воевода Увар, который в молодости бывал в Новгороде, улыбнулся и покивал головой, подтверждая мои слова.
        - Точно, предупреждал ты нас, - согласился боярин Микула. - Да только мы Олегу крест целовали, за него и будем стоять.
        - Раз целовали, значит, стойте, - разрешил я. - А я ему клятв не давал. Наоборот, он пообещал собор построить да передумал. Так что передайте князю Олегу, что мне сейчас некогда в походы ходить, надо собор закончить.
        - Разве он не закончен?! - удивился боярин Микула. - Я мимо проезжал, вроде бы все готово.
        - Снаружи - да, а внутри еще много работы. Закончится как раз к тому времени, когда моя помощь будет не нужна, - произнес иронично. - Слово князя должно быть крепко. Не умеешь держать его, не садись на стол, - добавил я и встал, давая понять, что прием закончен. Чтобы смягчить отказ, предложил: - Сейчас баню протопят, попаритесь, а затем на пир приглашаю.
        - Спасибо, князь, за приглашение, но нам сейчас не до пиров, - отказался боярин Микула. - Надо в Рыльск скакать к князю Мстиславу, иначе по льду не успеем вернуться.
        Причина уважительная. Если не успеют по льду, тогда придется месить грязь по лесным дорогам с самую распутицу или пережидать не меньше месяца. Впрочем, мне было глубоко плевать на их отказ, поскольку мой отказ был покруче. Я макнул Великого князя носом в его собственную лужу. Такое не забывают и не прощают. Если Олег усидит на Черниговском столе, надо ждать его в гости. Придется отбиваться от него до прихода монголов. Я помнил, что Чернигов монголы захватят, как и столицы других Великих княжеств, Владимирского и Киевского. Только на счет Галицкого забыл, потому что, в отличие от вышеперечисленных трех, никогда не бывал там в будущем.
        Морской поход опять пришлось отложить. Князь Олег - человек горячий. Если решит отомстить, то сразу выполнит, в долгий ящик откладывать не будет. Иначе остынет и передумает. Князь Михаил пришел на Черниговскую землю со своим зятем князем Юрием и объединенным войском. Сражений не было. Михаил не спешил нападать, обижать своих будущих подданных. Начались дипломатические маневры, которые растянулись до середины лета. К Олегу Святославичу приплыл Кирилл, митрополит Киевский, и уговорил подчиниться решению съезда Ольговичей, уступить Черниговский стол законному наследнику. Поскольку у Михаила войско было больше, никто из удельных князей, подобно мне, не поспешил на помощь Олегу, не захотел лечь костьми за чужие интересы, а черниговские горожане отказались сидеть в осаде, пригрозили открыть ворота врагу. Так что пришлось князю Курскому уважить просьбу митрополита, вернуться в свой удел. В Курск он отплыл на девяти ладьях с семьей, домашней прислугой и той частью своей дружины, которая перебралась с ним в Чернигов.
        От Олега Святославича можно было ждать непродуманных поступков, поэтому я устроил небольшое шоу на берегу Сейма. На пустыре, где обычно проводил занятия с дружинниками, построил все пять сотен. Пеших - в четыре шеренги, конных - в две. Получилась довольно длинное построение. Они стояли спиной к реке, никому не угрожая. Только мы с воеводой Уваром сидели на лошадях перед строем, лицом к реке. Учения проводили, а заодно демонстрировали силу.
        Ладьи с курянами проплыли мимо нас, сбавив ход. Наверное, с реки мы смотрелись красиво и грозно. Ровные прямоугольники воинов, облаченных, как один, в металлическую броню и хорошо вооруженных, не остались незамеченными. Все куряне, кто не сидел на веслах, собрались на правых бортах ладей и молча смотрели на мою дружину. Мои воины тоже молчали. Я не сказал им, зачем построил, но все и так знали, что мимо поплывет бывший Великий князь. В эту эпоху на Руси никто никому не доверял, поэтому ждали от курян подляну. Если и были у князя Олега недобрые намерения, ровные шеренги моих дружинников развеяли их. Я добился того, чего хотел, причем без потерь. Лучшая победа - победа без боя.

5

        За два года шхуна рассохлась. Десять дней мы потратили на то, чтобы законопатить и просмолить ее. Материалы и инструменты привезли с собой на двух ладьях, которые я нагрузил на обратную дорогу купленными у местных жителей овечьей шерстью и выделанными кожами. В Путивле из них изготовят обмундирование для моей дружины. Если я не выдам новое, так и будут ходить в рванье.
        Черное море встретило нас северным ветром силой баллов пять. Мы подняли все паруса и понеслись к Босфору. Я решил поохотиться в Средиземном море и заодно навестить тестя с тещей, сообщить им, что у них появился еще один внук по имени Андрей. Назвать так предложила Алика. Русский вариант имени Эндрю, с которым у нее, видимо, связаны приятные воспоминания. Наверное, это один из тех придурков, которые полегли за нее на нефе. Кстати, Жоффруа де Виллардуэн даже не заикнулся по поводу погибших рыцарей. На то он и рыцарь, чтобы погибнуть в бою. Скорее всего, это были младшие сыновья из незнатных семей, а их старшие братья ходили под моим командованием в поход на сарацинов.
        Мраморное море и пролив Дарданеллы контролировали корабли Никейской империи. За два года войска Иоанна Дуки Ватацеса сильно потеснили латинян. На азиатском берегу теперь принадлежала Латинской империи лишь неширокая полоса напротив Константинополя. Пошлина за проход осталась прежняя. Поскольку шли в балласте, заплатили всего одну золотую номисму, отчеканенные еще императором Алексеем - последним правителем Ромейской империи.
        Сборщик пошлины - длинноносый рассудительный пожилой грек - убедившись, что в трюме только запасы еды, предупредил:
        - В нашу империю ввоз товаров временно запрещен, но вывозить можно, сколько хотите.
        - Почему? - поинтересовался я.
        - Наш наимудрейший император Иоанн печется о собственных ремесленниках, - произнес без тени иронии грек.
        Отсутствие конкуренции приведет к деградации его ремесленников, но сначала будет казаться, что запрет наимудрейшего императора подействовал положительно.
        - Я - не купец, - поставил в известность сборщика пошлины, - так что ничего к вам завозить не буду, а вывозить - и тем более.
        - За нападения на суда наших купцов капитана ждет смерть, а команду - рабство на галерах, - проинформировал грек.
        - Предпочитаю нападать на сарацинских купцов, - сказал я. - Они богаче.
        - На суда неверных наш наисправедливейший император разрешает нападать, - серьезным тоном произнес сборщик пошлины.
        Мне сперва показалось, что это у него юмор такой - не сразу понятный. Нет, грек говорил на полном серьезе. Сомневаюсь, что ему вообще знакомо чувство юмора. Разве что на уровне Чарли Чаплина - «поскользнулся-упал». Видимо, у них с наисерьезнейшим императором Иоанном Дукой Ватацесом одна мания величия на двоих.
        В Эгейском море вопрос с пиратами действительно решили. По крайней мере, на нас никто даже не пытался напасть. Только в южной его части, побережье которого принадлежало Иконийского султаната, к нам рванулись от небольшого острова три рыбацких баркаса, наполненные отважными парнями. Два баркаса были четырнадцативесельными, а один - шестнадцативесельный. Поскольку ветер им был противный, латинские паруса не поднимали. Мы продолжали следовать прежним курсом - на юго-восток, к западной оконечности острова Родос. Я собирался обогнуть Родос с юга, а потом повернуть на восток, к берегу султаната, поискать там добычу. Первым на дистанцию выстрела приблизился шестнадцативесельник. На баке у него стоял наклоненный внутрь деревянный щит, который, по мнению пиратов, должен был защитить от наших стрел и болтов. Кого-то он защитил, но не всех. Корма шхуны была намного выше этого щита, поэтому сидевшие ближе к корме гребцы были открыты. Первый же залп моих арбалетчиков вывел из строя с пяток пиратов, включая рулевого. Сколько точно - сказать не могу, потому что и их соседи сразу попадали между банками, чтобы не
погибнуть. Баркас начал медленно разворачиваться правым бортом к ветру. Остальные два решили не рисковать, развернулись с помощью весел. Не знаю, на что они рассчитывали, атакую шхуну на низких, незащищенных суденышках. Наверное, что экипаж окажется еще трусливее, чем они.
        В Средиземном море дул бриз: днем с моря на берег, ночью с берега на море. Оба ветра дули нам практически в борт, так что мы шли курсом галфвинд днем правого, а ночью левого галса. С левого борта остался залив Анталья - туристическая Мекка россиян. Никогда там не был. В этой части побережья жара слишком влажная. Турецкие курорты на Эгейском море лучше, потому что там более сухой и не такой жаркий климат.
        В этих краях я посещал порт Искендерун. Название город получил в честь Александра Македонского, но больше ничего от великого полководца там не осталось. Развалины замка тринадцатого века в счет не идут. Первым на судно, опередив власти и агента, прибыл продавец сим-карт для мобильных телефонов. Льстивый и скользкий, он всячески пытался проникнуть в надстройку. На симках ведь много не заработаешь, еще и подворовывал, наверное. А в городе ко мне ненавязчиво приставали по очереди шесть человек, утверждавшие, что они - бывшие моряки, и предлагали угостить пивом, а потом пытались втюхать серебряную монету времен Александра Македонского. Монеты у всех шести были одинаковые, немного потускневшие, но совсем не стершиеся за две с лишним тысячи лет. Грузились мы в Искендеруне строительным мелом, упакованным в большие синтетические сумки с ручками, за которые с помощью строп цепляли на крюк подъемного крана сразу по четыре и переправляли с железнодорожного вагона-платформы в трюм судна. Запомнилось, что грузчики работали всего пару часов за смену. Закинут в трюма положенные шестьсот тонн и остальное время
гоняют чаи и играют в шиш-беш. Территория порта была очень большой, причем использовалась только малая часть ее, на остальной находились захламленные пустыри и полуразрушенные строения, возле которых рос виноград и инжирные деревья. Виноград уже созрел, и мои матросы нарвали его себе, а заодно принесли и мне полный пластиковый тазик.
        Во второй половине четвертого дня, когда шхуна проходила между материком и островом Кипр и я подумывал лечь на обратный курс, впередсмотрящий наконец-то заметил большое судно. Раньше попадались только рыбачки, на которых я приказал не обращать внимание. Мы сюда не за рыбой пришли. Это было судно длиной метров двадцать пять, шириной не меньше восьми и с тремя латинскими парусами. Между грот-мачтой и бизанью находился узкий грузовой люку. Еще один люк поуже располагался в кормовой части, рядом с шатром, под которым был постелен ковер, а на нем лежали свернутая постель капитана и две красные подушки, засиженные в центре до черноты. Этот люк вел к запасам еды для экипажа и сундуку с деньгами и парадной одеждой капитана. Вода хранилась в бочках, которые были привязаны к мачтам, по две возле каждой. Это судно, как и захваченный в прошлом походе зерновоз, загружалось через отверстие в борту, которое потом закрывали и замазывали смолой. Оказывается, зерновоз был, так сказать, типовым проектом. Другими отличиями этого судна от нефа были заостренная корма и отсутствие надстроек. На корме было что-то типа
полотняного шатра, а между фок- и грот-мачтами натянут тент. Паруса убраны. Судно лежало в дрейфе. Наверное, шли на Кипр, пережидали противный ветер. Заметив нас, сразу повернули к материку и подняли паруса, которые были из вертикальных полос холста красного, зеленого и желтого цвета. У фока и бизани после красных шли зеленые полосы, а у грота - желтые. Ветер был не сильный. Купец от силы делал узла полтора, в то время, как шхуна - не меньше трех. Мы догнали его до наступления темноты. Сопротивления не было. Теперь понятно, за кого приняли нас иконийские пираты. Мы ошвартовались правым бортом к левому борту купеческого судна, матросы которого даже приняли у нас швартовы. Матросов было двенадцать человек: семеро свободных и пятеро рабов. Среди рабов двое оказались славянами из Македонии. Они и приняли швартовы. Остальные трое были ромеями из Трапезунда.
        Капитан, он же купец и судовладелец, - плотный пожилой мужчина с непропорционально большой головой, на которой красовалась алая шапка типа низкого цилиндра, бегающими карими глазами под густыми, кустистыми бровями, мясистым крючковатым носом, густыми черными усами, почти полностью скрывавшими верхнюю губу, и небритым, закругленным подбородком. Одет капитан в льняные белые рубаху и порты, мятые и настоятельно требующие стирки. Он упал передо мной на колени и взмолился на ломаном варианте того французского, на котором общались граждане Латинской империи:
        - Забирайте всё, только не убивайте! Мы тоже христиане! Разрешите нам уплыть на лодке!
        Акцент показался знакомым, поэтому произнес одну из известным мне фраз на армянском:
        - Как тебя зовут?
        - Андроник, - ответил удивленный капитан.
        - Откуда ты? - продолжил я допрос, перейдя на греческий.
        - Киликия, - ответил он на греческом, которым владел довольно сносно.
        Киликия - это армянское государство на побережье Средиземного моря. В будущем его территория станет частью Турции, и от армян там не останется и следа. Старые народы не хотят жить на исторической родине, не понимая, что в других местах в лучшем случае просто растворятся. Хотя, кто точно знает, где историческая родина каждого народа?! Если копнуть поглубже, окажется, что все пришлые.
        - Что и куда вез? - спросил я.
        - На Кипр господам тамплиерам ткани сирийские, ковры, утварь, бумагу, стекло, - перечислил Андроник. - Всё, что им надо для хорошей жизни.
        - Мы тоже любим хорошо жить, нам эти товары пригодятся, - сказал я и задал следующий вопрос: - Какие у тебя отношения с византийскими купцами?
        - Обычные, деловые, - ответил он.
        - Сейчас мы пойдем в Кларенцу. Там отпущу тебя за выкуп в сотню золотых, если византийцы за тебя заплатят, - сообщил я. - Можешь договориться с ними и выкупить свое судно или продам венецианцам.
        - На судно у меня не хватит денег, на выкуп бы набрать, - пожаловался армянин.
        Поскольку он не начал торговаться, денег не только на выкуп, но и на судно у него хватит. Побоялся, что я, узнав об этом, повышу сумму выкупа. О чем я и сказал Андронику, добавив:
        - Мне некогда ждать большой выкуп за тебя и выгодно продавать твое судно. Быстро получу деньги от тебя или венецианцев - и поплыву домой с твоими товарами.
        - Не хватит у меня денег, - повторил он, но, судя по тому, как быстро забегали глаза, обрадовался, что сможет выкрутиться сравнительно легко.
        Капитана я забрал на шхуну, на его судно посадил десять дружинников во главе с Мончуком. Матросам пообещал, что все они будут отпущены по прибытию в порт. Рабы станут свободными. После чего отправились в гости к моим родственникам по жене. Шли на приличном удалении от берега, чтобы не встретиться с пиратами. Если их нападет много, мы-то на шхуне отобьемся и уйдем, а вот захваченное тихоходное судно придется бросить. Дотащить добычу до логова иногда труднее, чем захватить ее.
        Путь до Кларенцы растянулся на шестнадцать дней. На шхуне, оставив добычу в открытом море, подходили к острову Крит, брали свежую воду. Когда через полдня вернулись к захваченному судну, дружинники во главе с Мончуком орали от счастья. Они боялись, что не найдем их. Даже капитан-армянин очень удивился, как точно я вышел к оставленному в открытом море судну. Для него большой проблемой было выйти точно к Кипру, поскольку до компаса еще не додумались. Точнее, успели забыть, потому что тысячи две лет назад компасом пользовались финикийцы. За такой продолжительный срок чего только не забудешь! Андроник рассказал мне, что сперва вдоль материка следовал до нужного мыса, после чего поворачивал на юг. Если дул бриз, плыть приходилось ночью, поэтому направление определял по Полярной звезде. Промахнуться было трудно, потому что Кипр вытянулся с запада на восток километров на сто пятьдесят плюс на нем горы высокие, виден издалека. На обратном пути ориентировался по солнцу, учитывая его смещение по небосклону. Навигация, как наука, в тринадцатом веке находилась в младенческом возрасте.

6

        В Андравиде меня встретили, как желанного гостя. Жоффруа де Виллардуэн-старший побаливал, поэтому почести мне оказывал его старший сын. Я порадовал их подарками, в том числе и из захваченного на армянском судне. Тещу в придачу порадовал рождением еще одного внука. На этот раз она даже не соизволила бросить уничижающий взгляд на бездетную невестку.
        Ссора между женщинами перешла в более пламенную фазу. Причиной был Роберт де Куртене, брат Агнессы, который находился в Андравиде. Это был довольно безвольный и беспутный молодой человек слабого сложения, но приятной внешности, с густыми каштановыми волосами и голубыми глазами. Странным образом пороки не отражались на его красивом лице. Не имея ни сил, ни способностей к ратному делу и управлению государством (отсутствие одной из этих способностей ему бы простили), Роберт стал императором Латинской империи после смерти отца и отказа от трона старшего брата Филиппа, маркграфа Намюрского. Старший брат трезво рассудил, что лучше прочно сидеть графом, чем шатко императором. Роберт де Куртене рулил не долго. Империя и так находится на грани гибели, а тут еще ее глава, забросив все дела, проводит дни в кутежах и других развлечениях. Последней каплей стал его тайный брак с дочерью простого рыцаря Балдуина Нефвилля. Женить его собирались на дочери Ивана Асеня, чтобы превратить врага в союзника. Когда тайное стало явным, бароны схватили жену и тещу Роберта. Первой отрезали нос и веки, а вторую утопили,
поскольку каждый барон тоже имел тещу и знал, какое ядовитое это существо. Роберт сбежал к Папе Римскому, который не поверил, что такой приятный молодой человек может быть беспутным, заступился за него. Даже такая мощная поддержка не помогла. Роберт добрался до Андравиды и начал созывать на помощь рыцарей, ожидая поддержки и от ахейской родни, чтобы отобрать трон у своего младшего десятилетнего брата Балдуина, регентом при котором была их мать Иоланта и за которого теперь сватали дочь болгарского царя. Иван Асень держал паузу, ожидая, когда Папа Римский признает Балдуина императором. Под знамя Роберта де Куртене собралось лишь десятка три таких же разгильдяев, как он сам. Жоффруа де Виллардуэн не мог отказать знатному родственнику, но и ввязываться из-за него в драку тоже не собирался. Ссылаясь на свою болезнь, тянул время. В результате страдающей стороной оказался Жоффруа-младший. С одной стороны его пилила жена, требующая помочь ее любимому брату, а с другой - мать, дававшая понять, что бездетной невестке пора в монастырь. День он проводил в спорах с одной женщиной, а ночь - с другой. Наследник
Ахейского княжества на собственной шкуре познавал, что истина рождается в споре с умным, в споре с дураком рождаются неприятности, а в споре с женщиной - неприятности истины.
        Армянский купец и капитан Андроник связался не с венецианскими купцами, а с тамплиерами, которые давали в кредит всего под десять процентов. Венецианцы начинали с сорока и не опускали ниже двадцати. Поскольку на Руси не было офисов
«Банка «Тамплиеры», где я мог бы обналичить их вексель, пообещали через пару недель подогнать всю сумму золотом. Кстати, Андроник, попав на сушу и убедившись, что я не собираюсь обирать его до нитки, решился выкупить не только свое судно, но и часть товаров, которые не поместился в мою шхуну. Заодно договорился в счет долга перевезти груз тамплиеров их подельникам на Крит. Подозреваю, что, благодаря этому, заработает даже больше, чем потеряет. Я составил ему план перехода вдали от берегов и пиратов, указав курсы и точки поворотов. Курсы он будет держать по магнитному компасу, который в Кларенце изготовили по образу и подобию моего. За время перехода капитан убедился в полезности этого прибора и научился им пользоваться. Посоветовал Андронику начать работать на линии Киликия-Венеция. Один такой рейс будет приносить ему больше прибыли, чем десяток на Кипр.
        - Хочешь опять меня ограбить?! - недоверчиво произнес армянин.
        - Я одно и то же судно два раза не захватываю, - сообщил ему. - Примета плохая.
        По случаю моего приезда Виллардуэны закатили трехдневный пир. За последние два года их финансовое положение заметно улучшились. Во-первых, закончили строительство большинства замков, которое поглощало уйму денег; во-вторых, и сами занялись пиратством. К берегам Африки ходить опасались, боялись открытого моря, поэтому отправляли флот из трех-пяти галер к берегам Иконийского султаната. Купеческие суда захватывали редко, потому что навыки пока не наработали, а вот побережье грабили на славу. Пусть добыча была и не очень ценная, зато много. Я пошутил по этому поводу, что им надо было раньше отправить младшую дочку на встречу со мной. Шутку восприняли вполне серьезно.
        - Нам раньше и в голову не приходило, что на море можно больше добыть. Мы все выросли вдали от моря. Я впервые увидел его, когда отправился в крестовый поход, - признался князь Жоффруа, рядом с которым я сидел за пиршеским столом. - Когда ты вернулся от сарацинов с богатой добычей, все мои рыцари решили поменять коней на галеры. И трубадуры сразу вспомнили, как Ричард Львиное Сердце захватывал сарацинские корабли. Только об этом в последнее время и поют.
        - Ричард был сыном Генриха Плантагенета? - спросил я.
        - Да, - ответил князь и добавил: - Не хотел бы я умереть, как Генрих.
        - А как он умер? - поинтересовался я.
        - Обобранный до нитки и покинутый своей свитой. Когда его нашли, был наполовину съеден червями, - рассказал Жоффруа де Виллардуэн. - В конце жизни он рассорился с женой и сыновьями, воевал с ними. В итоге остался один.
        А такой милый был юноша. Абсолютная власть в больших дозах убивает сначала душу, а потом и тело. Интересно, был ли мой сын в его свите?
        Князь почти ничего не ел и мало пил. Он еще пытался бодриться, но понятно было, что долго не протянет. Наверное, поэтому и вспомнил смерть Генриха Плантагенета. Мне кажется, у Жоффруа де Виллардуэна рак. Эту болезнь пока не знают и не лечат. Считают, что это старость убивает. Впрочем, и в двадцать первом веке при таком диагнозе врачи чаще помогают болезни, чем больному.
        На четвертый день мы отправились охотиться на волков. На Пелопоннесе хорошо развито животноводство. Для себя держат коз и овец, а на экспорт выращивают ослов, мулов и лошаков. Говорят, они пользуются большим спросом в Италии, особенно у монахов. Свояк свояка узнает издалека. Отправились на охоту со сворой собак. Они будут загонять, а мы будем добивать. К нам присоединилась Агнесса с придворными дамами. Ехали они на лошадях с дамскими седлами. Под Агнессой была арабская кобыла серебристо-гнедой масти - ноги темно-гнедые, корпус гнедой, грива светло-рыжая, а хвост желтовато-белый. Вместе с сестрой отправился и Роберт, хотя мне сказали, что он не любитель охоты. Предпочитает пировать, играть в кости или волочиться за женщинами. Я подумал, что он поперся с нами из-за дам.
        Было теплое солнечное утро, предвещающее жаркий день. Дул северо-западный ветер, обычный в этих краях летом. Мы с час ехали в гору по широкой дороге, потом свернули в долину. Туда нам будут выгонять волков. Основную работу будут делать собаки. Нам останется только добивать затравленных хищников. Меня такое мероприятие не увлекало. Поехал, чтобы развеяться после затяжного пира. Поэтому немного отстал от всех. Хотел обдумать, не заскочить ли на обратном пути к берегам Трапезундской империи? Освобожденные из рабства трапезунды рассказали, что к ним приплывает много купеческих судов из разных стран - отблагодарили, как смогли.
        Рядом со мной сразу оказался Роберт де Куртене. Он ехал на спокойном вороном жеребце преклонного возраста. Сам выбрал его. Нормальный молодой рыцарь сядет на такого коня только в крайнем случае и никогда для прогулки с дамами.
        - Говорят, у себя в королевстве ты самый лучший полководец. Единственный, кто победил татар, - неслабо лизнул Роберт.
        - Не победил, а всего лишь не дал победить себя, - отказался я от незаслуженной славы.
        - Это одно и тоже, - не согласился он. - Не обязательно выигрывать сражение. Главное - не проигрывать важные, - проявил Роберт де Куртене неожиданный для меня ум.
        Я даже посмотрел на него без былого пренебрежения. Роберт уловил перемену в моем настроении и перешел к делу:
        - Мне нужна твоя помощь. Не столько войсками, хотя и они не помешают, но и как полководца. За тобой пойдут и франки, и ромеи, и славяне. Мы за несколько дней вернем мой трон, - сказал он и продемонстрировал широту своей души: - Станешь моим соправителем. Мне все равно не нравится заниматься государственными делами. А когда у меня родится дочь, выдам ее замуж за твоего сына.
        Как говорят на Руси, курочка в гнезде, яичко еще глубже, а бабушка цыплят считает. Вот только, кто помешает отравить или пристрелить на охоте соправителя?! Стоит намекнуть баронам - и найдутся десятки желающих услужить императору.
        - Войско все равно потребуется, и не малое, - произнес я. - Надо бы и с Иваном Асенем договориться. У меня с ним хорошие отношения, но ты отказался жениться на его дочери.
        - Уже согласен, - поспешил заверить Роберт де Куртене. - Моя бывшая жена ушла в монастырь, так что могу жениться снова.
        О том, что его жена стала монашкой, мне никто не говорил. Может, и не врет. Без носа и век она, наверное, производит жуткое впечатление. Интересно, научилась она спать с открытыми глазами или надевает на ночь повязку? И каково теперь спать рядом с ней?! У нас в мореходке койки в кубриках ставили парами впритык. Когда я после академического отпуска попал в другую роту, оказалось, что там есть свободная койка внизу - блатное место. Пустовала она потому, что на соседней спал Витя Тюпка. Делал он это с приоткрытыми глазами.
        - Как у покойника! - объяснил мне его бывший сосед. - Проснулся среди ночи, глянул на Витьку - и сам чуть не умер от страха!
        Мне приоткрытые глаза соседа были по барабану. Не знаю, как к таким относится Роберт де Куртене.
        - На все это потребуется время, примерно до следующей весны, - продолжил я, надеясь, что его такой долгий срок не устроит.
        - Как раз к тому времени и я войско соберу. Старший брат обещал прислать мне три сотни своих рыцарей и тех, кто захочет повоевать за правое дело, - сообщил Роберт.
        На счет старшего брата он точно врал. Князь Жоффруа де Виллардуэн рассказал мне, что Филипп, маркграф Намюрский, отказался участвовать в семейной разборке, но предложил убежище любой из проигравших сторон. Этот маркграф нравился мне все больше и больше. В отличие от его брата Роберта.
        - Если получится договориться с болгарским царем, с той стороны и начнем наступление, - сказал я. - Сможешь пробиться туда со своим отрядом?
        - Конечно, смогу! - легко заверил Роберт де Куртене.
        - Пришлю тебе весточку, - также легко пообещал я.
        Охота закончилась удачно, если не считать одного неприятного инцидента. Агнесса захотела сама убить волка легким копьем, специально сделанным для нее, и попала в собаку. Впрочем, такое иногда случалось и с бывалыми охотниками-мужчинами. Когда свора собак рвет извивающегося волка, трудно понять, где кто.
        Вернувшись с охоты, я вышел в дворцовый сад, где в беседке, увитой виноградом, сидела княгиня Жаклин в окружении придворных дам, своих ровесниц. Они все вышивали. Что именно - не понял, но ткань была шелковая, алого цвета, а нитки золотые. Скорее всего, что-нибудь для храма.
        - Как поохотились? - вежливо поинтересовалась княгиня, продолжая вышивать.
        - Убили десятка два волков и одну собаку, - ответил я. - Собака на счету Агнессы.
        - От нее всем достается, - пожаловалась на невестку Жаклин.
        - Извини, что отвлекаю от изготовления такого прекрасного предмета, но ты обещала мне показать свой сад. Боюсь, что другой возможности воспользоваться твоей любезностью у меня не будет, - сказал я.
        Ничего она не обещала, только обмолвилась один раз, что у нее в саду растут прекрасные розы. Княгиня поняла, что с ней хотят поговорить с глазу на глаз, и сразу отложила вышивку.
        - Я с радостью покажу тебе сад, - любезно произнесла она.
        Розы у нее, наверное, красивые. Оценить в полной мере я не смог, потому что они только начали распускаться. Зато в этой части сада нам никто не мешал говорить.
        - Роберт предлагает мне помочь ему вернуться на трон, - сообщил я княгине.
        - Это будет трудно, - дипломатично произнесла она.
        - Нет ничего невозможного, - сказал я - Но стоит ли в это ввязываться?!
        - А что он тебе пообещал? - полюбопытствовала Жаклин.
        - Половину трона, - ответил я и добавил: - Хотя мне не нужен и целый.
        - Алике писала, что ты отказался быть королем, - произнесла теща с нотками осуждения.
        - Я отказался быть королем на день, - поправил я. - Точно также не хочу быть полуимператором на полдня.
        - Тогда тебе нет смысла ему помогать, - сказала она.
        - Не совсем. В войне всегда есть смысл для нападающего: не победим, так пограбим, - поделился я.
        - В Латинской империи уже нечего грабить, - сообщила княгиня.
        - По большому счету, да, - согласился я. - Но дело даже не в этом. Мне показалось, что Роберт приносит несчастье всем, кто ему помогает.
        - Ты знаешь, я думала о нем тоже самое! - радостно сообщила княгиня Жаклин. - У меня предчувствие, что он принесет беду в наше княжество.
        - Если с ним самим что-нибудь не случится. Он ведь любит выпить, а лестницы у вас крутые. Хорошо, если в этот момент рядом с императором будет надежный «друг», поможет ему, - сказал я, глядя ей в серые глаза, у уголков которых на висках были лучики морщинок. - А то греческие врачи, если им мало заплатить, скорее добьют больного, чем вылечат.
        Она улыбнулась одними губами и произнесла с нескрываемым злорадством:
        - Да, греческие врачи любят деньги.
        Женщины предпочитают убивать долго, чтобы насладиться эмоциями жертвы. Они ведь эмоциональные вампиры.
        Когда мы возвращались к беседке, княгиня Жаклин произнесла:
        - Моей младшей дочери больше всех повезло с мужем.
        Видимо, раньше у нее была противоположная точка зрения.
        - А мне - с тещей, - сварганил я ответный комплимент, хотя мое мнение о ней осталось прежним.

7

        К побережью Трапезундской империи я наведался только на следующий год. Собирался отвезти захваченную возле Кипра добычу к Днепровским порогам, там перегрузить на ладьи, а потом сделать еще одну ходку к южным берегам Черного моря, но воевода Увар передал через капитанов ладей, что намечается поход на Владимир-Волынский. Тамошний князь Даниил решил расширить свои владения за счет Пинских князей. Поскольку Даниил был Мономаховичем, каждый уважающий себя Ольгович должен был воспрепятствовать этому. Так считал Увар Нездинич. Пришлось мне вернуться в Путивль, чтобы княжество не оказалось случайно втянутым в ненужную мне разборку. Я ведь на самом деле не Ольгович, мне по барабану эта старая свара между двумя ветвями Рюриковичей. Поход на Даниила и не состоялся, так что до весны я занимался решением хозяйственных вопросов, которые возникали в несметном количестве, стоило мне вернуться в Путивль. Непонятно было, как они решались, а они успешно решались, когда я находился в походах?!
        Выйдя из Днепро-Бугского лимана, взяли курс на Крымский полуостров, а от мыса Сарыч повернули на юг. В двадцатом веке, когда я вернулся на флот после многолетнего перерыва, пришлось начинать, так сказать, снизу - с судов «река-море» или, как мы их называли, «река-горе», старых плоскодонных галош, которые в то время занимались перевозкой металлолома из бывшего СССР в Турцию. Металлолом грузили, как умели. Накидают трюм, потом утрамбовывают чушкой в несколько тонн весом. Кран поднимает ее и роняет в трюм. Затем еще слой металлолома и утрамбовка. И так несколько раз. В итоге во время перехода пару раз за вахту приходилось мерить воду в льяльных колодцах, чтобы не пропустить тот момент, когда надо срочно запрыгивать в спасательный бот. Этим судам разрешалось ходить на удалении не более двадцати миль от берега и пересекать Черное море только в одном месте, самом узком, в полосе идущей на юг от южного берега Крыма до северного берега Турции. Восточная граница этой полосы проходила рядом с портом Синоп, который в тринадцатом веке находился на западной границе Трапезундской империи. На походе к Синопу мы
и захватили первый приз.
        Это была небольшая шестнадцативесельная галера с одной мачтой, покрашенной в желтый цвет. Парус убран, потому что шли почти против ветра, который дул от норд-оста. Зато мы шли по ветру, довольно свежему, делали не меньше восьми узлом. Должны были бы пересечь курс галеры по носу. Заметив нас, она сразу развернулась и легла на обратный курс, подняв бледно-желтый парус. Наверное, раньше парус был золотого цвета, но вылинял. Мы гнались за ней часа два, потихоньку сокращая расстояние между судами… Наверное, не догнали бы, потому что вдали показался небольшой порт. Вот тут-то гребцы и помогли нам. Правый борт вдруг сбился с ритма. Весла остались опущенными в воду. Гребцы левого борта продолжали налегать, отчего галера начала поворачиваться к нам правым бортом. Уверен, что на веслах сидели рабы. Они решили, что хуже все равно не будет, и перестали грести. Через несколько минут весла правого борта начали подниматься из воды, но теперь гребцы левого забастовали. Задержки на несколько минут хватило, чтобы мы догнали галеру.
        Сопротивления не было, потому что некому было отбиваться. Не считая гребцов, экипаж галеры состоял всего из восьми человек. Привыкли, что в этой части моря пиратов нет. Как мне сказали освобожденные из рабства трапезунды, пираты нападали только со стороны Грузинского царства, но там постоянно дежурили несколько трапезундских боевых галер. Со стороны Босфора порядок поддерживали никейские военно-морские силы. В эту эпоху все плавали вдоль берега, поэтому наше нападение со стороны открытого моря оказалось неожиданным.
        Галера сидела очень низко, надводный борт составлял не больше метра. Судя по всему, перегружена. Море сейчас спокойное, но при волнении галера будет набирать воду. «Ворон» на нее перекидывать не стали, спустились по обычному трапу, положенному на фальшборт шхуны и ограждение куршеи, которое было высотой по колено. Наверное, чтобы не мешало стегать бичом гребцов. В носовой части галеры и ниже куршеи вдоль бортов располагались под прямым углом к ней по восемь банок для гребцов. Два гребца по левому борту и один по правому лежали окровавленные между банками. Под палубой в носовой части и от борта до борта в кормовой лежал груз: копья, мечи, топоры, булавы, шлемы, наручи, щиты. Всё не очень хорошего качества, но и плохим не назовешь. На корме была деревянная надстройка, напоминающая
«ракушку» для оркестра на танцплощадках, какие я еще застал в годы юности. Там стояли бочки с водой, корзины и лари с едой - сухарями, вяленым мысом, твердым сыром, луком и чесноком - и один сундук с одеждой капитана и кожаным мешочком, в котором хранились две золотые монеты, покрытые арабской вязью, и полтора десятка серебряных, как арабских, так и ромейских.
        Капитаном был мусульманин лет тридцати. На выбритой голове красный головной убор с черной кисточкой, напоминающий феску. Глаза заплывшие, как у алкаша после недельного запоя. Концы длинных черных усов обгрызены. В ушах маленькие золотые сережки. Красная хлопковая рубаха с рукавами по локоть подпоясана черным кожаным ремнем с серебряной застежкой, на котором висел длинный нож с рукояткой из черного дерева и позолоченным навершием в виде шара. Красные порты были перевязаны под коленями черными лентами. На безымянных пальцах обеих рук по золотому перстню-печатке. Пижон, однако.
        - Это твое судно? - спросил его.
        - Нашего всемогущественнейщего султана, на благословит его аллах! - ответил капитан. - За нападение на его галеру тебя ждет смерть, неверный!
        - Тебя она дождется раньше, если будешь угрожать мне, - пообещал я.
        Гребцы оказались болгарскими крестьянами. Их взяли в плен латинские рыцари и продали иконийскому купцу, не смотря на то, что у болгарской церкви была уния с католической, а единоверцев продавать в рабство считалось грехом. Видимо, слишком мало добычи захватили благородные рыцари. Трое, лежавшие между банками, были живые, что спасло капитана, но сильно избиты, за что был наказан. Раненых гребцов расковали и перенесли на корму, а на их места посадили капитана и двух надсмотрщиков. Все равно за капитана выкуп никто не даст, а у него самого больших денег нет. Остальных членов экипажа перевели на шхуну. В порту раскуем гребцов и посадим на их места мусульман. Перегрузили на шхуну и часть оружия и доспехов, благодаря чему галера приподнялась примерно на полметра. Назначил на галеру семерых дружинников, чтобы работали с парусом и стояли на рулевом весле, закрепленном почему-то с левого борта, а не правого, как обычно.
        Гребцам-болгарам я сказал:
        - Чем быстрее догребете до Созополя, тем быстрее окажетесь на воле.
        Решил плыть в Болгарию. Мне такое оружие не нужно, а в Херсон пришлось бы идти против ветра. Зато в Созополь - в полветра. Тем более, что Иван Асень грозился создать собственную дружину. Ему такое оружие и доспехи, не очень хорошие, но и не дорогие, могут пригодится. Если нет, то болгарским купцам продам. В эту эпоху оружие и доспехи - самый ходовой товар.

8

        В Созополь мы пришли рано утром. Поскольку мне была дарована царская милость беспошлинно заходить в порты и продавать добычу, таможня даже не пошевелилась. Первым на борт шхуны прибыл царский наместник, как здесь называли коменданта города, - старый мужчина с криво сросшейся правой рукой. Судя по неумению лебезить, старый вояка. Со мной он поздоровался с почтением, но не более того.
        - Царь Иван приказал, если приплывешь, чтобы ты приехал к нему в Тырново. Ты ему нужен зачем-то, - сообщил наместник.
        - У меня тоже к нему дело есть, - сказал я.
        - Тебе что-нибудь надо? Продукты, вода? Царь приказал выдать всё, что попросишь, - сказал наместник.
        Значит, и сам царь попросит много. Понадобится я могу ему только, как воин.
        - Свежий хлеб, мясо и зелень не помешают, - не стал я отказываться, а затем поинтересовался: - С кем вы сейчас воюете?
        - Большой войны, слава богу, нет, - ответил наместник, перекрестившись. - С гуннами было несколько мелких стычек.
        Галеру с восемью гребцами мусульманами и ее груз и шхуну я оставил на Мончука, а сам с двумя дружинниками и в сопровождении десяти болгарских поскакал в столицу Болгарского царства. Двигались быстро, в день проезжали километров по шестьдесят-семьдесят. К вечеру третьего дня добрались до цели.
        Город Тырново располагался на скалистых холмах в предгорье, на обрывистом берегу реки Янтра. Со стороны реки в город забраться можно было только с помощью альпинистского снаряжения. С других сторон нападать было не на много легче. Городские стены высотой метров шесть из обтесанных камней плюс башни метра на четыре выше делали ее надежным местом для царской резиденции. Теперь понятно было, почему Иван Асень захватил город не штурмом, а многомесячной осадой. Мы проехали по городским улицам, вымощенным камнем, к цитадели, построенной на берегу реки римлянами и немного усовершенствованной болгарами. Там в трехэтажном каменном доме и жил болгарский царь со своей семьей.
        Иван Асень встретил меня на каменном крыльце, довольно низком, в три ступеньки. Это смазывало торжественность встречи. Болгары не умели использовать крыльцо для самоублажения. То ли дело русские. Пока поднимешься по крутой и высокой лестнице, прочувствуешь момент. На царе был пурпурный кафтан, вышитый золотом в виде павлинов, в хвосты которых были вставлены разноцветные драгоценные камни. Кафтан не сидел на царе Иване, создавалось впечатление, что с чужого плеча. Одежда явно не дружила с Асенем. Он был искренне рад мне. Такое не сыграешь, тем более, что актером царь был никудышным. Обняв меня, троекратно поцеловал по славянскому обычаю. Не снимая руку с плеча, повел не в палату для приемов, а сразу в свой кабинет - узкую и мрачную комнату без окон, которая освещалась шестью свечами двух одинаковых высоких бронзовых подсвечников. Боковые свечи были ниже и располагались на длинных отростках, отчего подсвечник напоминал крест. На стенах висели миндалевидные щиты, на которых на красном фоне изображена золотая волчья голова с высунутым, длинным языком. Я не силен в геральдике. Наверное, длинный язык
обозначает что-то важное. Может, я ошибаюсь, но на щите ему нечего делать. Сражение - не то место, где надо работать языком. В середине кабинете стоял низкий овальный стол около метра в длину на шести кривых ножках, накрытый плотной темно-красной материей. На нем были расставлены серебряные кувшин с медальонами на боках в виде ликов святых, чаша с медом, миска с финиками и сушеным инжиров, еще одна поменьше со свежей земляникой, поднос с медовыми коржами и две чистые тарелки, возле которых лежало по ножу с серебряными рукоятками. В сервировке чувствовалась женская рука. Наверное, производилась под чутким руководством царицы Марии, дочери венгерского короля. Возле длинных сторон стола располагались то ли широкие и низкие стулья с матерчатыми сиденьями, набитыми конским волосом, то ли короткие кушетки. Возле дальней стены стоял красный ларь, высокий и длинный, во всю ее ширину. Крышка была из двух половин. На каждой сверху бронзовая рукоятка в виде скачущее лошади. На стене над ларем мозаика, изображающая Иисуса Христа, под которой висела на золотой цепи золотая лампада. Пламя лампады придавало мозаике
блеск, создающий что-то типа стереоэффекта.
        - Ты, как всегда, вовремя! - сказал Иван Асень, когда мы сели за стол.
        Как всегда - это всего лишь во второй раз, но, видимо, не последний. Мы выпили терпкое вино. Я закусил финиками и свежей земляникой, которая уже набрала сладости. У нас она созреет недели через три.
        - С кем собираешься драться? - сразу перешел я к делу.
        - За что ты мне нравишься - так это за прямоту! Надоели мне уже эти ромеи! Никогда не получишь прямой ответ! Все время вертят, крутят! Думаешь одно, а оказывается совсем наоборот! - эмоционально произнес царь, продемонстрировав красивый образец уходы от прямого ответа. - С тобой совсем другое дело.
        - С тобой тоже! - молвил я, улыбаясь.
        Царь Иван Асень засмеялся, наклонился ко мне, хлопнул по плечу, а потом серьезным тоном сообщил:
        - Умер Роберт, император Латинский. Теперь будет править его младший брат Балдуин.
        - Наверное, Роберт пьяный с лестницы упал и сильно расшибся? - спросил я.
        - Ты угадал! - восхищенно произнес он, посмотрел мне в глаза своими прищуренными и продемонстрировал, что помогло ему стать царем и усидеть на троне: - Он не сам упал?
        - Слишком многим мешал, - произнес я в ответ.
        О том, что князья Ахейские - мои родственники, Иван Асень точно знал и о том, что я был в Андравиде прошлым летом, тоже знал, судя по тому, как поморщился его лоб при сопоставлении фактов. Смесь восхищения и опаски на его лице сообщили, что сопоставил правильно.
        - Ты мне не мешаешь, и делить нам с тобой нечего, - успокоил я царя Болгарии.
        - Даже если я стану Латинским императором? - спросил он якобы в шутку.
        - Тем более. Тогда мне не надо будет платить пошлину за проход по Босфору, - ответил я также шутливо и спросил уже серьезно: - Собираешься выдать дочь за Балдуина и стать при нем регентом?
        Иван Асень хмыкнул, поражаясь моей проницательности, и произнес удивленно:
        - Не пойму, почему ты до сих пор удельный князь?!
        - Потому что просчитываю на много ходов вперед, - ответил я. - Сейчас не время становиться Великим князем. Скоро на Русь придут татары и перекроят ее всю.
        - Ты уверен, что они придут к вам? - спросил он.
        - И не только к нам, но и до Адриатического моря дойдут, - ответил я. - Они захватят все земли, где можно кочевать, и ограбят и разорят соседние.
        - Значит, и ко мне пожалуют? - задал он вопрос.
        - Возможно, - признался я. - Но горы они не любят. Так что надолго здесь не задержатся.
        - Когда нападут, перебирайся со своей дружиной ко мне. Дам тебе область на берегу моря, - предложил царь.
        - На меня не нападут, уже стал их союзником на Калке, - сообщил я.
        - Предлагаешь и мне стать их союзниками? - спросил он.
        - Становиться их союзником тебе ни к чему, - ответил я и объяснил: - Они здесь надолго не задержаться. Пограбят и уйдут в приволжские степи. Лучше откупись от них. И ни в коем случае не убивай послов. Тогда тебя ни что не спасет.
        - Может, так и сделаю, - сказал Иван Асень и спросил совет: - А дочь есть смысл отдавать за Балдуина?
        - Решай сам, - произнес я. - Латинская империя скоро падет. Нельзя долго править большим народом, если вас мало и вы другой веры. Ромейская империя восстановится, а дети твоей дочери будут считаться латинянами.
        - Пока это случится, латиняне не будут нападать на нас, - сказал царь Иван.
        - Зато потом начнут нападать ромеи, - возразил я. - Лучше иметь соседом слабого, который будет бояться твоего нападения, чем сильного, нападения которого будешь бояться ты.
        - Если не я стану регентом Балдуина, то Феодор Ангел, Эпирский деспот, захватит Константинополь, - предположил царь Болгарии. - Тогда он будет слишком сильным и нападет на меня. Пока есть Латинская империя, я ему нужен. Мы заключили с ним союзнический договор.
        - История учит, что договорам не стоит верить, особенно договорам с ромеями, - предупредил я. - Но в твоей ситуации действительно лучше, чтобы Латинская империя просуществовала подольше. Попробуй стать ее регентом. Если рыцари согласятся.
        - Вот для этого ты мне и нужен, - сказал царь Иван и разъяснил: - Если кто-то будет мешать замужеству моей дочери, нападу на его владения. Ты умеешь бить латинян, и у тебя есть тяжелая конница, которой у меня мало.
        - У меня всего две сотни, причем половина малоопытна, - предупредил я.
        - Твои две сотни, да мои три, да половцы Сутовкана - не слабый отряд получится, - подсчитал он. - Можешь еще и пехоту привести. Я щедро оплачу, никто не пожалеет.
        Как мне рассказали болгарские дружинники, сопровождавшие нас в Тырново, Иван Асень внял моим советам и провел несколько мероприятий, благодаря которым у него стало больше земельной собственности и резко увеличились доходы от торговли. Это позволило ему отказаться от боярских дружин и начать создавать профессиональную армию.
        - До зимы уже не успею, - сказал я.
        - В этом году и не надо. В Константинополе еще думают. Как меня предупредили мои советники, раньше следующей весны, а то и осени, ответа не будет, - рассказал он. - Ждут, когда Папа Римский утвердит Балдуина императором, послали к нему посольство.
        - Если бы сильно хотели, управились бы за месяц, - молвил я.
        - В том-то и дело, что не очень хотят, но выбор у них не большой: или я, или Феодор Ангел, или Иоанн Ватацес. Я - наименее опасный, - ухмыльнувшись, сообщил Иван Асень. - Так что, когда трава у вас вырастет и дороги подсохнут, приводи свою дружину. Пригодится - хорошо, нет - заплачу за службу, возмещу расходы и отпущу домой.
        - У меня одно условие: командую я. Через тебя или напрямую - мне все равно. Если решишь, что слишком рискую или не внушаю доверия, будешь воевать без меня, расстанемся друзьями, - сказал я.
        - Согласен, - быстро произнес царь Болгарии.
        Видимо, ждал более тяжелое условие. Мы обговорили детали, после чего отправились пировать.
        Через три дня, обзаведясь изжогой из-за непомерного количества выпитого сухого вина, я поехал в Созополь. Все-таки наш ставленый мед лучше: и крепче, и на желудок влияет положительно даже в больших количествах.

9

        Второе судно, двухмачтовый неф, мы взяли неподалеку от Трапезунда. Он, пользуясь задувшим вчера юго-восточным ветром, вышел из столицы империи в сторону Босфора. На судно, идущее со стороны открытого моря к Трапезунду, капитан нефа сперва не обратил внимание, принял нас за купца. Привыкли они здесь к спокойной жизни. Только когда мы оказались у нефа с наветренного борта и сменили курс, пойдя на сближение, капитан понял свою ошибку и повернул в сторону берега. Не знаю, что он там собирался делать. Разве что посадить судно на мель и с экипажем сбежать на берег. Не успел. Мы быстро догнали его, зацепились «кошками», подтянулись к нему и опустили «ворона». Никто нам не мешал. Главная палуба, фор- и ахтеркастли были пусты. Как будут говорить на советских военных кораблях, экипаж заныкался по шхерам.
        Я со штурмовой группой перешел на борт нефа. Дружинники рассредоточились по судну, заняв ключевые позиции. Делали все быстро и без суеты. Набрались уже опыта.
        Подойдя к кормовой надстройке, я крикнул на греческом:
        - Капитан, выходи!
        Открылась дверь каюты и, щурясь от слепившего в глаза солнца, на палубу вышел венецианец, худой, длинный и сутулый, с узким лицом, таким кислым, что я не разрешил бы ему даже на свежее молоко смотреть. На нем были черная островерхая шапка, заломленная назад, белая шелковая рубаха, черная льняная туника, подпоясанная кожаным ремнем с золотой пряжкой и тремя золотыми висюльками на конце, свисающем спереди почти до коленей, черные штаны до лодыжек и коричневые кожаные тупоносые туфли с золотыми овальными пряжками. На ремне висел кожаный кошель, туго набитый. Видимо, капитан готовился к бегству. На левой руке перстень-печатка, на правой - перстень с рубином и второй с опалом.
        - Твое судно? - спросил я.
        - Да, - ответил венецианец и закашлялся, прикрыв рот ладонью.
        Наверное, туберкулезник. Как ни странно, редко встречаю здесь больных туберкулезом. Может быть, умирают в детстве.
        - Что и куда вез? - поинтересовался я.
        - Железо, кожи и шерсть в Венецию, - ответил он.
        - Зови охрану, - приказал я. - Никого убивать не будем.
        - Нет охраны, - сказал он. - Собирался нанять после Гелеспонта. Здесь раньше никто не нападал.
        - Тогда экипаж пусть выходит. Пора ложиться на другой курс, - сказал я.
        Капитана, отобрав у него ремень с кошелем и прочие ценные вещи, перевели на шхуну. В кошеле были золотые монеты разных стран. Я зашел в капитанскую каюту. Там стояли два сундука, покрытые красным лаком и с медными углами и ручками. Оба были доверху наполнены серебром. Значит, основную выручку купец делал на дорогих венецианских товарах, а в обратную сторону вез деньги и дешевое сырье. Команду, одиннадцать человек, я оставил на нефе, чтобы работали с парусами, поручив присматривать за ними десятерым дружинникам. Сказал венецианским матросам, что в порту их отпустим, только отберем деньги и товары. Каждый вез килограмм по двадцать всякой недорогой ерунды. Им по договору с судовладельцем разрешалось приторговывать. Матросы, конечно, расстроились, что понесут убытки, но и обрадовались, что не окажутся на галерах. Курс мы взяли на Херсон.
        Моего так называемого друга, аланского таможенника уже не было. Наверное, решил, что нахапал достаточно, что можно и самому заняться торговлей. На борт шхуны поднялся крепкий рослый гот без головного убора, с выбритым лицом и затылком. Было ему лет сорок, но не имел ни единого седого волоска, что для этой эпохи, когда пятидесятилетний считается долгожителем, большая редкость. Одет не богато, но добротно. Видимо, только недавно откупил эту должность. Значит, поблажек от него не дождешься. Впрочем, я не собирался посвящать его в свои дела, а потому и отстегивать.
        - Оба судна твои? - спросил таможенник.
        - Да, - ответил я. - Ничего здесь продавать не буду, только куплю кое-что.
        - Что именно? - поинтересовался гот.
        - Вино, посуду дорогую, бумагу, лошадей, - перечислил я. - Налог заплатит продавец. Или у вас стали взимать пошлины по-другому?
        - Нет, всё по-старому, - сказал таможенник. - Заплатишь за стоянку в гавани и у причала.
        - Само собой, - согласился я.
        Про то, что собираюсь получить выкуп за венецианского купца и его судно с грузом, говорить не стал. Отстегивать херсонцам не входило в мои планы.
        - Что-то пусто у вас стало, - заметил я, потому что у причалов стояло всего два торговых судна, неф и галера.
        - Совсем торговля захирела, - согласился таможенник. - Латиняне переманили всех в порты, которые на востоке, ближе к ним.
        - Генуэзских купцов тоже здесь нет? - спросил я.
        - Куда от них денешься?! Это они выжили других купцов из нашего города. Теперь вся торговля заморская в их руках, - с плохо скрытым раздражением рассказал таможенник.
        - Тут до тебя раньше алан служил. Где он сейчас? - поинтересовался я.
        - Утонул, - ответил гот. - Купил судно большое, трехмачтовое, нагрузил до отказа и поплыл в Константинополь. Уже на подходе к Босфору попал в бурю и утонул вместе с судном. Перевернулось оно. Несколько матросов спаслось, рассказали, как было дело.
        Видимо, у алана был плохой грузовой помощник, неправильно рассчитал метацентрическую высоту. Хотя в эту эпоху даже слов таких не знают, на глаз грузят. Да и судно было несчастливое. Я сразу это почувствовал. Бывают такие. Когда я начинал морскую карьеру, в Черноморском пароходстве было судно, с которым постоянно что-нибудь случалось: то на мель сядет, то столкнется с другим судном, то навалится на причал и сильно его побьет или себя, то загорится, то команда наклюкается технического спирта и перемрет. Никто из капитанов не продержался на нем больше двух рейсов. А в те времена такой залет - это крест на карьере. Так что некоторые капитаны, когда их направляли на это судно, предпочитали написать заявление на увольнение по собственному желанию. С чистым послужным списком работу найдут, пусть и похуже. Да и лучше плохая работа, чем сидеть в тюрьме.
        В генуэзской фактории заправлял мой старый знакомый. Он теперь заправлял здесь. Одет все также скромно. Мне даже показалось, что на нем те же сандалии, что и несколько лет назад. Генуэзец сразу узнал меня.
        - Опять иудейское судно захватил? - спросил он.
        - Венецианское. С грузом железа, кож и шерсти, - ответил я. - Могу продать вместе с купцом, а можешь дать ему кредит под большой процент. Второй вариант рискованнее, но выгоднее.
        - Сколько ты хочешь? - задал он вопрос.
        Я назвал сумму.
        - Часть возьму товарами, - добавил я и перечислил, что именно и сколько хотел бы купить.
        - Пойдем посмотрим на судно и груз и поговорим с венецианцем, - предложил генуэзец.
        Вообще-то генуэзцы и венецианцы ненавидят друг друга. Это яркое чувство они пронесут сквозь века, в двадцать первом оно еще не потухнет, хотя уже будет только чадить. Но в других странах помогают друг другу. Принцип «свой-чужой» меняется в зависимости от того, где находишься. На улице свои - это те, кто живет с тобой в одном доме, в городе - с твоей улицы, в стране - из твоего города, в мире - из твоей страны, в Солнечной системе - с планеты Земля и т. д. Купцы быстро нашли общий язык, который у них обоих итальянский, то есть, исковерканная латынь, только диалекты разные. Правда, спорили долго и яростно, размахивая руками и брызгая слюной. Оба остались недовольны. Значит, надуть друг друга не удалось.
        На каких условиях договорились, не знаю, но генуэзец сказал мне:
        - Становись к причалу, начнем погрузку твоих товаров.
        Два дня мы грузили заказанное мной. На третий генуэзец привез остаток золота, точнее, большую его часть. Напоследок сказал:
        - Ты оказался прав на счет того, большого, судна. А это как, не утонет раньше времени?
        - Не должно, - ответил я, - но в море всякое может случиться.
        - Это точно, - согласился он, - но, кто не рискует, тот в море не выходит.
        Я заплатил таможеннику за стоянку шхуны у причала и отчалил. За неф пусть платит его хозяин. Он ставил свое судно к причалу. За время перехода в Херсон груз уплотнился, осел, в трюме появилось свободное место. Будут догружать, чтобы заработать побольше.
        Дул норд-ост балла четыре. По голубому небу медленно плыли большие белые облака. Они надолго закрывали солнце, давая нам отдохнуть от палящих лучей. Мы подняли все паруса и со скоростью узла три-четыре направились к Днепро-Бугскому лиману. Курс был полный бейдевинд правого галса. Переход намечался легкий, так сказать, прогулочный. Разве что возле Тарханкута, как обычно, немного потреплет. Мои дружинники сидели на палубе, обсуждали, кто и на что потратит свою долю добычи. Я пошел в каюту, чтобы подсчитать, сколько достанется на эту долю. Поход оказался не самым удачным, но даже по самым скромным прикидкам того, что получит каждый дружинник, хватит на хороший дом и безбедную жизнь в нем в течении двух-трех лет. Впрочем, у всех моих дружинников уже есть дом, лошадь и корова, а у кого-то скота намного больше. Уже сейчас могут уйти со службы и жить спокойно и припеваючи. Никто не уходит. Жадность - неизлечимая болезнь.
        - Вижу судно! - донеслось из «вороньего гнезда».
        Откуда здесь могут быть суда?! Сейчас не двадцать первый век, когда в этом районе за вахту с десяток судов можно встретить. Тем более, что я приказал на рыбацкие суда не обращать внимание. Наверное, какой-то русский купчишка решил смотаться в Херсон за товаром.
        Я прошел к полубаку, чтобы посмотреть, кого заметил впередсмотрящий. Не увидел ни одного судна.
        - Где оно? - спросил я, задрав голову к топу грот-мачты, на которой, как самой высокой, находилось «воронье гнездо».
        - Сзади нас, - ответил впередсмотрящий и показал рукой. - Две галеры, большие и узкие.
        Последнее слово меня насторожило. Торговые галеры узкими не делают. Я быстро перешел на полуют, чтобы посмотреть, кто за нами гонится. Это были военные галеры. То ли таможенник решил, что я должен заплатить пошлину, то ли, что скорее, генуэзец посчитал, что пора убрать меня из этого района, чтобы не мешал их торговле. В следующий раз ведь мне может попасться и генуэзское торговое судно. Обе галеры были метров около тридцати длиной и пяти шириной, шестидесятивесельные, с двумя мачтами, на которых латинские паруса были убраны. Я видел эти галеры в порту. Они стояли у причала в другом конце бухты, одна лагом к другой. Еще подумал, что и в шестом веке на том месте стояли военные галеры. Сейчас они шли строем кильватер, делали не меньше шести узлов. Такую скорость они вряд ли продержат долго, но все равно будут идти быстрее нас, если не изменим курс.
        - Палубной команде аврал! - скомандовал я.
        Дружинники уже догадались, что погоня не предвещает ничего хорошего. Они быстро отработали с парусами, когда шхуна изменила курс влево, в сторону открытого моря. Теперь ветер был почти попутный. Скорость шхуны сразу подросла узлов до пяти. Это, так сказать, экономичная скорость галеры, с которой она может идти несколько часов. Гребцам, наверное, предложили часть богатой добычи, так что будут налегать на весла. Но теперь им придется гнаться за нами несколько часов. Причем через час-полтора берег скроется из вида. На галерах начали менять курс, чтобы срезать угол. Пока что дистанция до них была миль пять, так что у нас есть время на то, чтобы спокойно пообедать и приготовиться к бою. Морской бой - это не кавалерийская атака, где все решается за несколько минут. На море между визуальным контактом и сражением проходят часы, особенно, если одна из сторон уклоняется от него. Привыкаешь думать и действовать медленно.
        После сытного обеда с двойной порцией вина для бодрости, начали готовить к бою катапульту. Дистанция до галер если и сократилась, то не на много. Они шли уже не так быстро. Да и ветер покрепчал, приподнял волну немного. Нам это было не страшно, потому что шли в грузу, сидели глубоко, а вот в галеры уже начали залетать брызги. Наверное, они и охладили пыл феодороских вояк. Или боязнь остаться на ночь в открытом море. Уже ясно было, что, если ветер не изменится, догонят нас через несколько часов, а ребята умели плавать, только держась рукой за берег. Сначала развернулась задняя галера. На передней еще минут двадцать хорохорились, но потом тоже легли на обратный курс. После чего и мы легли на курс крутой бейдевинд и со скоростью узла два с половиной пошли домой.

10

        Зиму я провел с семьей в новом каменном доме. Русские строители успешно справились с поставленной задачей. Правда, первый этаж напоминал церковь, особенно, как я его назвал, парадный зал, высокий, с арочными сводами. Предлагали еще и расписать его библейскими сюжетами, но я отказался под предлогом, что это займет слишком много времени. Развесил на высоких стенах шиты и оружие, что сразу придало ему торжественный и воинственный вид. Только герб свой разрешил нарисовать над троном. Помост, на котором стоял этот стул из черного дерева с высокой резной спинкой, украшенной в верхней части золотыми узорами, и подлокотниками, сделал в три ступеньки. Троичность лежит в основе русского мифотворчества. Пусть придумают миф и обо мне. Вдоль стен поместил для членов своего совета не лавки, а такие же стулья, только с более низкими спинками. Алика хотела украсить стены гобеленами, но я запретил. В них клопы заводятся. До высоты человеческого роста облицевали стены дубом, покрытым красным лаком. В итоге получился красновато-коричневый цвет. Смотрелось вполне прилично. Мебель тоже всю сделали новую, по моим
эскизам. Этот стиль сочли ромейским и начали ему подражать. Правда, не во всем. Шкафы дальше княжеского терема так и не прижились. Не понимал народ, зачем вешать одежду, если в сундук складывать удобнее? Да и сохранится там от моли лучше. Когда после новоселья я впервые собрал в парадном зале свой совет, они первое время чувствовали себя неуютно.
        Причину объяснил золотых дел мастер Лазарь Долгий:
        - Ты бы предупредил, князь, что надо богато одеться, а то мы пришли, как обычно, а здесь так… - он запнулся, подбирая сравнение, - …как у императора Ромейского.
        - У императора намного богаче, - отмахнулся я. - Нарядные одежды приберегите для гостей, а мне нужны ваши советы.
        А вот дворне дом не понравился. Жаловались, что в каменном холоднее и дышать нечем. На счет последнего я был полностью согласен: из деревянных вонь дольше выветривается, успеваешь надышаться.
        Каменщики получили заказ на строительство подсобных помещений: складов, конюшни, сеновала, амбара. Каменные будут реже гореть. В городе за год случается два-три пожара, не считая мелких возгораний. В последний раз целая улица выгорела. Потом строители займутся облицовкой кирпичом стен и башен Детинца и Посада. Деревянные не внушали мне доверие. Каменщики поняли, что застряли здесь надолго, и перевезли в Путивль свои семьи. Город разрастается все шире. Появилась новая слобода между Посадом и монастырем. Больше народа - больше налогов соберу. Впрочем, море кормило меня и мою дружину щедрее.
        В весеннее половодье я отправился в новый морской поход. Как и в предыдущий раз, добрался на ладьях до Днепровских порогов. Оттуда отправил ладьи домой, а сам с экипажем из шестидесяти арбалетчиков пересел на шхуну, которую за два дня подконопатили и просмолили. Зиму она перенесла благополучно, не сгнило ни одной доски, даже запаха гнили в трюме не чувствовалось.
        Неделей раньше из Путивлю в Болгарию отправились две сотни тяжелой конницы под командованием Мончука. Их будут сопровождать два десятка кибиток с припасами, каждой из которых будет управлять пара арбалетчиков. Дороги еще были не ахти, но дружинникам добираться до Тырново не меньше месяца. Первое время будут кормить лошадей овсом, который взяли с собой, а потом перейдут на молодую траву. Сотню пикинеров оставил воеводе Увару Нездиничу в придачу к строжевой. Вроде бы никто не собирается нападать на мое княжество, но ситуация в эту эпоху меняется быстро.
        На этот раз я не повернул от мыса Сарыч на юг. Решил поохотиться возле крымских берегов на генуэзцев. Не люблю оставаться в долгу. Основная их база была в Феодосии, которую генуэзцы называли Кафой. Это город моей боевой юности. Впервые попал в Феодосию на плавательской практике на буксире-спасателе «Очаковец», который принадлежал АСПТР (Аварийно-Спасательные и Подъемно-Транспортные Работы) - подразделению Черноморского пароходства. Мы в Феодосии обеспечивали подъем затонувшего судна «Абрука». На походном канале в порт был поворот почти на девяносто градусов. Во время крутых поворотов суда кренятся. «Абрука» везла стройматериалы. Они сместились, судно легло на борт, потом перевернулось вверх килем и затонуло. Интересная подробность: вахтенный моторист, который находился в машинном отделении, выпрыгнул за борт первым, обогнав даже вахтенного матроса и штурмана. Наше обеспечение состояло в том, что больше месяца мы стояли у причала в двухчасовой готовности. В течении двух часов мы обязаны были выйти на помощь, если что-то случится. Поскольку тогда мобильных телефонов не было, приходилось, уйдя в
увольнение, каждые два часа названивать на судно. Впрочем, это редко кто делал. Я точно не делал. За этот месяц я успел два раза влюбиться и один раз чуть не женился. В семнадцать лет гиперсексуальность думает за тебя. Потом бывал в Феодосии еще несколько раз - и курортником, и моряком, и яхтсменом - и каждый раз нарывался на любовный роман, яркий и пустой. Другие в курортных городах не расцветают.
        Почти две недели мы крейсировали неподалеку от Феодосии, пока я не заметил двухмачтовый неф длиной метра двадцать два и шириной около семи, который, скорее всего, принадлежал генуэзцам. Они чаще других золотили деревянную скульптуру на носу судна. У этого впереди была такая сисястая дама, что ее можно использовать вместо тарана. Неф шел вдоль берега на Феодосию, но, увидев шхуну, рванул к Керченскому проливу, где, как мне говорили, дежурят военные галеры генуэзцев. При северо-восточном ветре нефу пришлось идти крутым бейдевиндом, на что он был мало пригоден. Скорость его упала до одного узла, если не меньше. Мы делали около трех, поэтому догнали его часа через четыре, под вечер, неподалеку от скалы Корабль. Есть там неподалеку от берега островок, издали похожий на парусник. Впрочем, при богатой фантазии все, что угодно, похоже на корабль. Арбалетчики на нефе были намного лучше, чем на ромейских и даже венецианских судах. Поскольку неф и шхуна были примерно одинаковой высоты, перестрелка на арбалетах завязалась нешуточная. На нашей стороне было численное превосходство, на их - нежелание погибнуть
или попасть рабом на галеры. Я не досчитался семерых дружинников убитыми и полтора десятка ранеными. Жертв могло быть и больше, если бы мы не зацепились за неф
«вороном». Как только арбалетчики поняли, что мы сейчас пойдем на абордаж, их как ветром сдуло с палубы. Наверное, решили, что лучше быть живым рабом, чем мертвым героем. Обычно проигрывает тот, кто больше боится смерти.
        Мои арбалетчики тоже поработали неплохо. На главной палубе нефа и фор- и ахтеркастелях лежало с десяток убитых. Среди них и хозяин нефа - дородный мужчина с волнистыми густыми волосами, напоминающими львиную гриву. Арбалетный болт попал ему в левую щеку и вылез позади правого уха. Волосы вокруг раны пропитались кровью. Натекло немало и на палубу, выпачкав белую льняную рубаху генуэзца, чистую и немятую. В эту эпоху еще не одевались перед боем в чистое. Наверное, судовладелец по жизни был чистюлей. Напомнил он мне однокурсника по мореходке, который не только сам был чистюлей, но и требовал того же от своих дам. Придя на свидание, он первым делом поднимал подол платья и проверял, в чистых ли трусах пришла его дама? Самое смешное, что дамы не обижались. Если бы он просто так поднял подол, получил бы по морде, а проверка - это святое, особенно, если трусы чистые и красивые и замуж невтерпеж.
        Трюм нефа был забит ремесленными товарами. Чего не отнимешь у итальянцев - умеют они делать красивые вещи. Видимо, идет это еще со времен Римской империи. По крайней мере, в шестом веке товары с Апеннинского полуострова ценились выше, чем произведенные в Мезии и даже в Константинополе. Разве что сирийские в то время были не хуже, особенно оружие и доспехи. В тринадцатом веке сирийцы перестали делать хорошее оружие и доспехи, зато научились производить красивые ткани, ковры, стеклянную посуду, мыло - перепрофилировались на мирную жизнь.
        В двух сундуках, стоявших в капитанской каюте, было всего с полфунта золота и около двух серебра, зато много одежды. В одном сундуке - чистая, в другом - почти чистая. Второй был заполнен больше. Экипаж чистоплотностью не страдал, одежды имел по минимуму, в своих сундуках и корзинах вез товары на продажу. Всё это мы конфисковали.
        Я оставил на нефе призовую команду, пообещав генуэзским матросам и арбалетчикам, что в порту отпущу их на все четыре стороны. Чем скорее доберемся до Созополя, тем раньше станут свободными. Судя по кривым улыбкам и настороженным взглядам, не сильно они поверили, но деваться все равно было некуда, поэтому дружно взялись за работу. Мы повернули на юго-запад и с теперь уже попутным ветром пошли напрямую через Черное море к берегам Болгарии.

11

        В Созополе, на удивление генуэзцам, я не только отпустил их, но и дал на дорогу продуктов. Дня за три-четыре они должны дойти до Константинополя. Там большая генуэзская торговая фактория. Наймутся на другое судно.
        - Передайте своим купцам, что раньше я генуэзские суда не трогал, но ваши из Херсона напали на меня. Теперь мы квиты, - сказал им на прощанье.
        Самые лучшие товары с захваченного нефа мы перегрузили на шхуну. Заполнили трюм почти наполовину. Кое-что я отложил в подарок царю Ивану Асеню. Остальное продал болгарским купцам. Нашелся покупатель и на неф, хотя я думал, что придется перегонять его в Варну. Там, говорят, купцы побогаче. К счастью, и в Созополе не все оказались бедными. Купец долго осматривал неф, заглядывал во все шхеры, хотя мне понятно было, что не разбирается он в больших судах. А вот торговаться умеет. Купец бился за каждый золотой. Наверное, родом из Габрово. В двадцатом веке там будут жить самые болгаристые болгары. Я не уступал потому, что понимал, как важна для него покупка нефа. Это будет его первое большое судно. Раньше, видимо, возил товары на небольшой галере или даже баркасе. Теперь решил подняться на следующую ступень. Не простительно было бы обломать человеку такой торжественный момент. Если купит без торга, решит, что его надули. В итоге он остался доволен. Такое судно в Константинополе обошлось бы ему, как минимум, на четверть дороже.
        Закончив с реализацией добычи, я поставил шхуну к причалу под городской стеной и вдали от ворот. Там она не сильно мешала другим судам грузиться и выгружаться и не рисковала быть вышвырнутой на берег во время шторма, если бы осталась стоять на якоре на рейде. Четверо дружинников, легко раненых во время захвата нефа, были назначены охранять шхуну. С остальными отправился в Тырново. Комендант города выделил нам пять верховых лошадей и три телеги, на которые мы погрузили подарки, еду, алебарды и щиты. Арбалеты несли, повесив на плечо, как в будущем станут носить охотничьи ружья. Вряд ли кто-то нападет на военный отряд. Добыча не оправдала бы риск. Просто по моему глубокому убеждению солдат не должен расслабляться за пределами охраняемого лагеря.
        Моей конной дружины еще не было в Тырново. Ее пока не было даже на территории Болгарии, иначе бы царю уже доложили. Передвижение любого отряда от полусотни бойцов не остается без присмотра. Мало ли что ребятам взбредет в голову?! Такой отряд может запросто захватить и разграбить деревню или купеческий караван. А уж две сотни тяжелых кавалеристов таких дел могут натворить…
        Иван Асень, как обычно, был искренне рад моему приезду.
        - Мне уже сообщили, что ты привел в Созополь захваченное судно. Думал, ты дольше будешь продавать его, - признался он.
        - Я тоже так думал, но твои купцы в последнее время стали намного богаче, - сказал я. - Это показатель того, что и во всем царстве дела пошли лучше.
        - Поменял я кое-какие законы и обычаи по твоему совету. Запретил своим боярам собирать пошлины за проезд по их землям. Двоих пришлось сделать короче на голову, потому что не хотели расставаться с жирным доходом. Многие до сих пор в обиде на меня, но помалкивают, - рассказал царь Болгарии и похвастался: -Теперь у меня есть своя профессиональная армия. Уже полтысячи всадников и около трех тысяч пехоты. Это не считая ополчения.
        - Лучше его и не считать, - посоветовал я. - Оно хорошо только в роковой момент, когда решается судьба всего царства. Во всех остальных случаях они плохие вояки.
        - Это я знаю, - согласился Иван Асень. - Сейчас набираю еще полторы тысячи копейщиков и пять сотен лучников. Во всех городах перед посевной провел состязания с большими призами по стрельбе из лука и самых лучших завербовал, - сообщил он и добавил со смешком: - Не все, правда, обрадовались такому счастью. - И объяснил причину своего поступка: - Где по-другому взять хороших стрелков?! Лучника не обучишь быстро, надо несколько лет натаскивать. Эти будут не самыми надежными воинами, но в рукопашную им не ходить, стойкими быть не обязательно.
        Я согласился с ним. Сам столько уже времени учусь стрелять из лука, и наставники у меня хорошие, а пока нет того автоматизма и точности, с каким бью из арбалета или орудую саблей.
        - Как продвигается дело с замужеством твоей дочери? - спросил я.
        - Пока никак. Папа вроде бы не против. Он не сказал «нет», - ответил Иван Асень.
        - В политике слова «нет» не существует. Его заменяют словами «может быть», - подсказал я.
        - Примерно так мне и отвечают, - признался царь Иван. - Подождем еще. На них напирают Иоанн Ватацес и Феодор Ангел. Последний уже вышел к берегу нашего моря севернее Визы и захватил Адрианополь, выгнав оттуда войска Ватацеса. Сейчас готовится к осаде Константинополя.
        - А хватит у тебя сил воевать с Ангелом? - поинтересовался я.
        - Я не собираюсь с ним воевать, - отмахнулся Иван Асень. - Мы с ним друзья и союзники, договор подписали. Кто первым из нас захватит Константинополь, тот и будет в нем править.
        - У ромеев нет друзей и союзников, есть только попутчики. Как только ты захватишь их столицу, сразу превратишься во врага и Феодора Ангела, и Иоанна Ватацеса, - напомнил я.
        - Я так не думаю, - самоуверенно заявил царь Болгарии. - Подождем решения латинян. Исходя из него и будем действовать.
        Полторы недели мы пировали, охотились и тренировали войска. На примере своих арбалетчиков я продемонстрировал, как и чему надо обучать пехотинцев. Болгарские всадники изображали латинян, а копейщики отражали их атаки. И те, и другие делали все со смешками. Подобные занятия казались им детскими играми. Они много времени и сил тратили на индивидуальную подготовку, а отрабатывать действия в составе отряда считали лишним. По их мнению, в бою все будет не так. Но в бою и каждый из них сражался не так, как во время тренировок со спарринг-партнером.
        Затем прибыла моя тяжелая конница. Добрались без происшествий и потерь. На территории Болгарии им оказывали самый дружественный прием, снабжали продуктами и фуражом. Я дал своим дружинникам два дня на отдых и подготовку, а утром третьего построил в две шеренги за городом на лугу, где осенью проходили ярмарки. День был погожий, так что полюбоваться моими кавалеристами приехал не только болгарский царь, но и высыпало почти все население его столицы. Мои воины были в больших шлемах, которые опирались на плечи, с опускающимися забралами или личинами, длинных кольчугах, поверх которых надеты бригантины с оплечьями, нарукавниках, набедренниках, наколенниках, поножах и сапогах с металлической защитой стопы. Каждый вооружен длинным копьем, мечом или саблей, булавой, кистенем или клевцом и в первой сотне луком и двумя колчанами стрел, а во второй - пятью дротиками длиной около метра двадцати, с маленьким трехгранным «бронебойным» наконечником. Все на крупных лошадях, защищенных железной кольчужно-пластинчатой броней или из вываренной буйволиной кожи, отбитой у монголов. Надраенные доспехи сверкали на
солнце, придавая дружинникам не только грозный вид, но и как бы являя покровительство высших сил.
        - Как воинство Христово! - перекрестившись, воскликнул Иван Асень, когда мы скакали к построенному отряду.
        Царь Болгарии проехал вдоль первых шеренг, оценивая жеребцов, доспехи и оружие. В начале каждой сотни стоял сотник с треугольным флажком на копье за наконечником. У первой сотни флажок был красный, у второй - синий.
        - У меня многие бояре снаряжены хуже, чем твои дружинники. Не удивительно, что ты побеждаешь своих врагов. С таким отрядом и я бы не знал поражений! - закончив осмотр, восхитился Иван Асень и произнес, как клятву: - И у меня будут такие же!
        Я не стал ему объяснять, что сначала были победы, а потом снаряжение, а не наоборот. Смелость делает воина снаряженным, но снаряжение не делает его смелым. Иван Асень и сам это скоро поймет.
        Поскольку с латинянами пока не было ясности, царь Болгарии предложил мне совершить рейд по землям гуннов, то есть венгров. В последнее время они активизировались, все чаще стали делать набеги на его приграничные деревни.
        - Действуют небольшими конными отрядами, одна-две сотни. Налетят, ограбят, подожгут и скроются, - рассказал Иван Асень. - Мне не хотелось бы сейчас начинать большую войну с Андрашем Арпадом. Все-таки родственник. Да и нападают на меня его магнаты, с которыми король совладать не может после подписания Золотой буллы.
        Золотая булла - это что-то типа английской Великой хартии вольностей, то есть, права магнатов на беспредел на своих территориях.
        - Может быть, они стараются поссорить меня с королем Андрашем, - продолжил царь Иван. - Надеются, что ввязавшись в войну, он еще больше ослабнет и подпишет следующую буллу, которая сделает магнатов независимыми государями.
        - В большинстве случаев движение к независимости заводит в еще большую зависимость, - поделился я историческим опытом. - Как только большое государство рассыплется на мелкие, их сразу поглотят соседи. Ты от их неурядиц только выиграешь.
        - В чем-то да, а в чем-то нет, - сказал он. - Мои бояре тоже теперь хотят таких же вольностей.
        - У меня нет бояр, поэтому нет и твоих проблем, - подсказал я.
        - Я пока не могу так сделать, - с сожалением произнес Иван Асень. - Так что отомсти за меня гуннским магнатам. Если побьешь их ты с половцами, я скажу Андрашу тоже, что и он мне: «Я на тебя не нападал!»

12

        Граница между королевством Андраша Арпада и царством Ивана Асеня проходила по Дунаю. На правом берегу жили болгары, а на левом - валахи, потомки даков, которые сейчас были вассалами потомков гуннов. Точнее, по большей части это были потомки не гуннов, а волжских булгар, присвоивших себе грозное когда-то имя. А Болгарии они же дали свое. Что не мешает им воевать между собой. В эту эпоху национальное самосознание пока не работает. В лучшем случае свои - это те, кто живет в твоем княжестве, а за пределами его - враги твоих врагов. Иван Асень выделил мне артель плотников и толстый длинный канат, чтобы соорудить паромную переправу. Возле постоянных переправ на обоих берегах реки несли службу военные отряды. Левобережные помешали бы нам переправиться спокойно. В этом районе Дунай течет по низменности, не очень быстро. Вода мне показалась чище, чем будет в двадцатом веке, когда я поднимался по нему до Измаила, который считался морским портом. К Измаилу был приписан первый советский морской лихтеровоз, никогда не бывавший в базовом порту, потому что большая осадка не позволяла. Грузился и выгружался он в
порту Усть-Дунайск - искусственном затоне в месте впадения одного из рукавов Дуная в Черное море.
        Наши кони переплыли сами, а людей и кибитки с припасами переправили на пароме. Я преодолел Дунай вплавь. Давно хотел это сделать. В двадцатом веке нельзя было, потому что по реке проходила государственная граница. Пересечение этой условной линии без разрешения государства считалось уголовным преступлением. Помню, в бытность вторым помощником капитана бункеровались мы в Килие. Бункеровочная база находилась по одну сторону контрольно-следовой полосы, а причальчик - железный понтон, к которому был выведен трубопровод, - по другую. Получалось, что судно стоит на нейтральной полосе между СССР и Румынией. Поскольку топлива мы собирались брать много и долго, я решил порыбачить. Надеялся поймать дунайскую селедку, которая была в то время в большой цене. Говорят, это самая лучшая селедка в мире. Впрочем, утверждают это только жители близлежащих территорий и одесситы. Первым трудно быть объективными, а верить вторым и вообще глупо. Между колючей проволокой и кромкой воды было метра два пологого склона, на котором я и встал немного ниже понтона, где течение было слабее. Ловил на червя. Долго не клевало. Мимо
проехал пограничный катер, с которого офицер погрозил кулаком. Поскольку, по моему мнению, никакой закон я не нарушил, находился на нейтральной полосе с ведома властей, решил, что угрожали не мне, и продолжил рыбачить. Минут через пятнадцать клюнуло. Да еще как! Поплавок нырнул - и больше не появлялся. Я посек и подумал, что зацепил корягу. Бамбуковой удилище выгнулось дугой. На крючке, проглотив его вместе с грузиком, висел сомик килограмма на полтора. Ну, может, поменьше. Я схватил его и понес на судно. Улов поразил членов экипажа, по крайней мере, тех, кто считал себя заядлым рыбаком. Через несколько минут на берегу стояли семь человек с удочками. Я в это время делал харакири сому, чтобы извлечь крючок. Потом я быстро сказал коку, как ее надо приготовить, и принялся долго и со смаком повествовать, как поймал такую рыбину на обычную удочку. Ведь рыбак-любитель - это не тот, кто любит есть рыбу, а тот, кто любит похвастаться уловом. В это время на нейтральную полосу прибежала поднятая по тревоге половина пограничной заставы и задержала всех нарушителей государственной границы в количестве семь
человек. Наверное, за такую успешную операцию пограничникам дали государственные награды. Продержали нарушителей государственной границы в кутузке на заставе до утра. Правда, покормили ужином. В это время шли разборки на уровне начальника пограничного района и директора нашей конторы. Судно простояла до следующего полудня. Капитану и «нарушителям государственной границы» сделали втык. По тогдашней традиции на судне якобы прошло партийно-комсомольское собрание, на котором данных товарищей осудили всем трудовым коллективом. Так было написано в отчете, который пришлось печатать мне, как единственному на судне, умевшему набивать текст быстро - не одним, а двумя пальцами. Больше никто, кроме меня и парторга, второго механика, не знал, что участвовал в этом собрании.
        В тринадцатом веке нет советского дебилизма, не надо ничье разрешение, чтобы пересечь границу. Каждый может идти, куда хочет, если не боится быть убитым или ограбленным. Нас заметили валашские рыбаки и, наверное, сообщили, кому следует. Когда прискакал гуннский дозор из пяти человек, на левом берегу уже была большая часть отряда. Десяток половцев шуганули их. Вскоре в разных местах на левом берегу Дуная появились густые столбы дыма. Местный телеграф передавал сообщение о нападении врага.
        Мы пошли на север, в сторону города Окпеле-Маре. Как мне сказали, в нем проживает около тысячи жителей. Окружен крепкой каменной стеной. Впрочем, захватывать его не собираюсь. Добыча интересует меня во вторую очередь. В первую - повышение боевого опыта моих дружинников, особенно второй сотни. Им пока не приходилось атаковать пехотный строй. Нападение на отряд Бостекана в счет не идет. Во время тренировок получалось неплохо. Осталось проверить в настоящем деле.
        Впереди скакали половцы. Они первыми влетели в деревню, в которой остались только немощные старики и старухи. Остальное население убежало в лес, уведя с собой скот и унеся все ценное. Дома здесь были из дерева, обмазанного глиной. Топились по-черному, поэтому стены вверху и камышовые крыши были закопчены. Из мебели только лежанки и лавки и прибитые к стенам полки, на которых осталась деревянная и щербатая глиняная посуда. В самом богатом доме стоял еще и открытый пустой сундук. В каждом дворе был второй очаг, летний, сложенный из камней виде полусферы. Сбоку была топка, а сверху - круглое отверстие, в которое вставляли днище котла, и невысокая труба из камня. По улицам расхаживали куры и отвязанные собаки среднего размера и самого разного вида, которые облаивали нас издалека. Мы задержались в деревне только, чтобы наловить кур на обед.
        Половцы сразу поскакали к следующей, где успели захватить старую клячу и двух мулов, нагруженных бедным домашним скарбом, и несколько свиней, которых нерасторопные хозяева бросили, убегая в лес. В этой деревне мы и остановились на ночлег. Мои дружинники нашли припрятанное вино, зерно и муку, надергали в огородах зеленого лука. Вскоре в нескольких дворах задымили очаги. По деревне начали распространяться запахи жареного и вареного мяса и печеных лепешек.
        Я расположился под старой грушей во дворе самого большого дома. Кора на дереве во многих местах была содрана, но оно не засохло. Мне постелили прямо на землю прошлогоднее сено, положив на него попону. Ночевать в доме, кормить вшей, клопов и блох, не хотелось. В эту эпоху, как и во все предыдущие, кровососы являются самыми многочисленными жильцами каждого дома, включая княжеский терем. Даже шелковая одежда не спасала, хотя значительно экономила кровь. Рядом со мной сидел Сутовкан. Пришел поужинать и поговорить за жизнь. Мы пили кислое красное вино, напоминающее разбавленный уксус, ждали, когда приготовят и подадут мясо.
        - Осенью пойдешь домой? - спросил Сутовкан.
        - Если нужды в нас не будет, - ответил ему. - Мой отряд пойдет по земле, а я поплыву морем.
        - Хочу с тобой пойти, - сказал половец. - Царь воюет редко, добычи нет. Пора возвращаться в Степь. Заведу свой курень, возьму в жены дочку хана.
        - Я бы на твоем месте остался здесь, - посоветовал ему. - Скоро в Степь опять придут татары и выгонят твой народ, как вы поступили с печенегами. На много поколений Степь будет принадлежать им.
        - Откуда ты знаешь? - спросил он.
        - Бахсы-провидец сказал, - придумал я новое определение учебнику истории. - Так что лучше тебе остаться на службе у Ивана Асеня. Попроси у него земли в равнинной части. Крестьяне будут пасти твои стада и пахать твои поля, а ты будешь охранять их от гуннов.
        - Он говорит, что надо креститься, - сообщил Сутовкан.
        - Это лучше, чем погибнуть в бою, - сказал я. - Изредка будешь ходить в церковь, делать вид, что христианин. Никто особо проверять не будет, какому богу ты на самом деле молишься. Зато сразу станешь для болгар своим, возьмешь в жены дочку боярина.
        - Не нравится мне жить в городе, в домах, - признался кочевник.
        - В степи будешь ночевать возле татарской юрты, - прокаркал я.
        Рабам разрешали ночевать внутри юрты только зимой, в морозы.
        - Советуешь поверить в твоего бога? - задал он вопрос.
        - Выбор у тебя не богатый: или стать христианином, получить удел и завести семью, или продолжать верить в своих богов и служить за долю в добыче, пока не погибнешь в бою, - сделал я расклад. - Если выберешь первое, предложи царю Ивану стать твоим крестным отцом. Это ему понравится, щедро наградит. Я бы на твоем месте долго не раздумывал. Сейчас Ивану Асеню очень нужны воины. Он не поскупится, чтобы удержать тебя и твой отряд. Когда придут татары, тысячи половцев будут проситься на службу к нему и другим царям и королям, а побежденных никто не уважает и не ценит.
        - Пса с поджатым хвостом мясом не кормят, - изрек он половецкую мудрость.
        Больше ничего Сутовкан не сказал. Он, возможно, готов креститься, но без своего отряда вряд ли нужен Ивану Асеню. Поскольку Сутовкан - не наследственный хан, его могут сместить, если начнет напрягать или нарушать обычаи, и выбрать другого. Богатство, конечно, хорошая приманка, но они в первую очередь воины. Для них очень важно, кому и как служить. Одно дело - наемник, когда можно в любую минуту развернуться и поехать искать лучшую долю, а другое - стать вассалом. Судя по тому, что половцы собирались осенью вернуться в свои края, царя Болгарии они не считали фартовым полководцем. Такого понятия, как полководческий талант, пока не существует. На войне, где твоя жизнь зависит от случая, все начинают верить в покровительство богов. Выиграл сражение - значит, ты под защитой богов, и наоборот. Если у сеньора нет протекции на небесах, сегодня получишь от него владение, а завтра сложишь вместе с ним голову. С одной стороны Иван Асень пока не проигрывал, но и крупных побед за ним не числилось.
        Утром мы двинулись дальше. Нас сопровождали дымы костров, которые разжигали крестьяне, предупреждая соседей. Это не сильно им помогало. Во-первых, чем дальше от Дуная, тем меньше лесов и больше полей, прятаться негде. Во-вторых, основная часть отряда двигалась на север, а половцы делали быстрые рейды на запад и восток. Залетят в деревню, захватят скот и барахло, которое крестьяне не успеют спрятать, понасилуют баб и скачут дальше, отправив добычу с небольшой охраной к нам. Своим я не разрешил этим заниматься. Большой добычи не возьмут, а в нужный момент могут не оказаться под рукой.
        Деревни здесь бедноватые. Во многих свежие следы пожарищ. Наверное, гунны проходят стадию междоусобиц. Маленькие деревни защищены только изгородью из жердей. В больших попадались стены из камня высотой метра полтора-два. Обычно в центре деревни располагался двор ее владельца - деревянно-каменное сооружение, напоминающее ромейскую усадьбу. Как рассказали местные жители, чаще в этом доме обитал управляющий. Хозяева деревень предпочитали жить в городе. Замков нам попалось всего два. Один был с деревянной стеной и каменными надворотной и двумя круглыми угловыми башнями и донжоном высотой метров пять, имевшем сверху деревянную башню высотой метров восемь. Второй замок был побольше, весь каменный, с четырьмя прямоугольными башнями: одна надворотная, две угловые и последняя в углу донжона, который был пристроен к приречной стене. Донжон здесь строили не в центре замка, как в Западной Европе, а у самой защищенной стены, которая была его частью, поэтому у этой стены не было угловых башен. Засевшие в замах не собирались нападать на нас, а мы на них. Гунны держат много собак и гусей, поэтому успех ночного
штурма мало вероятен, а многодневная осада замков в мои планы не входили.

13

        Только через неделю мы заметили первый воинский разъезд. Рано утром, когда мы выехали из очередной ограбленной деревни, подгоняя большое стадо скота, в основном коз и овец, на дороге в дальнем конце долины появился десяток всадников. Это были не крестьяне на низкорослых брюхатых клячах, которые иногда издали наблюдали за нами. Они не кинулись сразу удирать, заметив отряд. Видимо, подсчитывали, сколько нас. Я послал половцев шугануть их. Кочевники с радостными криками и визгом понеслись по дороге, поднимая клубы серой пыли. Поля здесь черноземные. Должны давать богатый урожай. Дозорные неспешно развернулись и заехали в лес. Значит, имели дело с половцами, знают, что те не полезут в чащобу.
        Когда Сутовкан вернулся, я приказал:
        - Вышли дозоры из пяти человек каждый во все стороны. Одна сотню пусть едет впереди нас на расстоянии видимости. Пусть особенно внимательными будут на лесных дорогах.
        - Понял, - ответил Сутовкан.
        Он никогда не обсуждает мои приказы и выполняет их точно. Я ведь числюсь у них фартовым командиром, сыном Волчицы-Матери. По твердому убеждению половцев, она мне подсказывает, как надо поступить, чтобы выиграть сражение. При этом иногда Сутовкану хочется спросить, почему я делаю так, а не иначе, но стесняется показать, что учится у меня, боится потерять авторитет в глазах своих соплеменников. Он тоже считает себя фартовым, потому что правильно угадал под чьим командованием надо воевать.
        Только к вечеру следующего дня, когда мы располагались на ночлег в пустой деревне, прискакали дозорные с сообщением, что на нас идет гуннский отряд. Судя по встревоженным лицам дозорных, отряд этот намного больше нашего. Сначала они доложили Сутовкану, а потом вместе с ним приехали ко мне. Я с частью своего отряда купался в речушке шириной метров десять и глубиной около метра. Дно было илистое, мягкое, а вода прохладная. Уцепившись одной рукой за камышинку, росшую у берега, чтобы не сносило медленное течение, я лежал на воде, а струи омывали мое тело, снимая с него накопившуюся за день усталость. Кочевники не понимали этот вид удовольствия, поэтому сидели на лошадях метрах в пяти от речки, ждали, когда я вылезу, вытрусь и оденусь.
        Поскольку считать они не умеют, я спросил:
        - Конницы больше, чем у нас, или меньше?
        Дозорные переглянулись, и самый старший по возрасту ответил:
        - Больше, но не намного.
        - А пехоты больше, чем наш отряд? - задал я второй вопрос.
        - Больше, - произнесли они хором.
        - Намного больше, - уточнил Сутовкан и показал три пальца, поскольку умел считать до десяти, что демонстрировал при каждом удобном случае: - Столько раз, как весь наш отряд.
        Поскольку сам он не видел, а у страха глаза велики, я отнесся к разведданным с сомнением. Хотя в отношении конницы они наверняка не ошиблись, потому что убегать им придется от конницы, а не от пехоты.
        - Далеко от нас? - спросил я.
        - Пол дня пути, - уверенно ответил старший дозорный.
        Пол дня - это на лошади. Пешком получится дольше.
        - Тогда идем ужинать, Сутовкан, - спокойно сказал я и пошел первым к ближнему двору, где я остановился и где Савка запекал для меня на вертелах шашлык из молодого барашка.
        Самый лучший шашлык получается не из маринованного, а из парного мяса. Запах такого шашлыка уже растекся по всей деревне, щекоча наши ноздри. Бронзовые шомпола, десять штук, отковали по моему эскизу путивльские кузнецы. Специально для болгарского похода. Мои дружинники попробовали мясо, приготовленное таким способом, нашли в деревнях обычные вертела и стали сами также готовить. Намного быстрее получается, чем запекать или варить целого барашка, и вкуснее. Понравилось такое мясо и Сутовкану. Он ест шашлык без хлеба и запивает простоквашей из овечьего молока. Овец половцам доят старухи, которые обычно остаются в деревнях. Его заливают в бурдюки и дают скиснуть. Может, что-то еще добавляют, не знаю. Мне овечья простокваша не понравилась, поэтому не стал и спрашивать.
        И Сутовкан не спрашивает, что я задумал? С таким небольшим отрядом он бы повернул назад, как только увидел первый вражеский разъезд. Он ведь за добычей пришел, а не геройствовать. Пусть взяли мало, зато вернулись живыми. Я же продолжал идти вперед, навстречу врагу, который, как оказывается, намного превосходит нас. Числом - да. Но, как говорил мой великий тезка, воюют не числом, а умением.
        Утром мы пошли в обратную сторону. Очень медленно. Да и как тут пойдешь быстро с таким большим стадом?! Худо-бедно, а сотни три коз и овец у нас еще осталось. Гунны узнали об этом и ускорили передвижение. По словам половецких дозоров, если не пойдем быстрее, завтра после полудня догонят нас. Половцы уже перестали тревожиться. Видимо, смирились с потерей стада, решили, что налегке успеют удрать, а если погибнет мой отряд - в этом я сам виноват.
        На следующий день продолжили идти также медленно, пока не добрались до нужной мне долины. Северная часть ее была широкой, в ней располагалась большая деревня и поля, покрытые почти созревшей пшеницей, а южная сужалась, вклиниваясь в лес. По лесу надо было проехать километра три, а потом начинались пшеничные поля другой деревни. Урожай в этом году обещал здесь быть знатным. Правда, не все его соберут. На этих полях мы оставили пастись захваченный скот с небольшой охраной. Уверен, что до вечера потравят все поля.
        Остальной отряд занял позиции на краю леса в южной части долины. Будем действовать по проверенной схеме. Для этого на севере долины в деревне осталась сотня половцев. Они предавались любимому занятию - грабежу. Грабить, правда, было уже нечего, но уверен, что половцы еще что-нибудь найдут. Они так увлеклись, что чуть не пропустили атаку гуннов. По крайней мере, так подумали гунны. Отряд сотни в две всадников, легко и средне вооруженных, чуть на захватил половцев в деревне. Кочевники успели унести ноги. Проскакав до середины долины и убедившись, что их не преследуют, остановились и стали следить за врагом.
        Вскоре в деревню въехали еще сотни три всадников, часть из которых, около сотни, скорее всего, были рыцари. Потом пришла пехота. Дождавшись ее, гунны сразу двинулись дальше. В середине долины их встретили половцы. Кочевники с гиканьем и свистом понеслись на гуннов, но метрах в двухстах от противника остановились и начали обстреливать из луков. Рыцари развернулись в линию, за ними встали средне и легко вооруженные всадники. Пехота строиться не сочла нужным. Так и стояли на дороге в походной колонне, большая часть перед обозом из десятка телег, меньшая - позади него.
        После того, как половецкие стрелы поразили двух рыцарских лошадей, гунны пошли в атаку. Они скакали по пшеничным полям вслед за удирающими половцами, которые на скаку посылали в преследователей стрелы. Строй гуннов вскоре разломался, из линии превратился в фигуру наподобие капли. Вперед вырвались несколько средне и легко вооруженных всадников, что заставило половцев пришпорить своих коней. Они промчались по южной части долины, где она сужалась метров до ста пятидесяти. Гунны висели у них на хвосте. Казалось, вот-вот догонят отстающих. Азарт настолько увлек, что преследователи не сразу поняли, почему скакавшие впереди вдруг начали падать.
        Мои арбалетчики и первая сотня всадников, вооруженная луками, а также вторая сотня половцев начали обстрел гуннов с двух сторон из леса. Дистанция была метров восемьдесят. Промахнуться трудно. Арбалетчики били по рыцарям. Тяжелые болты с бронебойными наконечниками легко пробивали доспехи. Впрочем, только у нескольких рыцарей были пластинчатые или чешуйчатые доспехи, в основном, ромейские, а на остальных - кольчуги, усиленные у некоторых пластинами на груди и плечах. Русские называли нагрудные пластины зерцалами, потому что их надраивали до блеска, можно было посмотреться, как в зеркало. Кольчужная броня тоже была всего на нескольких лошадях. У остальных кожаная, а большинство и вовсе без нее, даже нет железных щитков на груди и голове лошади. Сержанты, как я их по привычке называл, оснащены были и того хуже. Дружинники русских князей, даже удельных, лучше экипированы, чем рыцари. Я думал, что все как раз наоборот. Посмотрел на ахейских, латинских, а теперь и гуннских и пришел к выводу, что не случайно русские постоянно били рыцарей.
        Мы перебили почти всю гуннскую конницу. Я сразил из арбалета троих и одного ранил в ногу. Болт пробил ее и влез в тело коня, который сразу начал беситься от боли. Интересно, сумеет это всадник слезть с коня без посторонней помощи?! Подозреваю, что оказать ее будет некому. Лишь десятка три всадников поскакали по долине на север, к своей пехоте. За ними следом понеслись половцы, которые теперь гикали и свистели еще громче, и две мои сотни, но не так быстро. Арбалетчики занялись ловлей лошадей, оставшихся без наездников, добиванием тяжело раненых гуннов, пленением легко раненых и сдавшихся и вытряхиванием трупов из доспехов, одежды и обуви.
        Командир гуннской пехоты начал выстраивать ее, как только понял, что конница попала в засаду. Видимо, опыта имел маловато, потому что строил впереди обоза, а не за ним. Фронт получился широкий, но глубиной всего в пять шеренг. Стоявшие в первой шеренге и часть во второй имели железные шлемы, у остальных были островерхие войлочные шапки или сшитые из овчины, мехом наружу. Несколько человек в первой шеренге были в кольчугах с короткими рукавами или стеганках, остальные в кожаных куртках. Щиты миндалевидные, большие, у некоторых черные с белым крестом в середине. Концы крестов были закруглены. Копья не очень длинные. Наверное, меньше трех метров. Так понимаю, в первой и второй шеренгах стоят профессиональные вояки, а дальше - ополченцы. В пятой шеренге находились лучники и арбалетчики, которые сперва были перед строем, а потом отступили под натиском половцев.
        Я развернул своих дружинников в линию и повел рысью в атаку на ощетинившуюся копьями пехоту. Половцы, которые обстреливали пехотинцев из луков, сразу отошли к нам на фланги. Бросаться на копья они не любители. С защищающимся противником предпочитают воевать на расстоянии. А мне надо было, чтобы мои дружинники приобрели практический опыт по пробиванию пехотного строя таранным ударом длинных копий. Противник сейчас был не самый сильный. Надеюсь, простит моим дружинникам мелкие огрехи. Наша линия получилась неровной, потому что кое у кого не выдержали нервы, перевел коня в галоп.
        Врезались мы не одновременно, однако мощно. Звон наконечников о щиты, рев атакующих, ржание коней, вопли раненых слились в один громкий и протяжный звук. Мое копье пронзило насквозь черный щит с нарисованным белым крестом и тело его хозяина, немолодого мужчины, сместило к следующему, которого тоже убило, после чего сломалось. Первой и второй шеренг практически не осталось. Лишь несколько человек уцелели. Мой конь налетел на стоявшего в третьей и сбил его грудью. Он испуга жеребец мотал и дергал головой, защищенной железной маской, над пехотинцем из четвертой шеренги, который пытался развернуться и убежать. Я выронил обломок копья и схватился за рукоятку булавы, в темляк которой была вдета моя рука, и ударил находившегося справа от меня гунна. Он тыкал копьем в коня, который был справа и чуть позади меня, неумело, короткими движениями. На гунне была шапка из черной овчины. То ли она спасла, то ли ударил я слабо, но пехотинец не потерял сознание. Он выронил копье и присел, закрыв голову руками. Добивать его не стал, врезал стоявшему за ним крупному мужику в такой же шапке, только серой, и с густой
черной бородой. Удар пришелся в лицо, вмял нос, на месте которого моментально образовалась впадина, заполненная кровью. Пехотинец начал падать навзничь. Стоявший за ним молодой гунн, бросив щит и копье, понесся вместе с другими своими сослуживцами в сторону деревни. Их догоняли и убивали мои дружинники и половцы, которые обошли гуннов с флангов. Я двинул булавой еще одного гунна, который продолжал сопротивляться, не замечая, что остался один. Ударил по высокой темно-серой войлочной шапке сильно, чтобы не спасла. Негоже оставлять в живых смелых бойцов противника. Пусть выживают и плодятся трусы. Нам еще не раз придется воевать с гуннами.
        Я остановился и осмотрел поле боя. Везде валялись трупы пехотинцев. Несколько десятков живых гуннов сидело на земле, бросив оружие. В эту эпоху, сдаваясь, не поднимали руки вверх, а садились или падали и закрывали ими голову. В таком положении всаднику труднее поразить сдавшегося, а значит, не убьет ненароком. Впрочем, если захочет, достанет. Наклонив головы, сдавшиеся молча ждали своей участи. Я заметил только две убитые лошади. Возле одной сидел на земле дружинник и перевязывал грязным лоскутом раненую ногу. Рядом валялся железный понож, в котором торчал обломок пехотного копья. Лоскут дружинник оторвал от рубахи мертвого гунна. Сколько ни объяснял им, что нельзя перевязывать раны грязными тряпками, не доходит. В лучшем случае, пожуют подорожник, приложат к ране, а потом перевяжут ее. И заживает, как на собаке.

14

        Пленных пехотинцев я отпустил. Все равно за них ничего не получишь. Иван Асень запрещает продавать в рабство христиан. Заодно они стали гонцами, сообщили семьям захваченных в плен рыцарей, какой надо заплатить выкуп. Всего сдалось шестнадцать. Ни я, ни Сутовкан не знали, какие тут расценки, поэтому, исходя из английского опыта, запросил за двоих, которые были экипированы побогаче, эквивалент двадцати фунтам серебра в гуннских динарах, а за остальных четырнадцать - по десять фунтов. Богатые отреагировали спокойно, что значило, что запросил мало, а бедные расстроились. И так, наверное, не шикуют, а тут еще последнее придется отдать. Зато в следующий раз хорошенько подумают прежде, чем соберутся в поход на болгар.
        Теперь мы шли не на юг, а на запад. Там, как рассказывали нам болгары, деревни больше и богаче. Половцев я разделил на четыре отряда, чтобы грабили сразу четыре деревни. Сам с дружинниками медленно шел за ними, охраняя добычу. В бою мы взяли столько оружия, доспехов, лошадей и прочих трофеев, что поход можно считать удавшимся. Просто не хотелось упускать выгодный момент. Вряд ли ближайшие две-три недели гунны соберут крупный отряд, чтобы напасть на нас. Можно грабить без опаски.
        Да и в Тырново делать нечего. Царь Иван то пирует несколько дней, то столько же времени по церквам и монастырям шляется, грехи замаливает. Я обязан был составлять ему компанию в обоих случаях. Помогал ему объективно воспринимать реальность. Власть - это когда всем что-то нужно от тебя. Большая часть просителей ничего не заслужила, но именно они наиболее напористые, ловкие, подлые, льстивые. В какой бы грязи ты не вывалялся, все равно лизнут. Если рядом нет человека, который говорит тебе горькую правду, начинаешь отрываться от действительности. У меня для этого есть воевода Увар Нездинич, который ничего не говорит, но сопит с разной степенью интенсивности, когда я делаю что-то не так, и игумен Вельямин, который режет правду в глаза в те редкие случаи, когда мы с ним пересекаемся. Не смотря на то, что лично игумену ничего от меня не надо, в последнее время стараюсь встречаться с ним пореже. В итоге становишься одиноким. Поговорить по душам можешь только с равным. Так что общение с царем шло на пользу нам обоим.
        Стадо скота вскоре стало у нас слишком большим. Чтобы сократить его, я предложил крестьянам обобранных деревень выкупать овец и коз по дешевке. Пообещал, что в Болгарию пойдем другой дорогой, второй раз грабить не будем. Сперва на мое предложение откликнулись всего два человека. Один выкупил козу, а другой двух овец. Я разрешил выбирать любых. Скорее всего, взяли своих. Хотя возможны варианты. Ведь соседская коза всегда дает на два литра молока больше. Затем народ пошел активнее. Даже приехал купец-иудей и купил полсотни овец. В результате стадо у нас сократилось голов до трехсот и на этом уровне замерло. То есть, каждый день половцы пригоняли новых, и примерно столько же у нас раскупали. У меня появилось подозрение, что незадачливые хозяева шли вслед за кочевниками и расплачивались за свое упущение.
        Через неделю мы повернули на юг. Добычи сразу стало меньше. Чем ближе к Дунаю, тем деревни становились беднее. В приграничной полосе крестьянам достается и от чужих, и от своих, которых надо содержать, когда они прискачут защищать. За день до переправы через Дунай привезли выкуп за двух богатых рыцарей и шестерых бедных. За богатых деньги привез иудей, тот самый, что купил овец. Он и на этот раз взял сто голов и посокрушался, что так быстро уходим. Мол, собирался еще купить. Думаю, что на двуногих баранах он заработает больше. Наверняка выкупались рыцари в кредит. Говорят, что по гуннской стороне Дуная ростовщики берут до сорока процентов годовых. Иван Асень запретил брать больше двадцати. Не думаю, что все соблюдают запрет, но нарушают редко и с опаской. Бедных рыцарей выкупали их родственники. За один приехала жена, молодая и разбитная женщина. Поблескивая влажными карими глазами и улыбаясь сочными алыми губами, она пыталась договориться со мной о бартере. Услышав отказ, сильно обиделась. И не столько из-за потери денег, сколько из-за недооценки ее прелестей.
        С остальными рыцарями и небольшим стадом мы переправились на правый берег Дуная. В дне пути от реки, на поросшем лесом холме, рядом с которым была широкая долина с высокой травой и протекал ручей с холодной и вкусной водой, встали лагерем. Две недели ждали, не нанесут ли гунны ответный визит. Если они собрали отряд, чтобы отомстить нам, то, узнав, что мы ушли, решат грабануть болгар. Не зря же ноги били! Не дождались. За это время нам привезли выкуп за остальных рыцарей. Одного отпустил за восемь с небольшим фунтов серебра. Рыцарь был пожилой и жена такая же. Она положила передо мной мешочки с серебряными монетами и сказала, что больше нет. Когда-то и я использовал такой прием. Вид денег делает продавца уступчивее. Я улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Она улыбнулась в ответ, поняв, что ее замысел разгадали. У нее было лицо, как у русских провинциальных пожилых врачей в двадцатом веке - неповторимая смесь доброты и цинизма.
        - Пусть поклянется, что никогда не будет воевать с русичами, половцами и болгарами, - выдвинул я дополнительное условие.
        - Он больше ни с кем воевать не будет, - пообещала женщина. - Пусть молодые воюют.
        Мы поделили добычу. Получилось не так много, как давало пиратство, но и не мало. Половцы и вообще сочли, что мы здорово наварились. Они теперь все были в хороших доспехах и имели оружие более высокого качества. Больших гуннских коней отдали нам. В лошадях кочевники в первую очередь ценили выносливость.
        В Тырново все еще ждали ответ из Константинополя. Латиняне держал паузу, как гениальные актеры. Царь Болгарии, уже возомнивший себя императором, пытался вымолить у бога удачу, перестраивая городские церкви. В данный момент занимался базиликой Сорока Севастийских мучеников. Раньше она была наполовину деревянная. Ее разрушили и на том месте начали закладывать новый фундамент. Иван Асень увлеченно рассказывал мне, какая большая и светлая трехнефная базилика будет на этом месте. Когда дело касалось религии, царь превращался в глухаря на току. Оставалось делать вид, что мне это очень интересно. Хватило меня на три дня. После чего, оставив конницу и часть арбалетчиков в Тырново, с остальными отправился в Созополь.
        Шхуна стояла у причала и была в рабочем состоянии, поэтому погрузили на нее свежую воду и продукты и снялись в рейс. На этот раз решил прошвырнуться у берегов Трапезундской империи. Сначала пошел на восток, пользуясь свежим юго-западным ветром, а миновав Синоп, повернул на юг. На удалении миль семь-восемь от берега, лег в дрейф. Берег в этом месте высокий и поросший лесом. Населенных пунктов не было видно. Может и прячется среди деревьев или в ущелье деревенька, но я разглядеть не смог. Думаю, что и шхуну с опущенными парусами сможет увидеть только очень зоркий и наметанный глаз. Впрочем, даже если и увидит, все равно купцов не предупредит. Ничто так не радует бедного, как разорение богатого.
        Во второй половине следующего дня увидели двухмачтовое судно, напоминающее захваченный у берегов Африки зерновоз. Ширины он был такой же, метров восемь или чуть больше, но длиннее метров на пять. Две мачты немного наклонены вперед. Наверное, чтобы легче было работать с латинскими парусами. На яхтах в двадцати первом веке для увеличения скорости будут наклонять мачты к корме и прогибать немного. Шло судно со стороны Босфора со скоростью узла полтора-два. Я подождал, когда оно окажется у нас на подветренном борте, и приказал поднимать паруса. Погоня продолжалась часа два и только потому, что нас изначально разделяло миль шесть.
        На этом судне экипаж состоял из восьми человек. Капитан, шестеро матросов и мальчик лет одиннадцати. Капитан был полным и низкорослым, напоминал раздувшийся бочонок. Густые усы, закрученные на концах, были подкрашены хной. На голове коричневая шапка, заломленная набок. Белая льняная рубаха с длинными рукавами подпоясана плетеным, кожаным, узким ремешком с серебряным круглым шариком на конце. Штаны из плотной хлопковой ткани, длиной чуть ниже колена. Босой. Кожаные тапочки стояли на корме возле навеса из циновок. Матросы в рубахах с коротким рукавом и штанах из грубого холста и тоже босые. На мальчике была белая рубаха из тонкой хлопковой ткани. Для юнги одет слишком хорошо, для сына - бедновато. Черные длинные волосы, волоокий, откормленный. Судя по тому, что он старался держаться в стороне от матросов, считает, что они не ровня ему. Значит, обслуживает только капитана.
        - Твое судно? - спросил я капитана.
        - Да, - льстиво улыбнувшись, ответил он. - Аллах дал мне его в собственность.
        - Аллах дал, Аллах взял, - произнес я. - Что везешь?
        - Мрамор в Трапезунд, - ответил капитан и посыпал словами, как из пулемета: - Император новый дворец строит. Приказал срочно привезти. Никто не смеет заставить его ждать…
        - Я все-таки попробую, - прервал я и приказал своим дружинникам: - Отведите его на шхуну.
        - Император накажет тебя! - начал пускать пузыри капитан, но я кивнул головой дружинникам, которые волокли его на шхуна.
        Два удара под дыхало заставили капитана заткнуться.
        - В порту отпущу вас, - пообещал я матросам.
        - Спасибо, господин! - поблагодарили они заранее.
        Мы завели на призовое судно буксирный трос, подняли паруса и пошли курсом галфвинд левого галса в открытое море. Буксирный трос был коротковат, а буксируемый объект тяжелый, поэтому трос постоянно выходил из воды, пока я не приказал повесить на середину его запасной якорь. Если буксирный трос погружен в воду, меньше шансов, что порвется. Вода будет частично гасить рывки. Шли со скоростью узла два с половиной.
        Примерно через час из «вороньего гнезда» послышался доклад:
        - Вижу суда!
        Показывал впередсмотрящий в сторону берега. Я согнал его на палубу и сам поднялся на мачту. Вдоль берега в нашу сторону шли три большие галеры. Явно не торговые. Они были больше тех, что гнались за нами из Херсонеса. Нас пока не обнаружили. Или не хотели замечать. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, а между нами дистанция миль восемь. Может быть, поэтому командующий флотилией и игнорировал нас. Я спустился на палубу и приказал впередсмотрящему не спускать с них глаз.
        Еще через полчаса он крикнул:
        - Повернули в нашу сторону!
        Все три галеры шли за нами строем клин. Быстро шли. Весла у них в два ряда и, наверное, около сотни. Я прикинул, что при скорости узлов семь до темноты они нас не догонят. Если я ошибся, бросим призовое судно.
        - Приготовить шлюпку к спуску, - приказал я, чтобы снять дружинников с захваченного судна при ухудшении ситуации.
        Шлюпку расчехлили, достали из подшкиперской весла. Если потребуется, через пять минут она будет на воде.
        Делать это не пришлось. Стемнело даже раньше, чем у думал. Какое-то время галеры еще были видны, а потом темнота поглотила их. На всякий случай я изменил курс шхуны вправо, до полного бакштага. Так и скорость будет быстрее. Когда после полуночи вышла луна, галер не было видно. Наверное, ушли к берегу. По нашу ли персонально душу их послали, или теперь охраняют все побережье империи, но лучше с ними не встречаться.

15

        Мрамор, колонны и плиты, вместе с судном купил у нас Иван Асень. Сперва я предложил груз созопольским купцам. Никто не заинтересовался. Согласны, конечно, были взять на перепродажу, но очень дешево. Я уже собирался отогнать захваченное судно в Константинополь. Там наверняка найдутся покупатели. В Константинополе всё, что построено не из мрамора, считается никчемным, жильем для бедняков. Помешал гонец от болгарского царя, который сообщил, что гунны готовят нападение. Я оставил оба судна у причала, решив заняться ими, когда разберемся с гуннами.
        В Тырново выяснилось, что гунны то ли собираются напасть, то ли просто увеличили приграничный отряд. На всякий случай царь Иван хотел, чтобы я со своей дружиной и половцами Сутовкана расположился у Дуная и задержал гуннов, если решатся напасть, до подхода основных сил болгар. Я понимал, что задержка на две-три недели помешает нам в этом году вернуться домой. Отказать тоже не мог, потому что нападение гуннов спровоцировали мы.
        - Ладно, завтра выступим, - согласился я.
        - Добычу богатую взял? - поинтересовался Иван Асень напоследок, чтобы подсластить напоследок неприятное задание, поскольку понял, что я разгадал его замысел.
        - Захватил судно с проконесским мрамором, - ответил я.
        - Проконесский мрамор считается самым лучшим, - поделился информацией царь Иван.
        - Да, но в твоем царстве нет на него покупателей, придется везти в Константинополь, - сказал я.
        - Как нет?! - воскликнул царь Болгарии. - Да мне такой мрамор позарез нужен! Я из него такую церковь построю! - и он принялся токовать.
        Чем дольше он говорил, тем выше становилась цена мрамора. Сговорились быстро. Для церквей он не жалел денег. А может, заглаживал вину. Понимал, что гунны вряд ли нападут, но хотел, чтобы я остался в Болгарии до тех пор, пока не решится вопрос с Латинской империей.
        Мы с половцами добрались до лагеря на правом берегу Дуная, в котором ждали летом нападение гуннов. Царь Иван обеспечил нас продуктами и вином. В итоге полтора месяца, до наступление холодов, мы проваляли дурака, получая за это плату. Воевать зимой здесь не принято. Видимо, на морозе и чувства замерзают. Хотя, какие в Болгарии морозы?!
        Зиму провели в Тырново. Моих дружинников расселили по домам горожан. Я жил во дворце. Чтобы не скучал, мне выделили наложницу, симпатичную молодую девушку по имени Юлия. Она была осиротевшей дочерью царского дружинника, состояла при царице любимой служанкой. Лет четырнадцати-пятнадцати, стройная, с густыми длинными темно-каштановыми волосами, прихваченными надраенным до золотого блеска медным обручем и спадающими на плечи и спину. Красивое мягкое личико с высоким чистым лбом, тонкими, изогнутыми бровями, большими карими глаза, в которых играл отблеск внутреннего жара, и влажными алыми губками. Одета в белую льняную рубаху с длинными и расширяющимися книзу рукавами и золотой каймой по вороту и подолу и темно-красную тунику. На ногах что-то типа высоких башмачков, вышитых золотыми нитками, с закругленными носаками и с явным отличием левого от правого. В эту эпоху обувь делают одинаковую на обе ноги. Обул на левую - значит, левый; обуешь на правую - станет правым. Мне пришлось долго объяснять путивльскому сапожнику - он сразу понял, что надо сделать, но не мог догнать, зачем? - пока не получил
«разную» обувь. Я впервые увидел еще у кого-то такую же. Одежда и обувь на девушке были дорогие, но не новые. Судя по всему, раньше принадлежали царице Марии. Юлия понравилась мне с первого взгляда. Довольно изголодавшегося. Увидел ее, когда возвращалась из загородного монастыря, куда ездила вместе с царской семьей. Царица Мария заметила, что девушка понравилась мне, и что-то сказала ей. Юлия покраснела и потупилась, но искоса посмотрела на меня.
        На следующий день Иван Асень как бы между прочим сказал:
        - У моей жены служит красивая девица Юлия. Не возьмешь ее?
        Царь Иван, не смотря на повышенную религиозность, сам был не прочь сходить налево. У него имелось несколько внебрачных детей. Иван Асень заботился о них. Внебрачную дочь Анну женил на Мануиле, деспоте Фессалоник, брате Феодора Ангела, деспота Эпирского и своего союзника.
        - Возьму, - не стал я ломаться.
        Вечером она пришла ко мне в комнату застелить постель. Жил я на втором этаже по соседству с царем. Это была коморка метра три на два, с завешенной плотной темно-коричневой материей входом и без окон. В ней стояла широкая кровать, занимавшая две трети помещения, сундук для одежды и табуретка с круглой дыркой в центре, под которой находился накрытый крышкой, толстостенный, высокий и широкогорлый - не промахнешься - глиняный кувшин. Утром служанка приносила и ставила на табуретку медный таз с водой для умывания и забирала кувшин, обязательно заглянув в него. То ли проверяла, отличается ли княжеское говно от крестьянского, то ли ленилась понапрасну опорожнять кувшин, то ли воду экономила. На сундуке стоял бронзовый подсвечник наподобие тех, что в кабинете царя, только меньшего размера. Три восковые свечи ярко освещали коморку. Юлия была без обруча на голове и в новой белой льняной рубахе с розовой каймой. От девушки исходил ее слышный запах розы. Наклонившись, из-за чего тонкая материя натянулась на попке, Юлия долго возилась с одеялом из куньих шкурок. Не думаю, что у нее есть сексуальный опыт.
Скорее, инстинктивно знает, как завести мужчину.
        Расстелив постель, спросила тихо:
        - Мне остаться?
        - Если ты этого хочешь, - выдавили хрипло остатки воспитания, приобретенного в двадцатом веке, хотя тело недвусмысленно голосовало «за».
        Она была не против. Иначе бы не пришла. Послужив царице и вкусив «красивой» жизни, явно не хотела становиться женой обычного дружинника. Юлия опять повернулась ко мне спиной и медленно сняла через голову рубаху. Тело было белое, без изъянов, с двумя ямочками над округлыми ягодицами. Девушка двумя руками убрала волосы с лица на спину, наклонилась, приподнимая край одеяла. Между немного раздвинутыми, белыми бедрами мелькнула черная шерстка. Когда легла на спину, упругие и налитые груди с большими и как бы припухшими сосками, казавшимися черными на белой коже с тонкими бледно-голубыми жилками, осели и малость отклонились к бокам. Укрывшись одеялом до подбородка, Юлия лежала с закрытыми глазами и, казалось, не дышала. Лишь иногда нижняя губа еле заметно дергалась у левого уголка рта. Я разделся, задул свечи. Фитили еще несколько мгновений тлели, испуская сладковатый, медовый аромат.
        От моего прикосновения по ее телу пробежала легкая дрожь. Кожа была тонкая и теплая. Целоваться Юлия не умела, но откликнулась живо. Губы ее быстро потеряли упругость, растаяли. Она тихо попискивала, когда я делал приятно, а потом хваталась двумя руками за тюфяк, набитый пухом. Я завел ее так, что девушка сама подалась вверх тазом, чтобы боль не дала блаженству плеснуться через край. В эту эпоху к песням любви относятся без одобрения. Мне и с Аликой пришлось долго поработать прежде, чем она перестала контролировать себя во время занятий любовью. Юлия оказалась темпераментнее. Она яростно царапала тюфяк правой рукой, а левую кусала, чтобы не стонать громко. Царапать и кусать меня не осмеливалась, хотя я не возражал. После Латифы мне уже ничего не страшно.
        В конце февраля пришло известие из Константинополя. Латиняне все-таки решились женить Балдуина на Елене, дочери Ивана Асеня, который станет регентом при малолетнем императоре. А что им оставалось делать?! Феодор Эпирский уже разорял окрестности Константинополя. После Пасхи болгарский царь должен был прибыть с дочерью в столицу Латинской империи.
        - Сопроводишь меня до Константинополя, отгуляем свадьбу, после чего щедро награжу и отпущу домой, - пообещал мне Иван Асень.
        Но, как любил повторять сам болгарский царь, человек предполагает, а бог располагает. Точнее, коррективы внес Феодор Ангел Комнин Дука, Эпирский деспот. Узнав, что Константинополь достанется Ивану Асеню, деспот наплевал на союзнический договор и северо-западнее Адрианополя переправился с войском через реку Марицу, по которой в то время проходила граница.
        Утром шестого марта я по просьбе Ивана Асеня проводил совместные учения своей дружины и болгарского отряда на лугу возле города. Ничто так не сплачивает войско, как ненависть к командиру во время тупой муштры. Отряд болгарских пехотинцев, построенный в четыре шеренги, вдруг перестал наступать. Солдаты замерли и уставились на всадника, который скакал по дороге к столице с севера. За спиной у него был прикреплен дротик с красным треугольным флажком.
        - Война, - коротко сказал мне командир болгарского отряда.
        Когда я добрался до царского дворца, в кабинете Ивана Асеня прислуга наводила порядок, собирая черепки и осколки разбитой посуды. В помещении было темновато, потому что валялся на полу и погнутый бронзовый подсвечник. Судя по сломанному краю столешницы, об нее и молотил царь подсвечником. Иногда Иван Асень бывал чрезмерно эмоциональным. Это присуще истово верующим, поскольку любая религия базируется на избытке чувств, а не разума. Сам царь сидел в темном углу на стуле, ссутулившийся и насупленный, напоминая сыча в дупле.
        Поскольку с севера мог напасть только Феодор Ангел, деспот Эпира, я сказал:
        - Я тебе предупреждал, что у ромеев нет союзников.
        - Он клялся на Библии и целовал крест! - издав звук, похожий на всхлип, воскликнул Иван Асень.
        - Если бы надо было для дела, он бы тебя и в зад поцеловал, - сказал я.
        - Бог его накажет за это! - распрямляя спину, пророческим тоном пригрозил царь Иван.
        - На счет бога не знаю, но нам не мешало бы его наказать, - молвил я.
        - Мы и станем орудием божьим! - произнес, как клятву, Иван Асень и встал со стула. - Мы дадим ему достойный отпор!
        - Большое у него войско? - спросил я.
        - Точно сообщит следующий гонец. Предположительно, тысяч пять-семь, может, больше, - ответил царь Болгарии. - Я сейчас разошлю гонцов, созову ополчение…
        - Пока оно соберется, враг уже будет под стенами Тырново, - перебил я. - Сколько им идти сюда?
        - Дней пять-шесть, - ответил он. - Они вроде бы стоят на месте. Наверное, ждут подкрепления. Мое ополчение успеет собраться. Здесь и дадим бой.
        - Именно этого Феодор от тебя и ждет. Наверное, придумал уже, как разобьет твое меньшее войско, - попророчествовал и я.
        Царь Иван насупился и собрался было сказать мне что-то очень эмоциональное, но, видимо, в предыдущей истерике выплеснул слишком много и не успел подзарядиться. Поэтому спросил спокойно:
        - Что ты предлагаешь?
        - Нападем на него первыми и там, где он нас не ждет, - ответил я. - Возьмем только конных и пойдем без остановок, чтобы наше появление стало для него неожиданностью.
        - У меня и тысячи конных нет под рукой! - воскликнул царь Иван.
        - Этого хватит, чтобы нанести чувствительный удар, - сказал я. - Не обязательно перебить все его войско. Хватит смерти одного Феодора. Или истребления лучшей части армии. Как говорят китайцы, бей по голове, а остальное само развалится.
        - Кто такие китайцы? - поинтересовался болгарский царь.
        - Народ, живущий далеко-далеко на востоке, - ответил я. - Их так много и они такие образованные, что сами уже не воюют, а побеждают врагов, сдаваясь в плен.
        - Разве такое возможно?! - удивился он.
        - Всё возможно, если веришь в это, - произнес я.
        На этот раз Иван Асень не посмотрел на меня, как на шутника. Его глаза начали расширяться, а напрягшееся лицо наполняться внутренним фанатичным светом. Даже борода воинственно затопорщилась.
        - Главное - вера! - сделал вывод из моих слов царь Болгарии и торжественно, с фанатичной верой произнес: - С нами будет бог! Мы - его орудие!
        И ведь он действительно верил в то, что говорил. А фанатики - самые лучшие воины, если надо двигаться по прямой и не очень долго. Поэтому собрались мы за несколько часов и отправились в путь. Нас было около восьми сотен. По дороге к отряду присоединились две сотни половцев Сутовкана, которые жили в долине южнее Тырново.

16

        Лагерь армии Феодора Ангела, Эпирского деспота, располагался в широкой долине неподалеку от местечка Клокотница. В центре стоял большой шатер из материи золотого цвета. Рядом с входом в шатер вкопаны три высокие жерди, на которых лениво шевелились от легкого теплого ветра промокшие после недавно закончившегося дождя хоругви с ликами каких-то святых. С трех других сторон стояли шатры поменьше и серого цвета, выстроенные в две ровные линии, по десять в каждой. Весь остальной лагерь представлял набор всевозможнейших временных укрытий, сооруженных, где кому вздумается. Возле каждого такого укрытия горел, сильно дымя, костер, вокруг которого сидели воины, ждали, когда сварится, судя по запаху, мясо с просом. Сосчитать их в густеющих сумерках было трудно, но тысяч шесть-семь, не меньше. В южной части лагеря, особняком, расположились латиняне, еще около тысячи.
        - Если ударить с этой стороны, то сможем прорваться к шатрам, - сказал я Ивану Асеню, который стоял рядом со мной в кустах на краю леса и похлестывал себя по ноге тонкой веткой с молодыми зелеными листьями.
        - А если не прорвемся? - произнес болгарский царь. При виде большой вражеской армии его фанатизм начал быстро таять.
        - Тогда перебьем, сколько сможем, и отступим, - ответил я и добавил: - Если сможем.
        - Если сможем… - тихо повторил он, а потом отшвырнул ветку, перекрестился и покаялся: - Прости, господи, что усомнился в тебе! Прости и помоги! Дай нам силы исполнить твою волю!..
        - Пойдем отсюда, - сказал я, чтобы остановить его токование.
        Лес с этой стороны был шириной всего метров триста и довольно редкий. Именно поэтому я и решил идти в атаку через него. На другой стороне леса нас поджидали десять моих конных дружинников и десять болгарских. Мы с царем Иваном поехали первыми, эскорт - за нами в колонну по два. Болгары ехали за своим правителем, русичи - за своим. По краю леса добрались до дороги и поехали по ней на север, огибая холм. Навстречу нам из-за поворота вышли трое вражеских солдат, которые гнали отару овец, штук двадцать. Иван Асень натянул поводья, останавливая коня.
        - Не останавливаться, - произнес я тихо, но властно.
        В больших армиях, собранных из людей разных стран и национальностей, толком не знаешь, кто свои, а кто чужие. Тем более, что люди одной национальности могли быть по обе стороны баррикады. Свои - это те, кто с боков и сзади, а враги - кто напротив. Хотя мы сейчас были напротив солдат с овцами, но ехали со стороны своих и без опаски. Поэтому солдаты согнали овец к краю дороги, чтобы пропустить господ. Куда едут на ночь глядя эти господа - не их солдатского ума дело.
        Когда мы удалились от врагов метров на сто, царь Иван сказал радостно:
        - Бог с нами!
        Рано утром, когда только начало светать, мы проехали по этой дороге в обратную сторону. Ночью опять шел дождь, было сыро и зябко. Зато промокшая земля гасила стук копыт. Кони за ночь отдохнули, набрались сил после выматывающего перехода, который мы проделали в три раза быстрее, чем обычно двигались армии в эту эпоху. На краю полосы леса перестроились в две шеренги, разместив на флангах половцев. Меня поразило спокойствие кочевников. Они уже знали, что врагов в несколько раз больше, но не проявляли признаков беспокойства, желания смыться. Такое впечатление, что и они фанатично зарядились.
        Царь Иван Асень развернулся лицом к отряду и сказал ехавшему позади него воину, молодому парню в дорогой чешуйчатой броне, наверное, сыну богатого боярина:
        - Наклони копье острием ко мне.
        Воин выполнил приказ. Царь Болгарии достал из-за пазухи свернутый в трубочку пергамент, с которого свисали две свинцовые печати. Развернув пергамент, с силой насадил его на листовидный наконечник копья.
        - Подними, покажи всем, - приказал царь. - Этот нарушенный, оплеванный, мирный договор будет нашим знаменем! Да свершится божий суд! - пламенно произнес Иван Асень.
        На этот раз он остановился вовремя. Наверное, почувствовал волну духовного экстаза, порожденную благородным гневом неполной тысячи бойцов. И я понял, почему Иван Асень, посредственный полководец, одерживает победы. Умеет зажечь. Когда человек забывает о смерти, его нельзя победить.
        В лагере Эпирского деспота Феодора Ангела Дуки Комнина не спало лишь несколько человек. Позевывая и почесываясь, они смотрели, как из леса выезжают конники. Наверное, пытались угадать, какого черта мы делали в лесу ночью?! То, что мы - болгарское войско, они поняли, когда отряд, набирая скорость, молча поскакал на них, наклонив копья. Только скакавший позади царя воин держал копье поднятым вверх. На наконечнике болтался проткнутый договор. Еще несколько секунд ромеи смотрели на нас, не веря в происходящее. Очнулись и бросились бежать, только после того, как Иван Асень проорал на болгарском «С нами бог!» и проткнул копьем ближнего ромея, который выбрался из шалаша и уставился на скачущих всадников.
        Что заорали русские и болгарские дружинники и половцы - я не разобрал. Просто услышал рев тысячи глоток. И понял, что сам ору, но не слышу, что именно. В правой руке у меня была короткая степная пика с кожаным ремешком, надетым на руку. Я метнул ее в лицо ближнему ромею. Он инстинктивно наклонил голову, и пика встряла в макушку, покрытую всклокоченными черными волосами. Граненое острие влезло сантиметров на семь. Я выдернул пику из раны, подхватил на лету. В это время мой конь сшиб бронированной грудью другого врага. Я ударил третьего, четвертого… Шатер из ткани золотого цвета вдруг оказался совсем рядом. Из него высунулся человек в одной рубахе и сразу спрятался, потому что на шатер налетел всадник и проткнул материю копьем в том месте, где только что был этот человек. Другой болгарин перерубывал мечом шесты со знаменами. Еще двое рубили веревки-растяжки, в результате чего шатер опадал с боков, опираясь только на шест, поддерживающий его центр изнутри. Я поскакал дальше, к серым шатрам. Из них выскакивали полуодетые люди. Кто-то сразу убегал, кто-то сперва пытался понять, что происходит, а потом
бросался вслед за более сообразительными, кто-то сдавался - садился или ложился на землю, закрывая голову руками, но никто не оказывал сопротивления. Тысячи людей бежали, вжав головы в плечи. Наши воины догоняли и кололи их копьями, секли саблями или мечами, рубили топорами, били булавами, кистенями, клевцами…
        Не доскакав метров триста до противоположного конца долины, я развернул коня и быстрым шагом поехал обратно, к центру лагеря. Все шатры там уже лежали на земле. На них сидели полуодетые люди, сотни две, которых охраняли наши дружинники, десятка два. Был там и царь Иван Асень. Он сидел на коне, который всхрапывал и тряс головой, роняя слюну. По передней левой ноге жеребца медленно стекала темная густая кровь. Рана была где-то под кольчужной броней. Перед царем на коленях и со связанными руками стоял тучный лысый пожилой мужчина с короткой редкой и наполовину седой бородкой, одетый в пурпурную рубаху с золотым узором по подолу, вороту и краям рукавов. Судя по всему, это Феодор Ангел. Позади Эпирского деспота стоял пожилой болгарский воин с мечом в руке. Второй воин, молодой, тот самый, на копье которого наколот договор, стоял слева.
        - Покажи ему договор! - приказал болгарский царь.
        Воин наклонил копье и поднес договор почти вплотную к лицу Феодора Эпирского. Вряд ли тот мог прочитать, что там написано. Впрочем, он и так знал.
        - Это последнее, что ты видишь! - мстительно произнес Иван Асень и приказал воину, стоявшему позади пленника: - Выколи ему глаза!
        - Ты не посмеешь! Мы с тобой родственники! - взмолился деспот Эпира.
        - Только потому, что я с тобой в родстве, ты останешься живым, - медленно произнес царь и кивнул пожилому воину, который сменил меч на нож.
        Болгарин левой рукой обхватил шею жертвы, чтобы не вертела головой, и двумя быстрыми круговыми движениями правой, будто вырезал гнильцу из плода, под истошные вопли Феодора Ангела, удалил два глазных яблока вместе с веками. Правое сразу упало на землю, а левое, красное от крови, застряло ненадолго на черной с проседью бороде немного ниже носа. Деспот Эпира зарыдал надрывно, по-бабьи. Вместо слез из казавшихся необычайно широкими глазниц текла кровь.
        Я отвернулся. Плачущие бабы меня раздражают, а от вида ревущих мужиков тошнит.
        Большая часть лагерных сооружений была разрушена. Везде валялись убитые и раненые. Еще больше было сдавшихся в плен. Они сидели на земле, покорно ожидая своей участи. Их было намного больше нас. Только латиняне не собирались сдаваться. Они заняли круговую оборону, прикрывшись несколькими телегами. Рыцари спешились, поставив коней внутри круга. На приличном расстоянии от них вертелось несколько половцев, обстреливали из луков. В ответ по ним изредка стреляли из арбалетов.
        - Латиняне не собираются сдаваться, и их много, - привлек я внимание царя к проблеме, которая может перечеркнуть победу.
        - Я не собираюсь с ними воевать, - ответил Иван Асень. - Поговори с ними, пусть катятся на все четыре стороны!
        - Они могут покатиться в нашу, когда поймут, что нас мало, а добычи много, - предупредил я. - Не лучше ли их нанять на службу? Тогда они уж точно не окажутся на стороне твоих врагов.
        - А они согласятся воевать против своих? Не перебегут во время боя? - спросил болгарский царь, который, видимо, больше не будет доверять никогда и никому.
        - Это наемники. Для них свои - это те, кто платит. Если принесут оммаж, будут служить верно до окончания оговоренного срока. У них не принято нарушать клятву, иначе никто не возьмет на службу, - ответил я.
        - Договорись с ними, - предложил царь Иван и добавил насмешливо: - Денег у меня теперь много: Феодор привез мне аж десять больших сундуков золота, не считая других трофеев! Да, родственник?!
        Феодор Ангел продолжал рыдать. Уже, наверное, не от боли. Еще час назад он был могущественным правителем, перед которым трепетала Латинская империя. Одно неверное управленческое решение - и ты слепой невольник. Хотя это цепь неверных решений. Последнее - отсутствие элементарной разведки, порожденное самоуверенностью, недооценкой противника.
        Я с двумя дружинниками остановился метрах в семидесяти от лагеря латинян. Они наблюдали за нами, выглядывая из-за больших щитов. Первая шеренга стояла на левом колене, придерживая правой ногой копье, упертое в землю и направленное наконечником на уровень груди коня. Вторая и третья стояли, направив наконечники копий на уровень груди и головы всадника. У большинства пехотинцев кожаные доспехи или стеганки, но шлемы у всех железные. В четвертой расположились рыцари. Трое сидели на лошадях, догадавшись, зачем я к ним еду. На рыцарях шлемы яйцевидной формы с назатыльником, наносником и прикрывающими щеки пластинами, кольчуги с капюшоном и длинными рукавами с рукавицами, наручи, кольчужные шоссы. Только у одного были оплечья и на груди приварены к кольчуге две немного выгнутые, горизонтальные, железные пластины. Наверное, это командир. Ему было лет тридцать с небольшим. Шлем держал подмышкой, что говорило о готовности к переговорам. Длинные, темно-русые, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Лицо выбрил дня два назад. Что-то - наверное, нахрапистое выражение лица при настороженном взгляде - подсказало
мне, что это брабантец. Долгий он путь проделал. Как будут говорить в СССР, погнался за длинным рублем. В последние века именно в этой части Европы больше всего нуждались в наемниках и платили им.
        Глядя ему в глаза, я сказал на брабантском диалекте:
        - Выезжай на переговоры.
        Я не ошибся. Брабантец от удивления открыл было рот, но потом решил подъехать поближе и выяснить, кто я и откуда знаю его язык? Вместе с ним, по бокам, отставая на пол лошадиного корпуса, приехали два рыцаря. Один был, скорее всего, француз, а второй, если не ошибаюсь, - немец.
        - Александр, князь Путивльский, - представился я.
        - Бодуэн де Рине, рыцарь, - назвался командир.
        Судя по еле заметной запинке, фамилию он позаимствовал или придумал.
        - Феодор у нас в плену, так что ваш договор с ним потерял силу. Иван Асень, царь Болгарии, предлагает вам перейти на службу к нему на тех же условиях, на срок до конца лета, с возможным продлением, - сообщил я и сделал предложение еще слаще: - После совершения оммажа, каждый рыцарь получит боевого коня, рыцарские доспехи и оружие, а каждый пехотинец - пехотные доспехи и оружие.
        Если у рыцарей и были сомнения по поводу царя Болгарии, знакомое слово «оммаж» должно их развеять. Так оно и случилось.
        Брабантец сумел сдержать радостную улыбку, произнес с наигранным равнодушием:
        - Нам надо посовещаться.
        - Не говори ерунду, Бодуэн! - сказал я, ухмыльнувшись. - Такое хорошее предложение ни ты, ни твои люди не получали за всю жизнь. Поверь мне, вы не пожалеете.
        Командир наемников улыбнулся в ответ и спросил:
        - Откуда ты знаешь наш язык?
        - Много где воевал, пока не получил княжество в наследство, - ответил ему.
        Я объяснил Ивану Асеню, как совершать оммаж. Бодуэн де Рине, встав на левое колено и положив ладони на ладони царя, поклялся за весь отряд. Это действо, включая поцелуй, понравилось болгарскому царю.
        Латинские пехотинцы сразу были расставлены по периметру долины, чтобы пленные не разбежались. В это время наши дружинники собирали и сортировали трофеи. Их было очень много. Даже половцы, обычно зорко следившие, чтобы их не надули при разделе добычи, потому что сами постоянно обманывали, и те потеряли обычную бдительность после того, как царь Иван пообещал, что отдаст им два сундука с золотом из захваченной казны Эпирского деспота. Три сундука предназначались мне. Остальные пять Иван Асень оставлял себе на карманные расходы.
        - Надо с пленными что-то делать, - напомнил я. - Слишком их много.
        - Да, ты прав, - согласился болгарский царь и посмотрел на Феодора Ангела, который лежал на боку на земле и больше не рыдал.
        Казалось, бывший деспот беспробудно спит, как отревевшийся ребенок.
        Поняв ход мыслей Ивана Асеня, я сказал:
        - Если прикажешь ослепить всех его солдат, больше никто не сдастся тебе в плен.
        - Они клятву не нарушали, - произнес более важный для него аргумент царь Иван. - Значит, муку не должны принять. Бог дал мне знак и теперь проверяет, - продолжил он и, пока я пытался понять, что он имеет в виду, принял решение: - Я их всех отпущу.
        - Какой знак? - полюбопытствовал я.
        - Сегодня день Сорока Севастийских мучеников, а я как раз перестраиваю базилику, посвященную им, - ответил он. - Только сейчас вспомнил и понял, почему не сомневался в победе.
        А что бы он вспомнил, если бы мы проиграли?!

17

        Через три дня в долину прибыли болгарская пехота и боярское ополчение и мои арбалетчики и кибитки. Болгарские бояре теперь все были за царя Ивана Асеня. Победа сделал его национальным героем. За эти дни мы собрали и поделили трофеи. Большую часть доставшегося мне оружия, доспехов и лошадей продал по дешевке царю Болгарии. Ему надо оснащать армию, стремительно разраставшуюся. Тряпки и прочую ерунду загнали адрианопольским купцам, которые появились на следующее после битвы утро. До Адрианополя всего полдня пути. Купцы тоже считались эпирцами, что абсолютно не мешало им торговать с болгарами. Себе я оставил только самое лучшее, что сможем перевезти на судне и кибитках домой. В том числе и две сотни боевых коней, которые пойдут своим ходом и повезут в тюках часть добычи. Всё это было доставлено в Созополь, где будет дожидаться нас под охраной отряда из пятидесяти арбалетчиков. Слишком много там стало ценностей. Как бы не привели в искушение такие слабые души созопольцев.
        Получили обещанное и латиняне. Я теперь для них самый важный человек в болгарской армии. Кто-то просветил их, что я был автором этой дерзкой атаки. К тому же, они были уверены, что я - бывший наемник, которому с помощью меча удалось подняться высоко. С такой мечтой идет по жизни каждый наемник. К тому же, я был родственником известного им Жоффруа де Виллардуэна-младшего, князя Ахейского. От наемников узнал, что мой тесть умер в прошлом году. Для Алики отец будет живым, пока я не вернусь домой.
        Часть отпущенных пленников, около пяти сотен, сразу попросились на службу к царю Ивану. Среди них был и наш старый знакомый Алексей Тарханиот.
        - Мне показалось, что ты в прошлый раз понял, что лучше не нападать на Болгарию, - поддел я ромея.
        - Я и не нападал. Мне приказали привести пополнение. Собирался утром уйти в Адрианополь. Вы помешали, - рассказал он, кривя губы в виноватой улыбке.
        Врет, конечно. Наверное, Феодор Ангел вернул ему имение, отнятое латинянами, за что потребовал отслужить. Поскольку у Ивана Асеня после победы появились грандиозные планы, для осуществления которых требовалась большая армия, Алексей Тарханиот был принят на службу командиром этих пяти сотен, большинство из которых составляли славяне. В итоге под знаменами болгарского царя собралось около восьми тысяч человек. С этим войском мы и двинулись к Адрианополю, который считался первым ключом к Константинополю. Вторым была крепость Цурул.
        Во время перехода к городу Алексей Тарханиот пожаловался нам с царем Иваном:
        - Феодор вел себя с нами, как с врагами. Его солдаты отбирали все, что понравилось, а деспот не слушал наши жалобы. За это господь и покарал его.
        В плане набожности ромей не уступал царю. Они любили подолгу вести теологические дискуссии. Хохмы ради я подкинул им интересный вопрос, якобы заданный мне половецкими язычниками:
        - Если бог всемогущ, способен ли он создать такой камень, который не сможет поднять?
        Оказалось, что это верный способ поменять тему разговора на светскую.
        Адрианополь был большим городом. По размеру и количеству жителей где-то посередине между Черниговом и Киевом. Под его стенами в тысяча двести пятом году болгарский царь Калоян нанес сокрушительное поражение крестоносцам, после чего расширение Латинской империи прекратилось. Город окружали три рва, каждый шириной метров семь и каменные стены высотой метров десять с множеством башен, круглых и четырех- и даже шестиугольных. На стенах стояли горожане, готовые защищаться. За последние два года они перешли из рук латинян к никейцам, а потом к эпирцам. Такие частые смены власти кого угодно озлобят. Штурмовать Адрианополь, не имея тяжелых осадных машин, было глупо. Оставалось осаждать долго и нудно.
        Алексей Тарханиот подсказал третий вариант:
        - Если царь Иван проявит милосердие и не тронет жителей и их имущество, они могут добровольно перейти под его руку.
        - А если уменьшит налоги, введенные предыдущими правителями, то сделают это с еще большим удовольствием, - добавил я.
        Иван Асень согласился с нами. Алексей Тарханиот с небольшой свитой был отправлен в город на переговоры.
        Когда он отъехал достаточно далеко, я посоветовал царю Болгарии:
        - Назначь его наместником Адрианополя.
        - Он предаст меня при первой возможности, - возразил Иван Асень.
        - Это сделает любой, кого ты сюда назначишь, - сказал я. - Этот, по крайней мере, усвоил, что воевать против тебя - себе дороже. Будь сильным - и все будут тебе верны.
        Алексей Тарханиот вернулся часа через два с сообщением, что адрианопольцы с радостью станут подданными болгарского царя. Нам открыли главные, Константинопольские ворота, через которые Иван Асень въехал в город в сопровождении трех сотен своих бояр и двух сотен моих дружинников. Остальное войско встало лагерем у городских стен. Заходить внутрь царь им запретил. Болгары и половцы не были так милосердны к ромеям, как Иван Асень.
        Внутри Адрианополь был похож на Херсон Таврический. Мощеные улицы с канализацией по краям, многоэтажные каменные дома на окраинах и в основном двухэтажные с большими дворами и садами в центре, дворец наместника в построенной еще римлянами цитадели, которую недавно подновили, обложив кирпичной кладкой. Кирпичи были темно-коричневого цвета, немного толще римских плинф, но уже тех, что будут делать в двадцатом веке.
        Алексей Тарханиот на правах нового наместника устроил нам пир во дворце. Куда девался старый и кто им был - нам не сообщили. Впрочем, мы и не спрашивали. Пировали в большом зале с мраморными колоннами. Стол для избранных стоял отдельно, на помосте высотой не меньше метра, что позволяло смотреть на остальных пирующих сверху вниз. За двумя столами внизу разместилась почти весь пришедший с нами отряд. Справа сидели болгары, слева - русичи. Остальные пировали в солдатской столовой. Алексей Тарханиот сидел слева от царя Ивана, я - справа. Рядом с нашим столом стоял полный мужчина лет сорока с безволосым лицом евнуха, который первым пробовал все, что нам подавали. Посуда у царя была золотая, у нас с наместником - серебряная, у всех остальных - глиняная и стеклянная, но у каждого отдельная. Сперва подавали мясо, жареное и верченое: говядину, свинину, баранину, птицу. Поражало разнообразие соусов. К каждому мясу был свой. Мне сразу стало понятно, откуда пошла знаменитая французская кухня. Под местные соусы, действительно, можно было съесть даже дохлую кошку. Потом был перерыв, во время которого нас
развлекали жонглеры и акробаты. Уровень исполнителей был повыше, чем в Андравиде. Царя очень позабавил гуттаперчевый мальчик лет десяти, который делал задний мостик и просовывал голову между ног, держась за них руками. Иван Асень наградил мальчонку золотой монетой, протянув ее через стол. Мальчишка взял монету, якобы положил ее за щеку, о чем свидетельствовал вздутие, а потом достал золотой из-под стоявшей на столе миски с обглоданными костями. Болгарский царь рассмеялся и дал мальчишке еще две монеты. Пацан хотел продемонстрировать второй фокус, чтобы заработать больше, но Алексей Тарханиот сделал недвусмысленный жест, после чего вся группа акробатов быстро покинула помещение. Затем начали подавать рыбу: жареную, вареную, соленую, вяленую. После второго перерыва, во время которого певцы восславили болгарских полководцев Ивана и Калояна, мы перешли к сладостям: засахаренным и засушенным фруктам, халве, сдобной выпечке на меду. Дальше просто пили, кто еще мог. Я ушел, потому что надоело слушать восхваления в адрес «нового императора всех болгар, валахов и ромеев».
        На следующее утро начался победный марш «нового императора» по бывшим владениям Эпирского деспота. Города, малые и большие, сдавались без боя. Поняв, что так будет и дальше, и моя помощь не потребуется, распрощался с болгарским царем и отправился домой со своей дружиной и беременной Юлией. Алика не сильно обрадуется, но и не огорчится. Ей даже казалось странным, что у меня раньше не было официальной наложницы. В эту эпоху не принято, чтобы мужчина сачковал, когда жена беременна или встала на текущий ремонт. Иван Асень щедро рассчитался с нами, отдав еще один сундук с золотом из захваченных у Клокотницы. С этим богатством, Юлией и большей частью трофеев я отплыл на шхуне. Остальное мои дружинники повезли по суше.

18

        Остаток этого года и весь следующий я провел в Путивле. Занимался обустройством княжества. Нанятые мною каменщики усилили стены и башни Детинца кладкой в два кирпича снаружи и в один изнутри. Сверху сделали машикули - навесные бойницы для так называемого косого боя, чтобы можно было обстреливать, поливать кипятком и смолой или забрасывать камнями осаждающих под самими стенами. Горожане подивились заморской, как они считали, новинке и порешили и себе завести такую на городских стенах и башнях, заодно укрепив их кирпичной кладкой. В Путивле теперь проживало много богатых людей, которые готовы были скинуться на защиту своего добра. Богатые внесли деньги, бедные отработали на строительстве.
        Скинулись деньгами и трудом и на улучшение дорог. Я внес не только деньги, но и новую технологию дорожного строительства - насыпать из гравия, более крупного внизу и мелкого сверху. Это, конечно, на римские «вечные» дороги из каменных плит, но и не грунтовые, по которым в распутицу не проедешь. Соединил такими дорогами переправу через Сейм с новыми деревнями на левом берегу и проложил их от города до границ Черниговского, Новгород-Северского и Рыльского княжеств. Надеюсь, соседи увидят и захотят иметь такие же. Внутри Детинца все улицы были выложены брусчаткой, а перед новым собором - каменными плитами. В мое отсутствие епископ Порфирий приехал и освятил новый собор. Говорят, похвалил истинного христианина князя Путивльского и порекомендовал другим также ревностно служить богу. Судя по тому, как пофигистски относилась к религии большая часть горожан, вторую часть похвалы они поняли правильно.
        Княжеский двор теперь весь был каменный. За исключением бани. Ее оставили деревянной, только перестроили, расширив. Хозяева дворов в Детинце получили предложение последовать примеру князя и попа Калистрата, получившего вместе с собором и кирпичный дом, и заменить деревянные постройки на каменные или продать мне свое имущество и перебраться на жительство в Посад. Заплатить обещал по-княжески, поскольку собирался расширить свой двор. Я аргументировал тем, что пожаров будет меньше. Хотя все и ругали каменные дома, но предпочли жить на территории Детинца. И гореть будет реже, и защищен лучше, и к князю здесь ближе. Последнее - самое важное.
        Поскольку коней, оружия и доспехов у меня теперь было много, увеличил свою дружину еще на сотню конных. Эту сотню набирал из тех, кто умеет на скаку стрелять из лука. Научить пользоваться длинным тяжелым копьем оказалось легче, чем стрелять из лука. Да и редко мы пользовались тяжелыми копьями. Сотником назначил Прова Нездинича. Младший брат моего воеводы приехал в гости, посмотрел, как снаряжены его племянники, и решил, что у меня служить лучше. Заодно привел с собой два десятка дружинников из Новгород-Северского. Князь Изяслав не сильно опечалился, потому что в последние годы болел и ни с кем не воевал. Остальные приехали из других княжеств, как только пошел слух, что я решил пополнить дружину. Желающих оказалось больше сотни, поэтому отобрали лучших.
        За это время Юлия родила дочку. Вначале Алика относилась к сопернице надменно, особенно после того, как узнала, кем раньше была моя наложница. Та, привыкшая быть служанкой при царице, быстро нашла ключик и к княгине. После рождения девочки они стали, как сестры, старшая и младшая. Алика сама хотела иметь дочку. Я помнил, как умерла Фион после рождения четвертого ребенка. Решил больше не рисковать.
        Чтобы Алика не обиделась, придумал для нее историю, в которую жена легко поверила:
        - В Никее известный провидец предсказал мне, что, если жена родит четвертого ребенка, погибнет вместе с детьми. Я не поверил ему, забыл предсказание. Оно сбылось, когда плыли сюда. Не знаю, говорил ли провидец только про ту жену или про всех моих, но проверять не хочу. Вы мне нужны живыми.
        Алика всхлипнула от жалости к моей бывшей жене и детям и к самой себе и больше не заводила разговоров о четвертом ребенке. Нерастраченные на собственную дочку чувства перенесла на рожденную Юлией. Все таки не чужой ребенок - сестра ее сыновей. Там более, что старших уже забрали от нее, начали обучать наукам и ратному делу.
        Весной, в половодье, отправился с отрядом в очередной морской поход. Взял с собой старших сыновей. Оба давно уже просились. В княжеском тереме - и не только в нем - особенно зимой все разговоры о том, кого и где победили, сколько и чего захватили. Мальчишки слушают и мечтают о боевых походах, ратных подвигах и богатой добыче. Мысль заработать богатство упорным и честным трудом пока не в почете. Наверное, из-за понимания, что такое в принципе невозможно. Богатство и закон в одной упряжке не ходят.
        На острове Хортица за две недели привели в порядок шхуну. Пришлось поменять несколько досок обшивки ниже ватерлинии. Долгое стояние в порту Созополь не прошло даром. Я предвидел это, поэтому доски привезли с собой. Местные рыбаки и лоцмана с интересом наблюдали за нами. Уверен, что они облазали шхуну от «вороньего гнезда» до киля, все осмотрели и потрогали. Теперь глядели, как мы крепим нагелями доски обшивки к шпангоутам. Уверен, что не пропустят ни одной мелочи и все, что может пригодится при постройке лодок или ладей, намотают на ус. Навесной, румпельный руль они уже оценили и начали ставить на большие лодки. Законопатив и просмолив шхуну, спустили ее на воду. Это мероприятие всегда собирало все население острова и прилегающих территорий, от мала до велика. Сказывалось отсутствие других зрелищ, из-за чего хлеб в горле застревал. Наверное, надеялись, что шхуна перевернется и затонет или еще что-нибудь случится. Убедившись в обратном, разошлись огорченные. Мы погрузили воду в бочках, припасы и подарки ахейской родне и быстро понеслись вниз по течению. Половодье уже закончилось, вода спала и над
рекой стоял тяжелый, гнилостный запах.
        Черное море встретило нас восточным ветром силой баллов семь. Поскольку ветер был почти попутный, я решил не ждать улучшения погоды. Взяли рифы на гроте и фоке и понеслись по волнам, которые были высотой не больше метра. Они разбивались о левый борт шхуны, роняя на палубу брызги. Я стоял на корме и дышал, что называется, полной грудью. У штормового моря другой запах, более резкий и соленый. Такое впечатление, что его поперчили и подсолили. Как бы скверно у меня ни было на душе, чем бы ни болел, а стоило вдохнуть такой воздух, сразу выздоравливал и телом, и душой. Сыновья, которые видели море впервые, до вечера не уходили с палубы, благо оба не страдали морской болезнью. Ночью ветер начал стихать и к полудню следующего дня сменился на юго-восточный и упал баллов до трех. К тому времени мы уже были примерно посередине моря. Только мы одни, больше ни одного судна в течение всего дня. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Зачем-то днем загоняю в «воронье гнездо» впередсмотрящих и приказываю внимательно следить за горизонтом, а с наступлением сумерек все пытаюсь включить ходовые огни, чтобы не
столкнуться с другим судном. В начале двадцать первого века большая часть неприятностей у капитанов была из-за столкновений с другими судами. Наверное, к концу двадцать первого века моря и океаны станут похожи на городские улицы: с односторонним движением не только в узостях, но и вдали от берегов, и с «пробками» в «час пик».
        В Босфоре пошлину за проход собирал венецианец. Наверное, выкупил сбор пошлин. Значит, императору срочно потребовались деньги, которые могут быть нужны только на войну. Иоанн Ватацес напирает? Таможенник - эдакий живчик с улыбчивым лицом и цепким взглядом, одетый, не смотря на теплую погоду, в плотный темно-красный плащ и шапку из бобрового меха - подплыл не на галере, а на шестивесельной лодке. Решил не содержать ораву бездельников для понтов. Он не стал подниматься на борт, определив по осадке, что идем в балласте. Видимо, бывший судовладелец, нарубивший деньжат и осевший на берегу.
        - Кто сейчас регентом при Балдуине? - спросил я, надеясь проскочить на халяву.
        - Какой регент?! - удивился таможенник. - Императором у нас сейчас Иоанн де Бриень, бывший король Иерусалимский, а Балдуин - его зять и наследник.
        Иван Асень мне рассказывал, что латинские бароны первое время отдавали предпочтение Иоанну де Бриену, престарелому королю без королевства, дочь которого поэтому никто не брал замуж и которая годилась в матери Балдуину. Впрочем, для династического брака это не было помехой. Потом бароны остановили свой выбор на болгарском царе, как имеющем реальную силу, способную противостоять Феодору Ангелу, дожимавшему их. Как только главная угроза исчезла, они, видимо, решили, что болгарский царь стал слишком сильным, захватив почти весь Балканский полуостров и прилегающие территории, поэтому вернулись к первому кандидату, как более слабому и управляемому. Именно это их и погубит, потому что Латинская империя скоро должна исчезнуть.
        - Балдуин ведь собирался стать зятем царя Болгарии, - сказал я.
        - Собирался, да не собрался, - пренебрежительно произнес венецианец. - Мы теперь воюем с болгарами. Они - безбожники!
        Сомневаюсь, что Иван Асень отрекся от бога. Скорее, от Папы Римского. Зачем ему, теперь такому могущественному правителю, зависимость от мошенника или психически больного человека, утверждающего, что является заместителем бога на земле?!
        Пока шли по проливу Босфор, мои пацаны с интересом рассматривали Константинополь. Даже с большим, чем пялились на Киев и Чернигов. Хоть и видели столицы княжеств впервые, но то были свои города, а сейчас перед ними был чужеземный. Я тоже так смотрел, когда впервые оказался здесь. Отсюда и для меня тогда началась
«заграница». Вскоре убедился, что заграницей живут такие же люди, ничем не лучше. Тогда оба берега соединяли два моста, зато от крепостных стен и башен остались лишь фрагменты. Нынешний вид мне больше нравился.
        В Дарданеллах пошлину собирали никейцы. Северный берег еще был латинским, точнее, венецианским, но пролив контролировали военно-морские силы Иоанна Ватацеса. Сорокавесельная галера с длинным тараном, покрашенным в черный цвет, золочеными мачтами и уложенными параллельно куршее реями со свернутыми парусами, красным шатром на кормовой площадке и отрядом лучников на носовой. Они приблизились к нам, следуя встречным курсом, потом развернулись буквально на месте и, быстро убрав весла левого борта, прижались к нашему правому. С кормы галеры были переброшен на шхуну широкий трап без ограждения, по которому перешли к нам четверо солдат в одинаковых куполообразных металлических шлемах, кожаных доспехах, коротких, по пояс, с круглыми щитами, на которых на красном поле нарисован золотой крест и написаны инициалы иудейского экстрасенса, распятого на нем за то, что решил стать основателем новой религии. Следом перешел офицер без головного убора и доспехов, в ярко-зеленой рубахе с золотой каймой, темно-красных портах, пурпурной тунике и кожаных сандалиях, ремешки которых были вышиты разноцветными шелковыми
нитками в виде цветков. Поверх туники ремень с нашитыми на кожу золотыми ромбиками, к которому справа прицеплены ножны, обтянутые красным бархатом, в которых хранился кинжал с позолоченным перекрестием и рукояткой из красного дерева, в навершие которой вставлен красный камень, скорее всего, яшма. Было ему лет двадцать, волосы черные и курчавые, нос с горбинкой, глаза карие, усы и борода коротенькие и тоже курчавые. Скорее всего, молодой отпрыск какого-нибудь богатого греческого рода. Родители пристроили на теплое и неопасное место службы.
        - Кто такие? куда и зачем следуете? - спросил он на греческом, пытаясь смотреть на меня свысока, что при его физическом, не говоря уже об интеллектуальном, среднем по меркам этой эпохи росте было затруднительно.
        - Паломники из Черниговского княжества, плывем в Иерусалим, - ответил я.
        - Не латиняне? - уточнил офицер.
        Поскольку, как я догадался, с географией он не дружит, сказал:
        - Союзники царя Ивана Асеня.
        Судя по тому, как перестал задирать нос, в политике сборщик подати разбирался чуть лучше. Враги латинян - друзья никейцев.
        - Что везете? - задал он последний вопрос.
        - Ничего, кроме нашей веры, - ответил я, не уточняя, во что верим, и протянул ему плату за проход по проливу.
        Эта фраза - или деньги? - произвела впечатление на ромея. Он взял золотые монеты и милостиво разрешил:
        - Плывите.
        Если бы я был настоящим князем Путивльским, сейчас бы сплюнул, чтобы избавиться от горечи при мысли, что ради таких уродов рисковал жизнью, защищая Константинополь.
        На большей части Эгейского моря пираты исчезли. Никейцы и византийцы позаботились об этом. В этом вопросе их интересы совпадали, не смотря на ненависть друг к другу. Только в южной его части, возле островов Южные Спорады, к нам рванулись два рыбацких баркаса, заполненные отчаянными парнями. Стоило мне повернуть шхуну в их сторону, парни сразу передумали быть отчаянными, легли на обратный курс и с еще большей резвостью погребли к маленькому острову, поросшему кустами и низкими деревьями.
        К африканскому берегу мы вышли немного восточнее того места, где захватили зерновоз. Опять легли в дрейф, поджидая добычу. Отдыхали не долго. Ближе к вечеру со стороны Мерса-Матруха появилась большая торговая галера с веслами в два яруса, не менее сорока с каждого борта, и двумя мачтами, на которых подняты латинские темно-синие паруса. Кстати, латинскими такие паруса назвали норманны, когда добрались до Средиземного моря и впервые увидели их. Сами норманны предпочитали прямые паруса. В итоге косые паруса, придуманные еще финикийцами, если не раньше, стали латинскими. Галера шла по ветру, который был балла три. Побоявшись, что при таком слабом ветре не догоним ее, я приказал поднимать паруса до того, как она оказалась с подветренного борта. Понадеялся, что поздно заметят нас. Нападения со стороны открытого моря обычно не ждут. На этот раз капитан оказался профессионалом высокого класса. Другому такое большое и быстроходное судно и не доверили бы. Шхуну заметили через несколько минут после того, как мы подняли паруса. Галера развернулась, убрала паруса и пошла против ветра с еще большей скоростью. Я
гнался за ней с час, надеясь, что гребцы взбунтуются. Увы, они гребли без сбоев и очень быстро. Дистанция между судами за этот час увеличилась мили на три-четыре. После этого я повернул шхуну на обратный курс и на приличном удалении от берега опять лег в дрейф.
        Галера не появилась на следующий день. Может быть, пережидает в Мерса-Матрухе, а может, попробует проскочить ночью. Предыдущая ночь была безветренной. Что парусники смерть, то галере в радость. Ночью я выставил наблюдение, но никого не заметили.
        Только утром из «вороньего гнезда» донеслось:
        - Вижу судно!
        Это была другая галера, с одной мачтой, на которой был поднят полосатый, серо-желтый латинский парус, и четырнадцатью веслами с каждого борта, и шла она со стороны Александрии. С утра задул бриз, довольно свежий. Он гнал остывший над морем воздух на разогретую солнцем сушу. Нам такой ветер был попутным. Я рассчитал угол упреждения и, как только галера вышла в заданную точку, приказал поднимать паруса. Шхуна легко набрала ход, благодаря попутному ветру и парусам, установленным «бабочкой». На галере заметили нас не сразу, но среагировали моментально - повернули в сторону берега. Скорость у них была выше, зато некуда отступать. Впереди высокий пустынный берег с неширокой полоской песчаного пляжа. Я не сразу понял задумку капитана. Она была проста. Галера с полного хода выскочила носом на берег. С бака был спущен трап, по которому экипаж, унося ценные вещи, удрал от нас. Цепочка людей с тюками и узлами потянулась по склону вверх. Они постоянно оглядывались. Передний, в зеленой чалме и длинном сером одеянии с широкими рукавами, остановился, поднявшись по склону и что-то прокричал в наш адрес, помахав
кулаком. Наверное, как моряк моряку, пожелал местный вариант семи футов под килем.
        Метрах в ста от берега я приказал убрать паруса и лечь в дрейф. На шлюпке добрались до берега, а потом поднялись по трапу. Я взял с собой обоих отпрысков. Пусть посмотрят и понюхают, чем пахнет поражение в бою. Трап бал длинный и тонкий. Даже когда поднимался один человек, доски прогибались, пружиня. Поскольку ограждения отсутствовало, требовался навык, чтобы без происшествий подняться на борт галеры. Я не упал. Мои сыновья по малолетству не постеснялись передвигаться на четвереньках, а вот Олфер Нездинич, которая я взял на этот раз своим заместителем вместо Мончука, решил показать удаль и плюхнулся в воду. Упал на мелководье, но брызг поднял целый фонтан. Остальные дружинники, приплывшие на шлюпке, громко посмеялись и последовали примеру моих наследников.
        Вонь на галере была меньше, чем на тех, которые попадались раньше. Наверное, потому, что меньшего размера. На баке лежал якорь - большой светлый камень, округлый, отшлифованный водой, с дыркой в центре, через которую был привязан канат. Куршея уже, чем на больших галерах, и ограждение только с левого борта - деревянные столбики, соединенные леером. Над головами гребцом не было палубы, только навес из холста. Банки под углом к борту, на каждой по два человека. Все голые и грязные. У многих волосы и борода длинные, но не у всех. По большей части это были европейцы. Мои сыновья, морщась от вони, с удивлением пялились на них. Увидев, что мы тоже европейцы, гребцы заорали от счастья на разных языках.
        Я поднял руку, призывая к тишине, и произнес:
        - Как только придем в порт Андравида, все будете отпущены на свободу. Там вас и раскуем, сейчас нет времени. Так что погребите от души в последний раз!
        Они опять заорали от счастья. Когда ор немного стих, я услышал, что меня зовут:
        - Князь, князь!
        В грязном рабе не сразу узнал когда-то бравого брабантского рыцаря Бодуэна де Рине. Судя по красным отметинам от бича на спине, морская профессия давалась ему с трудом.
        - Как ты здесь оказался, Бодуэн?! - удивился я.
        - В плен попал под Яффой. Царь Иван не стал продлевать контракт. Пришли в Константинополь, а там купцы из Яффы предложили хорошие условия. Мы и согласились. В итоге восемь человек сидят здесь, а остальные лежат в песке, - криво усмехаясь, рассказал он.
        - Лучше продавать душу дьяволу, чем купцу, - дал ему совет на будущее.
        Он посмеялся, но больше из лести.
        - Раскуйте его, - приказал я и пошел дальше осматривать галеру.
        В кормовой части лежал груз - хлопок в тюках. Не самая лучшая добыча, но с паршивого сарацина хоть хлопка клок. Мне он пригодится для изготовление стеганок. Одетая под кольчугу, стеганка намного усиливает ее защитные свойства, особенно против стрел и ударов булавами. Запасов еды и воды на галере должно хватить на неделю. Я пересадил на нее десять человек, чтобы работали с парусом, рулили и задавали барабаном ритм гребцам. Бодуэна де Рине забрал на шхуну. Там его отмыли, одели в чистое, накормили и напоили.
        - Думал, уже не выкарабкаюсь, умру на галере, - произнес он, глядя посоловевшими от вина и еды глазами. - Я теперь твой должник. Если хочешь, стану твоим вассалом.
        - Могу взять, да только феода не дам. У меня дружина вся наемная, круглый год на службе или тренируется. Дисциплина строгая. За невыполнение приказа в бою или самовольство повешу. В обмен получают от меня оружие, доспехи, коня, денежное и продуктовое довольствие и часть военной добычи. К тому же, молиться придется по ромейскому обряду, - перечислил я, чтобы отбить у рыцаря охоту проситься ко мне на службу.
        - Мне без разницы, как молиться, и феод не нужен. Главное - чтобы голова не болела, что завтра есть и где спать, - сказал он.
        - Об этом уж точно забот у тебя не будет, - пообещал я. - Но не спеши, может, в Андравиде что получше найдешь.
        - Хватит, наискался! - отмахнулся рыцарь Бодуэн. - Могу совершить оммаж хоть сейчас.
        - Давай, - согласился я, вставая.
        Не знаю, зачем он мне нужен, но раз зверь бежит на ловца, последнему негоже уклоняться. Бодуэн де Рине встал на левое колено и поклялся служить мне вечно за стол, кров и рыцарское снаряжение. Я в свою очередь пообещал не обделять вассала благами. Оммаж скрепили поцелуем.
        Мои сыновья с интересом наблюдали за процедурой. Мать им рассказывала, что такое оммаж, но видели впервые. И некоторые мои дружинники тоже. Они, вступая в дружину, клялись служить верой и правдой и целовали крест, не становясь на колено, но и не оговаривая никаких условий. Поскольку никто из них не понимал брабантский вариант латыни, как и любой другой ее вариант, решат, что рыцарь принят также, как они.

19

        Как я и предполагал, бабушка Жаклин очень обрадовалась внукам. Особенно Владимиру. Старший и младший пошли в меня, а средний - в их породу, на дедушку Жоффруа похож. И внешне, и характером. Бабушка это сразу заметила и полюбила внука так, как, наверное, не любила мужа. Жаклин теперь вдовствующая княгиня. Вся власть в княжестве и дворце перешла к ее старшему сыну Жоффруа, то есть, к его жене Агнесс. Как ни странно, и новой княгине Ахейской Владимир понравился. Поэтому большую часть свободного времени ему приходилось проводить то рядом с бабушкой Жаклин, то рядом с тетей Агнесс. Собственно говоря, для этого я его и привез сюда. Сыновей у меня трое, а княжество одно. У Жоффруа де Виллардуэна-младшего детей все еще нет. Его единственный брат Вильгельм пока не женат, хотя давно уже пора. Никак не найдут ему невесту. Поблизости нет свободных принцесс, а на меньшее его мать не согласна. Даже если найдут, неизвестно, успеет ли произвести наследника? А Владимир - близкий родственник правящей фамилии, внешне похож на них, говорит на французском и греческом, ведет себя, как положено рыцарю. Ахейские бароны
оценили все это и, судя по тому, с каким вниманием стали относиться к нему, занесли в список кандидатов в князья. Мало ли, как дальше пойдут дела? Вдруг не окажется прямых наследников? Для барона важно, чтобы князем не стал другой барон. Им западло подчиняться равному по происхождению.
        Жоффруа де Виллардуэн рассказал мне, что Иван Асень действительно отказался от унии с католической церковью. За это Папа Римский предал его анафеме. Болгарский царь если и огорчился, то не сильно. Взамен получил благословление патриарха Никейского, который был для царя Ивана важнее.
        - Когда его войско приблизилось к нашим границам, я начал сзывать рыцарей, готовиться к войне. Опасался нападения болгар. От Ивана Асеня прибыли послы, которые заверили, что, поскольку мы - твои родственники, воевать с нами он не собирается, - сообщил князь Ахейский и произнес с усмешкой: - Получается, что и мне теперь нельзя воевать с ним?!
        - Если сильный не нападает на тебя, лучше его не провоцировать, - посоветовал ему.
        - Я тоже так подумал, - признался князь Ахейский. - Но он собирается захватить Константинополь.
        - Тогда ты вступишь в войну, как вассал, по призыву своего сюзерена. Царь Иван поймет разницу, - сказал я.
        - Это было бы неплохо. Один я против него не выстою. Разве что ты поможешь, - как бы шутя произнес он.
        Ахейцы знали, что я принимал участие в сражении при Клокотнице. Эта победа наделала много шума. Нас ведь было в несколько раз меньше. Теперь, благодаря рассказам Бодуэна де Рине, участника этих событий, проведали, кто именно был автором победы.
        - Иван Асень не нападет на тебя первым, - заверил я. - У него пока нет причин ссориться со мной.
        Я собирался пробыть в Андравиде дней пять, а потом отправиться к берегам Крита за добычей. Пришлось изменить планы, поскольку ахейские бароны, наслушавшись брабантского рыцаря о его муках в сарацинском плену, решили отомстить неверным. Заодно и пограбить. Или наоборот. Теперь у них были собственные галеры и опыт нападения на берега Иконийской империи. Мне предложили возглавить экспедиционный корпус, поскольку хотели совершить налет на какой-нибудь город неподалеку от Яффы. Бодуэн де Рине рассказал им, какие там богатые города.
        - Он забыл сообщить, какие в тех городах мощные стены, какие большие гарнизоны и как быстро придет им помощь, - урезонил я. - Не говоря уже о жаре, которая сейчас в тех краях.
        - В прошлый раз мы захватили город до прихода помощи, - сказал Жоффруа де Виллардуэн.
        - Потому что Мерса-Матрух находится далеко от Александрии, - объяснил я и предложил им другой город: - В тех краях есть еще один, Бенгази. Как мне рассказал освобожденный в Мерса-Матрухе ромей, город небольшой, слабо защищенный и используется генуэзскими купцами для торговли с местными племенами. Торговля идет очень оживленная. Какие у вас отношения с генуэзцами?
        - Венецианцы окажут нам всяческую помощь, чтобы навредить генуэзцам, - ответил князь Ахейский и улыбнулся счастливо, будто уже вздернул десяток генуэзских купцов.
        - У меня тоже не сложились с ними отношения, - сообщил я.
        На этот раз в поход отправилось около сотни рыцарей и семи сотен солдат, не считая мой отряд. Взяли с собой и два десятка верховых лошадей, чтобы быстрыми рейдами по деревням добывать пропитание во время осады. Отплыли на тринадцати галерах и шхуне. Что такое строй кильватер ахейцы не знали и в открытом море боялись отстать от меня, поэтому на переходе эскадра напоминала утку, за которой плыли, сбившись в кучу, утята. Ветер дул с северо-востока, но был слабенький, поэтому за день проходили миль тридцать. Ночью ложились в дрейф. На шхуне до утра горел фонарь, закрепленный на мачте. Так в детской оставляют зажженным ночник. На шестой день увидели берег. Вышли мы восточнее залива Сидра, который вдается в африканский континент и на восточном берегу которого расположен Бенгази. Я бывал в этом порту пару раз. В двадцатом веке там построят нефтяной терминал, вокруг которого и разрастется большой и современный город. В две тысячи одиннадцатом году Бенгази станет центром оппозиции режиму Каддафи и сильно пострадает во время боевых действий, но всё это я увижу по телевизору. Меня удивляло, как такой клоун,
как Каддафи, мог так долго быть диктатором?! Впрочем, случай с Путинным и Лукашенко показывает, что как раз именно такие и становятся диктаторами. Содержи халявщиков, которых всегда больше, за счет работающих - и будешь у власти до тех пор, пока последние не станут первыми.
        В виду берега ахейцы осмелели, начали рваться в бой. Я послал их вперед, чтобы блокировали порт, не дали генуэзским галерам смыться. Когда на шхуне подошел к Бенгази, ахейцы уже высаживались на берег. В порту они захватили шесть генуэзских галер, две из которых только недавно пришли и еще не успели разгрузиться. Все галеры были большие, имели не меньше пятидесяти весел и две мачты, покрашенные в золотой цвет. Гребцами были рабы, в основном негры, которых они именно здесь и выменивали на товары. Генуэзцы с этих галер спрятался в городе.
        Бенгази я не узнал. Издали мне показалось, что его недавно захватили и основательно разрушили. Подойдя поближе, увидел, что это, судя по высоким мраморным колоннам, развалины греческих или римских храмов и других строений. Городские стены были сооружены из взятых на руинах камней. Стены были высотой всего метра четыре с половиной, с четырьмя прямоугольными угловыми башнями, сооруженными вровень со стенами, что не позволяло вести фланговый обстрел, и двумя надворотными, южной и северной. Были еще и западные, морские, ворота, но без башни. Я пожалел, что взяли мало таранов. Можно было бы попробовать проломить стены. Уж больно хлипкие на вид. С трех сторон город защищал сухой ров шириной метров семь и глубиной около трех. Его давно не углубляли, местами был наполовину засыпан. Такие оборонительные сооружения годны только для отражение налетов африканских кочевников, которые не умеют штурмовать города. Всё говорило о том, что на Бенгази давно не нападали серьезные противники. С севера, востока и юга к развалинам примыкали поля и сады. Земля здесь рыжевато-коричневая. Когда дует ветер, одежда
покрывается рыжей пылью. Дальше на восток вырастали холмы, покрытые кустами и деревьями.
        Два отряда ахейских всадников поскакали на юг и на север. Будут грабить деревни, запасать для нас провиант. Следом за ними пошли небольшие отряды пехоты, чтобы помочь в таком трудном деле. Остальные выгружали из галер шатры, тенты, большие деревянные щиты, лестницы, два тарана и две разобранные, осадные башни. Поскольку ромей сказал мне, что стены в Бенгази высокие, башни сделали высотой шесть метров. Придется укоротить их на четверть. По моему приказу два отряда стали сооружать баррикады напротив ворот, а остальные занялись оборудованием лагеря, сборкой башен и установкой щитов, благодаря которым станем засыпать ров. С городских стен за нами наблюдали жители и несколько генуэзских арбалетчиков.
        Я послал к воротам Бодуэна де Реми, чтобы предложил бенгазийцам сдаться и предупредить, что, после первого выстрела из лука или арбалета переговоры закончатся и больше не возобновятся. Брабантца внимательно выслушали и ушли совещаться. Часа два по нам никто не стрелял. За это время наши воины установили вокруг стен щиты, за которыми заняли позиции лучники и арбалетчики. Затем наверху надворотной башни появился генуэзец и выстрелил из арбалета по рыцарю Бодуэну. Старого вояку так просто не подстрелишь, успел уклониться и сразу отступил. Я подождал, чтобы убедиться, что это не провокация генуэзцев, чтобы сорвать переговоры. Нет, больше никто ничего нам не сообщил. Не знаю, что им пообещали или чем устрашили генуэзцы, но местные жители решили сражаться. Это при том, что их, не считая рабов, едва ли больше нас.
        К вечеру вернулись фуражиры и пригнали большие стада овец, коз, верблюдов и лошадей, в основном крестьянских, невзрачных, и привезли в арбах, запряженных волами, фрукты, овощи и зерно. Пригнали и около сотни крестьян, которых будем использовать на осадных работах. Вокруг города сразу задымили костры и запахло печеным мясом. Савка приготовил для меня и Вильгельма де Виллардуэна шашлык из молодого барашка. Младший брат князя Ахейского отправился со мной в поход, чтобы приобрести боевой опыт. Вильгельм сопровождал меня повсюду, но постоянно получалось так, что между ним и городом находился я. Со стен иногда постреливали. В основном из луков легкими стрелами, которые долетали до лагеря, но, даже если попадали на излете, особого вреда не наносили.
        Утром мы начали засыпать ров в нескольких местах. Для таранов и башен делали широкие проходы, а для пехоты с лестницами - узкие. Засыпали рыжевато-коричневой землей и обломками развалин. Представляю, как будут материть нас археологи, если надумают проводить здесь раскопки. Хотя вряд ли. Насколько я помню, в конце двадцатого века на этом месте будут стоять многоэтажки. Посмотреть какие-то развалины предлагали отправиться на экскурсионном автобусе. Я не поехал. Не понимаю, какой смысл смотреть на обломки камней?! Одновременно мы собирали тараны и башни. Все составные части привезли с собой, хотя кое-что можно было бы изготовить на месте. В тринадцатом веке деревьев здесь еще много.
        Засыпали ров в основном крестьяне. Ахейцы и мои арбалетчики, спрятавшись за щитами, обеспечивали им огневое прикрытие. Крестьян, своих земляков и единоверцев, бенгазийцы не жалели. Мои воины тоже. В итоге к вечеру крестьян осталось человек двадцать. К тому времени на смену погибшим пригнали новых из дальних деревень. Всю ночь они носили морскую воду, которой поливали башни и тараны, чтобы осажденные не подожгли во время штурма.
        Начался он рано утром, до восхода солнца, пока не жарко. Чем мне понравились ахейцы - их не надо было подгонять. Они знали, что в случае успеха будут грабить город три дня. Кто-то распустил слух среди солдат, что внутри полные склады специй и благовоний, за которыми и приплыли генуэзцы. Не знаю, откуда появился такой слух, ведь в захваченных генуэзских галерах были только скот, пшеница, оливковое масло, хлопок, шерсть, кожи, вяленая и соленая рыба и морские губки, которые еще древние греки и римляне внедрили в банное дело. Я хотел опровергнуть слух, а потом пришел к выводу, что распустил его кто-то из ахейских рыцарей, чтобы воины смелее шли в атаку. Жадность сильнее страха.
        На этот раз я не рвался в атаку. Стоял напротив восточной стены, самой длинной, в компании сыновей, одетых в шлемы, кольчуги и бригандины и вооруженных маленькими щитами, короткими копьями и кинжалами, Вильгельма де Виллардуэна, Олфера Нездинича, Бодуэна де Реми и дружинников из конных сотен и наблюдал, как крестьяне-арабы, подгоняемые ахейцами, толкали к ней башни на колесах. За башнями шли пешие рыцари. Рядом к стене шли пехотинцы с лестницами. С юга и севера к воротам сейчас катят тараны. Будут отвлекать внимание. Ворота считаются самым слабым местом в защите крепости. Обычно там и собирают большую и лучшую часть городского войска.
        Башни, кренясь в разные стороны, медленно приближались к стене. Иногда угол наклона становился очень большим, и мне казалось, что башня сейчас рухнет. Со стен по ним стреляли горящими стрелами и болтами. Наверное, спереди башни уже напоминают ёжика, у которого горят иголки. Мои и ахейские арбалетчики и лучники вели ответный обстрел бенгазийцев и генуэзцев. Поскольку арбалеты со стальными луками были мощнее, били дальше, защитников на стенах становилось все меньше. Вскоре ближняя к нам башня добралась до стены. Внутри ее по лестницам начали подниматься рыцари. Площадка наверху была маленькая, всего человек на пять. Когда там собралось такое количество воинов, они опустили на стену переходной мостик, который был шириной метра полтора. По нему ахейцы и побежали на городскую стену. Первых двоих сшибли арбалетными болтами. Один рыцарь сразу рухнул вниз, а второй какое-то время лежал на мостике, пока на него не упал другой рыцарь, раненый копьем, и они вдвоем не полетели вниз. Но двое ахейцев перебрались на стену и начали рубиться с осажденными, явно превосходя в военной подготовке и решимости. Следом
за ними по одному или парами на стену начали перебираться другие рыцари и сержанты. Подошла к стене и вторая башня. Она стала криво, с наклоном влево, но по перекинутому на стену мостку сумели пробежать рыцари и начали теснить бенгазийцев. На помощь по лестницам поднимались пехотинцы. Всё, можно считать, что город наш.
        - Пора и нам в бой, - решил я и пошел к ближней башне.
        Она была из трех сплошных стен, а вместо четвертой, задней, всего несколько соединительных бревен. Внутри башни сильно воняло гарью. К боковым стенам приделаны по лестнице, которые вели к лазам верхней площадки. Перекладины лестниц не ошкурены, царапали ладони, пока добирался до площадки. Лаз был узковат. Я еле протиснулся в бригандине, а потом зацепился рукояткой сабли. Пришлось поворачиваться боком и высвобождать ее. Светлые доски переходного мостика были покрыты лужицами крови. На стене лежали несколько убитых арабов и генуэзский арбалетчик. Последнему обрубили голову в железном шлеме и поставили ее на зубец стены. Подозреваю, что пленных генуэзцев не будет. Ахейцы почему-то считают их предателями. В городе на плоских крышах домов стояли старики, женщины и дети. Они смотрели на нас и, наверное, не хотели верить, что прежней жизни пришел конец. Видимо, еще на что-то надеются, иначе бы уже начали прятаться.
        Я пошел по дозорному пути в сторону северо-восточной башни, которая была ближе. Там еще шел бой: десятка два арабов сдерживали натиск примерно такого же количества ахейцев. За мной шагали Олфер и Бодуэн, за ними - Вильгельм и мои сыновья, а замыкали дружинники, которые головой отвечали за наследников. Кстати, Иван столкнул копьем голову генуэзца с зубца стены, она упала внутрь города. Я шел и думал, зачем он это сделал? Жалость, брезгливость, жестокость? Любой из вариантов меня не устраивал. Воин должен быть бесчувственным. Можно или думать, или чувствовать. Эти процессы несовместимы. Человек рожден думать. Особенно в бою. От этого зависит его жизнь. Князь - а Ивану, если доживет, придется занять мое место - и подавно должен забыть в бою об эмоциях. От этого зависит жизнь его дружины, а следовательно, и всех жителей княжества. Чувствовать рождена женщина. Правда, иногда природа ошибается, и тогда появляются феминистки и футбольные фанаты.
        Когда мы подошли к башне, сопротивление там уже было подавлено. Оставшиеся в живых арабы отступили на нижние ярусы башни, а потом и вовсе побежали в город. Два мусульманина еще были живы. У одного, одетого в темно-синий ватный халат, правая часть туловища была разрублена от ключицы до легкого. Раненый дышал со свистом, и на груди, в прорези, между клоками окровавленной ваты, надувались розовые пузырьки. Второго ранили в живот, скорее всего, копьем. В том месте в желтовато-сером, стеганном халате была дырка, вокруг которой, особенно ниже ее, ткань стала темно-красной. Он безучастно смотрел в небо. По смуглому худому лицу с черными усами пробежала судорога. Араб сглотнул слюну, отчего острый кадык пробежал вверх-вниз и опять предался созерцанию бесконечного неба.
        - Добейте их, - приказал я своим сыновьям.
        В эту эпоху анатомия человека - один из главных учебных предметов. Правда, изучают его в очень узких практических целях. Как убить одним ударом, как убить, но чтобы мучился подольше, как сделать очень больно… Мои сыновья знали азы этой науки. Старший ударил разрубленного коротким и тонким копьем в шею чуть ниже уха, в сонную артерию. Средний то же самое проделал с раненым в живот. Удар милосердия. У обоих наконечники копий были в крови.
        - Попробуйте кровь с наконечника на вкус, - приказал я сыновьям.
        Им всю жизнь придется воевать. Пусть с детства знают вкус вражеской крови. Оба послушно выполнили приказ. Ни капли брезгливости, только любопытство и желание понравиться отцу.
        - Ну, как? - поинтересовался я.
        Иван пожал плечами и ответил:
        - Не знаю.
        Владимир, посмотрев на старшего брата, повторил его жест и слова. Они - дуальная пара, ведущий и ведомый, хотя средний брат все время пытается доказать, что он круче. Если Владимир останется при Иване, не займет другой княжеский стол, вдвоем они многого добьются. Из старшего получится хороший управленец, из среднего - дипломат. Младшего сына я собирался направить по церковной линии, но он оказался даже менее дипломатичным, чем старший, и более задиристым, чем средний. С такими данными и поддержкой старших братьев наверняка станет удельным князем.
        Я повел свой отряд внутрь башни. Мы спустились по лестнице на следующий уровень, где был склад овечьей шерсти. Помещение было забито до потолка, свободным оставался лишь проход до двери, ведущей в город. Мы вышли из башни, спустились по узкой, не шире полуметра, каменной лестнице на грунтовую дорогу, покрытую слоем рыжеватой пыли. Возле ближнего саманного дома, одноэтажного, без окон, но с высоким дувалом, валялся парнишка лет четырнадцати с арбалетным болтом в спине. Он был в одной светлой рубахе, мятой и грязной. Рану обсел рой черных мух. Рядом с трупом валялся то ли короткий меч, то ли длинный кинжал с пятнами ржавчины на лезвии. Улица была узкая, менее двух метров, и кривая, не разглядишь, куда приведет. Ближе к центру города дома стали двухэтажными и дворы побольше. По пути нам не попалось ни одного человека. Только сзади слышали крики ахейцев, которые вышибали двери, и женский плач. В ближайшее время многие дамы получат удовольствие и не согрешат, а потом родят более энергичных детей.
        Самый большой двухэтажный дом в центре возле мечети, в котором я решил остановиться, принадлежал купцу - полному мужчине лет сорока с такими честными глазами, какие бывают только у мошенников на доверии. Короткая борода и усы выкрашены хной. Чалма и халат из простой ткани. Наверное, одолжил у слуги. Понимал, что дорогой снимут, придется ходить раздетым, а дешевый, может, и не тронут. Я расположился на первом этаже, на помосте, накрытом двумя коврами, на которых лежало несколько подушек разных цветов и размером. Мои сыновья вместе с дружинниками пошли на второй этаж, чтобы удовлетворить здоровое любопытство. Я же приказал чернокожему пожилому рабу, худому и сутулому, подать нам вина и сладостей, а хозяину предложил составить мне компанию. Купец сел на подушку напротив меня, льстиво улыбаясь, но все его внимание было сосредоточено на звуках, которые доносились со второго этажа. Там, видимо, избавляли его женщин и детей от лишних металлов и прочих блестящих и дорогих предметов.
        - Три фунта золота - и твою семью оставят в покое, - предложил я.
        Уверен, что у купца припрятано немало денег. Где - знает только он и старшая жена. Если хорошенько поспрашивать обоих, может, и расскажут. Только мне не хотелось слушать их вопли и стоны.
        Поскольку разговор зашел о деньгах, о цене, купец сразу преобразился и начал издалека:
        - Ты хорошо знаешь наш язык, господин! Приятно принимать в своем доме такого великого полководца и образованного человека!
        - Судя по тому, как ты мне рад, у тебя найдутся и четыре фунта золота, - сделал я вывод.
        - Нет, что ты! Для меня и три фунта - неподъемная сумма! Торговля идет так плохо… - он запнулся, потому что наверху закричала молодая женщина, наверное, любимая жена.
        - Пока ты будешь торговаться, окажется, что и платить уже не за что, - сказал я.
        - Два фунта, - произнес он так, будто отрывал золото от сердца.
        - Три, - произнес я.
        - И вы тронете меня и мою семью? - спросил он, хотя ясно было, что сломался.
        - И даже все то, что пока не нашли на втором этаже, - заверил я. - Никто из моих людей больше не поднимется туда.
        - Хорошо, - тяжело вздохнув, согласился бенгазийский купец.
        Судя по тому, как легко он сдался, можно было бы получить с него намного больше. Но и три фунта золота тоже не маленькая сумма.
        - Эй, наверху, забирайте все ценное и спускайтесь вниз! Женщин и детей не трогать! - крикнул я.
        Чернокожий слуга принес нам бронзовый кувшин с вином, миску с халвой и два четырехгранных стаканчика. На гранях были барельефы в виде лилий. Вино оказалось белым итальянским, довольно приличным. Я думал, генуэзцы втюхивают нарушителям Корана недоделанный уксус. Наверное, для ведущего делового партнера привезли хорошее.
        Сверху спустились дружинники и мои сыновья с полными охапками барахла. Они сложили все это в углу комнаты. Дружинникам я разрешил пойти поискать добычи и удовольствий в других домах, а сыновей пригласил попробовать халву.
        - Шлемы снимите, - посоветовал им, - так больше влезет.
        Шлемы обоим были великоваты, постоянно сползали на глаза. Мальчишки приловчились поправлять их краем щита. Теперь щиты и копья стояли у стены рядом с добычей - первой их военной добычей. Шлемы они положили рядом с собой. Халву быстро распробовали и мигом подчистили всю миску.
        Купец смотрел на них с умилением. Арабы очень чадолюбивы. Даже дети врага для них - в первую очередь дети. Купец приказал слуге, чтобы тот принес еще халвы, фиников и сушеного инжира. Последние два лакомства были уже известны моим пацанам, поэтому в первую очередь налегли на халву.
        - Твои сыновья? - спросил купец.
        - Да, - ответил я.
        - Они вырастут такими же великими воинами, как их отец! - польстил он.
        - Вот уж чего бы я им не пожелал! - искренне признался я.

20

        Через три дня из порта Бенгази вышла флотилия из шхуны, девятнадцати галер и множества больших и маленьких рыбацких лодок. Все суда были набиты до отказа самым разных барахлом. Мне показалось, что в городе, не считая дом купца, не осталось ни одного клочка ткани и ни одной щербатой тарелки, что всё выгребли подчистую. Забрали с собой всех бывших рабов-христиан. Рабам-язычникам, в основном неграм, свободу не дали, превратили в гребцов на галерах. Та же участь постигла и молодых мужчин мусульман. С гребцами галеры стоили намного дороже. Молодые арабские женщины станут служанками и наложницами. Детей я запретил брать. С ними будет слишком много мороки, а суда и так перегружены. Ни один генуэзец, как я и предполагал, в плен не сдался, даже если очень хотел. В итоге в Бенгази остались только старики и дети, которые придут к выводу, что надо жить в городе с высокими и крепкими стенами и, что главнее, отважным и обученным гарнизоном.
        Первые два дня плавания ветер дул с северо-востока. Шхуна шла курсом крутой бейдевинд со скоростью узла три. Галеры не обгоняли ее. Во-первых, гребцы были неопытные, часто цеплялись веслами. Во-вторых, каждая тащила на буксире рыбацкие лодки. На третий день задул зефир - сильный западный ветер, который принес дождь. Самое интересное, что в западной части Средиземного моря этот ветер всегда легкий, приятный, а в восточной - стремительный, часто с дождем или бурей. На этот раз обошлось без бури. Дождь прибил волны, а то некоторые галеры, которые были нагружены так, что надводный борт от силы на метр возвышался на водой, могли бы затонуть. Благодаря ветру, мы пошли быстрее. Шхуна сразу набрала ход. Пришлось взять рифы, чтобы не бежала быстрее пяти узлов. К тому времени на галерах гребцы поднабрались опыта, не отставали.
        К обеду шестого дня из «вороньего гнезда донеслось:
        - Вижу землю!
        Берег Пелопоннеса высокий, виден издалека. Я подкорректировал курс. Нам надо было пройти вдоль западного берега полуострова еще миль семьдесят до Кларенцы. Ближе к вечеру нас обогнала венецианская галера. Ее капитан расспросил, что и откуда везем, и поплыл дальше. Ночь провели в дрейфе и только на следующий день добрались до места назначения.
        Нас уже поджидали венецианские купцы. Они готовы были купить все, но по дешевке. Причем договорились не повышать цену. Я собрал командиров на совещание? объяснил ситуацию и предложил:
        - Кто хочет, может забрать свою долю и сам продать. Тем, кто не спешит, предлагаю устроить аукцион.
        Такой тип торгов здесь уже знали, но применяли редко и обычно с малыми партиями товара. Я им показал, как аукционы будут проводить в будущем. В первую очередь известил о торгах ахейских и заезжих купцов и всех желающих прикупить что-нибудь. Во вторую - нашел хитрого и голосистого грека, бывшего купца, которого обучил, как вести торг, и пообещал ему один процент от продаж. В третью - разбил добычу на лоты. Грек подсказал, что и какими партиями будет лучше уходить.
        Аукцион состоялся через неделю на ярмарочном поле возле Кларенцы. Собралось немало купцов, но еще больше зевак. Даже Жоффруа де Виллардуэн прибыл, чтобы понаблюдать за необычным мероприятием. Рыцари презрительно отзывались о купцах, но не о деньгах. Князю Ахейскому принадлежала десятая доля добычи, как и мне. Остальное поделим между всеми участниками похода. Пехотинец получит одну долю, рыцарь - три, барон - пять. Аукционист занял место на изготовленной трибуне, аукционеры - на скамьях, поставленных перед трибуной. Знатные зрители расселись на стульях и скамьях слева, где солнце будет светить им в спину, а остальные зеваки стояли, где смогли занять место.
        Первыми лотами шли генуэзские галеры. Они считались более надежными, чем венецианские. Не могу сказать, действительно ли было так или генуэзцы лучше умели рекламировать свою продукцию, потому что плохо разбираюсь в галерах. Изготовлены они были также, как и венецианские. Разве что надводный борт повыше. Все-таки они чаще выходят в Атлантику, чем их конкуренты, да и в западной части Средиземного моря, по моему мнению, волны бывают выше. Венецианцы не собирались задирать цену, надеялись, что галеры и так достанутся им. Каково же было их удивление, когда цену перебил и получил галеру сравнительно дешево никейский купец, который привез сюда железо и медь из Трапезунда. Начиная со второй торг пошел яростный. Венецианцы забыли о сговоре, каждый начал заботиться только о своих интересах. Генуэзская галера с гребцами может за год отбить ту цену, за которую была продана первая. Вскоре зрители начали подбадривать или осмеивать аукционеров. Даже оба Виллардуэна не остались безучастными. Особенно эмоциональным был Вильгельм. Я впервые видел его таким оживленным и готовым кинуться в бой. Наверное, ему надо
было родиться купцом. Будущий князь - тоже неплохо, но, видимо, скучновато.
        К вечеру была распродана вся добыча, не считая дешевой ерунды, которую разделили межу собой пехотинцы. Мы заработали почти в два с половиной раза больше, чем вначале предлагали венецианцы.
        - Это почти также интересно, как рыцарский турнир! - восхищенно произнес Жоффруа де Виллардуэн.
        - И более прибыльно, - поддержал его Вильгельм, который получил десять долей, как командир ахейского отряда.
        Вроде бы младший брат князя и его наследник находится, так сказать, на полном государственном обеспечении, но он очень обрадовался полученным деньгам. То ли у него есть какая-то тайная страсть, то ли просто очень любит деньги, как и положено купцу, пусть и не в той семье родившемуся.
        Мы попировали в Андравиде три дня в кругу ахейских баронов, а потом отбыли в родные края. Шхуна была нагружена трофеями и бочками с вином и оливковым маслом. В моей каюте стояли сундуки с золотыми и серебряными монетами. Я подсчитал и сообщил дружинникам, сколько получит каждый. В предыдущих походах брали и побольше, но и в этом выходило немало.
        Узнав, сколько получит, Бодуэн де Реми, произнес в сердцах:
        - А я за такие деньги года два рисковал жизнью, по пол отряда терял! Надо было сразу податься в моряки!
        - Море много дает и много забирает, - сказал я и уточнил: - Кому-то дает, а у кого-то забирает.

21

        Зимой до Путивля дошла новость, что монголы опять появились у границ Руси. Пока что они выясняли отношения с булгарами, которые разбили и ограбили монгольские тумены, покрывшие себя славой на берегах реки Калки. У меня не очень крепкая память на даты, не помнил, когда начнется так называемое монголо-татарское иго. В память врезался только год Куликовской битвы - номинальное окончание этого самого ига. Приятные даты легче запоминаются. Поэтому решил отложить морской поход. Точнее, долго думал, откладывать или нет? Уже начал склоняться к среднему варианту - таки сходить, но к берегам Трапезундской империи, обернутся по-быстрому. Планы смешало прибывшее посольство от моего «племянника» Изяслава Владимировича, князя Новгород-Северского.
        Возглавлял посольство боярин Всеслав Купреяныч - солидный мужчина лет сорока пяти, круглолицый, с длинной, ухоженной, светло-русой бородой и белыми пухлыми руками. Одет в бобровую шапку с золотой запоной, нагольную шубу из черно-бурой лисы, под которой ферязь из червчатой камки и с золотой окантовкой, под которой кафтан из желтого алтабаса и с шитым золотом и украшенным жемчугом ожерельем, под которым зипун из алого атласа, под которым белая шелковая рубаха. Все это роскошество надето так, чтобы можно было разглядеть все слои и понять, с каким богатым, то есть, важным, человеком имеешь честь общаться. Штаны были из черного бархата с золотой каймой, а сапоги из темно-красного сафьяна. Интересно, из чего у него портянки?! Сопровождали боярина четверо одетых победнее. На фоне посла они казались недавно разбогатевшими крестьянами.
        Поскольку я не сторонник показухи, мой совет был одет не бедно, но и без насилия над телом. Мы взяли свое видом парадного зала, который заставил послов повертеть головами с приоткрытыми от удивления ртами. Был зал непривычно просторный и высокий. Такой в деревянном тереме трудно соорудить. Да и сидели мои люди не на лавках, а на стульях с подлокотниками и мягкими подушками. Что интересно - каждый на своем. Если кто-то отсутствовал, его место никогда не занимали. Я предложил один раз пересесть, чтобы были поближе, но меня не поняли. Поскольку место это принадлежало игумену Вельямину, при первой же встрече он спросил:
        - Чем я тебя прогневил князь?
        - Ничем, - ответил я, не понимаю, почему он завел этот разговор.
        - А почему на мое место хочешь посадить другого человека? - продолжил допытываться игумен.
        Я понял, что его встревожило, и попробовал отшутиться:
        - Твое место будет за тобой до смерти или назначения епископом, что почти одно и тоже, а если во время совета кто и посидит на твоем стуле, от тебя не убудет, а ему, может, ума прибавится.
        С тех пор я больше не предлагал сесть поближе.
        Сегодня игумен присутствовал на приеме. Он приехал по другому делу, но пришлось и честь оказать князю Новгород-Северскому. Боярина Всеслава он знал. Судя по тому, какими взглядами они обменялись, не с лучшей стороны.
        Посол произнес традиционную вступительную речь, состоявшую из приятных уху и сердцу существительных и прилагательных, после чего перешел к делу:
        - Бояре галицкие сковали крамолу против своего князя Даниила, позвали на помощь гуннов. Обратился он к нашему князю Изяславу со слезами и мольбой о помощи. Порешил князь и бояре новгород-северские помочь ему. Собираем мы рать большую. Зовем и тебя послужить правому делу.
        - Сегодня князь Даниил ратится со своими боярами, а завтра будет целоваться. Если бы он решил перебить их всех, я бы ему помог, - сказал я, подметив, как мое желание расправиться с боярами не понравилось Всеславу Купреянычу. - Он этого не сделает, а значит, и смута там никогда не кончится. К тому же, я не воюю со своим народом. Грешно убивать братьев единоверных. Так что передаешь моему племяннику: нападут на него - приду на помощь без зова, а без такой причины воевать со своими не буду.
        - Князь Изяслав не первым на них нападает. Наверное, тебе не рассказали, что бояре галицкие предали позорной смерти твоих братьев и его дядек, - напомнил боярин Всеслав.
        - Это мне еще по пути сюда сообщили, - произнес я. - Придет час, расквитаюсь с ними. Для этого мне не понадобится большая рать и зов князя Даниила.
        Я встал, давая понять, что аудиенция закончена. Поднялся и мой совет. Боярину Всеславу ничего не оставалось, как закончить официальную часть и принять приглашение на пир. Пока накрывали столы, я зашел в свой кабинет с игуменом Вельямином, чтобы выслушать его просьбы. В отрытую мной больницу при монастыре стали приходить страждущие из других княжеств. Я приказал принимать всех, никому не отказывать. В итоге стало не хватать мест для тяжелых больных, а еще одеял, перевязочных материалов, еды и, так сказать, младшего медицинского и технического персонала.
        - Приходит к нам по большей части люд бедный. Рады бы отблагодарить за помощь, да нечем, - пожаловался игумен.
        Я дал ему денег и пообещал увеличить поставку продуктов, а потом спросил:
        - Поганый человек - боярин Всеслав?
        - Все мы грешны, - уклончиво ответил Вельямин.
        - Все, но по-разному, - не согласился я.
        - Отказал ты ему и его князю - и правильно сделал, - молвил игумен.
        Я не стал допытываться, какую гадость сотворил ему боярин Всеслав Купреяныч. Попировали мы день, выпили за здоровье князя Изяслава, появившегося на свет от половецкой ханши в результате неудачного похода на половцев и пленения его деда князя Игоря и отца Владимира. Дед сбежит из плена и станет главным героем «Слова о полку Игоревом», память о нем будет жить веками, хотя при жизни ничем особым не прославился, а отец получит свободу вместе с нелюбимой женой. Поутру посольство отправилось восвояси, а я решил отложить морской поход до следующего года. Князья в эту эпоху обидчивые. Особенно, если уверены, что сильнее.
        Летом занимался хозяйственными делами и боевой подготовкой дружины. Увеличил ее еще на полсотни человек. Перевел пожилых и не самых боевитых под командование Матеяша в сторожевую сотню. Будут охранять дороги. Время от времени пошаливают на них, нападают на мелких торговцев и крестьян. Приходят разбойники из других княжеств и задерживаются у нас ненадолго. Те, у кого ума побольше, перебираются в менее охраняемые места, а остальные получают место под толстой веткой. Здесь принято вешать разбойников в тех местах, где они чаще нападают. Не думаю, что их вид останавливает других, но положительно действует на проезжающих мимо купцов, которые воспринимают висельников, как заботу о себе.
        Командиром сотни конных копейщиков назначил Бодуэна де Реми. Он лучше меня управляется с длинным копьем и командовать умеет. За зиму брабантец выучил русский язык, получил прозвище Фряг, а после того, как стал сотником, породнился с Уваром Нездиничем. У воеводы семь дочек, втюхивает их каждому приличному человеку. Будишу перевел командовать сотней Мончука, которого назначил тысяцким. У меня, конечно, пока нет тысячи дружинников, но, если так и дальше пойдет, скоро будет.
        Изяслав Владимирович, князь Новгород-Северский пошел вместе с отрядом половцев помогать Даниилу Романовичу, князю Галицкому, - и напал на него, захватил город Тихомль, разорил окрестности. Вспомнил, наверное, что его отец имел владения в Галицком княжестве. Чуяло мое сердце, что ничем хорошим этот поход не кончится. Я познакомился с князем Даниилом во время перехода к реке Калке, откуда он, раненый, умудрился смыться. Из-за раны ему простили трусость, но потеря дружины обернулась потерей княжества. Князь Даниил сумел вернуть на время Галицкий стол. Что не удивительно, ведь Даниил Романович произвел на меня впечатление человека цепкого, хитрого и беспринципного. Впрочем, правящие элиты в любую эпоху не страдают любовью к принципам. Непонятно было, как он мог позвать на помощь князя Изяслава? Видимо, дела складывались совсем плохо.
        Осенью новгород-северцы вернулись домой. Я думал, на этом война с Галицким княжеством и закончится. Так бы, наверное, и случилось, но действия Изяслава Владимировича не понравились галицким боярам. В Галиче взяла вверх партия Даниила Романовича, его попросили вернуться. Князь в очередной раз простил бунтовщиков, потому что нуждался в их помощи. Вместе они порешили, что нельзя оставить безнаказанным захват города. Эдак завтра другие соседние князья придут и отхватят и себе по городу, а то и больше. Как только весной сошел лед, до нас доплыли известия, что галичане готовятся отомстить за Тихомль. Начали готовиться и северы. Только не к защите, а к нападению на Киевское княжество. У Михаила Всеволодовича, Великого князя Черниговского, были претензии к Владимиру Рюриковичу, Великому князю Киевскому и Смоленскому. Что они не поделили - не знаю. Меня не приглашали поучаствовать, поэтому и не сообщили причину раздора. Князь Черниговский пошел к Киеву с северо-востока, а князь Новгород-Северский - с юго-востока. Изяслав Владимирович объединился в Степи со своими половецкими родственниками и пошел по
северной границе Переяславского княжества, обходя болота, которые тянутся от реки Остерь и почти до Переяславля. Мне опять пришлось отложить морской поход, потому что мимо Киева мои ладьи не пропустили бы. Как бы я ни доказывал, что не поддерживаю князя Черниговского, на мне бы отыгрались за него. Если есть причина легко перебить маленький отряд, почему бы не сделать это?!
        Владимир Рюрикович позвал на помощь Даниила Романовича. У того армия была уже собрана. Она объединились и пошли навстречу черниговской рати. Михаил Всеволодович не отважился дать бой, начал отступать. Драпал аж до самого Чернигова, где и заперся со своей дружиной. Изяслав Владимирович, по слухам, отступил в Степь. Киевляне и галичане начали подрывать экономику противника - грабить и жечь. За полтора месяца они захватили города Сосницу, Хоробор, Березый, осадили Сновск. Это мне рассказал черниговский тысяцкий Вышата Глебович. Он - один из немногих, кто из черниговцев ушел от монгольской погони. Поскольку Вышата служил предыдущему князю, с которым у меня были хорошие отношения, его и послали ко мне звать на помощь. Я сперва поговорил с ним в своем кабинете.
        - Это я подсказал князю, что надо тебя позвать, - признался он.
        - Что ж это я так не люб ему?! - поинтересовался я насмешливо.
        - Может, боится, что тебе понравится в Чернигове и ты там останешься, - хитро улыбнувшись, предположил тысяцкий.
        Он явно не в фаворе у нынешнего князя, но, поскольку являлся самым богатым боярином княжества, был оставлен на своем посту. Непонятно только, зачем он заигрывает со мной. Все знали, что в моем княжестве бояр нет и быть не может.
        - Не хочу я в Чернигов. Суетно у вас там. У удельного князя меньше чести, зато больше свободы, - сказал я.
        - Я ему говорил, что тебе Черниговский стол не нужен, иначе бы давно на нем сидел. Не верит, - рассказал тысяцкий Вышата. - Но теперь враг на пороге, деваться некуда. Зову тебя на помощь и от имени князя Михаила, и от всех черниговцев.
        - Передай князю, что обязательно приду, - согласился я.
        - Поспеши, князь, - попросил Вышата Глебович.
        - Как только моя дружина будет готова, сразу двинемся в путь, - пообещал я.
        - Половцев захвати, - посоветовал он.
        - Незачем, - отмахнулся я. - Во-первых, они будут долго собираться; во-вторых, я воевать пойду, а не грабить.
        - Нам все пригодятся, - сказал тысяцкий Вышата. - У князя Киевского сильная дружина да с князем Галицким большое войско идет, говорят, тысяч восемь. Он помирился с гуннами и поляками, позвал их с собой.
        - Чем больше их придет, тем больше нам добычи достанется, - произнес я любимую поговорку.

22

        В поход со мной отправились три сотни конных и две сотни пеших дружинников. Первые под командованием Мончука поскакали по Черниговской дороге, участок которой на территории своего княжество я привел в божеский вид. Пеших и припасы перевезли на ладьях. Этой частью дружины командовал я. На этот раз со мной отправились в поход все три сына. Вкус победы надо познать щенком. Тогда вырастешь настоящим бойцом. По пути нам попалась ладья из Чернигова, с которой сообщили, что враги осадили столицу княжества. Пришлось менять маршрут движения. Поскольку Черниговская дорога проходила мимо Сосновца, там и высадились, чтобы соединиться с конницей. Она отставала примерно на день, потому что плыть вниз по течению легче и быстрее. Стоял город на реке Убедь, притоке Десны, километрах в пяти от впадения в нее, на высоком правом берегу. Точнее, там остались только полуразрушенные, деревянные, городские стены и пепелище на месте домов и церквей. Судя по разрушениям, над стенами поработали большие метательные машины. Сохранилось всего несколько дворов на северо-восточной окраине. Наверное, с той стороны дул ветер,
когда захватчики подожгли ограбленный город. На пепелище уже стучали топоры. Оставшиеся в живых сосновчане строили дома, чтобы на зиму не остаться без крыши над головой. Русские привычны к пожарам. Деревянный дом возводят за несколько дней и не шибко жалеют его. Было бы кому отстраивать. На потравленных полях вокруг города бродили крестьяне, жали редкие сохранившиеся колосья. Прошлое лето было сырое, урожай не задался. В этом году погода благоприятствовала озимым, но теперь помешала война. Два плохих года - это стремительный рост цен на хлеб. Кому-то - беда, а моим крестьянам, которых война не затронула, - дополнительный доход.
        Ладьи мы оставили с небольшой охраной возле Сосновца, а сами пошли к осажденному Чернигову по дороге, разбитой прошедшей недавно армией. На несколько километров по обе стороны от дороги города и деревни были сожжены, а поля и огороды вытоптаны. Хотел сказать, что здесь будто Мамай прошел, но до татарских налетов еще далеко. Это натворили свои, русские. Понятия «враг» и «друг» пока не имеют ни национального, ни религиозного окраса. Возле сожженного Сновска переправились на правый берег реки Сновь и прошли дальше на запад, чтобы оказаться севернее Чернигова. Галичане и киевляне знают, что где-то на юге новгород-северская армия. С той стороны и будут ждать нападение.
        Обосновались лагерем возле деревни Кукино, которая принадлежала боярину Куке, сидевшему сейчас в осаде в Чернигове. До этой деревни еще не добрались захватчики, но крестьяне уже подготовились к нападению: весь скот, птица и зерно нового урожая были спрятаны в лесу. В деревне остались только старики и старухи да собаки и кошки. Я навербовал местных мужиков, прикрепил по одному к каждой пятерке всадников, которых послал на разведку. Один разъезд вернулся через пару часов с сообщением, что соседнюю деревню грабят. Напавших около сотни. Я послал туда Мончука с сотней кавалеристов и сотней арбалетчиков.
        - Встретишь их на обратном пути, когда соберут и погрузят добычу. Постарайся, чтобы ни один не ушел. Возьми пару пленных, чтобы рассказали о своем войске, а остальных пореши, - приказал я.
        У меня и так мало дружинников, чтобы отвлекать часть на охрану пленных.
        Мой шатер поставили на лугу у деревни. Моих дружинников такие мелочи, как вши и клопы, не пугали. Они с удовольствием разместились по домам, которые сейчас пустовали. Я предложил старикам и старухам, оставшимся в деревне, продать нам свежего хлеба и молока. Мое войско без этого напитка жить не может. В ответ услышал, что коров и коз в деревне нет и никогда не было, несмотря на кучи свежего навоза, а все зерно боярин увез в Чернигов, чтобы было чем питаться во время осады. Врут, конечно, но крестьян можно понять. В эту эпоху никто ничего у них не покупает. Отобрать выгоднее. В походе войско питается, так сказать, подножным кормом, грабит крестьян, не зависимо от того, чужие они или свои.
        Мончук вернулся вечером. Привел пять одноконных телег с награбленным имуществом и оружием, доспехами и одеждой убитых врагов, бычка, двух коз, одиннадцать верховых лошадей и двух пленных. Оба были русские, немного за тридцать. Один был ранен в руку, а у второго левый глаз заплыл. Кто-то вреза ему от души. Обоих раздели до рубах и разули, а потом связали руки. У мятых и грязных рубах были глубокие треугольные вырезы, в которых видны были деревянные темно-коричневые крестики на засаленных, льняных гайтанах. Пленные переступали босыми ногами и исподлобья поглядывали на меня, ожидая решения своей судьбы. Наверное, уже догадались, зачем им сохранили жизнь, и пытались угадать, надолго ли?
        - Я - князь Путивльский. Ответите без утайки на мои вопросы, посажу в погреб, а после снятия осады отпущу на все четыре стороны. Будете молчать или соврете, повешу, - сделал я им предложение, от которого трудно было отказаться.
        - Я с тобой, князь, вместе шел до Калки, - сказал тот, у которого был подбит глаз, и добавил ухмыльнувшись: - Только вот назад порознь возвращались.
        Чтобы мне не говорили, а есть везучие люди. Взять хотя бы этого. Сколько на Калке народу полегло, а он спасся. И сегодня весь его отряд истребили, всего двоих взяли в плен - и один из них он.
        - Тогда ты знаешь, что мое слово крепко. Так что расскажите мне подробно, где и какие отряды стоят, сколько в них примерно людей, где обоз, кони, ладьи? Если сообщите что-то важное для меня, еще и награжу, - пообещал я и приказал своим дружинникам: - Развяжите их и принесите что-нибудь поесть.
        - А что для тебя важное? - поинтересовался везучий.
        - То, что поможет снять осаду, а что именно - понятия не имею, - ответил я. - Рассказывайте все, что знаете.
        И они начали рассказывать. Больше говорил везучий, а раненый в руку дополнял. По их словам получалось, что в киевско-галицкой армии около десяти тысяч человек. Город обложили с трех сторон. С четвертой - на реке Десне - днем дежурили ладьи, не давали подвозить снабжение в город. С восточной стороны, на Торжище, откуда было ближе и удобнее пробиваться к Детинцу и где все дома были сожжены черниговцами, осаждавшие поставили метательные машины, привезенные в разобранном виде на ладьях и собранные на месте. С западной стороны, рядом с двумя монастырями, стояли гунны и поляки. Троицкий монастырь они уже разграбили, а Елецкий еще держится. Лагеря осаждавших и со стороны города и с тыла защищены валами, рвами и рогатками. Боятся нападения новгород-северцев.
        - А где сейчас новгород-северцы? - задал я вопрос.
        - Кто их знает! - ответил пленный. - Говорят, отошли в Степь со своими погаными или еще куда. У них войско почти все конное, двигаются быстро, не угонишься. - Он вдруг радостно воскликнул: - Во, вспомнил! За курганами, если идти на заход солнца, длинный овраг, а за ним еще пройти, там поля. На них лошадей пасут, наших и гуннских. Охрана всего сотни две человек, в основном ополченцы. Я туда коней наших бояр отводил.
        - Много лошадей? - спросил я.
        - Три табуна больших, - ответил он. - Это важная новость?
        - Возможно, - произнес я.
        После допроса пленных посадили в погреб. Я дождался возвращение разведчиков и выслушал их доклады. Вроде бы пленные не врали, все совпадало. Только лошадей мои дружинники не видели. Утром я послал разъезды именно на поиски трех табунов, о которых сообщил пленный. Информация подтвердилась.
        До ночи мой отряд отдыхал, отсыпался. Вечером плотно поели. С молоком, которые принесла из леса крестьяне. Они уже знали, что мы разбили вражеский отряд, ограбивший соседнюю деревню. Теперь задабривал нас, чтобы мы не перешли в другое место, не оставили их без защиты. Деньги брать отказались, зато без смущения растащили всякий хлам, который был в телегах, отбитых у врага и принадлежавший ранее крестьянам соседней деревни. Может быть, хозяевам и вернули. Хотя у меня большие сомнения по этому поводу.
        Ночью пошли за лошадьми. Луна, немного надкушенная с правой стороны, светила ярко. Небо было усыпано звездами. Так ли это на самом деле, или мне кажется, но вроде бы звезд на небе больше, чем в двадцать первом веке, и они ярче и ядренее. Рядом со мной скачут Мончук и Бодуэн по прозвищу Фряг. Тысяцкий - «жаворонок», все время зевает. Пока не рассветет или не начнется бой, он будет полусонным. Бывший рыцарь тоже не «сова», но держится лучше. Просидев почти два года в городе, он заскучал. Наверное, и ностальгия дала о себе знать. В походе он повеселел, воспрял душой и телом.
        Две сотни пеших и сотню конных, вооруженных луками, оставили на полпути к пастбищу. Там было удобное место для засады. Может быть, при дневном свете оно покажется менее привлекательным, но тогда найдем другое. Думаю, время на это у нас будет. С двумя сотнями конных остановился километрах в двух от табунов. Луна зашла, стало темно. Полсотни всадников спешились, разбились на два отряда и исчезли в темноте. Я теперь ничего сам не делаю, а иногда руки так и чешутся, особенно во время ночных нападений. В темноте выброс адреналина в кровь мощнее. Иногда мне кажется (или так на самом деле?!), что в напряженные моменты я начинаю видеть в темноте, как кошка. Слышал подобное и от других воинов. В такие моменты в тебе просыпаются сверхспособности, о наличии которых в мирной жизни не догадываешься. Наверное, поэтому повоевавшим мирная жизнь кажется пресной, а на самом деле они не нравятся себе лишенными этих сверхспособностей.
        Часа через два пришел связной и доложил, что охрана вырезана, можно угонять коней. Мы поехали к табунам. Между лошадьми ходили мои дружинники и снимали путы с передних ног. Освобожденных лошадей сгоняли к дороге. В первом табуне было сотен семь боевых коней, во втором сотен пять ездовых, а в третьем примерно столько же вьючных и тягловых. Стараясь не смешивать три табуна, погнали лошадей к деревне Кукино. К тому времени небо уже посерело и задул легкий теплый юго-западный ветерок.
        Я с полусотней всадников скакал в арьергарде. Скоро осаждающие проснутся, придут на пастбище за лошадьми - и возрадуются. Им понадобится время, чтобы вернуться в лагерь, доложить о пропаже, организовать погоню. Не думаю, что она будет многочисленной. Поедут конные, чтобы быстро догнать, а боевых и ездовых жеребцов у них осталось мало. Следы найдут быстро. Там, где проскакали две тысячи лошадей, дорога выбита и загажена так, что захочешь, не пропустишь.
        Место, выбранное ночью для засады оказалось не совсем таким хорошим, но и не плохим. Лошадей мы передали сотне пикинеров, которые погнали их дальше, а сами начали оборудовать позиции для стрельбы. В этом месте дорога проходила между речушкой метра три шириной, по ее левому берегу, и опушкой густого леса. Противоположный берег речушки оказался болотистым, лучше туда не соваться, зато лес будет справа от погони. Там и расположились всем отрядом.
        Погоня появилась около полудня. Скакали хлынцой. Их оказалось сотен пять - больше, чем я предполагал. Это были гунны и поляки. Примерно половину отряда составляли рыцари. Видимо, их лошади паслись в другом месте. Скакали кучно и без разведки. Решили, наверное, что табуны угнал отряд из Новгорода-Северского, в котором не могло остаться много воинов, потому что дружина ушла с князем Изяславом. Впереди скакал пожилой чернобородый мужчина в большом островерхом шлеме с расстегнутой бармицей и пластинчатом бронзовом доспехе. Конь под ним был вороной, очень крупный и горячий. Он постоянно поворачивал голову, чтобы убедиться, что никакой другой жеребец не пытается обогнать его. Предводитель гуннов тоже обернулся влево, чтобы что-то сказать рыцарю, скакавшему на полкорпуса позади, и не заметил мой болт. Я попал ему в живот. Бронзовый доспех не спас. Болт влез в тело весь. Судя по тому, как скривилось от боли лицо старого воина, второй болт на него тратить не придется.
        Перестук вразнобой конских копыт сменился криками и стонами раненных, проклятиями пока невредимых и ржанием лошадей, которых начали разворачивать вправо, чтобы закрыться щитами и атаковать стрелков. Вот только способных идти в атаку с каждым мгновением становилось все меньше. Да и не хотели лошади лезть в кусты. Я отложил арбалет и начал стрелять из лука. Теперь от моих выстрелов, по большому счету, ничего не зависело. Если и промахнусь, беды большой не будет. Мои лучники и арбалетчики исправят ошибку. Но я не промахивался. Десять дет тренировок начали давать результат. На дистанции метров восемьдесят я умудрился попасть в шею ниже края шлема и выше кромки щита, которым закрывался гунн, а уж в спину угадывал с раза в два большего расстояния. Из посланной за нами погони смогли ускакать человек пятьдесят. Они неслись галопом и не оглядывались. Поскакавшие было за ними несколько лошадей, оставшиеся без наездников, не смогли за ними угнаться, остановились и уже через несколько минут начали спокойно щипать траву. Меня поражает способность лошадей мгновенно подаваться панике, а затем также быстро
переходить от нее к безмятежному набиванию брюха. Наверное, это нервное. Жевание помогает успокоиться. Ну, прямо, как женщины, ведут себя!
        Пока мои дружинник добивали раненных и собирали трофеи, я подъехал к гунну, которому попал в шею. Он был уже мертв. Молодой, черные усики только пробились. На нем шлем, сваренный из четырех треугольных пластин, к нижнему краю которого пристегнута тронутая ржавчиной бармица, кольчуга с длинными рукавами, кожаные штаны и пластинчатые поножи, закрывающие голень только спереди, а сзади завязанные тремя кожаными ремешками. В деревянных ножнах сабля, старая, слабо изогнутая, скорее всего, досталась от деда или прадеда. Наверное, младший сын магната, поехавший искать счастья. Вот и нашел на лесой дороге вдали от родного дома. Он лежал на боку, сломав стрелу, которая проткнула шею и застряла в ней оперением. Из приоткрытого рта еще текла кровь. Было ее неприлично много.

23

        По возвращению в деревню Кукино, я приказал передать пленным в погребе, что информация о табунах оказалось важной и что они заработали по верховому коню. Награда подстегнула их. После обеда, когда я собирался лечь покемарить, дружинник, который относил в погреб обед, доложил, что пленные очень хотят пообщаться со мной.
        - Веди их сюда, - приказал я.
        Синяк из темно-фиолетового стал более красочным, отчего пленный напомнил мне бомжа с Казанского вокзала. Одно время я жил неподалеку от вокзала и частенько встречал там бомжей с похожей физиономией. Бомжи были разного возраста, комплекции и национальности, но физиономия у всех была одна - именно такая. Второму пленнику перевязали рану. Сильная боль прошла, и он стал разговорчивее. В предыдущий раз только уточнял подробности, а сейчас говорил больше, чем напарник по несчастью. Пленный подробно рассказал, где в обозе хранится самое ценное. Информация, конечно, интересная, да вот только обоз находится между двумя линиями заграждений. О чем я и сказал ему.
        - Тогда другое, - сразу перешел он. - На берегу Десны, выше города, за излучиной, стоят ладьи. Там место удобное. Сверху, по течению, им лучше нападать, если кто к городу поплывет. На ночь их на берег носами вытаскивают. Ладей было много, десять и больше.
        Наверное, считать умеет по пальцам, разуваться лень, поэтому дальше десяти дело не идет.
        - Сколько охраны? - спросил я.
        - На каждой по полусотне или больше, - ответил он. - Только ночью они уходят от реки, холодно и сыро возле нее. Все время к нам прибивались, рядом с нами у костров ложились спать.
        - Если всё так, как ты сказал, может оказаться важным, - молвил я.
        - Вот те крест, князь, правду говорю! - перекрестился он.
        Я приказал отвести пленных в погреб и отправил разведку узнать, где ночуют экипажи ладей, а заодно посмотреть, как там идет осада, не собираются ли снять ее и пойти к Новгороду-Северскому, чтобы отомстить за угнанных лошадей и убитых рыцарей? Или уже знают, что это я им сыплю соль на разные интимные места?
        Разведчики вернулись утром и доложили, что экипажи ладей действительно спят на берегу у костров, подальше от реки. Осада идет полным ходом. Стены города еще держатся, но уже основательно побиты. Видимо, киевляне решили отомстить за разграбление своего города тридцать один год назад. Хорошая у людей память в эту эпоху! Самое смешное, что вместе с черниговцами Киев тогда захватил отец Владимира Рюриковича, в то время князь Смоленский.
        - Мне потребуются вечером двое мужиков пошустрее, чтобы весточку доставили в Чернигов, - сказал я старикам деревни Кукино. - Если справятся, получат по лошади.
        Крестьяне перестали бояться нас. Скот на всякий случай продолжают прятать в лесу, но все чаще в деревне появляются мужики и бабы, присматривают за своими дворами. Иногда приходят и молодые парни, а вот девок не видел ни разу. И то верно: девки любят залетать от залетных парней.
        Вечером пришли двое. Оба не молодые. Так понимаю, самые шустрые в смысле самые жадные.
        - А по какому коню дашь? - первым делом поинтересовались они.
        - По такому, на каком пахать сподручнее, - ответил я. - Или вам по боевому надо, решили в дружинники податься?
        - Старые мы уже для рати! - улыбаясь, ответили крестьяне. - Только вот конь коню рознь. Один молодой и работящий, а другой только сено жрет.
        - Сами выберете, когда снимут осаду, - предложил я. - Только сразу бегите в деревню, я вас ждать не буду, оставлю двух, какие под руку попадутся.
        - Ради такого дела мы и раньше прибежим, - пообещали они.
        Я объяснил крестьянам, что ночью доставим их к городским стенам на лодке. Там скажут, что с посланием от князя Путивльского. Я заставил вызубрить это послание.
        - Если согласятся, пусть утром поднимут на приречной башне Детинца красный флаг, - закончил я. - Ну, а если попадетесь, врите, что хотите, но обо мне и моем послании ни слова.
        - Оно и понятно, - согласились крестьяне. - Нам и самим не с руки говорить, что от тебя идет. Скажем, что боярин наш велел всем идти в осаду, а мы в отъезде были, только вернулись.
        Пикинерам я приказал оставить свое длинное и грозное оружие, взять вместо пик по охапке соломы. Надеюсь, воевать им этой ночью не придется. Двигались быстро. Большая часть дружинников целый день дурака валяла. В походе я не напрягаю их строевыми занятиями. Часик мечами помашут, разомнутся - и хватит. Война, в отличие от учебы, должна быть в радость.
        Ночь опять была лунная, ясная. По речному руслу пролегла желтоватая дорожка, которая слегка подрагивала, будто ее встряхивают. Тихое плескание воды наводило на мирные мысли, словно мы приехали на ночную рыбалку. В лагере осаждающих тоже тихо. Умаялись за день. На приступ не ходили, но весь день метали камни в стены, рыли подкопы, делали осадные башни и тараны. Дня через два-три, когда сильнее разрушат городские стены, будет штурм. В городе тоже было тихо. На стенах иногда появлялись огоньки факелов и сразу исчезали. Осажденные давали понять, что не спят, готовы в любое время суток отразить нападение.
        Вернулся разведчик и доложил:
        - На ладьях только несколько человек, все спят.
        - Начинаем, - приказал я.
        Первыми отправились два десятка пикинеров налегке. Они должны снять караульных на ладьях. За ними пойдут арбалетчики, займут места в шести ладьях. Следом отправятся пикинеры с соломой, которую распределят между остальными ладьями и подожгут, а потом столкнут на воду первые шесть и вместе с арбалетчиками уплывут. Отдельно пошли три дружинника и два кукинца. Эти похитят лодку и сразу отправятся на ней к городу. Высадив крестьян, дружинники поплывут вверх по течению, спрячутся там и посмотрят, появится ли утром красный флаг на башне. О результате доложат мне.
        Я со спешившимися лучниками стою на опушке леса. Коней мы оставили в паре километрах от стоянки ладей, пришли пешком. Будет прикрывать свою пехоту. У реки много комаров. Со всех сторон слышатся тихие шлепки. Я тоже убиваю самых назойливых комаров. Наверное, они были еще одной причиной, почему ладейщики ушли ночевать подальше от воды. Хотя и у костров комаров не меньше. Насекомые не знают, что должны бояться дыма.
        Я не заметил, какая ладья загорелась первой. Было темно, а потом вдруг сразу на нескольких появились язычки пламени, которое сперва было робкое, точно не хотело сжигать такие прекрасные творения рук человеческих. Послышался шум сталкиваемых в воду ладей и приглушенные голоса. Кто-то свалился в воду. Это падение и разбудило ладейщиков.
        - Пожар! - заорали сразу несколько голосов.
        Пламя на ладьях быстро расширялось и подрастало. Ничто не горит так хорошо, как сухая корабельная древесина. Красные блики побежали по воде, освещая отплывшие от берега ладьи. Они, мешая друг другу, разворачивались носами навстречу течению, которое медленно сносило их к городу. Вот гребцы первой ладьи, подчиняясь голосу кормчего, дружно опустили весла в воду и налегли на них. Ладья сразу пошла против течения. За ней последовали остальные, одна за другой.
        К берегу реки бежали бывшие экипажи ладей. Они, скорее всего, орали свои пожелания моим дружинникам. Слов было не разобрать. Сливались в общий гул.
        - Начали! - приказал я, но теперь уже лучникам.
        Пламя хорошо освещало людей, которые бежали к ладьям. Когда упали первые, остальные не сразу поняли, что происходит. Они продолжали бежать к своим судам, надеясь потушить огонь. Следующая порция стрел остановила их, а третья заставила развернуться и дать деру.
        - Засада! - заорали они, убегая с освещенных мест.
        На берегу реки осталось лежать десятка три убитых и тяжело раненых. Может, кто-то прикинулся убитым. Нам это было неважно. Я подождал, пока огонь сделает свое дело настолько, что ладьи нельзя будет быстро отремонтировать, а затем приказал:
        - Отходим.
        Мы прошли лесом к своим лошадям, а затем поскакали на них к своей базе. Теперь двигались быстрее, потому что пехоты с нами не было. Она поплывет на ладьях вверх по Десне, а потом по ее притоку Снови. Поднявшись выше разрушенного Сновска, вытащат суда на берег. Там останется небольшой караул, который должен будет сжечь ладьи, если враг обнаружит их. Не думаю, что так случится. Скорее всего, осаждающие решат, что ладьи погнали в Новгород-Северский.
        Представляю, как сейчас матерятся князья Владимир Рюрикович и Даниил Романович. Они не могут снять с осады большой отряд, потому что черниговцы заметят это и не простят ошибку. С другой стороны, мои уколы должны раздражать, требовать отмщения.
        С утра мои дозоры следили за всеми дорогами, ведущими к деревне Кукино, и за рекой Сновь. Враг так и не появился. Наверное, решили разделаться со мной после того, как захватят Чернигов. Добытое в городе возместит им все убытки, нанесенные мной. Война - самый прибыльный бизнес. Но только для победителя.

24

        Троицкий монастырь располагался на обрывистом берегу Десны примерно в километре от Чернигова. Между ним и городом находились Болдины горы - несколько курганов, а сразу через овраг было место под названием Гульбище. Наверное, там гуляли горожане, но монахам было ближе добираться. Обычно монастыри защищены стенами, валами и рвами не хуже городов. Троицкий, видимо, населяли невоинственные монахи. Все его защитные укрепления состоял из дубового частокола, соединяющего различные строения, расположенные по периметру, глухими стенами наружу. Огороженная территория имела форму кривого шестиугольника. Башня была всего одна, надворотная. Вторые ворота, выходящие к крутому спуску, по которому можно было добраться до реки, башни не имели и никем не охранялись. Через них монахи, пришедшие в лес за грибами и задержанные моими дружинниками, и провели нас внутрь монастыря. Там гостили командиры гуннов и поляков, которым тяжко было жить в шатрах под городскими стенами. Они выгнали монахов из жилых строений, разместились в них сами. Чем облегчили задачу моим людям. Монахи показали, где спят враги. Караул из трех
человек был только в надворотной башне. Все трое спокойно спали.
        Когда я въехал на территорию монастыря, монахи выносили из помещений раздетые трупы и сбрасывали с обрыва. Избавятся от ноши, перекрестятся и идут за следующим. Они уверенно передвигались по территории монастыря, не смотря на то, что луна скрылась в облаках, было темновато. Мои дружинники при свете двух факелов паковали трофеи. В завтрашнем бою добычи будет много, но собрать ее не успеем. Посередине двора стояло несколько телег, из которых монахи выгружали и возвращали на места то, что у них отняли непрошенные гости. Затем телеги наполнят добычей и увезут в лес. Пехота завтра не будет участвовать в сражении, только прикроет наш отход.
        Я слез с коня, размялся. На автомобиле было удобней ездить. Затекала в основном шея. При верховой езде болит все тело, кроме этой самой шеи. В свете факела я увидел знакомое лицо.
        - Здравствуй, Илья! - поприветствовал я монаха.
        Он нес большую бронзовую чашу. Поставив ее на землю, поклонился мне и произнес:
        - Рад видеть тебя, князь, живым и здоровым! Я как узнал, что ладьи пожгли, сразу подумал, что без тебя не обошлось.
        - Почему? - полюбопытствовал я.
        - Не знаю, - пожал монах плечами. - Просто в голову пришло. Может, потому, что встретились с тобой в первый раз на ладье. - Он перекрестился и продолжил: - Услышал бог наши молитвы, наказал осквернителей святого места!
        Насколько я знаю, осквернителями стали мои люди, пролив кровь. Теперь сорок дней в помещениях, где убили гуннов, нельзя будет молиться, совершать службы. Зато дружинники вернули монастырю всё, что отняли католики, в том числе и изготовленное из серебра. За такое попы любой грех простят.
        - На бога надейся, да сам не плошай, - напомнил я. - Вы знали, что рать сюда идет. Надо было спрятать ценные предметы.
        - Не верили, что кто-нибудь решится на такое, - сказал Илья.
        - В следующий раз, когда придут татары, спрячьте получше. Лучше всего отвезите ко мне. У меня с ними мир, - посоветовал я.
        - А придут, князь? - не поверил он.
        - Обязательно придут, - ответил я. - Может, в этом году, может, лет через пять или десять, но придут и поубивают много людей на Земле Русской.
        - За грехи наши бог нашлет на нас поганых, - перекрестившись, сделал вывод монах Илья и посмотрел на меня.
        Он стоял боком к свету, падающему от горящего факела, по лицу бегали красные отблески, так что я не мог разглядеть, какие мысли оно выражает, но почувствовал обращенный ко мне безмолвный вопрос: «Кто ты, князь?». Видимо, монах принимал меня за мессию местечкового калибра.
        - Тут ты прав, - согласился я. - Вместо того, чтобы объединиться и вместе сражаться с врагами, приводим против своих братьев иноверцев, которые разоряют всё, даже монастыри и церкви. Такие люди заслужили наказание.
        Вот только наказывают и награждают обычно непричастных.
        - Вы бы попрятали все ценное и на рассвете ушли бы в лес, - посоветовал ему. - Нападу я, а накажут за это вас. Перебьют всех, не посмотрят, что вы - монахи. Скажи это игумену.
        - Нет у нам игумена, - сообщил Илья. - Его убили в первый день, когда не позволял сдирать с икон серебряные оклады.
        - Тогда слушайте мой приказ: когда мы пойдем в бой, бегите в лес. - сказал я. - Возьмите еды на несколько дней. Думаю, осаду скоро снимут. А нет, так крестьяне вас прокормят. Пойдете на север, там есть нетронутые деревни.
        - Как скажешь, князь, - с облегчением произнес монах.
        Видимо, после гибели игумена некому было принимать решение.
        Когда небо начало сереть, монахи с котомками сидели во дворе рядом с моими дружинниками, завтракали на скорую руку хлебом и копченым окороком, отбитым у врагов. Запивали медовухой, последние две большие бочки которой выкопали для нас монахи. Все равно досталась бы врагу. Мои дружинники весело переговаривались, точно собирались на гулянье. Монахи удивленно посматривали на них, не догадываясь, что это выплескивается скрытое напряжение, загнанный на дно души страх. Кто-то не вернется из этого боя, кто-то будет ранен тяжело и умрет через несколько дней в муках, кто-то станет калекой. Каждый воин мысленно просил: «Только не я!».
        Доев, я посидел еще несколько минут. Ем быстро. Приучили в мореходке. Не все за мной успевают. Показав Савке, чтобы плеснул мне еще немного медовухи, медленно выцедил ее и только после этого встал.
        - Ну, что, братья, потянем по своем князе и по княжеству Черниговскому?! - тоном деловым, но с ноткой радости произнес я.
        - Потянем, князь! - хором ответили дружинник, вставая.
        - Тогда по коням! - приказал я.
        С монастырского двора я выехал первым За мной следовал тысяцкий Мончук и три моих сына, к каждому из которых был приставлен старый, закаленный воин. Далее в колонну по два следовали три сотни всадников. Если повернуть влево, легко перестроиться в шеренгу по одному. Нападать будем широким фронтом, от обрывистого берега в сторону Олегова поля. Со стороны реки осаждающие не соорудили укреплений. Следом из монастыря выехал обоз с трофеями. Они пойдут к лесу, где их поджидают остальные пехотинцы, устроят на дороге засаду на тот случай, если за нами будет погоня. За телегами шагали монахи, унося самое ценное монастырское имущество.
        Мы пересекли Гульбище, спустились в овраг, поднялись по противоположному склону в лагерь осаждавших. С этой стороны караулов не было. Несколько вражеских воинов заметили нас, но тревогу не подняли, поскольку ехали мы со стороны монастыря, медленно и без криков, которыми обычно сопровождается атака. Видимо, не ожидали такой дерзости. Пялились на нас, скорее, из любопытства. Пытались угадать, куда и зачем мы едем в такую рань?
        Из шалаша, метрах в трех от которого я проезжал, выглянул пожилой воин и спросил на гуннском:
        - Вы кто такие?
        Я не ответил.
        Гунн стоял, разглядывая проезжающих мимо всадников, и не знал, что предпринять. Если бы он закричал, то погиб бы на несколько минут раньше и спас многих своих сослуживцев. Я ехал дальше, не оглядываясь, но спиной чувствовал его взгляд. Гуннский воин не решился понапрасну беспокоить остальных. Я проехал почти до вала, насыпанного для защиты от вылазок осажденных. Там остановился и повернул коня в сторону Олегова поля. Следом за мной остановились, повернули и выстроились в одну шеренгу дружинник всех трех сотен.
        - Ну, поехали! - громко произнес я и метнул степную пику в черноусое лицо гунна, который в метре от меня выбрался из-под навеса и пялился, пытаясь понять, кто я такой и что здесь делаю?
        Рев сотен глоток взорвал утреннюю тишину. Три сотни лошадей поскакали вперед, убивая всех подряд. Я приказал не останавливаться, бить только тех, кто попадался под руку. Нам надо наделать больше шума, а не перебить больше врагов. Гунны, поляки и галичане поняли, что на них напали, и вместо того, чтобы оказать сопротивление, дали деру. Началась паника. Если среди них еще и были несколько человек, способных трезво оценивать ситуацию, остановить бегущую толпу уже не могли. Наверное, враги решили, что подоспел на помощь Изяслав Владимирович со своим войском.
        Моя пика застряла в теле убитого воина, который, падая, крутанулся и придавил ее. Я освободился от нее и выхватил саблю. Догнал удирающего, ударил сверху вправо, снося верхнюю часть головы, покрытой густыми и длинными черными волосами. Открылась черепная коробка, заполненная сероватым влажным веществом. Человек продолжал бежать. Я обогнал его и достал следующего концом острия по шее, ударив коротко и резко там, где сонная артерия. Шею сразу залило кровью, но и этот продолжал переставлять ноги, не понимая, что жить осталось всего несколько минут. Страх побеждал смерть. Правда, не долго. Я скакал дальше и рубил, рубил, рубил…
        Потом вдруг заметил, что оказался возле курганов на Олеговом поле, напротив городских ворот, ведущих в Передгородье. На башне стояли черниговские воины и что-то кричали нам. Что именно - не мог понять. Наверное, радовались. Несколько моих дружинников продолжали преследовать врагов, но большинство остановилось. Я приказал дальше курганов не ездить.
        - Где трубач? - крикнул я.
        - Здесь, - отозвался трубач, который скакал следом за мной.
        - Труби отход, - приказал я.
        Он вывел на своем инструменте мелодия из моего детства, которой в пионерских лагерях сзывали в столовую и которая по мнению пионеров звучала как «Бери ложку, бери чай и в уборную качай». В атаку водил под сигнал побудки «Вставай, вставай, штанишки надевай». А то раньше в атаку призывали одним протяжным гулом, а отступать - двумя. Причем сигналы были одинаковы у всех. Вражеский можно было принять за свой. Теперь мои воины знали, что обращаются именно к ним.
        Я хлынцой поскакал в обратную сторону. Мои дружинники последовали за мной, добивая раненых и тех, кто притворялись убитыми. Поле было устелено трупами. Перебили мы тысячи две. Хотя я запретил собирать трофеи, некоторые дружинник останавливались и забирали дорогое оружие или броню. Я делал вид, что не замечаю. Нападать на нас пока никто не собирался. Я переоценил смелость галичан и киевлян.
        Меня догнали сыновья. У младшего лицо было в крови. Он постоянно поправлял шлем, сползающий на горящие от счастья глаза, и самодовольно улыбался.
        - Откуда кровь на лице? Тебя ранили? - спросил я.
        - Нет, - ответил Андрей. - Ванька сказал, что надо попробовать на вкус кровь первого убитого врага. - Он попробовал вытереть лицо рукой в кольчужной перчатке. - Наверное, запачкался.
        - Ну, и как тебе кровь? - спросил я.
        - Соленая, вкусная, - радостно ответил младший сын.
        Видимо, из него получится хороший полководец и плохой управленец. Первое в эту эпоху важнее.
        Дорогу к Черномогильским воротам была перекрыта двумя рогатками. Я дал знак дружинникам, и они очистили проезд. Я проскакал почти до рва, широкого, метров семь, через который не было моста. На башне стояли черниговцы, среди которых разглядел тысяцкого Вышату Глебовича.
        - Что ждешь?! Нападайте на врага с другой стороны, уничтожайте осадные орудия! - крикнул ему.
        - Князь сам поведет дружину, - сообщил тысяцкий Вышата. - Мне приказал здесь быть, помочь тебе, если что.
        Значит, князь Черниговский не верил в мой план. Хотел я сказать, что мы и без сопливых управились, но решил не напрягать отношения. Они тут сами себе не верят. Худшего наказания не придумаешь.
        - Пошли людей, пусть трофеи соберут, - предложил я и шутливо добавил: - Потом половину нам отдадите.
        - Это само собой, - серьезно заверил Вышата Глебович.
        Ворота они открывать не стали, спустили на веревках людей и доски, которые перебросили через ров. Правда, много собрать не успели, потому что с севера к нам начал приближаться большой отряд пехоты, тысячи три, и пара сотен всадников, скакавших на правом, дальнем от города, фланге. Они шли медленно, ожидая нападения. У страха глаза велики. Наверное, удравшие рассказали, что нас целая армия. Минут через пятнадцать появился второй отряд, немного меньше. Эти шли быстрее, догоняли первый.
        Я дождался, когда второй отряд приблизился к курганам на Олеговом поле, и поскакал по дороге к лесу, крикнув своим дружинникам:
        - Уходим!
        Оба вражеских отряда остановились, изготовились к бою. Наверное, смотрят на три сотни всадников, скачущих от города, и пытаются угадать, где основная часть новгород-северского войска и куда поскакали мы? Пусть гадают. Сейчас Михаил Черниговский выйдет со своей дружиной из ворот на противоположном конце города и ударит по оставшимся там в небольшом количестве осаждающим, порубит и сожжет баллисты, катапульты, осадные башни, тараны и всё остальное, что попадет под руку. Если после этого осаду не снимут, то затянется она надолго.

25

        Михаил Всеволодович, Великий князь Черниговский, не сумел в полной мере воспользоваться моим отвлекающим маневром. Его дружина вышла из города, напала на осаждавших, уничтожила часть осадных орудий и, завидев отряд, который шел на нас, но вернулся с половины пути, трусливо сбежала. Видимо, князь решил приберечь свою дружину для более славных дел. Вместо боя предложил врагам заключить мир. Те с радостью приняли предложение.
        Рассказали мне это двое кукинских крестьян, которых я посылал к Михаилу Всеволодовичу.
        - В городе только про тебя и говорят, князь! - сообщили они. - Жалеют, что не ты ими правишь. Многие подумывают перебраться на жительство в Путивль.
        - Пусть поспешат, - посоветовал я. - Скоро ваш князь до беды вас доведет.
        Мир так мир. Значит, обещание прийти на помощь я выполнил. И галичанам заодно отомстил за своих «братьев». Осталось взять побольше добычи. Поскольку со мной киевляне и галичане не заключили мир, мог нападать на них без зазрения совести. Что я и сделал.
        Моя разведка донесла, что вражеская армия разделилась на три части. Киевские и галицкие конные дружинники, сотен семь-восемь, вместе со своими князьями переправились на левый берег Десны и поскакали к Киеву. Киевская пехота, сотен пять, отправились на ладьях, которые уцелели потому, что в ночь нашего нападения стояли ниже по течению. Галицкая пехота, тысячи три-четыре человек, и обоз отправились в родные края по суше. Их ладьи достались нам или были сожжены.
        Галичане были настолько уверены в своей силе, что не соблюдали элементарных норм предосторожности. Обоз шел к конце колонны. Позади него шагали только пара сотен пехотинцев, которые сложили свои копья и щиты на телеги, полупустые, потому что большую часть награбленного съели, пока осаждали Чернигов. Мы их встретили возле деревни домов на тридцать. Она располагалась на берегу неглубокой речушки, протекающей по краю леса. Дальше дорога шла между скошенных полей, а потом снова ныряла в лес. Крестьян в деревне не было. Узнав о приближении войска, попрятались в лесу.
        Я подождал, когда весь обоз выедет на поля, а большая часть передовой колонны зайдет в лес, и повел свою дружину в атаку. Собирался конницей ударить в хвост колонны, а пехотой разогнать арьергард и захватить обоз. Не получилось. Заслышав топот копыт и завидев скачущую конницу и бегущую следом пехоту, галичане прыснула в лес, побросав копья и щиты. Обоз остановился, потому что возницы попрыгали с телег и тоже смылись. В итоге более полусотни телег с награбленным добром и брошенным оружием достались нам без боя. Даже грустно стало, будто обломали на самом интересном.
        Возле деревни Кукино мы разделили трофеи на три части. Кое-что из оружия и брони было погружено на три наши ладьи и вместе со мной и пехотинцами поплыло в Путивль. Самых лучших лошадей, сотен пять, погонят по суше конные дружинники. Остальных лошадей, ладьи и телеги с оружием, доспехами, одеждой и прочим дешевым барахлом Мончук должен будет продать в Чернигове и вернуться домой на лучшей трофейной ладье. Помогать ему будет полусотня арбалетчиков.
        - Подаришь князю Михаилу десяток коней и скажешь, что я преследую галицкое войско, чтобы отомстить за братьев. Приеду в Чернигов или нет - ты не знаешь, - напутствовал я Мончука. - От пира не отказывайся, но и про дело не забывай. Цену не задирай: быстрее продашь. Надолго не задерживайся.
        - Ровно столько пробуду, чтоб князя не обидеть, - заверил тысяцкий.
        - Тогда тебе придется на следующий день уезжать, - пошутил я.
        И был неправ. Как потом доложил Мончук, князь Михаил Всеволодович встретил его тепло. На крыльце княжеского терема ждал тысяцкий Вышата Глебович - честь, как удельному князю. Черниговский князь одарил Мончука шубой из черно-бурой лисицы, шитыми золотом одеждами и саблей в золоченых ножнах. Меня отдарил золотой братиной емкость литра на три - пузатым горшком с крышкой и двумя рукоятками. На боках были барельефы в виде скачущих коней, поверх которых по кругу шла надпись «Пей из сей братины на здравие, хваля бога и князя». На крышке была литая фигура в виде вставшего на дыбы коня, а поле расписано в виде травы, которую пригнуло ветром. К братине прилагался сундук с серебряной посудой и полсотни бочек княжеской медовухи. Отдельно шли подарки для княгини в виде рулонов дорогих шелковых тканей.
        - Мне сказали, что князь Александр любит черниговский мед. Пусть пьет и поминает меня добрым словом! - пожелал Михаил Всеволодович.
        Он купил большую часть трофейных лошадей и пять ладей. Как догадался мой тысяцкий, Великий князь Черниговский, хоть и заключил мир, но соблюдать его долго не собирался. Догадка его оправдалась перед самым отъездом из Чернигова. Прискакал гонец с радостной вестью, что под Звенигородом Изяслав Владимирович, князь Новгород-Северский, разбил киевско-галицкую дружину. Даниил Романович, Великий князь Галицкий удрал, а Владимир Рюрикович, Великий князь Киевский и Смоленский, попал в плен. По словам Мончука, к этой победе приложил руку Михаил Всеволодович, Великий князь Черниговский. По крайней мере, князь радостно потирал руки, когда услышал эту новость, и приговаривал:
        - Успели мои гонцы предупредить Изяслава!
        Вот и получилось, что врагов у князя Михаила Всеволодовича не стало, а дружина его почти не понесла потерь. Я подумал, что больше никогда не приду ему на помощь. Пусть кто-нибудь другой таскает ему каштаны из огня.
        Позже до нас дошли известия, что Изяслав Владимирович захватил Киев, ограбил его, а потом стал Великим князем Киевским. Киевлянам, кто выжил, осталось только смириться. По большому счету им плевать, кто будет княжить, лишь бы их не трогали. Они уже разучились показывать путь неугодным князьям. И это при том, что претендентов на Киевский стол хоть отбавляй. Михаил Всеволодович завоевал Галич и добавил к своим титулам еще и Великого князя Галицкого. Мне было интересно, как долго он там просидит? Говорят, каждый боярин галицкий держит в уме пару претендентов на замену правящему князю.

26

        Следующей весной я отправился в море. В Босфоре пошлину собирали все еще латиняне, то есть, венецианцы от их имени. В проливе Дарданеллы власть была в руках никейцев, которые называли его Геллеспонтом. Мало того, они уже переправились на европейский берег пролива, и отбили у венецианцев Галлиполи. Это большой город на берегу пролива, рядом с Мраморным морем. Довольно крепкий, с высокими каменными стенами и мощными башнями. Венецианцам он служил перевалочной базой для восточных товаров. Кстати, раньше город назывался Херсоном Фракийским. В шестом веке у меня даже была веселая мысль: а не поставить ли одно судно на линию Херсон Таврический - Херсон Фракийский?!
        Все большие острова в восточной части Эгейского моря - Лесбос, Хиос, Самос, Кос - тоже принадлежали никейцам. Побережье контролировали боевые галеры, благодаря чему пиратство в этих водах было сведено на нет. Поскольку мою шхуна походила на неф, ее принимали за торговое судно и не трогали. Я решил поискать счастья возле острова Кипр. Обогнув Родос с юга, легли на курс ост-норд-ост. На второй день попали в штиль. Даже бриза не было. Морская вода была насыщенного бирюзового цвета, что казалась подкрашенной. Только непонятно было, кто над ней поработал. Шхуна мерно покачивалась на еле заметных волнах. Вокруг ни одного судна, только мы и море. Чувство пустоты, одиночества усиливало чистое, без единого облачка, голубое небо. Одновременно возникало чувство единения, родства с морем: я - твой блудный сын, люби меня, как я тебя, и храни, как мать, вопреки неблагодарным поступкам моим!
        Днем нас обволакивала влажная, душная жара. Она так выматывала, обессиливала, что, не смотря на скученность и переизбыток тестостерона, конфликтов почти не было. Днем экипаж лежал вповалку на палубе под тентами, лениво перебрасываясь короткими фразами. Только мои сыновья находили силы и желание, чтобы махать деревянными мечами и лазать на мачту. Обеда не было, потому что в жаркий полдень никто не хотел есть. Только пили воду, которую выдавали по установленной мной норме. Жизнь начиналась после захода солнца, достигая пика к полуночи. В это время я заставлял их заниматься боевой подготовкой, в основном фехтованием. Затем шла на убыль. Большая часть экипажа засыпала, чтобы проснуться с восходом солнца, позавтракать и залезть под тент.
        На седьмой день подул свежий норд-ост. Я решил не спорить с ним и повернул на зюйд-ост. Пошли в полветра со скоростью узлов шесть-семь к берегам Иерусалимского королевства. Посмотрим, что там творится.
        Давненько я не бывал в тех краях. Последний раз в самом начале двадцать первого века. Но больше запомнился первый визит в израильский порт Хайфа. Туда надо было заранее выслать несколько радиограмм: судовую роль, сведения о грузе и грузополучателе и заполненную анкету, довольно подробную. В этой анкете были пункты «Последний порт захода» и «Предыдущий порт захода». Какие между ними две еврейские разницы - я так и не понял. Поскольку пунктов была два, видимо, подразумевалось, что ответы должны быть разные. Я подумал, что предыдущий - это тот, который был до последнего. Перед Ростовом-на-Дону, из которого мы везли зерно в Хайфу, был турецкий Измир, куда вы отвезли металлолом. Миль за двести до порта назначения нас допросил военный корабль Организации Объединенных Наций. Борцы за мир воюют больше всех. Поскольку судну смешанного плавания нельзя было удаляться от берега более, чем на двадцать миль, мы шли сразу за двенадцатимильной, пограничной зоной. По регламенту разрешение на вход в израильские порты надо запрашивать по УКВ-радиостанции за двадцать миль. Кстати, многие станции на такой дистанции
плохо берут сигнал. Обычно связываешься миль за пять. За двадцать так за двадцать. Уточнив мои координаты, мне приказали удалиться от берега на двадцать пять миль, зайти с запада, со стороны открытого моря, и связаться оттуда. По-другому к израильским портам подходить нельзя. Так я и сделал. Меня допросил милый женский голос, причем вопросы полностью совпадали с указанными в радиограмме. После чего я пошел завтракать, чтобы через полчаса, в восемь часов, заступить на вахту. Только заступил, как опять вызвали на связь, и другой милый женский голос начал задавать те же вопросы.
        - Девушка, я только что ответил на них вашей сменщице, - сказал я. - Если не умеете работать, не мешайте другим, - и переключился на дежурный канал.
        Она вызывала меня раз двадцать, пока мне не надоело. Я перешел на канал переговоров, где, поскольку со мной говорили на английском, высказал на русском кое-что об израильских порядках.
        - Не надо ругаться, - попросил женский голос на чистом русском языке.
        После чего она мне объяснила, что докладывать мне придется при каждой их пересменке. К следующей мы уже стояли на рейде неподалеку от американского военного корабля, наверное, плавмастерской. Там началась вторая серия. Со мной связался израильский военный корабль и приказал поднять лоцманский флаг. Лоцмана мы пока не ждали, о чем я и сообщил.
        - Поднимите лоцманский флаг! - настойчиво потребовали на русском языке.
        Если они владеют не только русским языком, но и замашками русских офицеров, лучше с ними не спорить. Как только подняли на мачте лоцманский флаг, в борту подошел катер серого цвета, с которого на борт судна десантировались вооруженные солдаты с двумя офицерами во главе. Один был в звании майора, если не ошибаюсь. По крайней мере, звезды на погонах у него были раза в три больше, чем у второго. Это был рыжий и белокожий еврей, своей пухлостью и маленьким ростом напоминающий Карлсона. Всему экипажу, включая капитана, приказали собраться на корме. После чего обшмонали все судно, в том числе и личные вещи. Обычно такие обыски проводятся в присутствии капитана или старшего помощника, но в Израиле свое понятие о правах человека. Чтобы мы не шалили, за нами присматривали несколько солдат, вооруженных автоматическими американскими винтовками М-16. Солдаты были ростом метр с кепкой, короче винтовок. Наверное, чтобы в катер больше помещалось. Только один был выше меня ростом и с еврейско-славянским лицом, если такое смешение возможно в принципе.
        - Из России? - спросил я на русском.
        - Здесь родился. Папа и мама из Одессы, - ответил он.
        Я подумал, что, скорее всего, пересекался с его родителями в Одессе. Может быть, даже пил с его папой, и даже с мамой, и даже не только пил.
        Ни арабских террористов, ни контрабандное оружие нас судне не нашли. После чего проверили каждого, отсканировав отпечаток большого пальца правой руки. Этим занимался младший офицер. Старший в это время ненавязчиво опрашивал штурманов. Пытался выяснить, в какой турецкий порт мы заходили? Я боялся, что старпом или второй помощник проболтаются, что становились на якорь на рейде Стамбула. Там агент передал мне пачку американских долларов, на которые я должен закупить здесь в дьюти-фри несколько ящиков спиртного для судовладельца. На обратном пути, когда будем подниматься по Дону к Ростову, подойдет катер, на который и отдадим эти ящики. Зачем лишний раз напрягать таможенников?! Они и так имеют неплохо. К счастью, штурмана не проболтались.
        - Чего вы прицепились с турецкими портами? - спросил я.
        У меня было подозрение, что им надо как-то оправдать свое существование. Пользы ведь от них, как догадываюсь, никакой. Позже понял, как сильно я ошибался. От половины Израиля никакой пользы, но это не мешает им всем жить хорошо. Как раз это и помогает им решать вопрос с безработицей. Тем более, что нет смысла экономить американские доллары. Если не израсходуют, то янки просто урежут бюджет.
        - Вы сообщили, что предыдущий порт был Измир, - ответил старший офицер.
        - Скажите, а чем отличается предыдущий порт от последнего? - поинтересовался я.
        Он долго думал, а потом ответил коротко:
        - Ничем.
        - Тогда зачем у вас в анкете два вопроса: какой предыдущий и какой последний? - ехидно спросил я.
        - Так надо! - быстро и коротко ответил он.
        Когда досмотровая группа начала садиться на катер, один солдат встал посреди проход лицом к нам, приготовив винтовку и всем своим видом показывая, что ляжет костьми, прикрывая отступающих товарищей. Этот заморыш, которого из-за винтовки еле видно, был так смешон, что весь экипаж, не сговариваясь, заржал громко, от души. Обернулись все израильтяне. Думаю, всё поняли, но проглотили. Мы вернулись в свои каюты и разложили по местам разбросанные вещи. Ничего не пропало. Что еще более странно - ничего не подсунули.
        Выгружали нас двумя кранами в подъезжающие самосвалы. Когда зерно набирают ковшом, часть просыпается в воду, на причал. Обычно такое зерно идет на корм рыбам и птицам. Только не в Израиле. С борта судна на причал были натянуты полиэтиленовые пленки, чтобы ни зернышка не пропало. Потом все просыпавшееся сгребут и куда-то увезут на автокаре. В Северной Европе в портах нет проходных. Заходи и выходи, кто хочет. В менее цивилизованных странах, включая Россию, на проходную отдают судовую роль и проходишь по загранпаспорту или паспорту моряка. В Израиле из порта выпускали по спецпропускам, которые выдали нам две чиновницы из эмиграционной службы. Они прибыли на борт сразу, как только мы ошвартовались к причалу. Для пропуска нужна была фотография. Кто не имел запасных фоток, остался сидеть на судне. Впрочем, в городе я не долго пробыл. Первый раз меня обыскали на портовой проходной. Делала это девушка, родившаяся в украинском городе Нежин. Поскольку я был в футболке и шортах, в которых невозможно спрятать что-то серьезное, а обыскивали меня с помощью металлодетектора, полюбопытствовал:
        - Скажи, что ты ищешь? Может, я помогу?
        - Оружие, взрывчатку, - ответила она.
        - Разве не видно, что на мне ничего нет? - спросил я. - Уже не говорю о том, что на арабского террориста я не очень похож.
        - Ну, мало ли. Можно и маленьким оружием убить, - ответила она.
        - Убить я могу голыми руками, - улыбаясь, сообщил ей для сведения.
        - У меня есть защитники! - криво улыбнулась девушка и показала на двух старых перцев, таких же шибздиков с винтовками, как израильские морские пехотинцы.
        - Эти, что ли?! - искренне удивился я.
        На этот раз она улыбнулась весело.
        По пути я подошел в другой проходной и, не заходя внутрь, спросил, как быстрее добраться до центра города? Вышли двое, обыскали меня, после чего подробно и толково ответили на вопрос.
        - А зачем вы меня обыскивали? - спросил их. - Я ведь не собираюсь к вам заходить.
        Они не поняли вопрос. Я сам нашел ответ примерно через час, когда меня обыскали в пятый раз. Они все тут друг друга обыскивают. То ли это ассиметричный ответ на борьбу с сексуальными домогательствами, то ли еще один способ избавиться от безработицы, то ли трусость перешла в клиническую фазу. Я склоняюсь к третьему варианту. Поскольку у меня другая фобия - неприязнь к шмонам любого вида, плюнул на израильские достопримечательности и пошел на судно. На обратном пути никого ни о чем не спрашивал, поэтому ровно на один обыск было меньше. Что радовало - когда материл, меня понимали.
        Северо-восточный ветер продержался трое суток. За это время мы вышли к берегу южнее Бейрута. Здесь в море впадала какая-то речушка с мутной, светло-коричневой водой. Ее и набрали, распугав местных жителей из небольшой деревушки в полсотни домов с плоскими крышами, разбросанных на склоне холма, спускавшегося к морю. Весь склон был в террасах, на которых что-то выращивали. Только вершина покрыта лесом. Туда и убежали крестьяне. Мои матросы с жадностью хлебали мутную воду, даже не давали ей отстояться. Пили и истекали потом и опять пили и потели. Лодка привозила по три бочки. Пока делала ходку, две бочки из предыдущих трех уже были пустыми. Только после захода солнца бункеровка пошла быстрее. Затем весь экипаж по очереди искупался в реке, смыл с кожи соль, накопленную за предыдущие дни. Я тоже искупался. Прямо в нижней одежде, которая заскорузла, целыми днями пропитываясь потом. Мутная вода казалась прохладной, хотя была, наверное, не холоднее двадцати градусов. Люди сразу приободрились, повеселели. Теперь их можно было вести в бой. На ночь мы отошли подальше от берега и легли в дрейф.
        Утром двинулись на юг. С утра ветер упал баллов до четырех, но к полудню начал раздуваться, чему все обрадовались. На ходу жара не так сильно чувствуется.
        Вскоре из «вороньего гнезда» донесся долгожданный доклад:
        - Вижу судно и не одно!
        Десять галер шли, держась берега. Судя по высокому надводному борту, генуэзские. Паруса были опущены, потому что галеры шли под слишком острым углом к ветру. Обычно у генуэзцев паруса не в вертикальную полоску, как у венецианцев, а в косую, хотя возможны самые разные варианты, и корпус они редко разрисовывают, но на этот раз у флагманской галеры на носовых скулах были нарисованы большие голубые глаза. Мы разошлись с ней на удалении мили две. Галера даже не рыскнула в нашу сторону. В эту эпоху купец и пират - синонимы. Я бы на их месте попробовал захватить подвернувшееся суденышко. На что и рассчитывал, собираясь увлечь за собой несколько галер, а потом растянуть их строй и захватить одну. Видимо, в данном караване собрались исключения. Тогда будем нападать сами. Я изменил курс, чтобы сблизиться вплотную с последней галерой. Она была немного меньше передних. У тех по полсотни весел, а у этой всего сорок. Что не мешало ей идти вровень с остальными. Заметив мой маневр, она начала подворачивать вправо. Наверное, собиралась догнать предпоследнюю галеру, чтобы вдвоем обиваться от меня. На передней ее
мачте подняли красный флаг, довольно длинный. Такое впечатление, что просто размотали рулон красной материи. Остальные генуэзцы сперва не приняли меня всерьез. Видимо, им и в голову не приходило, что одно торговое судно непонятной конструкции отважится напасть на их караван. Только, когда нас с жертвой разделяло всего пара кабельтовых и стало понятно, что мы задумали, на остальных галерах, начиная с предпоследней, по очереди подняли красные флаги, передавая сигнал флагману о нападении на эскадру. Предпоследняя галера повернула влево, собираясь лечь на циркуляцию и атаковать меня. Развернуться быстро они не могли, слишком велика была инерция.
        На носовой платформе последней галеры собрались два десятка арбалетчиков. Тетиву натягивали руками, поэтому стреляли не так быстро, мощно и далеко, как мои. По мере сближения судов, вражеских арбалетчиков становилось все меньше. Погибло и двое моих. Еще человек пять были ранены. Тарана у галеры на было, но она попыталась встретить нас форштевнем. Мы въехали ей в левую скулу. Удар был сильный, я чуть не упал, хотя держался за фальшборт. Шхуна протяжно загудела пустым трюмом. Визгливо заскрипело трущееся дерево. Нос шхуны отбросило вправо, а корму - влево. У галеры - наоборот. В итоге мы, потеряв большую часть инерции переднего хода, пошли вдоль ее борта на удалении метров десять. Несколько «кошек» уже зацепились за фальшборт галеры. Никто даже не пытался отцепить их. Мы были выше, поэтому мои арбалетчики стреляли сверху вниз, быстрее и прицельнее.
        У галеры вдоль бортов шли палубы, закрывающие гребцов не столько, наверное, от водяных брызг, сколько от палящего солнца, причем в кормовой части, где лежал груз, палуба была сплошная, от борта до борта, с грузовым люком в центре. Там, где сидели гребцы, в палубе было длинное прямоугольное отверстие, ограниченное чем-то типа леерного ограждения с деревянными стойками. У кормового среза отверстия, под тентом из куска парусины, натянутым между мачтой и ограждением, стоял большой барабан, чтобы задавать гребцам темп. На баке под площадкой для арбалетчиков находился кубрик для экипажа. Переднюю переборку заменяли три куска парусины, средний из которых, не привязанный внизу, колебался. Наверное, там прячутся оставшиеся в живых арбалетчики. На корме располагался надстройка, у которой был длинный деревянный козырек. Из-за него не было видно тех, кто стоял у надстройки, в том числе и рулевых, которые продолжали ворочать длинное рулевое весло левого борта.
        Остальные весла гребцы левого борта успели убрать, поэтому остановились мы не так быстро, как мне хотелось бы, дошли носовой частью шхуны почти до кормы галеры. Там и опустили «ворон». Клюв не достал до палубы, поэтому трап лежал на фальшборте наклоненный вниз и пошатывался. Если упадешь с него, не выплывешь, доспехи сразу утянут на дно. Я быстро сбежал по «ворону» на галеру, по пути поймав в щит болт из арбалета. Кто по мне выстрелил - не заметил. Болт пробил железный щит выше руки, но застрял в нем. Всего сантиметров пять передней части болта, более тонкого и длинного, чем наши, с трехгранным железным наконечником, торчало внутри щита. Наш бы пробил с такой дистанции насквозь. Я побежал направо, к кормовой надстройке. Там под козырьком, защищавшим от моих арбалетчиков, стояли восемь человек со спатами или короткими копьями, закрываясь большими овальными щитами, на которых на синем поле была намалевана странная золотая птица, напоминающая общипанного двухголового петуха. Щиты были нашпигованы арбалетными болтами. Если щит изготовлен из толстых досок вяза, болт может в нем застрять. Железные
пробиваются легче. Впрочем, щиты из толстых досок делают редко: слишком тяжелые. Пехотинец не будет таскать такой. Их обычно применяют при защите крепостей и на судах, как сейчас. Следом за мной перебежал Бодуэн и повернул налево, к носовому кубрику. Я взял его в поход, чтобы подзаработал и повидался с земляками. Следующий член абордажной партии побежит за мной, а четвертый за рыцарем и т. д.
        Когда я добрался до генуэзцев, они дружно начали кричать на итальянском, греческом и арабском:
        - Мы сдаемся! Пощадите нас!
        - Бросайте оружие и щиты и идите на мое судно, - приказал я генуэзцам.
        Они опасливо выглянули из-за щитов, убедились, что в них больше не стреляют, и только после этого уронили на палубу копья, мечи и щиты. На семерых были стеганки, усиленные на груди бронзовыми круглыми бляхами - три ряда по три штуки. На восьмом - длинная кольчуга с капюшоном и длинными рукавами с рукавицами, покрытая черным лаком. Спереди были вплетены бронзовые кольца, образующие крест. Что-то похожее мне попадалось в Ирландии.
        - Быстро на мое судно! - повторил я и показал мечом, куда следовать.
        Генуэзцы, пропустив вперед обладателя кольчуги с крестом, зашагали по куршее к
«ворону». С бака к ним присоединились девять человек, тоже в стеганках, но без блях, и босой подросток в длинной, не подпоясанной рубахе, который держал в руке барабанную колотушку. Бодуэн подгонял их острием меча.
        На веслах сидели рабы, в основном смуглокожие. Скорее всего, мусульмане, попавшие в плен крестоносцам. Чему я обрадовался. Если бы на банках сидели вольнонаемные, мой план не удался бы.
        - Гребите быстро - и по прибытию в порт отпущу всех на свободу. Клянусь богом! - произнес я на арабском, а потом повторил на греческом.
        Меня поняли и радостными криками согласились с условием договора. На захваченном судне осталась партия из десяти человек во главе с Бодуэном. Он плавал несколько раз на галерах, имел представление, как ими командовать.
        - Держи туда, - показал я в сторону открытого моря, - чтобы солнца было слева.
        Перейдя на шхуну, приказал убрать «ворона» и отойти от галеры. Часть дружинник поднимала паруса, а остальные готовились отразить нападение. К нам уже приближалась вторая галера, до нее было кабельтовых три-четыре. Следом шли еще две галеры. Мы, медленно набирая скорость, пошли в сторону открытого моря левым, наветренным бортом к противнику, имея на подветренном трофейное судно, прикрывая его. На призовом судне опустили весла в воду и начали разворачиваться на запад.
        - Поставьте вдоль борта пленных, - приказал я.
        Они сдались потому, что надеялись на помощь компаньонов. Вот пусть и поплатятся за это. Если смерть щестнадцати пленников спасет жизнь хотя бы одному моему дружиннику, я буду доволен. На носовой площадке приближающейся галеры собрались арбалетчики. Мои уже начали их беспокоить, потому что дистанция сократилась до полутора кабельтовых. Генуэзцы пока не стреляли. Шхуна им была не очень нужна. Собирались отбить галеру. Мы не давали это сделать, прикрывая ее собой. Она уже развернулась и начала разгоняться, уходя в сторону открытого моря.
        - Поднять стаксель! - приказал я, чтобы не отстать от приза.
        Первая вражеская галера не решилась на абордаж, прошла у нас по корме в полукабельтове. Мои арбалетчики хорошо шуганули генуэзцев. С носовой площадки они исчезли. Выстрелили по ней и из катапульты горшком с горящей смесью, но не попали. Две другие галеры собирались пересечь нам курс по носу. Я приказал взять левее, чтобы быть поближе к призовому судну. Вот так мы и шли несколько минут. Солнце жгло нещадно, но никто этого не чувствовал. В бою такие мелочи уходят на второй план.
        Катапульта послала второй горшок в первую галеру, которая поворачивала вправо у нас по корме и с левого борта, и опять промазала. Зато арбалетчики били метко, не давали вражеским высунуться. Приблизилась и вторая галера на дистанцию выстрела из арбалета. Ее начали обстреливать с полубака шхуны, которая уже набрала неплохой ход, но немного отставала от приза. Я уже подумал, что придется бросить его. Прикажу Бодуэну сдаться, а потом обменяемся пленниками.
        Первая вражеская галера повернулась носом к захваченной нами и продолжила разворот вправо. Я сперва подумал, что они собираются напасть на шхуну. Нет, галера продолжала разворот. Вот нос ее повернулся в сторону каравана из шести галер, которые лежали в дрейфе. Быстро разгоняясь, она пошла к своим. Другие две галеры приблизились к нам примерно на кабельтов, постреляли из арбалетов, но на абордаж не решились. Когда захваченная галера и шхуна прошли у них по носу, обе галеры легли на контркурс и заспешили к своим. Терять людей, чтобы спасти чужое имущество, они не захотели. Капитан захваченной галеры, стоявший со связанными руками у фальшборта шхуны, беззвучно заплакал.

27

        Захваченная нами галера везла бронзовую посуду, пряности и немного сирийских тканей, многоцветных и очень ярких. Такие ткани и пряности в большой цене на Руси. Груз дорогой, легкий и объемный. Продавать его здесь не имело смысла. Поэтому ночью мы легли в дрейф и перегрузили на шхуну почти все эти товары, забив под завязку не только трюм, но и каюты. Ткани сложили на палубе между мачтами и накрыли запасным парусом. На галере осталась лишь малая часть груза, в основном бронзовая посуда. Я решил не навещать родственников в Ахее, а продать остаток груза и галеру где-нибудь по пути домой.
        Ветер сменился сперва на восточный, а потом на юго-восточный, причем к середине дня раздувался, а ночью стихал. Чтобы не терять время, днем шли под парусами, а ночью галера переходила на весла и брала шхуну на буксир. Гребцы, привыкшие спать по ночам, сперва взроптали, затем убедились, что после захода солнца грести не так жарко, как днем, и начали налегать на весла с удвоенной силой. Худо-бедно, а даже имея на буксире шхуну, узла по три выгребали.
        Я хотел продать приз на острове Родос, но вышли намного восточнее, почти к самому Криту. К тому времени ветер зашел на юго-западный и покрепчал баллов до четырех. Я решил не упускать его и пошел дальше, хотя питьевой воды оставалось в обрез. Половину воды, которая была на шхуне, пришлось передать на галеру. Там запасы были всего на три дня. Галеры привыкли ходить возле берега и на ночь ложиться в дрейф, имея возможность брать свежую чуть ли не ежедневно.
        В итоге нам пришлось зайти на остров Наксос. Это самый большой остров архипелага Киклады. После захвата Константинополя архипелагом завладели венецианцы. Они образовали здесь герцогство Наксосское, которое номинально считалось вассалом Латинской империи, а фактически - собственностью республики Венеция. Сейчас им правил Анжело Санудо, сын основателя герцогства. Город шел от порта вверх по склону, напоминая амфитеатр. Большинство домов было из белого мрамора. Наверное, здесь его и добывают. Наверху располагалась каменная крепость Кастро с круглыми и прямоугольными башнями. Ее сложили из светло-коричневых камней. Две угловые башни еще достраивали.
        К шхуне подплыл портовой чиновник на двухвесельной лодке. Греб он сам, поэтому я сперва решил, что это торговец. Только когда чиновник потребовал, чтобы ему дали подняться на судно, догадался, кто он такой. Лицо у сборщика подати было такое хмурое, что я решил, что он не венецианец, а славянин. И опять ошибся. Говорил чиновник без акцента на том варианте латыни, который в будущем станет венецианским диалектом итальянского языка. Я объяснил ему, что зашел только взять воду и купить еды.
        - Вряд ли у вас найдется покупатель на эту галеру, - закончил я.
        - А за сколько ты хочешь ее продать? - поинтересовался он.
        Я назвал разумную сумму, уточнив:
        - Без гребцов. Они будут отпущены на свободу, но их можно будет нанять дешево, потому что деваться им будет некуда.
        - Я хочу ее посмотреть, - сказал чиновник.
        Мы перебрались на галеру, которая ошвартовалась лагом к шхуне. Чиновник обошел ее всю, заглянул в каждый угол, в том числе и к гребцам, причем лаже не поморщился, хотя вонища там стояла еще та. Посмотрел и бронзовую посуду в трюме.
        - Тоже продается? - спросил он.
        - Да, - ответил я и назвал цену, опять-таки разумную, предполагая, что в Наксосе живут не самые богатые венецианцы.
        - Долго будете здесь стоять? - спросил он напоследок.
        - Скорее всего, до утра, - ответил я. - Пока возьмем воду, уже темно будет.
        Он уплыл на своей лодке. Вместо него шхуну и галеру окружили лодки торговцев всякой всячиной. В основном это были ромейские греки. Такие же шумные и навязчивые, какими будут их потомки в двадцатом веке и позже. Впрочем, как только грек понимает, что больше ничего с тебя не сдерет, сразу становится нормальным человеком. В отличие от арабов, они понимают это быстро, поэтому почти не раздражают. Я накупил свежего хлеба, молока, фруктов и овощей, сделав заказ на утро.
        Когда уже начало темнеть, на судно вернулся сборщик податей. На этот раз приплыл на восьмивесельной лодке. На веслах сидели гребцы, а чиновник расположился на кормовой банке рядом с похожим на него человеком, только немного постарше. Лицо у него было такое же хмурое. Разница была только в одежде: у младшего льняная, а у старшего шелковая. Льняные ткани, кстати, здесь ценится дороже шерстяных, а на Руси наоборот. Они вдвоем осмотрели галеру и груз. Ничего не говоря, только взглядами обменивались.
        - Сколько ты хочешь за судно и груз? - спросил старший.
        Я назвал общую сумму. Мы поторговались немного. Я скинул десять процентов, после чего сразу ударили по рукам. В Венеции или Генуе такая галера обошлась бы ему на четверть, а то и треть дороже. Мы договорились, что за ночь я раскую гребцов, а он утром привезет деньги и заберет галеру.
        Гребцы, которые уже начали подозревать, что их обманули, не отпустят на свободу, заорали от счастья, когда мои дружинники начали их расковывать, так громко, что на берегу собралась толпа зевак. Подождав немного и убедившись, что ничего интересного не происходит, разошлись по домам. Меня поразило, что невооруженные люди разгуливали по улицам с наступлением сумерек. На материке в такое время все прячутся по домам и до рассвета носа не высовывают без крайней необходимости.
        Командовал галерой наемный капитан, поэтому отнесся к нему, как бывший коллега.
        - Здесь высадить тебя и твоих людей или в Константинополе? - спросил его.
        - Ты нас отпускаешь? - не поверил капитан.
        - Да, - ответил я. - Много за вас не дадут, а гоняться за мелочью не в моих правилах.
        - Лучше мы здесь сойдем, - сказал генуэзец, видимо, решив не искушать судьбу.
        - Как хочешь, - произнес я. - Утром вас отвезут на берег первыми. Сразу уходите подальше, чтобы гребцы до вас не добрались.
        Судя по выражению лица, капитан пожалел, что не согласился на Константинополь. Мы быстро забываем, какие гадости сделали другим. Память перегружена тем, что другие сделали нам.
        Пролив Дарданеллы был буквально забит никейскими военными кораблями. Галеры, большие и маленькие, нефы и торговые суда поменьше, рыбацкие баркасы. Я решил, что готовиться штурм Константинополя. О чем и спросил сборщика подати. На этот раз деньги собирал вальяжный ромей лет сорока пяти, у которого на каждом пальце, исключая большие, было по золотому перстню с красным непрозрачным камнем, вроде бы яшмой.
        - Нет, - ответил никеец. - Заключаем брак между сыном императора Феодором и дочерью болгарского царя Ивана. Невеста с матерью переплыли на азиатский берег, а царь Иван остался на европейском берегу со своим войском. В Лампсаке сам патриарх Герман обвенчает молодых.
        Дочке Асеня, если не ошибаюсь, девять лет. Действительно молодая.
        - А сколько лет Феодору? - поинтересовался я.
        - Одиннадцать, - ответил сборщик подати.
        Что ж, тоже не старый. Поиграют в куклы несколько лет, а потом живых примутся делать.
        - Теперь с помощью болгар мы быстро вышвырнем латинян из своей столицы! - не скрывая радости, произнес никеец.
        А нужно ли это царю Болгарии?! Хотя стать тестем ромейского императора, наверное, приятно. Только вот интересно будет посмотреть, как внук Ивана Асеня пойдет уничтожать болгар. Впрочем, это, во-первых, будет проблемой болгар, а не их бывшего царя; а во-вторых, надо, чтобы Елена родила сына; а в-третьих, чтобы ее сын получил трон. В Ромейской империи власть редко переходит к прямому наследнику. Так уж у них повелось.

28

        Дома нас ждало известие, что монголы под командованием Бату громят булгар. Говорят, с тех краев потянулись вереницы беженцев в русские княжества. Их заставляли креститься и разрешали поселиться на свободных землях. В народе ходила незыблемая вера, что и на этот раз лихая беда минует Русь. Мол, побоятся нас, больших и сильных, а не то шапками закидаем. Поэтому продолжали разбираться между собой.
        Следующим летом Ярослав Всеволодович, Князь Новгородский и Переяславль-Залесский, пришел с войском к Киеву, выгнал оттуда Изяслава Владимировича, князя Новгород-Северского, и сам занял стол. Новгород он оставил своему сыну Александру, который войдет в историю под прозвищем Невский. Старший его брат Юрий Всеволодович сидел на Владимирском столе. Так что семейка теперь контролировала три из пяти Великих княжеств Руси. Остальные два пока были под крылом Ольговича - Михаила Всеволодовича, Великого князя Черниговского и Галицкого. Поскольку владения Ольговичей разделяли на две части владения Рюриковичей, продолжение конфликта напрашивалось само собой. Мне было интересно, успеют ли сцепиться до нашествия монголов?
        Из-за этого я не пошел в тот год в морской поход. Лето просидел в Путивле, занимаясь хозяйственными делами: укреплял кирпичной кладкой Детинец и Посад, ремонтировал дороги, выкорчевывал лес под поля. Людей в княжестве становилось все больше и всем хотелось есть. Зимой охотились, тренировались и бражничали. Эта зима показалась мне слишком длинной. Наверное, потому, что долго не был в море.
        Весной до нас стали доходить слухи, что часть монгольского войска под командованием Мунке разбила половцев в междуречье Волги и Дона. Они загнали остатки воинов в плавни в дельте Волги и там порубили безжалостно. Половецкие женщины и дети стали рабами. Спаслись только те, кто перебрался ранней весной на правый берег Дона. Поскольку переправлялись через реки кочевники обычно на мешках из кож, набитых сеном, решились лезть в ледяную воду не многие. Я предположил, что следующими будут русичи, и опять остался в Путивле.
        В середине лета приехал в гости Никитакан в сопровождении двух десятков воинов. Они пригнали в подарок сотню лошадей и пять сотен баранов. Значит, просить будут много. Мне даже не надо было говорить, что именно. Принял их в парадном зале. Кочевники впервые были в нем. Высота потолков, освещенность и убранство помещения, богатые одежды моей думы поразили их. Сразу поубавилось напускного гонора, которым они собирались убедить, что не очень-то во мне и нуждаются.
        После обмена затяжными приветствиями, вопросами о семье, я сразу перешел к делу:
        - Я тебе говорил Никита, на каких условиях смогу принять под свою руку: обязательное крещение, отпуск на свободу всех христиан и оседание на земле. Тогда я с чистой совестью буду говорить, что вы не кочевники, а мои подданные. Поселю вас на границе со степью. Будете и дальше пасти скот, но жить в деревнях. По-другому не получится. Татары - мои союзники. Ссориться с ними из-за вас и вместе с вами погибать я не собираюсь.
        - У меня половина коша крещеных, остальные тоже не против. И осесть готовы. Хотели бы узнать, где будем жить, что и как тебе будем платить за оказанную милость? - сказал половецкий хан.
        - Тебе могу выделить дом здесь, в Детинце или на Посаде. Остальные могут купить дома в городе, или поселиться в моих деревнях, или отдельно. Избы вам поможем поставить, - сообщил я.
        - Нам бы лучше отдельно, - выбрал Никитакан.
        - Как хотите. Свободных земель на южной окраине моего княжества много, - согласился я. - Платить будете по одному жеребцу-трехлетку с юрты, то есть избы, и выставлять по моему призыву сотню всадников. Больше - по вашему усмотрению. Половину добычи забираю, остальное делится между воинами: пехотинцу одна доля, легкому коннику - полторы, тяжелому - две, сотнику - три.
        - Половина добычи - это много, - попробовал поторговаться половецкий хан.
        - И добычи тоже много, - сказал я и показал на своих командиров, вырядившихся во все самое дорогое по такому случаю: - Мои люди не жалуются. Вишь, как в золото разодеты!
        - Да, рассказывали нам, сколько вы у ромеев взяли! - восхищенно произнес Никитакан. - Сутовкан еще и владения получил от царя болгарского. Теперь с золота ест! - Затем скривился и сообщил: - А ведь был простым воином у моего отца…
        - Вовремя перешел на службу к хорошему правителю, - намекнул я.
        Никитакан переглянулся со своими спутниками. Это были немолодые воины, явно его, так сказать, дума. Поскольку возражений особых от них не услышал, значит, мое предложение оказалось в рамках того, на что они рассчитывали. Только быстрое согласие как бы принизило бы их.
        Поэтому я пришел на помощь:
        - По случаю вашего приезда будем пировать три дня. За это время вы обдумаете мое предложение и сообщите ответ. Если тяжело оно для вас, пойму и не обижусь, расстанемся друзьями.
        - Да, нам надо подумать, - согласился Никитакан.
        На пир были приглашены и простые дружинники, в основном из первой сотни. Все нарядились так, что от разноцветных тканей, золотого и серебряного шитья в глазах рябило. Надо же было порисоваться перед гостями. Зачем приехали половцы и что я им ответил, знал уже весь Путивль и окрестности. Причем передавали слово в слово. Это вам не журналюги из двадцать первого века, которым даже запись на видеокамеру или диктофон не восполняет провалы в памяти.
        Погудели мы славно. На четвертое утро у половцев, не привыкших к поглощению алкоголя в таких количествах, лица были припухшие, но счастливые. Само собой, кочевники согласились стать оседлыми, но живыми, хотя и повторили, что половина добычи - это много. Значит, всего остального запросил мало. Я отдарил им перцем и мускатным орехом, который у половцев в особой цене. Не знаю, куда и зачем его добавляют. Спрашивал, но, смущаясь, ушли от ответа. Видимо, входит в состав какого-то половецкого усилителя потенции или считается таковым.
        Место для жительства выделил им южнее новых левобережных деревень. Пусть защищают их от своих сородичей. Хану подарил дом на Посаде. Точнее, его русской матери, сам он предпочел жить в степи. Игумен Вельямин с монахами наведался к ним и всех скопом окрестил в ближайшей речушке. Поскольку в Детинце дома были только кирпичные, мать Никиты выбрала деревянный в менее престижном месте, на Посаде. Поселилась там с двумя дочерьми на выданье, о чем мне сразу и сообщила. Наверное, хотела породниться.
        В мои планы родство с половцами не входило, поэтому соврал:
        - На счет моих сыновей уже ведутся переговоры. Пока не закончатся, ничего сказать не могу.
        Она оказалась неглупой женщиной, поняла истинную причину отказа. Если и обиделась, вида не показала. В награду за это свел ее с воеводой Уваром Нездиничем, у которого сыновей не меньше, чем дочерей, и всем надо найти подходящую пару. В итоге осенью, во время ярмарки, на которую приехали и половцы, сыграли две свадьбы.

29

        Зимой монголы пошли на Русь. Начали с Рязанского княжества, постепенно смещаясь по покрытым льдом рекам на юг. До нас с запаздыванием на пару недель доходили сведения о взятии городов. Меня поражала беспечность, с какой люди относились к нашествию. Думал, так вели себя только путивльцы, знающие, что у меня договор с монголами. Оказалось, что и черниговцы уверены, что им ничего не грозит. По крайней мере, приехавшие к нам на зимний торг купцы не сомневались в этом, хотя мы уже знали о взятии Рязани, Владимира и многих малых городов.
        - Юродивый Сенька предсказал, что не решатся поганые воевать с нами, пройдут только по краю княжества и растворятся в степях без следа, сгинут, как обры, - сообщил мне один из купцов, на вид вполне рассудительный человек.
        В Путивле тоже появлялся такой. Я приказал его выпороть и выпроводить за пределы княжества, пообещав повесить, если вернется. Юродивых часто используют для вбрасывание в массы нужную информацию или идею. Не знаю, кто и зачем убеждал население не бояться монголов, но кто-то из своих. Монголы до такого может быть и додумались бы, но не смогли бы организовать. Скорее всего, дело рук черниговских бояр. Наверное, не хотят, чтобы князь Михаил Всеволодович перебрался из Галича в Чернигов под предлогом защиты города. Без князя им вольготнее живется.
        - Еще и как решатся, - возразил я. - Захватят многие города, в том числе и Чернигов, и Киев. Ограбят и сожгут их, а население перебьют или рабами сделают.
        Спорить с князем купцам не положено, поэтому он со скрытой ухмылкой сказал:
        - Тебе виднее, князь.
        - Это точно, - согласился я. - Давай ударим об заклад. Если в течении пяти лет татары не захватят Чернигов, заплачу тебе сто гривен, а если захватят, ты отдашь десять.
        - Ой ли, заплатишь?! - не поверил купец.
        - Я-то - да, а вот ты - нет, потому что все твое добро достанется татарам, а тебя убьют, - сказал я. - Для раба ты старый и никакому полезному для них ремеслу не обучен.
        Сто гривен - большие деньги в эту эпоху. То, что я уверен, что не потеряю их, произвело впечатление на купца и пошатнуло его веру в юродивого Сеньку.
        - Тогда и биться об заклад нечестно, - выдавил с кривой улыбкой купец, а потом спросил как бы между прочим: - И все города захватят или какие-то отобьются?
        - Отбиться никто не сможет, но некоторые откупятся, или останутся в стороне от их пути, или, как мое княжество, будет их союзником, - ответил я.
        - Ты потому так уверен в татарах, что союзники твои, - решил купец.
        - Я потому их союзник, что не хочу погибать вместе с самоуверенными дураками, - возразил ему.
        К концу зимней ярмарки мне сообщили, что несколько черниговских купцов купили в Путивле дворы или заказали их строительство. Не думаю, что совсем уж поверили мне, но решили подстраховаться на всякий случай. Купца, как никого другого, профессия учит не складывать оба яйца в одну корзину.
        Монголы в этом году действительно прошли по краю Черниговского княжества, захватив лишь несколько малых городов. Среди них был и Козельск - вотчина бывшего Черниговского князя Мстислава Святославича. Ему даже мертвому припомнили расправу над послами, убив младшего сына Василия, подростка, который сидел на козельском столе. В школе нас учили, что Козельск отбивался семь недель, поэтому монголо-татары прозвали его «Черным городом». На самом деле осада продолжалась всего семь дней и только потому так долго, что разлилась река, затопила окрестности, к городу вела только узкая полоса суши, и первое время им помогал отряд конных дружинников, который беспокоил тылы монголов. Следует признать, что бились козляне отчаянно, понимали, что все равно их в живых не оставят, много врагов положили. В том числе и трех сыновей темника, за этот город и обозвали
«Черным». Затем Орда вышла в Степь между Доном и Днепром, чтобы отдохнуть, откормить коней, отправить домой добычу. Говорят, арбы с награбленным и тысячи пленных переправляли через Дон на паромах и лодках целый месяц.
        В начале лета в Путивль прискакал гонец с дальней заставы на юго-восточной границе княжества и доложил, что ко мне едет посольство от хана Бату, которого русские величали Батыем. Я догадался, зачем они пожаловали, и приказал своим дружинникам готовиться к походу. Позвал и половцев, которые жили в новой деревне, поставив свои юрты внутри деревянных домов, построенных для них. Посольство состояло из одиннадцати человек. Возглавлял его воин лет тридцати в русском, куполообразном шлеме и кольчуге с приваренными на груди двумя выпуклыми кругами, которые напоминали лифчик. Такого предмета дамской одежды пока не существует, поэтому никто, кроме меня, не оценил комичность этой брони. Кожаные штаны были засалены на коленях, а голенища сапог усилены кольчужной сеткой. На спине висел небольшой круглый щит с узором из переплетающихся, зеленых и красных линий. В руке держал копье длиной метра два, трехгранный наконечник которого имел крюк, чтобы стягивать врага с коня, отчего напоминал алебарду без топорища. Справа на ремне из золотых овальных бляшек, пришитых на кожу, висела сабля в золоченых ножных. К седлу
слева был приторочен лук в чехле, а справа - два колчана со стрелами. Седло и стремена были позолоченные, зато лошадь степная, неказистая. Остальные были в кольчугах попроще, явно русских, захваченных во время зимнего похода, но вооружены также, как командир. Встретил их на крыльце воевода. Я рассматривал делегацию, стоя у окна в парадном зале. Усевшись на свое место, сказал своей думе, вместе с которой сидели и мои сыновья:
        - Пришло время заплатить за спасение на Калке.
        Парадный зал не произвел сильное впечатление на монгола. Посол был истинным монголом, со светло-русыми волосами, заплетенными с боков в косички, заправленные за уши, и серо-голубыми глазами. Наверное, повидал в Китае и Персии дворцы покруче. Зато его свита разглядывала зал с интересом. Эти были похожи на булгар - лица почти европейские, но волосы черные, заплетенные сзади в длинную косу.
        Не поздоровавшись, посол с вызовом заявил на монгольском:
        - Хан Бату приказывает тебе явиться со своим отрядом к нему на службу, - и повернулся к стоявшему слева и сзади воину, наверное, переводчику.
        - Ты забыл поздороваться, - напомнил я на монгольском и поздоровался первым.
        Посол смутился и тихо поздоровался в ответ.
        - Думаю, помощники хана Бату, коварные цзиньцы, неверно сказали тебе, кто я такой, поэтому ты и обратился ко мне не так, как положено обращаться к другу и союзнику, - продолжил я на тюркском. - Скажу хану при встрече, чтобы наказал их.
        Гонор с посла, как ветром сдуло.
        - Хан Бату зовет тебя на войну с половцами, - произнес он тише и без вызова.
        - Если хан идет воевать, значит, он здоров, - сделал я вывод. - А как поживают мои друзья Субэдэй и Джэбэ?
        - Субэдэй жив и здоров, верно служит внуку Тэмуджина, а Джэбэ погиб во время похода на чжурчжэней, - ответил посол.
        - Вечная память ему! - пожелал я и произнес: - Я пойду на половцев с моим союзником ханом Бату. Завтра соберется моя дружина, и послезавтра мы вместе поедем к нему. А сейчас приглашаю вас к столу отведать, что бог послал, и выпить за здоровье хана и наши будущие победы над общим врагом.
        Монголу, видимо, доводилось сидеть за столом на стуле, а вот его свита постоянно вертелась с непривычки, но, когда выпили по паре кубков медовухи, пообвыклись. Посол, которого звали Амбагай, сидел слева от меня. Я не стал выпендриваться, есть вилкой и ножом. Резал мясо ножом перед губами, как кочевник, чем поразил посла и его свиту еще больше.
        Изрядно выпив, Амбагай осмелел и спросил:
        - Откуда знаешь наш язык?
        - Много где бывал, много с кем воевал, поэтому знаю много языков, - ответил я и сразу поменял тему разговора. - Ты, наверное, не был в предыдущем походе на половцев пятнадцать дет назад?
        - Нет, я тогда молод еще был, - ответил он.
        - Тогда половцы были богаче, - поделился я. - Я слышал большая их часть ушла к гуннам. Туда пойдем в поход?
        - Они от нас нигде не спрячутся! - уклончиво ответил Амбагай.
        Наверное, не знает, где собирается бить половцев хан Бату, но стесняется признаться. Он ведь такой крутой парень!
        Окончательно спесь с посла слетела, когда увидел мою дружину. В поход я взял только три конные сотни, оставив пехоту охранять город и следить за порядком в княжестве. Все дружинники и их лошади были в броне. Каждый воин вооружен до зубов и имеет по три коня: боевого, запасного и вьючного с едой, фуражом, вторым копьем и другим снаряжением. Я и мои сыновья ехали на арабских скакунах. По два боевых и вьючных коня вели наши слуги. К отряду присоединились и две сотни половцев под командованием Никиты. Половцы, перешедшие на сторону монголов, таковыми больше не считались и уничтожению не подлежали. Искупить прошлые грехи должны были в сражениях со своими одноплеменниками, не захотевшими или не успевшими подчиниться монголам.
        За день до отправления в поход я объяснил русичам и половцам, какая строгая дисциплина в монгольской армии, как убивают весь десяток за трусость или неподчинение приказу одного и сотню за подобные деяния десяти, как наказывают за воровство и отказ в помощи боевому товарищу. Закончил словами:
        - Если кто-то чувствует, что его черт может попутать или сердце дрогнет, лучше останьтесь дома, чтобы из-за вас не погибли ваши товарищи и чтобы меня не опозорили. Хорошенько подумайте до утра и, если появятся сомнения, останьтесь нести службу здесь.
        Никто не остался. Даже из половцев никто не передумал. Впрочем, на них мне было по большому счету плевать. Если ни один из кочевников не вернется из похода, я не сильно буду переживать. Их жен и детей тогда будет легче окультурить.

30

        Хан Бату жил в большом шатре из войлока, накрытого сверху красной шелковой тканью, расшитой золотом. Шатер прямоугольный и большой, длинные стороны метров пятнадцать, а короткие не меньше десяти. Стоял он на деревянном помосте, который с длинных сторон имел высокие колеса, по восемь с каждой. Вход был с короткой стороны. По бокам от него стояли две широкие бронзовые чаши на трехпалых ногах, наверное, драконьих. В них что-то чадило, распространяя слабый кисло-сладкий запах. К входу в шатер вела лестница, застеленная персидским ковром. Справа от нее вкопан высокий шест с перекладиной наверху. С перекладины свисали девять белых хвостов яков - что-то типа штандарта командующего войском, как мне объяснил посол. Вокруг помоста сидели на земле или стояли около сотни воинов. Еще примерно столько же сидели на лошадях, образую внешнее кольцо охраны.
        Метрах в пяти от внутреннего кольца охраны посол остановился, давая понять, что на этом его миссия заканчивается. Амбагай что-то хотел мне сказать, но не решался. Я понял, что, и молвил тихо:
        - Я ничего не скажу хану. Ты ведь не знал, кто я такой.
        Посол Амбагай улыбнулся и кивнул, соглашаясь.
        Спешившись возле помоста, я отдал повод ближнему охраннику, снял с себя пояс с саблей и кинжалом и вручил его другому. Обыскивать меня не стали, но окинули наметанным взглядом. Что-нибудь больше ножа вряд ли бы пропустили. Нож оружием не считается, поэтому саблю отстегнули от ремня, а его вернули вместе с кинжалом. Я подпоясался и взбежал по ступенькам на помост. Толстый ковер глушил шаги. В чаши была насыпана какая-то бурая смесь, которая тлела наподобие трубочного табака. Я раздвинул полог и, наклонив голову, вошел внутрь.
        В нос мне ударила смесь запахов винного перегара, скисшего молока, немытых тел и разных благовоний. Непрямой солнечный свет попадал в шатер через приподнятый в северной части покров крыши. Примерно в центре, вокруг шеста, подпирающего купол, разомкнутым в сторону входа полуовалом сидели на пятках, облокотившись на подушки в шелковых в ярких разноцветных наволочках или полулежа на них, человек двадцать, перед которыми стояла серебряная посуда, кубки и тарелки. В центре сидел мужчина лет тридцати пяти. Скорее всего, это Бату - страшилка русских летописей. Глаза у него светлые, но волосы черные и лицо смуглое и скуластое, какие будут у монголов в двадцать первом веке. Голова выбрита на макушке и затылке. Спереди короткий чубчик. Оставшиеся над ушами волосы заплетены к косички и заложены за уши. Полное лицо тоже выбрито. Он явно ел больше, чем надо, и уже имел лишний вес, пока не критический. Одет в красный шелковый китайский халат, расшитый золотыми драконами, опоясанный наборным ремнем из золотых прямоугольных бляшек. Темно-зеленые сапоги из тонкой кожи украшены красными рубинами. По правую руку от
него сидел похожий на него мужчина со светлыми волосами, подстриженными также, как у хана, и также выбритым лицом, но туповатым, заторможенным. И одет мужчина был также, как Бату. Не удивлюсь, если одежда на нем с ханского плеча. Как меня просветил Амбагай, это Орду, старший брат Бату, уступивший младшему власть в улусе их отца Джучи. Он командует одним из туменов. Точнее, числится командиром. Кто за него думает и принимает решения, посол не рискнул рассказать. Субэдэй, старый лис, поседевший и располневший, но еще не растерявший силу, занимал место рядом с Орду. На нем тоже был китайский халат с золотыми драконами, только темно-синий. Дальше расположился похожий на Бату, только моложе на пару лет и более интеллигентный, что ли, если такое слово применимо к монголо-татарам. У него были жидкие усы и короткая бородка, напоминающая мою, только на подбородке длиннее сантиметров на пять, козлиная. Лицо смуглое. В правом ухе золотая серьга с большой розовой жемчужиной. Халат зеленый и с растительным золотым узором. На левом запястье висели четки из, судя по черно-белым полоскам, ониксов. Это, видимо, Берке,
один из младших братьев хана. Амбагай с почтением говорил об учености этого Чингизида. Единственный, кто пошел не в безграмотного деда. Следующий, как догадываюсь, сидел тоже младший брат по имени Шибан, который был моложе хана лет на пять, но сильнее располнел, еле помешался в желтый халат. Дальше справа расположились старые и незнакомые мне воины. Слева возле хана занимал место пожилой мужчина с узкими глазами и безбородым лицом, лишь несколько черных волосин торчало. Он единственный был в головном уборе синего цвета, сшитом из четырех кусков и напоминающем шатер. Околышком служил золотой обруч. На шее висело ожерелье из меленьких золотых человеческих черепов и волчьих голов. Одет в синий шелковый халат, однотонный, без украшений, подпоясанный сине-красно-желтым витым шнуром, концы которого бахромились. Наверное, это шаман. Следующее место занимал мужчина чуть старше Бату с круглым лицом с редкими усиками и «плевком» из волос под нижней губой и узкой полоской жидкой растительности на подбородке. Чубчик посередине в форме ласточкиного хвоста. Халат синевато-серый с красным воротом и без украшений.
Если был он сидел пониже, принял бы его за тысяцкого. На самом деле это двоюродный брат хана по имени Мунке. Он - один из лучших молодых полководцев, обычно командует корпусом из трех-четырех туменов. Дальше расположился Гуюк, сын нынешнего Великого хана Угедея. Хотя он был ровесником Бату, лицо имел обрюзгшее, с жиденькими усиками и «плевком» под нижней губой. Зато золотых побрякушек на нем было без меры и одет в оранжевый халат с синими, зелеными и золотыми драконами, глаза у которых были из драгоценных камней, а сапоги из шагреневой кожи украшены узорами из жемчуга. Амбагай так и сказал мне, что Гуюка в насмешку называют самым блестящим из всех Чингизидов. Рядом с ним примостился более молодой, худой и длинный, истинный монгол с желчным лицом, одетый чуть скромнее Гуюка. Это, наверное, Бури, племянник хана. Его дед Чагатай, как будут выражаться в будущем, является
«теневым» лидером монголов - Хранителем Ясы, их, так сказать, конституции, - и жутко ненавидит мусульман. После Бури сидели воины поскромнее, не Чингизиды. Все замолчали, увидев меня, уставились с явным любопытством.
        Я поздоровался на монгольском.
        Мне ответили хором и с радостным удивлением, будто заговорила статуя.
        - К нам на помощь прискакал знаток всех народов! - громко и шутливо произнес Субэдэй. - Иди садись возле меня, - пригласил он и попросил своего соседа слева: - Подвинься, Берке, дай мне поговорить со старым знакомым!
        Чингизид не обиделся, переместился левее, уступая мне место возле старого полководца. Молодая и симпатичная китаянка лет пятнадцати с маленькими, детскими ступнями в черных тряпичных башмачках на высоких деревянных подошвах, поставила передо мной чистый серебряный кубок вместимостью граммов двести, наполненный медовухой, и овальную тарелку с горячим вареным бараньим мясом, по краю которой шла надпись арабской вязью, так красиво выполненной, что казалось растительным узором. Что было написано - я прочитать не смог. Надо очень хорошо знать арабский, чтобы прочитать одну и ту же фразу, написанную разными каллиграфами. Я поблагодарил девушку на китайском. Она улыбнулась и поблагодарила меня за то, что я поблагодарил ее. Я, стебаясь, поблагодарил ее за то, что она поблагодарила меня за то, что я поблагодарил ее. Она, улыбаясь еще счастливее, поблагодарила меня за то… Продолжать не стал, потому что сидевшие за столом уставились на нас, как на говорящих обезьян. Только Субэдэй отнесся с юмором.
        - Первый раз вижу, чтобы она говорила так много! - произнес он и посоветовал: - Попроси Бату, чтобы подарил ее тебе.
        - Тогда мне придется возить ее, притороченной к седлу. Я собрался в поход и не взял ничего лишнего, даже шатер, - шутливо отказался я.
        Сидевшие за столом весело засмеялись, представив, наверное, как будет выглядеть притороченная к седлу китаянка. Я произнес тост за здоровье присутствующих, стряхнул с пальца первую каплю на ковер и осушил бокал до дна, что и продемонстрировал, перевернув его вверх дном. Мои действия поприветствовали одобрительными возгласами и сами осушили кубки. Затем мы закусили горячим мясом.
        - Он служил у ромеев, хорошо знает их, - сообщил старый полководец хану, который не ел, а только пил.
        - Не только служил, но и воевал с ними, - сказал я и не удержался, похвастался победой над Эпирским деспотом.
        То, что мы победили десятикратно превосходящее войско не сильно удивило присутствующих.
        - Ромеи - трусливые воины, - пренебрежительно произнес Гуюк.
        Судя по тому, что на его слова никто не обратил внимание, сын Угедея в этой компании является поставщиком дегтя в бочки меда. Говорят, в боях он себя не проявил, но очень любил сдирать кожу с лица у захваченных в плен.
        - Они предлагают нам напасть на их врага Иконийского султана, обещают хорошо заплатить, - сообщил Бату. - Что посоветуешь?
        - Страна у султана богатая, добычи будет много, - начал я делиться знаниями об Иконийском султанате. - Города защищены высокими каменными стенами. Большую часть войска составляют легкая конница и пехота. Луки у них слабее ваших. Султан может нанять латинян, тяжелую конницу и пехоту, которые более стойкие, но менее дисциплинированные. Местность там гористая, много мест, где можно устроить засаду. Надо будет посылать пехоту на обе вершины ущелья, чтобы не попасть в ловушку. Лучше идти туда в начале весны, когда много зеленой травы и не так жарко. Летом там стоит такая же жара, как в империи Цзинь или Хорезмшаха…
        Я запнулся, потому что почувствовал, будто кто-то пытается проникнуть в меня, в мою душу, что ли. Стал воспринимать себя неким эфирным телом, существующим рядом с материальным, которое внимательно рассматривает другой человек. Делал это шаман. Наши взгляды встретились и как бы всосали один другой. Я вдруг увидел мальчика лет десяти, в которого попадает синеватая молния. Он напрягается, неестественно изогнувшись назад, и падает на землю. Потом сразу вижу его закопанным в землю по шею. Кроме головы снаружи еще и правая рука, которая лежит на земле, выпрямленная вбок. Идет дождь, заливая узкое лицо с закрытыми глазами. Они вдруг резко открываются - и я вижу абсолютно черные глазные яблоки, на которых нельзя различить зрачки. Я их ощущаю своим взглядом. Острое, щемящее, интимное чувство наполняет мое эфирное тело, которое сразу становится и материальным. Это чувство такое сильное, что я пытаюсь, но не могу, закрыть глаза, поэтому опускаю голову. Смотрю в тарелку с мясом, а вижу черные глазные яблоки. Когда видение прошло, поднял голову и посмотрел на шамана.
        Он сидел с опущенными глазами и чуть наклонившись вбок, к хану Бату. Почти не шевеля губами, прошептал что-то коротко и очень тихо, для одного уха. Хан то ли не понял, то ли не поверил и переспросил. Шаман все также не поднимая глаз повторил. Бату посмотрел на меня. В его взгляде была дикая смесь удивления, восхищения, страха и сочувствия. Хотелось бы мне знать, какая информация шамана вызвала такую реакцию?
        - …и пехоты у нас теперь много, - услышал я голос Субэдэя. - Набрали из твоих сородичей.
        - Тогда можно идти на турок, - произнес я и предупредил: - Если согласитесь, возьмите деньги вперед. Ромеи даже сами своим обещаниям и клятвам не верят.
        - Поганые людишки! Клятвопреступники! Таких надо всех уничтожать! - пробрюзжал Гуюк.
        - Сначала нам надо добить половцев, - сказал хан Бату. - Одна половина войска под командованием Менге обойдет соленую воду с юга и погонит их к горам, а вторую я поведу по северному берегу, вслед за отступающими врагами.
        - Если они отступят в Тавриду, то окажутся в ловушке, - подсказал я.
        - Ты воевал в тех местах? - спросил хан.
        - Да, - ответил я и хотел было рассказать, как с аланами бил гуннов и утигуров, но потом вспомнил, что это было слишком давно. - Султан присылал туда свою армию захватить Согдею. Я разбил два его небольших отряда и угнал табун лошадей в тысячу голов.
        Бату уловил мою заминку, посмотрел на шамана, который еле заметно улыбнулся ему, улыбнулся в ответ и глянул на меня так, будто разоблачил, поймал на лжи. Хотел бы я знать, что он думает обо мне, таком не совсем белом и лишь местами пушистом? Между тем, какими мы видим себя, и тем, какими видят нас другие, дистанция, не преодолимая с обеих сторон.
        Мой сосед слева медленно перебирал четки и ненавязчиво наблюдал за мной. Судя по всему, мимика хана и шамана сказала ему больше, чем мне. Четки навели меня на мысль, что он исповедует ислам. Я решил проверить догадку.
        - Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, - произнес я тихо на арабском.
        Вообще-то, монголам пофигу, какую религию ты исповедуешь. Это твое личное дело. В их войске собраны язычники, несториане, буддисты, огнепоклонники, мусульмане, иудаисты, христиане, как православные, так и католики, и представители менее известных вариантов мошенничества.
        Берке мягко улыбнулся мне и спросил на арабском:
        - Ты - мусульманин?
        - Нет, - ответил я, - но воевал против арабов и вместе с ними.
        О том, что когда-то имел жен-мусульманок, решил не говорить. Мы завели с ним разговор об арабах, их культуре. Берке говорил о ней с придыханием. Он рассказал мне, что жил в Ходженте и Бухаре. Там и стал мусульманином. В Бухаре я не был, видел ее только по телевизору. Впечатлила. На месте внука дикого кочевника тоже был бы очарован арабской цивилизацией. Почти весь вечер мы проболтали с ним на арабском об искусстве, науке, религии. Как догадываюсь, ему не с кем здесь поговорить на эти темы.
        Отвлекся только раз, чтобы ответить на вопрос Субэдэя о гуннах. К ним ушла большая часть оставшихся в живых половцев под командованием хана Котяна. Я рассказал, как разбил отряд гуннов, которых было в несколько раз больше.
        - Кстати, мне помогали половцы, которые были на службе у болгарского царя, - сказал я. - Это хорошо, что они ушли к гуннам. Когда мы придем туда и начнем с ними сражаться, половцы опять струсят, а за ними побегут и гунны. Дурной пример заразителен.
        - Мы еще не решили, будем ли воевать с гуннами, - сказал хан Бату.
        - Будем, - уверенно ответил я.
        - И ты будешь участвовать в этом походе? - спросил хан так, будто заманивал меня в ловушку.
        - Если не погибну раньше, - улыбнувшись, ответил я.
        Бату посмотрел на шамана и весело засмеялся. Не знаю, что ему обо мне наговорил шаман, но, видимо, ответил я правильно.
        Повернувшись к Берке, спросил на арабском, который, как я заметил, больше никто не понимал:
        - Слева от Бату сидит шаман?
        - Нет, - ответил Берке. - Это провидец. Он знает прошлое и будущее каждого человека, советует Бату, с кем иметь дело, а с кем нет.
        - Как догадываясь, со мной дело иметь можно, но осторожно, - молвил я.
        - Я тоже так подумал, - сказал Берке и улыбнулся широко, искренне.

31

        Мы движемся по Крымскому полуострову на юго-восток. Около пятидесяти тысяч воинов, обоз, стада захваченного у половцев скота. Вся эта масса людей и животных, поднимая клубы пыли, проходит в день не больше тридцати километров. Впереди рыщут несколько сотен легких кавалеристов, в основном половцы, черкесы, аланы, туркмены, киргизы, башкиры, булгары. Они захватывают половецкие стойбища, в которых только старики, женщины, дети и скот. Половцы-мужчины, если их можно назвать мужчинами, удирают от нас. Я командую тысячей в тумене Байдара, двоюродного брата Бату, который был немного моложе и больше походил на истинного монгола. Говорят, зеленовато-синими глазами и хитростью он пошел в деда. Поскольку я не видел Чингисхана, не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. К моему отряду добавили сотню русских конных дружинников и четыре сотни башкир. Последние тоже союзники монголов. Слишком мужественно отбивались, поэтому им предложили стать друзьями. Всего на стороне монголов воюет тысяч пятнадцать башкир, но большая часть ушла с корпусом Мунке. Половцы и башкиры ускакали вперед, за добычей, а русские дружинники
движутся с основной колонной. Точнее, колонн три. В середине следует обоз, а слева и справа, на расстоянии видимости, - войска.
        Мы идем слева. Тумен Байдара - следом за туменом Берке. Поэтому я оставил тысячу на Мончука, а сам скачу рядом с Берке в стороне от войска. Нас сопровождает только сотня его охранников, истинных монголов. Между нами установились дружеские отношения. Я попросил Берке дать мне инструктора, чтобы научил стрелять из лука по-монгольски. Ромеи в Херсонесе натягивали тетиву двумя пальцами, держась за нее и стрелу с боков, так называемым щипковым способом. На дистанции метров двадцать стрела, выпущенная таким способом, могла пробить кольчугу. А могла и не пробить. Валлийцы, стреляя из своих длинных луков, натягивали тетиву изнутри тремя пальцами - указательным поверх стрелы, а средним и безымянным - снизу. Русичи стреляют обоими этими способами, в зависимости от того, насколько тугой лук. У меня был очень тугой, монгольский, поэтому я и хотел научиться стрелять, как они. Монголы натягивают тетиву большим пальцем, придерживая его и стрелу указательным и средним. Получается, что как бы показываешь дулю, но между средним и безымянным пальцами. Я предлагал деньги и неплохие одному монголу, который при мне
подстрелил на лету утку, чтобы научил меня стрелять, но он отказался. То ли им запрещено учить чужеземцев, то ли именно этому было западло заниматься со мной. Берке поручил меня заботам пожилого монгола с запоминающимся именем Куртка.
        - Он, может, и не самый лучший стрелок, но самый терпеливый, - с хитрой улыбкой представил инструктора Берке и подарил мне новый монгольский лук.
        Это был составной лук длиной примерно метр тридцать. Середина, называемая рукоятью, была сделана из дерева. Какого именно - Берке сказал, но я не знал перевод этого слова. «Рога» внутри состояли из двух планок, тщательно подогнанных и склеенных. С внешней стороны к ним приклеили сухожилия, а с внутренней - роговые пластины. Сухожилиями обмотали и все сочленения. Клей изготовлен из неба осетра, если я правильно перевел. Затем это всё заламинировали тонкой кожей и покрыли лаком. У оконечностей «рогов» костяные накладки, через которые проходила тетива. Она была изготовлена из шелковых прядей. Если бы Берке не рассказал, что из чего сделано, я бы подумал, что лук не композитный, а единое целое - настолько все было подогнано, красиво. Он был больше того, что я имел раньше, но весил меньше и натягивался туже. Чехол - налучь - был явно китайской работы: из сафьяна, с нарисованными на обеих сторонах разноцветными мордами чудовищ. Сверху рисунки были покрыты красноватым лаком.
        Зная любовь Берке ко всему арабскому, отдарил его белым арабским скакуном. Специально взял двух на такой случай. Собирался одного иноходца подарить Бату, а другого Субэдэю, но случая подходящего не было. Подарок понравился Берке. С того дня он только на этом жеребце ездил.
        Куртка учил не только меня, но и моих сыновей. Они усваивали быстрее, потому что учатся стрелять из лука с семи лет, хотя до того автоматизма, с каким посылают стрелы монголы, им еще далеко. Через час занятий, не смотря на костяное кольцо на большом пальце, болел он да и вся правая кисть так, будто по ним от души постучали молотком. Время от времени у меня появлялось желание бросить эти занятия. Хватит мне и арбалета. Удерживало только нежелание подать дурной пример подрастающем поколению. Это в двадцать первом веке можно не прикладывать особых усилий и вполне сносно существовать, а в тринадцатом такая бесхребетность будет стоить жизни. Куртка действительно оказался очень терпеливым. Создавалось впечатление, что нет ничего, что заставило бы его нервничать. Мы ошибались раз за разом, а он молча поправлял, уточнял, показывал. Причем с моими сыновьями он возился с удовольствием. Наверное, нет своих.
        О чем я и спросил как-то Берке, когда на привале мы в его шатре играли в шахматы, вырезанные из красного и черного дерева. Шатер был полотняный. Наверняка захвачен в Персии. Остальные военачальники предпочитали ночевать в войлочных. Впрочем, не все. Субэдэй, если не было дождя, спал на открытом воздухе на попоне, положив под голову седло. Я тоже. И сыновей приучил. В тот день я, как обычно, выигрывал вторую из трех партий. Берке был сильным шахматистом по меркам своего времени, то есть, на уровне слабого любителя из двадцать первого века.
        - Все его сыновья погибли в походах. И у меня тоже нет. Только дочки рождаются. Одна наложница родила сына, но он сразу умер, - пожаловался Берке.
        - Русичи говорят, что девочки рождаются у настоящих мужчин, - подбодрил я.
        - У Тэмуджина было много сыновей, - возразил он.
        - Как говорят мудрые люди, исключение подтверждает правило, - сказал я и, чтобы поменять тему разговора, в свою очередь пожаловался: - А мне пора женить старших сыновей. Жена уже подбирала им партии, а тут вы нагрянули. Теперь не знаешь, с кем стоит родниться, а кто скоро погибнет?
        - Старшая жена Тагтагай родила мне двух девочек-близняшек. Сейчас им… - Берке задумался, припоминая, - …четырнадцатый пошел. Тоже пора замуж выдавать.
        Я понял, что он это не просто так сказал, поэтому произнес:
        - Для меня было бы честью породниться с тобой.
        - И для меня, - сказал он. - Я пошлю гонца к Тагтагай, чтобы она прислала девочек сюда.
        - Мои сыновья с нетерпением будем ждать, - заверил я.
        Будем надеяться, что девочки окажутся не слишком страшными. Впрочем, для династических браков внешность и прочая ерунда не играют роли. А юношам все доступные женщины кажутся красивыми, а потом наложниц заведут.
        Поскольку мы теперь были почти родственники, я осмелился спросить:
        - Не знаешь, что провидец сказал Бату обо мне?
        Берке долго молчал, перебирая четки, а потом ответил, глядя мне в глаза:
        - Что ты - вечный воин.
        Это определение поразило меня. И словом вечный, а словом воин. Я не хотел жить вечно и быть все время воином. Вечным капитаном - еще куда ни шло. Хотя тоже погано. На меня напала такая тоска, что хоть вешайся, хоть напейся.
        Берке всё понял и, жестом подозвав слугу, маленького худенького араба с очень смуглой кожей и длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами рук, приказал:
        - Принеси нам вина.
        Берке хоть и был мусульманином, относился к соблюдению запретов довольно легкомысленно. Он не закатывал истерик, когда при нем перерезали баранам горло. Впрочем, в текущую воду он все-таки не входил, но, скорее, не потому, что это запрещено у монголов, а потому, что, как и большинство кочевников, не умел плавать и боялся воды. Он мне сказал, что мою тайну? кроме провидца, знают только он и Бату, и больше никогда не возвращался к этой теме. Зато с интересом слушал, когда я делился знаниями в разных областях.
        Как-то я ему сказал:
        - В будущем мы станем одним народом, причем мусульмане будут младшими братьями. Границы Руси протянутся до Тихого океана (монголы называли его Большой Соленой Водой). В то время государство истинных монголов будет маленьким, бедным и слабым и под властью цзиньцев, и русичи помогут им освободиться.
        - Этого не может быть! - не поверил Берке. - Истинных монголов мало, но они отважные воины! Один стоит сотни цзиньцев!
        - Отважные монголы перебьют друг друга в междоусобицах. Останутся только слабые телом и духом. Их и покорят, - сообщил я.
        Во всем войске Бату истинных монголов всего три-четыре тысячи. Они, если и участвуют в сражениях, то только в самый ответственный момент, когда надо переломить ситуацию, и во время преследования убегающего врага, грабежа города. Остальное делают за них союзники, вассалы и добровольцы. Монголам остается только поддерживать дисциплину и моральный дух этого сброда. Делают это просто: их боятся больше, чем врага. Поэтому во время завоевательных походов гибнут монголы редко.
        Берке подумал и согласился:
        - Да, враги одолевали нас, когда мы начинали воевать между собой.
        - Не только вас, - сказал я.
        Междоусобицы - первый признак умирания нации. Следующий - падение престижа военных. Последний признак - нежелание защищаться по идейным, религиозным и прочим причинам, за которыми кроется обычная трусость. Затем нация исчезает.

32

        Половцы продолжали отступать. У более сообразительных хватило ума уйти в горы. Не знаю, долго ли они там протянут, но был какой-то шанс спастись, в отличие от тех, кто двигался к Керченскому проливу. Через пролив на мешке с сеном, привязанным к лошади, не переплывешь. Там в самом узком месте километра четыре, а на противоположном берегу поджидают воины Мунке.
        Тумен Орду ушел к Согдее. В последние годы этому городу не везет. За неполные двадцать лет будет захвачен и разграблен в третий раз. Мы продолжали движение на восток. Я предполагал, что загнанные в угол половцы превратятся в драконов - соберутся и попробуют прорваться или погибнуть в бою. Ошибся. Они разбились на небольшие отряды и продолжили отступать. Такими отрядами им легче было прокормиться. Их скот достался нам. Припасов с собой, если и взяли, то немного. Поэтому грабили готские и аланские деревни, если жители не успевали спрятаться. Съедали все, что захватывали. В том числе и людей. Нам все чаще стали попадаться остатки половецких пиршеств, состоявшие из человеческих голов, кишок и обглоданных костей.
        - Трусливые шакалы! - брезгливо кривясь, обзывал половцев Берке и приказывал в плен их не брать.
        Мы не дошли до Пантикапея пару дневных переходов. Наша легкая конница перебила всех половцев, кто не смог переправиться через Керченский пролив. Их было несколько тысяч. Говорят, половцы почти не сопротивлялись, потому что съели своих лошадей, а в пешем строю бились плохо. Некоторые пытались отстреливаться из луков, но их быстро порубили.
        Наша войско развернулось и пошло в обратную сторону, только южнее, потому что там, где мы прошли, не осталось корма для лошадей и трофейного скота. Напротив Согдеи к нам присоединился тумен Орду. Добычу они взяли не ахти, но больше, чем досталось нам со всего половецкого войска. Среди захваченных в рабство было около полусотни русичей, в основном женщины и подростки. Орду отдал их мне в зачем доли моего отряда.
        Раздел добычи произвели, когда вышли из Крымского полуострова. Здесь тумены распались на более мелкие отряды и разошлись в разные стороны на зимовку.
        - Весной пойдете на Русь? - спросил я Берке.
        - Да, - честно ответил он.
        - Тогда без меня, - сообщил я. - По договору я со своим народом не воюю.
        - Знаю, - сказал Берке. - Без тебя мне будет скучно.
        - Я присоединюсь, когда пойдете на гуннов и поляков, - порадовал его.
        Сюда приехали и его дочери на длинном шестиколесном возке, который тащили две пары лошадей, запряженных цугом. На возке был установлен домик с крышей наподобие тех, что у пагод. Четырехскатная крыша была золотого цвета. На коньке впереди и сзади головы драконов с раззявленными пастями. Синие стены были разрисованы разноцветными птицами, которые кружили между разноцветных цветов. Краски были очень яркие. В этот пасмурный, осенний день домик казался чудом сохранившимся кусочком лета. Наверное, раньше возок принадлежал какой-нибудь из жен цзиньского императора. Может быть, меня навел на эту мысль китаец в маленькой черной шапочке и коротком халате, который опустил раскладную лестницу в задней части домика, где находилась входная дверь, открыл ее и подобострастно согнулся.
        По лестнице спустились две девушки, похожие, как две капли воды. Я ухмыльнулся, представив, как мои сыновья будут определять, где чья жена, и тому, сколько забавных ситуаций может возникнуть. Дочери Берке оказались не красавицами, но и не уродками. Черноволосые и скуластые, но голубоглазые и светлокожие. Явно не в папу пошли. Выращенные в роскоши и безделье, они имели холеные, светлые, не изуродованные мыслями и печалями мордашки. Принцессы, одно слово. У обеих высокие прически в виде башенок, на которых висели нитки жемчуга. На такую прическу надо потратить много времени и сил. Еще больше страданий придется перенести, чтобы сохранить ее. Наверняка девушки спали, положив под шею полено. Брови выщипаны до тонких изогнутых линий. Цвет у губ слишком яркий, чтобы быть естественным. Может, косметику использовали для улучшения еще чего-то, но я не заметил, а что не видел, того нет. На обеих алые шелковые халаты с золотой вышивкой в виде бабочек, поверх которых темно-красные безрукавки, подбитые соболиным мехом, с крупными золотыми застежками в виде птиц с рубиновыми глазами. На ногах темно-красные
сапожки из тонкой кожи, расшитые золотым растительным узором и украшенные драгоценными камнями. Черные платформы у сапожек высокие? спереди сантиметра три, а сзади около пяти, благодаря чему девушки казались выше, а ступни короче. Мне, видевшему подошвы и шпильки в несколько раз выше, это было не в диковинку, но большинство присутствующих заинтересовали. В том числе и моих сыновей. Они стояли рядом со мной и Берке. Мне показалось, что странная обувь им интереснее, чем невесты. Подойдя к отцу, обе девушки поклонились и поздоровались. Никаких поцелуев или объятий. Только обмен вопросами и здоровье и самочувствии членов семьи. Отвечали девушки по очереди. Пока одна говорила, глядя в глаза отцу, вторая косилась на будущих мужей. Они не знали, кому какой достанется, но мои сыновья тоже были похожи, хотя и не так сильно, как девушки. Оба рослые, плечистые и не уроды. Судя по разгладившимся лицам обеих, они ожидали худшего. Дочери зашли вместо с отцом и мной в его шатер. Женихи были отосланы в свою сотню. С невестами они теперь увидятся не скоро. Свадьбы справим в Путивле, после того, как девушки будут
крещены.
        Я пообщался с ними, определил, что обе иррационалки, поэтому составил квазитождественные пары. Серьезному и замкнутому Ивану досталась тихая и домовитая Сартак, а веселым и открытым Владимиром будет вертеть дипломатичная и напористая Уки. Кстати, девочки получили имена в честь матерей старших братьев Берке. Вместе с каждой невестой прибыло по десять верблюдов, нагруженных приданным, и по сотне слуг и рабов. Что привезли верблюды - я не стал смотреть. В династических браках главное не в деньгах. Теперь мои потомки и княжество Путивльское защищены от налетов монголо-татар до тех пор, пока будут помнить и почитать Берке. Дай Аллах ему долгих дет жизни!
        Было уже начало ноября, поэтому мы быстро поехали домой. Не хотелось, чтобы зима захватила в степи. Гнали с собой небольшой табун степных лошадей и отару овец в полторы тысячи голов. Это была наша часть добычи, не считая освобожденных из рабства русичей и снятых с убитых врагов доспехов и оружия, которое я все отдал половцам. Поход оказался не самым удачным в плане добычи, но и потери были всего два человека, причем одного застрелили по ошибке булгары. К нам приехал их эмир - довольно молодой мужчина, не старше двадцати, с узким лицом, украшенным тонкими черными усиками, и в зеленой чалме совершившего хадж. Сопровождавшие его воины пригнали десяток лошадей - виру за убийство. Родственники убитого взяли виру. Вопрос был закрыт без вмешательства монголов.
        По пути ко мне подъехал Никита и, начав издалека - с похвал невестам моих сыновей, сообщил затем:
        - В степи осталось несколько половецких семей и одиноких воинов, которые ищут, куда бы приткнуться? Без скота они не переживут зиму. А мне и моим воинам нужны работники. У нас теперь много скота.
        - Если ты возьмешь их, то будешь за них отвечать, - сказал я, думая, что разговор идет о нескольких семьях и десятке воинов.
        Никита специально не сообщил, сколько их. Пока мы добрались до Вьяханя, мой отряд увеличился более, чем в два раза. Селить так много половцев в одном месте я не рискнул. Разбил их на три части. Одна, малая, поселилась в деревне Никиты, а две другие, побольше, назначив у них старшего, разместил ближе к западной границе моего княжества. Служить мне они должны были на тех же условиях, что и пришедшие с Никитой. По приезду в Путивль отправил к ним монахов, чтобы крестили. Получалось, что я внес в распространение христианства больше, чем многие местные «святые».
        По этому поводу игумен Вельямин сказал:
        - Когда ты убил моего предшественника, я подумал, что твоей рукой водит дьявол. Теперь понял, что бог не всегда выбирает прямые и светлые пути. Делает это, наверное, чтобы испытать нас, грешных.
        Он сам крестил обеих невест. Когда они шли в церковь венчаться, торжественно, величаво шагал впереди, окропляя землю и зевак святой водой. Обе были разодеты в шелка и обвешаны золотом, а на плечи накинуты песцовые шубы. Эти шубы они привезли с собой. В моем княжестве песцовые меха бывают, но очень редко, поэтому ценятся дороже соболиных. Такие же две шубы достались и моей жене, как подарки свекрови. Жена Берке решила, видимо, что мои сыновья от разных жен. Она ведь сама старшая из трех. Остальную часть приданого составляли соболиные меха, золотые и серебряные украшения и посуда, драгоценные камни, дорогие ткани. Цена приданого впечатлила Алику, которая сперва не очень обрадовалась невесткам из юрты. Алика почему-то была уверена, что монголы - нищие кочевники, хотя я ей говорил, что они ограбили полмира.
        - Не трудно захватить, трудно сохранить, - возразила жена.
        Я был уверен в обратном, но не стал спорить. Убедился уже, что последнее слово все равно будет за женщиной. Даже если пригрозишь ей: «Скажешь еще слово - убью!», обязательно произнесет с вызовом что-нибудь типа: «Хорошо, если ты так хочешь, я буду молчать!».

33

        В конце марта, после того, как сошел лед, к нам приплыло на ладье с купцами известие, что пал Переяславль и что монголы медленно, но верно движутся по левому берегу Днепра на север. Берке предупредил, что весной монголы пойдут на Русь и начнут с Переяславля и Чернигова, чтобы я выставил посты возле городов, которые хочу взять себе. Я решил, что, поскольку им грозит уничтожение, пусть лучше перейдут под мою руку. Возьму те, что находятся на левом берегу Сейма. - Зартый, Вырь, Вьяхань, Попаш, Ромен, Глебль, Беловежа и Бахмач. Это небольшие пограничные крепости с населением в несколько сот человек. Они полукругом охватывают южную часть моего княжества и в них нет князей, только посадники Михаила Всеволодовича. Если он выживет во время нападения на Чернигов, ему наверняка будет не до этих городов. Пока что до меня доходили слухи, что Великий князь Михаил Всеволодович собирает в Галиче рать для защиты Черниговского княжества. Его наместник в Чернигове разослал гонцов во все города и остроги, сзывая войска и ополчение. Позвал и всех удельных князей, кроме меня. Позже до меня дошли сведения, что самый
сильный удельный князь, Новгород-Северский, отказался помогать. Наверное, отплатил за то, что ему согнали с Киевского стола. Тем более, что этот стол Ярослав Всеволодович, став Великим князем Владимирским после гибели старшего брата, отдал Михаилу Всеволодовичу. Так что мой сюзерен теперь был трижды Великим князем и при желании и смелости мог бы собрать большую рать и дать отпор монголам. Поскольку я знаю, что все три княжества будут разорены монголами, Михаил Всеволодович этого не сделает.
        Узнав, что монголы начали наступление на Черниговское княжество, я с двумя сотнями дружинников отправился по городам, которые собирался взять себе. Начал с Зартыя. Этот город располагался на левом, низком берегу Сейма, на одном из немногих холмов. Укреплен рвом шириной метров восемь, валом и деревянными стенами метра четыре высотой. Башни тоже деревянные. Одна, дозорная, высотой метров десять. Детинца нет. Не положено в виду малочисленности населения. Зато есть небольшая слобода вдоль берега реки. Нас заметили издали и сразу закрыли ворота. Защищать город по большому счету некому. Неделю назад две ладьи с зартыйскими воинами проплыли мимо Путивля к Чернигову. Следом проплыла купеческая ладья, нагруженная доверху. Собирают все богатство княжества в одном месте, чтобы монголам меньше работы было.
        Я подъехал к воротам, над которыми на крытой площадке стояли вооруженные люди. Всего два человека были в кольчугах. Остальные - горожане, вооруженные чем попало. Они смотрели на меня без враждебности, скорее, с любопытством. Для осады у меня слишком маленький отряд, а для дружественного визита слишком большой.
        - Кто посадник? - спросил я.
        - Я, князь, - ответил мужчина с седой бородой, один из двух, одетых в кольчугу.
        - Сюда идут татары. Если перейдете под мою руку, вас не тронут, если нет, сами знаете, что будет, - предложил я. - Оброк будете платить тот же. Деревни у бояр заберу. Их могу взять к себе на службу. За это буду содержать городскую стражу и защищать от всех.
        - Мы-то, может, и пошли бы под твою руку, но что, если наш князь отобьется от татар?! Не сносить нам тогда головы! - произнес посадник.
        - Вашему князю плевать на вас. Он сидит в Галиче, надеется, что туда татары не дойдут. Дойдут и туда, но сначала вас поубивают, - сказал я.
        - Нам надо подумать, - решил он схитрить.
        - Думайте, - разрешил я. - Мы сейчас перекусим на лугу и поедем дальше. Если я не оставлю здесь своего воеводу, ждите татар. Они вам объяснят, что думать надо быстро и головой, а не задницей.
        Я развернул коня и поехал к своей дружине, которая располагалась на лугу, чтобы отобедать. Они уже разожгли костер, начали варить просо и нарезать окорок, чтобы заправить им кашу. Стреноженные кони щипали молодую траву. Отдав своего коня Савке, который уже стал многодетным отцом, но так и служил мне. До сих пор все звали его Савкой. Сел на положенную им у костра подушку. На флоте меня научили: не садись на то, что тонет, иначе заработаешь геморрой. Я смотрел, как пламя пожирает сухие ветки и думал: может, не надо было быть таким резким с зартыйцами? Они ведь не знают то, что знаю я, надеются, что беда минует их. Тем более, что какой-нибудь юродивый побывал здесь и нарассказывал им сказок. Впрочем, после захвата Переяславля байкам юродивых уже никто не верит. По крайне мере, черниговские купцы часть своего добра и семьи перевезли в Путивль. Заодно доставили и ценности из Троицкого монастыря. Привез их монах Илья. Рассказал, что во всех церквах города молятся, чтобы беда миновала их.
        - Лучше бы мечи точили и стрелы делали, - сказал я и отправил Илью с монастырским имуществом к игумену Вельямину.
        Мы доедали кашу, когда ворота города открылись. Впереди шел красномордый поп с иконой в руках. Держал ее перед собой, как щит. Следом шагал посадник, второй мужчина в кольчуге, видимо, сын его, и человек пять горожан, одетых на уровне путивльского ремесленника среднего достатка. Они остановились в нескольких шагах от меня, подождали, когда я встану.
        Поп поцеловал икону, передал посаднику, который тоже приложился к лику Иисуса и вернул ее, после чего первый провозгласил густым басом, который не вязался с его жидкой бороденкой:
        - Прими нас, князь, под свою руку! Клянемся служить тебе верой и правдой! - и протянул икону мне.
        Я взял ее. Икона была в серебряном окладе, который скрывал почти всю ее. Видны только потемневшая голова и руки. Приложившись губами к серебру, также торжественно произнес:
        - Беру вас под свою руку и клянусь править по закону и дедовскому обычаю! - отдав икону попу, я приказал Бодуэну: - Выдели десяток дружинников.
        - А не мало будет? - спросил посадник.
        - Чтобы сказать, что город мой, и одного дружинника хватит, - ответил я. - Из бояр кто остался в городе?
        - Все уплыли в Чернигов, - ответил посадник.
        - Туда им и дорога, - молвил я.
        В Выри нас сразу впустили в город, потому что прибыли мы туда под вечер и потому, что знали меня и не боялись. Да и город был удельным, побольше Зартыя. Нам устроили пир, во время которого я и дал раскладку.
        - Мы уже думали сами тебя позвать, - признался воевода, старый и хромой вояка. - Посадник наш уплыл в Чернигов вместе с дружиной, бросил нас на произвол судьбы.
        - Я не брошу, - заверил их.
        - Ну, и слава богу! - облегченно вздохнув и перекрестившись, произнес воевода.
        Возле седьмого города, Беловежи, встретили передовой отряд монголов. Точнее, это были булгары под командованием того самого эмира, который отдавал виру за убитого половца. Они быстро узнали нас. Не мудрено. Все мои дружинники носили сюрко с моим гербом. Кроме половцев. Но и они после похода пообещали, что к следующему сошьют и себе такие же, чтобы не попадать под дружественный огонь. Я объяснил булгарскому эмиру, что город мой, хотя еще не знал мнение беловежцев по этому поводу, и показал дорогу на Всеволож, который лежал западнее.
        Здесь гарнизон был побольше. Дружинник и ополченцы стояли на деревянных стенах, из-за которых поднимался дым костров. Наверное, воду кипятили, готовились отбиваться.
        Посадник - мужчина средних лет, пытавшийся казаться боевитым, - сразу спросил меня:
        - Ты к нам с миром, князь, или с войной?
        - Если пойдете под мою руку, то с миром, если нет, поеду дальше, а воевать будете с татарами, - ответил я.
        - Нам ни то, ни другое не по нраву, - сказал он, но по тому, как повеселели глаза, было ясно, что мое предложение им по нраву, кобенятся для приличия.
        - Всю жизнь мы только и делаем, что выбираем меньшую из двух бед, - поделился я опытом.
        - Это верно, - согласился посадник.
        - Некогда мне с тобой тут лясы точить, надо успеть в Бахмач раньше татар. Открывай ворота, принимай моего воеводу, - приказал я и развернул коня.
        В Бахмач мы успели раньше татар. Они появились утром. Передовой отряд в сотню человек. Эти не сразу опознали меня. Я поскакал к ним с двумя дружинниками. Навстречу нам выехали тоже трое. Двое были башкирами, третий аланом.
        Я поздоровался на башкирском и аланском и спросил на тюрском:
        - Из какого тумена?
        - Хана Орду, - ответил один из башкир, у которого лицо было полным круглым и безволосым.
        Судя по голосу, не евнух, но щетины не видно.
        - Передадите Орду привет от князя Путивльского, скажите, что это мой город, и дальне на восток тоже мои. Пусть идет на север. Там города больше и богаче, - сказал я.
        - Это тот самый князь, который на всех языках говорит! - радостно вспомнил второй башкир, помоложе и с довольно густыми усами.
        - Да, - сказал я на башкирском, потому что знал на этом языке всего десяток слов.
        Со мной учились в институте два башкира, Камиль и Айдар. Они и научили меня, как я называю, туристическому набору слов на башкирском.
        Жители Бахмача наблюдали за моими переговорами с городских стен, давно не ремонтировавшихся. Наверняка деньги выделялись, но посадник пустил их на более важные нужды - ремонт собственного двора. Монголы помогут ему уйти от наказания за воровство, но будет наказан за глупость. Он с дружиной уплыл в Чернигов. Когда горожане убедились, что нападения не будет, осмелели и даже поторговали с кочевниками, обменяли еду на трофеи. Я задержался в Бахмаче на десять дней, пока мимо не прошел весь тумен Орду. Сам Чингизид проследовал западнее, мы с ним не увиделись. Где шел тумен Берке, простые воины не знали. Мне тоже было скучно без него.
        Чернигов пал в середине октября. Город разграбили и сожгли. Михаил Всеволодович так и не помог своему княжеству. Попытался это сделать его двоюродный брат Мстислав Рыльский, но его маленький отряд быстро разогнали половцы, бывшие союзники, ныне служившие монголам. Преследуя князя Рыльского, они захватили, разграбили и сожгли Глухов. Собирались и ко мне заглянуть, но я их быстро завернул на север. Благодаря этому, Рыльское княжество осталось нетронутым. Оказалось, что и князь Новгород-Северский переметнулся на сторону монголов. Теперь дружит с ними против Михаила Всеволодовича, посмевшего занять его Киевский стол.
        Как ни странно, дальше на север монголы не пошли. С наступлением холодов отступили в степь. Ходили слухи, что потребовалась их помощь в Закавказье.

34

        Зимой я в очередной раз стал отцом и дедом. Юлия и обе невестки родили девочек. Если первая расстраивалась одна, то вместе с остальными двумя горевали их мужья и свекровь. У Алики появился повод высказать недовольство невесткам, которым она с удовольствием воспользовалась. Упрекнуть ее трудно: как-никак мать троих сыновей. Мне было без разницы. Сартак и Уки еще молоды, успеют нарожать сыновей.
        Опять пошли слухи, что на этот раз татары точно не вернутся. В Путивль юродивые с такими байками не приходили. Наверное, предвидели, какое будущее ждет их здесь. Зато в Киеве, как мне рассказали купцы, приехавшие по зимнику, таких было много. Черниговские купцы, сохранившие часть своего имущества, прислали мне в дар плащ на куньем меху и как бы между прочим спросили:
        - Можно ли в Чернигов возвращаться или лучше в Киев переехать?
        - Про Киев забудьте, - сказал им, потому что не знал, что дальше будет с Черниговом.
        Весной я отправился в море. Не столько за добычей, сколько объяснить стерегущим мое судно, что и как надо говорить монголам, чтобы не тронули его. Я позвал старосту деревни на острове Хортица - суетливого деда с библейской седой бородой и широкими, разбитыми руками профессионального гребца, одетого в рваный и когда-то красный кафтан, ставший непонятного ржавого цвета, и обтрепанные снизу порты и босому - и предложил ему:
        - Когда придут татары, можете сказать, что вы - подданные князя Путивльского. Тогда они вас не тронут, потому что я их союзник.
        Вообще-то, бродников никто не трогает. Переправляться через реки надо всем. На пароме или лодке делать это веселее, особенно, если плавать не умеешь. Но это не донские бродники, вассалы монголов, среди них много половцев. Всяко может получится.
        Видимо, староста думал также.
        - Точно не тронут? - спросил он.
        - Если сами не попросите, - ответил я.
        Староста улыбнулся, показав два коричневых зуба, оставшихся в верхней челюсти, и сказал весело:
        - Не-е, сами просить точно не будем! - Затем спросил серьезно: - А сколько платить тебе будем за это?
        Поскольку даром в эту эпоху только то, что ничего не стоит, и то не всегда, я решил не отказываться:
        - Столько же, сколько платили князю Киевскому.
        - А что ему сказать, когда потребует оброк? - поинтересовался дед.
        - Вы ему осенью платите? - задал и я вопрос.
        - Да, - ответил староста.
        - Вот осенью и узнаешь, надо ли будет ему что-то говорить, - ответил и я.
        За десять дней приведя в порядок шхуну, отправились в плавание. Черное море встретило нас слабым северо-восточным ветром. С таким ветром можно было идти только курсом фордевинд, то есть, когда дует прямо в корму. Да и то со скоростью узла три всего. Так мы и пошли к берегам Болгарии. Я надеялся, что, пока доберемся туда, ветер поменяется, повернем к Трапезунду. В этом году я решил не выходить за пределы Черного моря. Обстановка в княжестве напряженная. Может, кому-нибудь захочется рассчитаться с союзником монголов. Впрочем, пока никто особого желания не изъявлял. Михаил Всеволодович, Великий князь лежавшего в руинах Чернигова, лишился и других Великих княжеств, Галицкого и Киевского, и стал всего лишь князем Луцким. Теперь у него не было сил тягаться со мной. Остальные усиленно молились, чтобы кочевники не нанесли и им визит. Моя дружина теперь считалась самой сильной в Черниговском княжестве, хотя по численности немного уступала новгород-северской.
        Так с попутным ветром мы и добрались до западного берега моря немного южнее Созополя. И сразу увидели большой караван из дюжины галер, судя по крылатым львам на носах и флагах, венецианских. Они шли на север. Наверное, к устью Дуная или в болгарские порты. Замыкающая галера была самая маленькая, тридцатидвухвесельная, сидела глубже остальных и поэтому отставала мили на полторы. Я разошелся с остальными судами каравана параллельными курсами, а с последним начал сближаться вплотную.
        На мой маневр капитаны остальных галер сперва не обратили внимания. Да и на последней не сразу поняли, что мы идем на абордаж. Обычно пираты используют галеры. Парусные суда в эту эпоху тихоходны, не годятся для рейдерства. Только когда до галеры осталось около кабельтова и мои арбалетчики начали обстрел, капитан понял, что лоханулся. Он попробовал повернуться к нам носом, но не успел. Шхуна врезалась правой скулой в переднюю половину галеры и пошла дальше, ломая весла и теряя инерцию переднего хода. Несколько «кошек» зацепились за ее фальшборт, а «ворон» повис над галерой, дожидаясь моего приказа. Мои арбалетчики добивали последних вражеских. Одним из первых убили капитана - пожилого мужчину с наполовину седой бородой, одетого в короткий шерстяной кафтан темно-коричневого цвета и льняные рубаху и порты. Болт попал ему в грудь и пригвоздил к переборке полуюта. На этой галере на корме располагались две каюты, наполовину утопленные в главную палубу. Капитан стоял с подогнутыми коленями и приоткрытым ртом, из которого текла кровь.
        - Опустить «ворона»! - приказал я.
        Трап упал на галеру, встряв железным клювом в куршею. Я перебежал по нему на галеру. Сопротивления никто не оказывал. В каюте правого борта, наверное, капитанской, никого не было. Там стояла высокая кровать, под которой стояли два сундука. В одном была одежда и обувь, все изрядно поношенное, в другом - набор серебряной посуды, судя по узорам, индийской. Во второй каюте, поменьше, с двухъярусной кроватью, приделанной к переборке, стояли два ровесника капитана. Оба одеты хуже него. Обычно так одеваются матросы. Один держал в руке глиняный кувшин. Судя по запаху, с вином.
        - Вы кто? - спросил их.
        - Помогаем капитану, - ответил тот, что с кувшином, и уточнил: - Помогали.
        - Какой груз везете? - спросил я.
        - Слоновую кость, - ответил он.
        Вот уж не ожидал, что такой ценный груз повезет такой нищий на вид капитан на таком скромном судне! На какие только подвиги и страдания не толкает жадность человека!
        - Идите на мое судно, - приказал венецианцам.
        Сундук в этой каюте был один, заполненный старой одеждой.
        На куршее я встретился в Бодуэном, который подгонял найденных там членов экипажа к
«ворону», чтобы перешли на шхуну. Гребцы в большинстве были вольнонаемными. Наверное, жители бывшей Ромейской империи, которых непрекращающиеся войны заставили заниматься таким тяжелыми трудом.
        - По прибытию в порт получите расчет и сможете, если захотите, наняться к новому хозяину галеры. Вы мне не нужны, - сказал я им. - На правом борту возьмите запасные весла - и поплывем.
        Оставил на галере Бодуэна с десятком дружинников, а сам перешел на шхуну. Предстояло решить вопрос с остальными судами каравана. Две последние галеры перестали грести. Наверное, оценивают ситуацию. Когда на них увидели, что шхуна отошла, а галера повернула на юг, поплыли дальше. Гребли быстро, чтобы не отстать от каравана и не разделить участь замыкающей галеры. Бодуэн по моему сигналу развернулся и пошел вслед за шхуной на северо-запад, к Созополю, нашему базовому порту на Черном море. На Руси столько слоновой кости быстро не продашь. Да и не до нее сейчас всем. Мне самому столько не надо. С херсонцами отношения испортились. В Константинополе венецианскую галеру отберут вместе с грузом, а нас поместят на видных местах - на реях и прочих перекладинах, которые выдержат вес тела, висящего на веревке. Оставался царь Болгарии. Он теперь богатый, много строит, а слоновая кость как раз подойдет для украшения церквей. Из нее что только не делают, начиная от пуговиц и заканчивая дверьми.

35

        В Созополе я, как обещал, рассчитал гребцов. Оказалось, что купец задолжал им почти за два месяца, то есть, не платил с начала навигации, которая здесь открывается после весеннего равноденствия. Полтора десятка рабов отпустил на свободу. Самое удивительное, что рабы были греками или македонскими славянами, как и вольнонаемные. В городе рулил новый посадник - мужчина лет двадцати пяти, высокий, крепкий и симпатичный. Я подумал, что место он получил именно за эти достоинства. Однако выяснилось, что он участвовал в сражении при Клокотнице.
        - Царь Иван наградил всех дружинников, кто участвовал в том сражении, - рассказал посадник. - Это была наша самая славная победа с тех пор, как Калоян разбил под Адрианополем крестоносцев! - добавил он хвастливо, словно бился и с крестоносцами.
        Он выделил лошадей мне и моей свите, на которых мы отправились в Тырново. Здесь уже было лето. Солнце припекало на славу. Поля, огороды, сады и виноградники были возделаны. Я думал, деревни и города будут пустыми, потому что недавно по Болгарии прогулялась чума. Посадник мне сказал, что умерло много народа, в том числе жена и сын Асеня и патриарх Болгарии. У них теперь был собственный патриарх. С Папой Римским порвали окончательно. Царь Иван счел чуму наказанием за нарушение договора с никейцами. После смерти Иоанна де Бриеня, латинского императора, Иван Асень решил сделать второй заход на Константинополь и вернул домой дочь, выданную замуж за сына Иоанна Ватацеса, императора Никейского. После смерти жены и сына Иван Асень раскаялся и вернул дочь законному мужу. Чума затронула в основном города, население которых быстро пополнилось за счет деревень. Там много лет мирной жизни привели к перенаселенности.
        Второе, что меня поразило, - веселое настроение Ивана Асеня. Я думал увидеть его скорбящим по поводу смерти близких родственников. Скорбел он не долго. В том же году женился на Ирине Ангел, дочери Эпирского деспота, которого мы разбили при Клокотнице и которому по приказу царя вырезали глаза. Пути любви неисповедимы! Иван Асень женился именно по любви. Никаких выгод от этого брака он не имел. Ирина действительно была очень красива. Правда, красота ее была холодная, мраморная, что ли. Брюнетка с пышными густыми волосами, большими карими глазами, тонким носом с небольшой горбинкой, чистой кожей из тех, о каких говорят «кровь с молоком», и статной фигурой. По ней сразу было видно, что это царица - властная, сильная, безжалостная и, как ни странно, очень сексуальная. Она загнала мужа под каблук, откуда обезумевший от поздней любви Иван Асень даже носа не показывал. К тому же, она родила ему уже двоих детей и, вроде бы, вынашивала третьего. На ней было широкое пурпурное с золотым шитьем облачение, которое скрывало тело. Встретила меня Ирина с показным радушием, но глаза ее, зоркие, холодные, словно
жили сами по себе. Они быстро просчитывали варианты: нужен я или нет? если да, то где и как меня использовать? Она знала, какой вклад я внес в разгром ее отца, но теперь была по другую сторону баррикады, так что мстить вроде бы не собиралась. Впрочем, женщины умеют мстить походя, между молитвой в церкви и приготовлением к пиру.
        Пировали мы, как положено, три дня. Вспомнили былые совместные походы. Он рассказал, как пытался вместе с Ватацесом захватить Константинополь. Помешал ему мой родственник Жоффруа де Виллардуэн, который приплыл на помощь императору Балдуину с сотней рыцарей и восемью сотнями арбалетчиков и подарил двадцать две тысячи золотых. Латинский император отблагодарил князя Ахейского островами в Эгейском море, часть большого острова Эгина и землями в Центральной Греции. Я рассказал, как с монголами разбил половцев в Крыму.
        - Правда, что они друг друга ели? - полюбопытствовал Иван Асень.
        - Друг друга, может быть, и нет, но людей ели. За это татары перебили их всех, - ответил я.
        - Я тебе говорила, что нельзя пускать к нам скифов, - вмешалась в наш разговор царица Ирина, которая каждый день сидела за пиршеским столом до тех пор, пока муж не уходил.
        Точнее, царь Иван покидал пир, когда ей надоедало сидеть и слушать пьяный гомон. Сама она пила и говорила мало, но угощала щедро и слушала внимательно.
        На третий день застолья Иван Асень завел разговор о половцах.
        - Не ужились они с гуннскими магнатами, просятся под мою руку, - сообщил болгарский царь.
        - А кому понравятся соседи, которые грабят твои земли? - сказал я. - Они ведь работать не хотят, а воевать боятся, вот и грабят соседей, пользуясь моментом.
        - Что посоветуешь: брать их или нет? - спросил царь Иван.
        - Я разрешил поселиться на своих землях около тысячи половцев. Из них получаются хорошие легкие конники. Они не стойкие, но сгодятся для разведки и преследования противника. Только заставил их креститься и осесть, разместив в разных деревнях, вперемешку со своими крестьянами, предупредив, что, если будут грабить их, перебью всех, - поделился я. - С юга мои земли граничат со Степью. Пусть там и ищут добычу.
        - Наверное, и я так поступлю. Поселю их на границе с ромеями. Пусть грабят их, - сказал царь Болгарии и посмотрел на молодую жену.
        Так понимаю, живет он теперь ее умом. Вроде бы ума у Ирины немного имеется. Но очень немного.
        - Можно и в другом месте, рядом с гуннами, - сказала она.
        Решение мужа ей явно не понравилось. Грабительские налеты половцев могут стать предлогом для нападения. Она предпочитала, чтобы отношения обострялись с гуннами, с которыми царь был в родстве по первой жене. В отличие от мужа, который недавно разрешил пройти через свои земли отряду рыцарей, следовавших на помощь Константинополю, Ирина отдавала предпочтение союзу с Иоанном Ватацесом. Не понимала, что такой союз невозможен в принципе.
        Царь Иван с удовольствием купил у меня всю слоновую кость. Он теперь с утроенной силой ремонтировал и украшал старые церкви и возводил новые. Молодая жена словно бы делилась с ним не только умом, но и силой, задором. Я не стал отвлекать его от таких нужных для государства занятий. На четвертый день, получив деньги и указание передать слоновую кость посаднику, отправился в Созополь.
        Там уже поджидал покупатель на галеру. Это был тот самый купец, который купил у меня трапезундскую галеру. Так понимаю, предыдущая покупка оказалась для него удачной. Приобретя вторую галеру, поднимется на следующую ступень социальной лестницы - очень богатый купец. Скоро перестанет сам рисковать жизнью, будет посылать других.
        Я решил, что мы неплохо хапанули, и отправился восвояси. На Хортице староста сообщил, что в Степи опять появились монголы.
        - К нам пока не наведывались, но все наши половцы ушли на запад. Теперь некому охранять караваны, - пожаловался он.
        - Так теперь и охранять незачем, - сказал я. - Они ведь от своих собратьев защищали, а на левом берегу Днепра половца теперь днем с огнем не сыщешь.
        - Оно, конечно, правильно, - согласился староста, но сразу возразил: - Да только святое место пустым не бывает, придут другие разбойники.
        С ним трудно было не согласится. Тем более мне, вернувшемуся из разбойного набега.

36

        Осенью монголы переправились через Днепр. Киев продержался всего девять дней. Даниил Романович, Великий князь Галицкий, который к тому времени стал еще и Великим князем Киевским, сам защищать Киев не счел нужным, перепоручил такое малозначительное и опасное дело тысяцкому Дмитрию. Когда монголы громили город, Даниил Галицкий и Киевский занимался более важным делом - сватал своего сына Льва за дочь венгерского короля. После такого быстрого захвата Киева, все еще считавшегося самым сильным городом Руси, началась паника. Великий князь Черниговский Михаил Всеволодович сбежал в Польшу. За ним последовали и другие, кому было где и на что пересидеть нашествие. Великий князь Галицкий и уже не Киевский, так и не вернулся из Венгрии, чтобы защитить свою вторую столицу, хотя сватовство к тому времени закончилось провалом. Кому нужен князь без княжества?! Галич пал быстрее Киева. Большая часть галицких бояр, склонных к мятежу, перебили. Теперь Даниилу Романовичу или тому, кто будет править Галицким княжеством, станет легче делать это.
        Говорят, Галич пострадал меньше Киева. Я не видел, что осталось от Киева, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. А Галич видел. Правда, издалека. Мы объехали его стороной, потому что была оттепель, а город завален неубранными трупами, которые начали разлагаться. После захвата Галича прошло неделя, но даже в нескольких километрах от него все еще стоял сильный запах гари и подтаявший снег был в черных крапинках сажи.
        Я пришел сюда по зову хана Бату с тремя сотнями конных и двумя сотнями пеших дружинников и полутысячей половцев. За два года половцев в моих деревнях стало раза в два больше. Поскольку они вели себя прилично, я не возражал. Ставка хана находилась южнее разграбленного и сожженного Владимира-Волынского, посреди широкой долины. Ее охраняли только кешиктены - монгольская гвардия, около трех тысяч человек. Каждый из них был на ранг выше простого воина. Из них назначались командиры в другие отряды. Остальные тумены, в том числе и Берке, продолжали грабеж княжества, а часть войска во главе с Гуюком и Мунке отправились в Монголию. Оттуда намечался поход куда-то в юго-восточную Азию. Мне сказали названия государств, которые собирались захватить там монголы, но я таких не знал. С этим войском уехал и монгольский провидец. Меня это обрадовало. Как будто в отсутствие провидца, его предсказание моего будущего не имело силы.
        Справа от хана Бату сидели Орду и Субэдэй, а слева - Байдар, у которого красный шелковый халат с золотыми драконами подпоясан широким ремнем из золота и эмалей с христианскими сюжетами. Не думаю, что Байдар стал христианином, скорее, просто нацепил на себя понравившуюся вещь. Остальные не были Чингизидами, являлись командирами разных подразделений. В частности, справа от Байдара сидел цзинец (дальше буду называть цзиньцев китайцами) по имени Лю Пэй. Он был начальником интендантской службы армии. Поскольку командиров интендантских отрядов называли черби, я величал Лю Пэя Главным Черби. В его обязанности входило снабжение армии оружием, провиантом, фуражом, снаряжением и, самое главное, распределение добычи. Хан Бату получал пятую часть, столько же командир тумена, а остальное делилось между воинами согласно рангу. Монголам оперировать большими цифрами было не по плечу. Большинство из них, даже некоторые Чингизиды, не умели ни считать, ни читать, ни даже имя свое написать. Документы заверяли печатями, изготовленными китайцами. Поскольку считать я умел лучше Главного Черби, моя доля добычи была такая
же, как у тысяцкого из гвардии, то есть, на ступень выше, чем у обычных. Правда, началось это не сразу. Во время Крымского похода моей тысяче давали вечером меньше скота на убой, чем другим. Оно и понятно, потому что мы были новенькими. Берке подсказал мне, к кому надо обратиться, чтобы устранить недоразумение. Я долго не мог поймать Лю Пэя, а когда это наконец-то случилось, он заявил, что сам приходил ко мне, но не застал.
        - Один человек послал Конфуцию подарок. Конфуций не хотел встречаться с этим человеком, поэтому узнал, когда его не будет дома, и зашел поблагодарить за подарок, - мило улыбаясь, рассказал я Главному Черби на китайском.
        - Ты - конфуцианец?! - удивился Лю Пэй.
        - Нет, - ответил я, - но уважаю мудрых людей не зависимо от их веры и национальности.
        С тех пор он начал уважать меня, не зависимо от моей веры и национальности. Берке даже посмеивался, что Главный Черби стал относится ко мне лучше, чем к нему, и почти также хорошо, как Бату.
        После обмена приветствиями, хан Бату показал мне на место между Байдаром и интендантом. В эту эпоху место за столом не бывает случайным. Впрочем, в другие эпохи тоже, особенно среди богатых или знатных. Значит, меня считают родственником. Благодаря браку моих сыновей с дочерьми Берке, я принят в линьяж Чингизидов.
        - Сколько ты привел воинов? - спросил хан.
        - Тысячу, - ответил я. - Чтобы мне не добавили чужих. Предпочитаю командовать людьми, которых я знаю.
        - Тебе не повезло! Все равно будешь командовать незнакомыми, - произнес, улыбаясь, Бату. - Теперь ты будешь командиром тумена.
        - Ради такой чести так уж и быть, потерплю незнакомых, - сказал я шутливо.
        Байдар засмеялся и хлопнул меня рукой по левому плечу. Раньше мы с ним не были близки, но Байдар очень уважал Берке. Видимо, двоюродный брат замолвил ему за меня словечко.
        - Пойдешь с Байдаром и Орду на поляков, - сказал хан Бату. - Поляки будут рады тебе. Я слышал, ты украл невесту у сына польского князя.
        - Захватил в плен, - уточнил я. - Со мной в походе наши с ней сыновья.
        - Отец Тэмуджина тоже захватил его мать в бою, - сообщил Орду. - От таких женщин рождаются настоящие воины.
        Мне было интересно, сам Орду додумался до этого или ему кто-то подсказал? Я не стал говорить, что, если бы так и было, то все женились бы только захваченных в бою.
        Вместо этого поинтересовался:
        - Далеко Берке? Хочу порадовать его, что он стал дедом. В первый раз его дочери родили девок, но во второй одна не послушалась отца и родила мальчика.
        Все засмеялись, потому что знали, как не везет Берке с рождением сына.
        Мы обговорили предыдущий рейд. Командовать корпусом будет Байдар. В нашу задачу, кроме перераспределения собственности, входило отвлечение поляков, немцев и чехов, чтобы они не пришли на помощь гуннам, по которым будет наноситься главный удар.
        - Я посылал к гуннам несколько посольств с предложением прогнать половцев и перейти под мою руку. Ни разу не ответили, - пожаловался Бату.
        - Наверное, никак не решат, достойны ли они такой чести?! - подколол я.
        - Мы поможем им решить, - злорадно ухмыльнувшись, произнес хан Бату.
        Я вдруг понял, что ему не важны добыча или месть половцам. Ему надо подчинение, признание его силы, превосходства. И чем больше он покорял стран и народов, тем сильнее становился, потому что следующих захватывал с помощью предыдущих. Процентов на девяносто его армия состояла из воинов, набранных в покоренных странах. Монгольскими оставались лишь гвардия и стратегия и тактика ведения войны и дисциплина.
        В моем тумене было полторы тысячи тяжелой конницы из русских, алан, булгар, четыре с половиной тысячи средней и легкой конницы, в основном половцев, туркменов, башкир, черкесов и четыре тысячи русских пехотинцев из Киевского и Галицкого княжеств. Мы будем таскать монголам каштаны из огня. Тумены Байдара и Орду будут помогать и присматривать за нами.

37

        Город Люблин размером с Путивль. Через несколько веков первый разрастется, а второй захиреет. Построен Люблин на холме, что на берегу речушки Быстрица. Стены деревянные, высотой метров пять, а прямоугольные башни каменные и метра на два выше. Есть и ров, но он засыпан снегом, так что трудно определить ширину. Люблинцы отказались сдаваться. Надеются отсидеться за крепкими, как они считают, стенами, до подхода помощи. Ими были выпущены несколько стрел и болтов в монгольских парламентеров, которые подъехали к воротам для переговоров. После первого выстрела переговоры считаются законченными. Теперь, даже если жители попросят пощады, ее не будет. Несколько сотен пленных поляков строят заграждение вокруг города, чтобы никто не убежал, сколачивают лестницы и таскают камни и куски льда для осадных машин. Большую часть осадной техники составляют китайские катапульты разного размера, но есть и из Средней Азии. У Хорезмшаха захватили и требюшеты, которые монголы называют приятным для русского уха и характеризующим действие словом
«хуйхуйпао». Мечут они камни, которые с трудом поднимают четыре человека. Есть и китайские тяжелые арбалеты, тройные, которые заряжаются тонкими бревнами и каждый из которых обслуживают несколько десятков человек. Занимаются этим пленные, а руководят китайцы и арабы, получая из добычи долю тяжелого конника.
        Идет второй день осады. Пленные еще не закончили возводить заграждение, а одна городская стена уже наполовину разрушена. Завтра ее доломают, и русские пехотинцы пойдут на штурм. Они сейчас обстреливают осажденных из луков и арбалетов и время от времени имитируют штурм. Так продолжается днем и ночью. Войско, разделенное на три смены, не дает люблинцам отдохнуть ни минуты. Их изматывают, чтобы упали духом, потеряли волю к сопротивлению и бдительность. В этом основа тактики монголов: сперва подавить морально, а потом физически.
        Я иду в свой шатер, который выделил мне Лю Пэй. Перед входом в него на вкопанном в землю шесте развевается мое знамя. Шатер изготовлен из войлока и покрытого красным лаком холста и стоит на основе из бревен и досок, которые при переезде разбираются и двигаются за войском в обозе. Сверху доски покрыты коврами. Внутри по обе стороны от входа стоят две жаровни, наполненные дымящими древесными углями. Под стенками лежат четыре свернутые постели, моя и моих сыновей. Лю Пэй выделил мне и низкий длинный китайский стол с нарисованным на столишнице камышом, на котором сидят розовые птички. Он рассчитан на двенадцать человек, но место за противоположным от меня и ближним к входу торце всегда остается свободным. Чтобы не перепутать, кто в шатре хозяин.
        - Накрой стол и позови тысяцких, - приказал я Савке, садясь на ковер во главе стола.
        Скорее всего, послезавтра перед утренними сумерками, когда больше всего будет клонить ко сну, пойдем на штурм. Это уже не первый город, который будет захватывать, но все равно надо обсудить детали с командирами. В прошлый раз часть воинов побежала грабить вместо того, чтобы сначала очистить городские стены по всему периметру. Байдар сделал вид, что не заметил. Иначе бы пришлось казнить всех, нарушивших приказ. Во второй раз такой промах не простит. Что и надо будет перед штурмом вбить в голову каждого нашего воина. Я на штурм не пойду. Монголы считают, что командир тумена должен воевать головой, а не руками. В атаку он должен идти только в крайнем случае, возглавляя резерв, гвардию. У меня теперь есть гвардия - тысяча тяжелых конных дружинников, путивльских, киевских и галицких.
        Савка ставит на столе три больших бронзовых блюда, наполненных горячей вареной говядиной, от которой идет пар, три медных кувшина с медовухой и прямо на стол кладет нарезанный большими ломтями хлеб из смеси пшеничной и ржаной муки. По одному, двое заходят тысяцкие, садятся за стол. Каждый на свое место. Причем я не указывал, кто и где должен сидеть. Они сами знали свое место. По крайней мере, споров не было. Справа от меня - Мончук, командир гвардии. Слева - Бодуэн, командующий смешанной тысячи из тяжелых и средних всадников. Далее сидят две пары, которые ведут в бой тысячи легких и средних всадников: Никита и три монгола, назначенные Бату, среди которых Амбагай, приезжавший когда-то ко мне послом. Пров и Олфер Нездиничи, Будиша и Доман - командиры русских пехотинцев - в самом низу. Мои сыновья не едят со мной, потому что служат сотниками в гвардии. Им не положено по чину присутствовать на таких совещаниях. Сейчас они присматривают, чтобы никто не сбежал из города.
        После обеда, потягивая сладковатую медовуху, я говорю своим тысяцким горькие слова:
        - В присутствии воинов передайте сотникам мой приказ: каждого, кто начнет грабить раньше времени, рубить без жалости. Пусть лучше погибнет один жадный дурак, чем вся сотня из-за него.
        Как я и предполагал, на штурм пошли в предрассветных сумерках. К тому времени уже две стены были разрушены настолько, что перебраться в проломы можно было и без лестниц. Но все равно часть воинов несла лестницы. Любляне соберутся у проломов, в самых уязвимых местах, и не будут мешать тем, кто полезет на стены. Атакующие шли тихо. Монголы вообще предпочитают нападать без истеричных криков, хотя их вассалы не всегда ведут себя также. Сигналы тоже подает не трубами, а флагами, белыми и черными, а ночью - фонарями, значение которых для данного сражения знали только командиры в ранге от тысяцкого или отрядов, выполняющих особое задание. Только о генеральном наступлении оповещали барабаны, которые перевозили на верблюдах. Я уже много раз видел, но все равно не могу сдержать улыбку, когда вижу верблюда на снегу. А вот путивльцам это не кажется смешным. Они часто видят верблюдов в городе и уверены, что лесостепь - естественная зона обитания этих животных, а не разводят их у нас потому, что ходят также медленно, как волы, но груза несут меньше и запрягать в арбу их не так удобно.
        Горожане пропустили начало атаки. Заметили нападавших только тогда, когда они начали появляться в проломах стен. Раздались призывы к бою, которые быстро сменились криками ярости и боли и звоном оружия. Люблин, словно вакуум, быстро всасывал в себя все новые сотни пехотинцев и спешившихся легких всадников. Было понятно, что он уже пал. На этот раз несколько отрядов побежали по стенам, зачищая их от защитников.
        Я, сидя на коне, наблюдал за штурмом. Рядом со мной на своей низкорослой и лохматой лошаденке Байдар. Монголы упорно не хотят менять своих неказистых лошадок, которые пусть и не быстрые, но выносливые, неприхотливые, в теплое время года щиплют траву на ходу, а зимой умеют разгребать снег копытами. Что и делает сейчас гнедой с темным «ремнем» на спине конь Байдара. Мой крупный аланский темно-гнедой жеребец поглядывает снисходительно на неказистого родственника, потому что, наевшись зерна, бить копытом ради клока прелого сена не хочет. Справа от Байдара сидит на такой же лошаденке Орду, который медленно жует кусок вяленого мяса. Это не на нервной почве. Он постоянно жует что-нибудь жесткое,
«долгоиграющее». В двадцать первом веке он был бы главным истребителем жевательной резинки. Я даже подумал, что можно было бы снять Орду в рекламном ролике жвачки со слоганом «Город дожуют быстрее!».
        Байдару на этот раз понравились действия моих воинов.
        - Не зря Бату доверил тебе тумен, - сказал он, глядя, как обычно, с улыбкой, но не прищурив глаза, как делал ранее при общении со мной.
        Можно считать, что испытательный срок я выдержал.
        Когда стало совсем светло, в городе затихли крики и звон оружия. Открылись главные городские ворота, которые, как нам сказали, назывались Сандомежскими. Через них мы въехали в захваченный город. Улицы были шириной для проезда трех телег. Дома на окраине деревянные, ближе к центру - каменные. Чаще всего встречался вариант, когда первый этаж каменный, а второй деревянный. Наши воины выносили из домов и складывали на улице у ворот все ценное, что есть в доме. Наверняка заныкают какую-нибудь золотую мелочь. Если поймают на крысятничестве, за мелкую вещь отрубят правую руку, а за крупную - голову. Впрочем, добычи так много, что никто никого не проверяет. На улицах и во дворах, испятнав алой кровью белый снег, который шел ночью, лежали трупы. В основном мужчины и старые женщины. Дети и молодые женщины будут проданы в рабство. Оптом. Скупят их купцы-иудеи, которые следуют за армией по пятам. В городе мы простоим дня три. Соберем трофеи, отдохнем, а потом подожжем его и двинемся дальше. Историки потом измажут монголо-татар черной краской, хотя монголов и татар в армии самая малость, зато есть уже и
поляки. И ведут себя дикие кочевники не хуже европейских рыцарей, а порой даже и лучше. В их действиях нет фанатизма и той бессмысленной жестокости, жажды убийства, которые я видел у благородных рыцарей во время захвата Лиссабона, о которых мне рассказывали альбигойцы или защитники Константинополя. Монголы, как ни странно это звучит, более рациональны: никакой религиозной дури, убивают только тех, кто сопротивляется или не представляет ценности. Остальные будут проданы, или зачислены в войско, или направлены на осадные и хозяйственные работы. Но на этот раз историю будут писать проигравшие. Уж они-то выльют на победителей максимум грязи, чтобы оправдать свою трусость.

38

        После Люблина войско разделилось на три части. Тумен Орду пошел севернее, в гости к тевтонам. Байдар движется посередине, генеральным курсом на Гнезно. Мой тумен идет южнее, на Краков. В свою очередь каждый тумен разделился на несколько отрядов, которые веером прочесывают территорию, грабя деревни и оставляя города для пехоты. Между отрядами и туменами налажена постоянная связь. Если кто-то обнаружит большое соединение противника, предупредит остальных и начнет отступать, ожидая подкрепление.
        Первым более-менее крупным городом на нашем пути оказался Сандомеж. Он размером с Путивль. Расположен на высоком и обрывистом левом берегу Вислы, рядом с местом впадения в нее реки Сан, от которой, наверное, и получил свое название. Стены и башни у Сандомежа деревянные, ниже, чем были у Люблина. Теперь на месте Люблина руины и пепелище. Каменные только Краковские ворота, расположенные с западной стороны. Обе реки были покрыты толстым льдом. Мы без проблем переправились через Вислу. Жителям города предложили сдаться, пообещав оставить живыми и свободными. Они не знают монгольских обычаев. Привыкли, что никто из благородных рыцарей обещание не сдерживает, поэтому отказались от выгодного в их положении предложения. Мало того, обстреляли парламентеров, чем поставили себя вне закона. Я, может быть, и пощадил бы их, но тысяцкие-монголы донесут, что я нарушил закон - не покарал нарушителей другого закона.
        Мы начинаем осаду. Происходит это буднично. Пехотинцы занимают позиции вокруг города: одна тысяча с востока, вторая - с юга, третья - с запада, четвертая - с севера. Поскольку город имеет неправильную форму, тысячи тоже размещаются не совсем точно по частям света. На самом опасном юго-западном направлении располагаются тяжелая и средняя конница, тысячи Мончука и Бодуэна. Легкая конница, разбившись на сотни, рассыпается в разные стороны. Она ведет разведку, грабит деревни, снабжая нас провиантом, и сгоняет крестьян на осадные работы. Моему тумены был придан один требюшет и несколько катапульт. Китаец Ван (а может, и не Ван, но я так его называю) - пожилой худой мужчина с редкой бородкой клинышком на узком желтоватом лице, одетый в островерхую лисью шапку и засаленный овчинный тулуп поверх яркого синего шелкового халата, - разместил осадные орудия напротив южной и западной стен и начал свое дело. Пять сотен пленных поляков обслуживали нашу «артиллерию», еще столько же занялись изготовлением снежного вала вокруг города. Строить что-то более серьезное я не счел нужным. Город продержится самое большее
три-четыре дня.
        К концу второго дня обе стены разрушены настолько, что можно идти на приступ. Обломки бревен и земля, которой были заполнены срубы, составлявшие стены, скатились по склонам валов, напоминая подтеки грязи на снегу. Сандомежцы так измотаны круглосуточными атаками, что, наверное, уже не рады, что не сдались.
        Я собрал, как обычно, командиров на обед. Поскольку на улице мороз около двадцати градусов, пьем подогретую медовуху. Так она лучше согревает, но приобретает непривычный привкус, который мне не нравится. Терплю, потому что мороз не нравится больше.
        - На рассвете начнем штурм, - говорю я, обращаясь в первую очередь к командирам пехотных тысяч. - Если вас рано заметят, отступите, а потом гоните перед собой пленных поляков. Пусть их свои бьют.
        Тысяцкие это и сами знают. Так поступают все армии. На войне жалость - дорога к гибели.
        Я слышу топот копыт. Кто-то быстро скачет к моему шатру. Все сидящие за столом перестают жевать и пить и смотрят на полог, закрывающий вход. Так скакать может только гонец со срочным сообщением. Возле шатра конь останавливается, всадник спрыгивает на землю и бросает мой охране:
        - Сообщение хану.
        Кочевники разных национальностей называют меня ханом, оседлые - князем.
        В шатер заходит половец с красным от мороза лицом и замершими зеленоватыми соплями на реденьких усах. Ноги у него колесом, ходит враскачку, как старый морской волк.
        - Враг идет, оттуда, - показывает он в ту сторону, откуда прискакал, то есть на запад. - Меньше тумена, конные и пешие. Пеших больше.
        - Далеко от нас? - спрашиваю я.
        - Дневной переход, - отвечает гонец.
        - Иди отдыхай, - отпускаю его. Когда половец выходит из шатра, говорю своим тысяцким: - Утром со мной пойдет вся конница. Пехота остается, штурмует город.
        Я еще застаю начало штурма. В предутренних сумерках пехотинцы тихо подходят к проломам, застают сандомежцев врасплох. Начинается сеча, не очень упорная. Через пару часов город будет наш.
        - Поехали, - говорю я и подгоняю шпорами коня.
        Легкая и средняя кавалерия уже в пути. К ночи возле города собрались все отряды. Ночью они отдохнули, как сумели, потому что мороз усилился, а теперь греются - скачут впереди навстречу полякам. Второй гонец рассказал, что большую часть войска составляют ополченцы, вооруженные, чем попало. Не знаю, какой дурак и зачем ведет против нас толпу вооруженных крестьян?! Поляки не равнодушны к мании величия. Видимо, решили нас запросто косами покосить. Кстати, они считают себя потомками сарматов. Аланы - истинные потомки - относятся к подобным заявлением со снисходительной улыбкой.
        Еще до полудня разведка докладывает мне, что поляки километрах в четырех-пяти от нас. Мы только выехали из леса к деревушке, расположенной на холме у реки. На другом берегу реки километра на два тянутся до леса поля, укрытые снегом. Холм закрывает нас от тех, кто выедет из леса на эти поля.
        Я приказываю Никите и Амбагаю:
        - Занимайте деревню, якобы грабите ее. Потом выезжайте навстречу полякам. Никита атакует слева, Амбагай - справа. Вытягивайте на нас конницу.
        Амбагай самодовольно улыбается. Атака правым флангом у монголов считается главной. Приходится учитывать даже такие мелочи. Теперь он из шкуры вылезет, но заставит польских рыцарей гнать галопом коней по заснеженному полю, пока, вымотанные, на уставших лошадях, не окажутся перед нами, отдохнувшими. Потом рыцари будут говорить, как и русские после Калки, что сперва они побеждали, противник побежал, но подоспела помощь и… Не понимают, что, как лохи, повелись на дешевую уловку, покинули выгодную позицию и разделили свое войско, которое и было перебито по частям.
        Остальные четыре тысячи выстраиваются для боя в пять шеренг: тысяча Бодуэна, как самая сильная, на правом фланге, две под командованием монголов - в центре и на левом, а сзади, в резерве, - гвардия. В первых двух шеренгах лучники. Они обстреляют врага и, если он продолжит атаку, отступят через оставленные для них проходы за спины копейщиков, которые довершат дело. Если враг начнет удирать, первыми погонятся за ним. По моей команде, конечно. Они стоят спокойно, тихо переговариваясь. Знают, что противника примерно столько же, что большую часть составляют крестьяне, поэтому не сомневаются в легкой победе. Жалуются только на мороз. Днем отпустило немного, но все равно градусов десять есть. Я определяю это по скрипу снега. Когда мороз приближается к отметке десять градусов, снег начинает скрипеть сухо, отчетливо.
        Я замечаю, что тысячи Никиты и Амбагая спускаются с холма к реке, и поднимаюсь с небольшой свитой в деревню. Всего одна улица по обе стороны которой деревянные дома, крытые соломой, десятка два с половиной. Ничем не отличается от русских деревень. Двери в дома и сараи нараспашку, нет людей, не гавкают собаки и скот помалкивает. Здесь уже побывали мои воины, провели зачистку.
        Из леса выходят поляки. Впереди скачет полусотня легкой кавалерии. Они заметили нас, остановились. Один человек поскакал назад с докладом. Никита и Амбагай разъезжаются по речному льду в разные стороны, не приближаясь к врагу. Они как бы ждут, чтобы узнать, много ли врагов, стоит ли нападать или надо смываться? Их нерешительность подзадоривает поляков. Они отходят от леса метров на двести и начинают строиться для боя. В центре - пехота, на флангах - конница с рыцарями впереди. Рыцарей человек пятьсот, остальные конные, около двух тысяч, - сержанты. Впрочем, может, это не сержанты, а рыцари, но доспехи имеют среднего и даже легкого кавалериста. Пехота, тысяч шесть-семь, простроилась одним полком. В передних шеренгах опытные воины, вооруженные копьями, в металлических шлемах и с большими миндалевидными щитами, а в задних, судя по прикрепленным к древкам вверх, а не вбок, косам, - крестьяне. Наверное, спешили на помощь сандомежцам. Не догадываются, что город уже взят.
        Никита и Амбагай разворачивают своих воинов и неторопливо скачут по глубокому снегу к флангам построившихся поляков. Метрах в ста пятидесяти останавливаются и начинают обстреливать легкими стрелами, которые служат для поражения незащищенных целей. Первым стреляет тысяцкий стрелой со свистком - показывает цель. Его подчиненные дают залп по цели, чтобы трудно было уклониться. Бьют по бездоспешным лошадям всадников и пехотинцам задних шеренг. Из строя поляков выходит жидкая линия арбалетчиков и лучников, но успевают сделать один-два выстрела и падают в снег или убегают за спины товарищей. Время идет, мои воины стреляют и стреляют. Ржут раненые кони, кричат раненые люди, падают убитые. Им бы отступить в лес и подождать, когда кончатся стрелы или когда у нас кончится терпение и пойдем в атаку. Там, между деревьями, у них был бы шанс отбиться. Впрочем, там бы их никто не атаковал.
        Рыцарям надоедает быть мальчиками для битья, но вместо того, чтобы отступить, они сами бросаются в атаку. Сначала их левый фланг, а потом, заметив это, подключается и правый. Конники Амбагая и Никиты сразу начинают отступать, отстреливаясь. По целине кони поляков движутся медленно? представляя из себя хорошую мишень. Теперь по ним бьют тяжелыми, бронебойными стрелами с гранеными наконечниками. Преодолев целину, рыцари переводят коней в галоп, чтобы угнаться за трусливо удирающим противником. Они уже чувствуют себя победителями, не замечая, что их становится все меньше и меньше.
        Я спускаюсь с холма, занимаю место перед своей гвардией. Вот появляются воины Амбагая и Никиты. Они поворачивают за холм, обтекают наши фланги и останавливаются. За ними, отставая метров на сто, скачут поляки, которые, увидев перед собой выстроившееся войско, начинают останавливать коней. Задние напирают на них, не понимая, в чем причина задержки? И тут в них летит туча стрел. После пятого залпа лишь около сотни всадников скачет на уставших лошадях в обратную сторону. Я отдаю приказ - и за ними отправляются в погоню три тысячи отдохнувших всадников. Фланговые тысячи вырываются вперед. Они охватят врага и ударят, когда подтянется преднамеренно отстающий центр. Я с гвардией неторопливо еду за ними.
        Поляки побежали, когда мимо них проскакали оставшиеся в живых рыцари и сержанты. Увидев выгнувшуюся дугой конную лаву, которая быстро скакала по утрамбованному снегу, дружно бросились наутек. Сначала задние ряды, потом передние. Удирали также безмозгло, как атаковали, то есть по дороге. Только несколько человек додумались свернуть в лес, спрятаться за деревьями. Остальных нагоняли мои воины и рубили, рубили, рубили…

39

        В Сандомеже мы просидели две недели. Грабили округу и ждали, когда спадут морозы. Во время этого похода самые большие потери у нас были из-за обморожения. Байдар, узнав о нашей победе, не возражал. Он и сам остановился в каком-то местечке на берегу Вислы. В последний день зимы, когда потеплело, продолжили движение на Краков. По договоренности с Байдаром, он должен был подойти к столице княжества и помочь нам захватить ее. Болеславу, князю Малопольскому, посылали парламентеров с предложением сдаться. Князь отказался, но парламентеров не тронул. Кое-чему дикие монголу уже научили цивилизованных рыцарей.
        После сильных морозов резко потеплело. Дороги превратились в кашу из снега и грязи. Наш обоз в день проходил от силы километров десять-пятнадцать. Он значительно вырос, благодаря награбленному. Сотни телег, кибиток, арб и вьючных лошадей растягивались на много километров. Конница вынуждена была не сильно отрываться от обоза, чтобы ни у кого не возникло желание воспользоваться плодами трудов наших праведных.
        На полпути до Кракова разведка обнаружила войско численностью около полутумена. Кочевники считать не умели, поэтому прикидывали на глазок: тысяча, четверть тумена, полвина, две трети. Захваченный язык, молодой копейщик, белобрысый и конопатый и так сильно перепуганный, что даже веснушки побледнели, рассказал, что войском командуют сандомежский воевода Пакослав и кастелян Якуб Ратиборович. Интересно, где оба отсиживались, когда мы осаждали Сандомеж?! По моим прикидкам войско было ближе к Байдару, поэтому я послал гонца к нему с предложением уступить их мне. Чингизид согласился и сообщил, что сам нападет на второе войско, которое ведет князь Болеслав. Как рассказал польский копейщик, объединиться эти армии не могли, потому что гонор не позволял. Пленный, кстати, немного пришел в себя, увидев, что перед ним русский князь.
        - Предлагаю на выбор: или остаешься пленным и после взятия Кракова тебя отпустим, или вступай в мое войско и получишь долю в добыче после захвата города, - предложил я.
        - Лучше в войско, - сразу сказал он и объяснил, почему сделал такой выбор: - Краковчан давно пора наказать!
        Кто бы спорил! Я приказал зачислить его в пехоту. Там у нас самая большая убыль и больше всего поляков-добровольцев. Их тоже историки обзовут монголо-татарами.
        Оставив пехоту охранять обоз, который медленно полз в сторону Кракова, с конницей пошел на свидание с воеводой Пакославом и кастеляном Якубом. Встретились мы неподалеку от местечка с расслабляющим названием Торчок. Встреча состоялась под вечер, поэтому я решил перенести сражение на утро. Основная часть войска легла спать, а несколько сотен легких пехотинцев, сменяя друг друга, всю ночь беспокоили противника, имитируя нападение. Надо отдать должное воеводе Пакославу, расположил он свое войско грамотно. Они заняли склон холма. Впереди - пехота, а конница - сзади. Перед пехотой вкопали в землю заостренные жерди. С левого фланга из защищал лес, с правого поставили телеги и рогатки. Непонятным оставалось, что он здесь пытается защитить, не считая рыцарской чести? Или просто хотел отсидеться, пока мы не пройдем дальше, а потом вернуться в Сандомеж, но плохо спрятался? Я склонялся ко второму варианту.
        Утром я построил свое войско также, как в предыдущем сражении, послав две тысячи всадников обстреливать сандомежцев. Только на этот раз, израсходовав стрелы, они занимали место на флангах, отдыхали и пополняли запас, а те, кто раньше стоял там, отправлялись беспокоить противника. Расходовали плохие стрелы, трофейные, которых у нас было много. Взяли их в том числе и в захваченном Сандомеже и, связанными в пучки по тридцать штук, привезли сюда на нескольких десятках вьючных лошадей. Мои всадники словно бы тренировались на стрельбище. Стреляли с места и на скаку, поодиночке и в «карусели», когда скачут перед противником по кругу, по прямой и навесом. Вреда вроде бы наносили не очень много, но это продолжалось с утра и до второй половины дня. Сандомежцы, не выспавшиеся, уставшие, стояли в строю, прячась за щиты и готовясь к атаке, но на них не нападали, а только обстреливали, медленно и уверенно уменьшая их войско.
        Ближе полудню у кого-то из командиров не выдержали нервы и он повел пару сотен рыцарей в атаку. Находившиеся перед ним кочевники отхлынули, не вступая в бой, зато те, что были с боков, приблизились и начали бить тяжелыми стрелами по всадникам и лошадям. Через несколько минут несколько спешенных рыцарей попытались добежать до своей пехоты, но их порубили саблями и покололи пиками. Пехота не пришла на помощь. Они боялись выйти за ограждение из кольев.
        Такая быстрая расправа над грозными рыцарями сломила дух сандомежцев. Самые стойкие продержались еще пару часов. Они стояли в первых шеренгах и, видимо, не сразу заметили, что задние поодиночке и группами отделяются от строя и, ускоряя шаг, устремляются к краю леса, который рос выше по склону. В какой-то момент, без команды, все вдруг развернулись и побежали. Это случилось так неожиданно, что мои воины растерялись, заподозрив ловушку. Я понял, что у поляков кончился гонор, и приказал бить решительный штурм. Мы гнали их до вечера, перебив процентов восемьдесят.
        В конце дня меня нашел гонец от Байдара и сообщил, что второе войско тоже разбито.
        - Их князь Болеслав перед самым сражением трусливо удрал. За ним побежали и другие знатные. Те, что остались, попались на обычную нашу уловку - погнались за якобы убегающими от них и были перебиты. Остальные, увидев это, устремились следом за своим князем, - рассказал гонец.
        У князя Болеслава прозвище Стыдливый. Жена ему не дает якобы по религиозным соображениям, а любовницу стесняется завести. Поэтому не имеет детей. Наверное, правильнее было бы называть его Трусливый. Женщины это тонко чувствуют и обращаются соответственно. Зачем ей рожать трусов?!
        Мы с гонцом стояли возле холма, на котором пленные сандомежцы собирали для нас трофеи и наши стрелы. Оказывается, не так уж и мало врагов перебили мои лучники, обстреливая в течение нескольких часов. Сами потеряли всего несколько человек. Слишком мало хороших лучников и арбалетчиков оказалось у воеводы Пакослава и поставил их далеко, позади копейщиков. Европейцы уже позабыли, как надо бороться с конными лучниками. Для этого нужна такая же легкая конница и хорошие лучники и арбалетчики, а еще лучше - артиллерия, которая, как я слышал, уже есть у арабов, но пока в зачаточном состоянии.
        - Хан сказал, чтобы ты после того… - продолжил гонец и запнулся, потому что «того» уже случилось. - Иди на Краков, Байдар тоже туда направляется, - закончил он.

40

        Краков под стать Чернигову. Не тому, разрушенному и сожженному, как сейчас, а тому, каким был пару лет назад. Впрочем, вскоре и Краков будет ничем не лучше. Стоит он на высоком левом берегу Вислы. Говорят, с этого места река судоходна. Городские стены деревянные, высотой метров шесть, а башни и воротные арки каменные. Рядом с городом на холме Вавель находится большой каменный замок - резиденция князя. Замок тоже никто не защищал. В таком можно было бы пересидеть осаду монголов. Не смотря на наличие мощных осадных орудий, некоторые крепости кочевникам так и не удалось захватить. Но защищают не столько крепкие стены, сколько крепкие парни. Благородный рыцарь Болеслав, князь Малопольский, не из таких. Он сбежал от своего войска, из своего замка, из своей столицы, бросив их на произвол судьбы. Вместе с ним чухнули и богатые горожане. В городе осталась одна беднота, которая открыла ворота, не выдвигая никаких условий.
        - Знал бы, не шел сюда! - сказал огорченный Байдар.
        Поэтому, наверное, сразу же и приказал разграбить и сжечь замок. Первую часть приказа выполнили, а вторую не очень. Камни плохо горят. С городом получилось лучше. В нем каменные дома были только в центре. Большинство этих домов имело стеклянные окна. Весь центр и главные улицы, ведущие к воротам, вымощены булыжником. На центральной площади был фонтан в виде большой рыбы, из пасти которой в теплое время года лилась вода. Самым шикарным домом была резиденция епископа, который лучше других знал, что на бога не стоит полагаться, поэтому удрал вместе с князем. Дом был трехэтажный, прямоугольный, с внутренним двором. Внутри вдоль верхних этажей были галереи. На первом этаже располагались хозяйственные помещения: кухня, кладовые, конюшня. На втором первое длинное крыло занимала большая приемная, первое короткое - кабинет и библиотека, второе длинное - банкетный зал, второе короткое - спальня епископа. Во всех комнатах стены расписаны библейскими сюжетами, работали над которыми явно не мастера эпохи Возрождения. Никакого представления о перспективе они не имели. Да и лица получились немного карикатурными.
Спал епископ на большой квадратной кровати под пурпурным балдахином. Стойки, поддерживающие балдахин, были в виде позолоченных ангелов. Рядом со спальней располагалась комнатушка с маленьким, застекленным окошком под высоким потолком, в которой стоял табурет с круглой дырой в центре. Для прочих на каждом этаже, друг над другом, находились сортиры - небольшие холодные помещения с тремя дырками в полу, которые вели в наклонные желоба. На третьем этаже жили помощники и обслуга епископа. Здесь все было намного скромнее.
        Во дворе ко мне подошел старый слуга с заискивающим выражением небритого лица, которое седая местами щетина делала пегим. Несмотря на холодную погоду, он был в холщовой рубахе и штанах и бос. Грязные, разбитые ступни напоминали ласты.
        - Вельможный князь позволит к нему обратиться? - осторожно подъехал он.
        - Позволяю, - сказал я.
        - Мне кажется, епископ не все ценное увез. У него так много было всего, а собирался впопыхах, - начал слуга.
        Я понял, к чему он клонит, и предложил:
        - Пятая часть будет твоя.
        Судя по тому, как слуга улыбнулся, я предложил больше, чем он ожидал. Не знаю, чем насолил ему епископ. Поляка каждый обидеть норовит. Особенно, если поляк этого хочет. А они таки хотят! У поляков что-то типа национального вида спорта - кто чаще и сильнее обидится.
        Слуга показал нам потайной ход из винного погреба в большое узкое помещение, заполненное ценными, по его мнению, вещами: книгами, бронзовой посудой, шелковой и льняной материей, разными поделками из камня и дерева. Слуга получил свою долю и осла из епископской конюшни, чтобы было на чем увезти ее. Я поставил на одной из книг оттиск своего перстня. Это будет пропуск верному слуге. Иначе его ограбили бы мои воины. Посоветовал идти в сторону Сандомежа. Мы туда уже не пойдем, потому что там больше нечего взять.
        Грабеж Кракова продолжался пять дней. Выгребали все ценное из домов и что-то грузили на телеги и арбы, что-то продавали купцам, которые сопровождали нашу армию. Нашли в городе большие запасы каменной соли. Как нам сказали, неподалеку от города соляные шахты. Каменная ценится дороже поваренной, а у кочевников любая соль ценится очень высоко. Поэтому обоз телег из ста с солью отправили в ставку Чингизидов, которая располагалась, как я понял, где-то на берегу Волги. Забавно было наблюдать, как грабили новенькие воины. Дешевое барахло можно было не сдавать интендантам. Через час у такого вояки был уже большой баул всякой дряни. Когда становилось тяжело таскать баул, а попадалась более ценная добыча, начиналась трагедия. Несчастный грабитель долго перебирал, что выкинуть, а что оставить. Выкидывал чуть ли не со слезами на глазах. Ветераны брали только золото, серебро, драгоценные камни, специи и благовония и какие-нибудь интересные вещички, кому что приглянулось.
        Байдар ушел на четвертый день. Мой тумен задержался еще на два дня, упаковывая награбленное. Добычи стало так много, что в экономическом отношении дальнейший поход потерял всякий смысл. Каждый мой солдат нахапал столько, что, при разумном расходовании, хватит на всю оставшуюся жизнь. Но мы продолжили поход на запад. Нас гнало вперед чувство принадлежности к самой сильной и непобедимой армии мира.

41

        Через Одер переправились возле Ратибора. Этот маленький городишко сдался без боя. Все богатые давно удрали из него. Тем, кто остался, по большому счету нечего было защищать. Я собирался отдохнуть здесь пару дней, но от Байдара пришел приказ срочно двигаться к Вроцлаву, который он осаждал.
        - Поляки собрали армию. Ждут чехов, чтобы дать нам генеральное сражение, - передал мне гонец. - Орду тоже идет к нам.
        Где-то я читал, что чехи разбили монгольское войско. Из-за этого у меня появилось плохое предчувствие. Слишком хорошо идет все. Когда-нибудь удача должна отвернуться и от монголов. Оставив пехоту идти вместе с обозом, отправился вместе с конницей к Вроцлаву. С собой взяли только самое необходимое - еду, боеприпасы и сменных лошадей. Теперь у каждого всадника было по пять лошадей. Обычно две тащили долю хозяина. Моя доля составляла несколько телег и арб и плелась в обозе под охраной моих пикинеров и арбалетчиков. Я старался, чтобы они не участвовали с сражениях. Мои дружинники еще пригодятся моим сыновьям. Я чувствовал, что заканчивается мое время в этой эпохе. У меня остался год или два. Привык уже здесь. Так не хочется уходить! Мои починенные приписывают мое плохое настроение комете, которая появилась на небе. У нее длинный хвост. Наверное, состоит из льда. Все уверены, что это дурной знак. Для поляков и венгров - точно. Они связывают нашествие монголов с этой кометой. Причем монголы вторичны, хотя появились раньше.
        Когда мы подошли к Вроцлаву, он уже был взят. До прихода монголов здесь собиралось войско со всей Польши. Говорят, что на помощь прибыли немецкие рыцари и даже французские тамплиеры. Командовал этой армией Генрих, князь Великопольский. У этого прозвище Благочестивый. Он не решился защищать город, отступил на северо-запад, чтобы дождаться чешского короля Вацлава. Наверное, чтобы вместе помолиться. Вроцлав расположен на берегу Одера, где в него впадает несколько притоков, поэтому город состоит из нескольких частей, огороженных деревянными стенами. По количеству мостов он не дотягивал до Венеции, но мог поспорить с Вилково, какими я знал эти города в двадцать первом веке. На одном из островов находился замок, наполовину деревянный, наполовину каменный. Сейчас он горел. У Байдара аллергия на замки. Уничтожает их при каждой возможности. Если бы мы постояли во Вроцлаве дольше, он бы приказал пленным сравнять оставшееся после пожара с землей.
        - Князь Генрих сейчас в дневном переходе от нас, а чешский королю Вацлаву идти до него дня три. Войска у него примерно, как у нас, может, чуть больше. К нему постоянно подходят подкрепления. У чешского короля примерно столько же, - рассказал Байдар последние разведданные.
        Мы, три командира туменов, сидели в его шатре, ели горячую говядину, запивая ее красным вином, скорее всего, итальянским. Представляю, сколько дней оно добиралось сюда. Меня поражало, что монголы до сих пор оставались неприхотливыми в еде и одежду. Не смотря на то, что мы захватывали много скота и других продуктов, они всегда возили с собой высушенное кислое молоко. Утром отламывали кусок, клали в бурдюк, заливали водой и возили до вечера. К тому времени образовывалась густая кисломолочная каша. Ее и ели прямо из бурдюка. Иногда добавляли в кашу кровь лошади. Вскроют вену на шее запасного коня, нацедят крови, а потом ранку заделают какой-то жвачкой. Лошади после этого чувствовали себя вполне сносно. Одевались монголы в дубленки из овчины и кожаные штаны, под которые, правда, надевали шелковые халаты, рубахи и штаны, но только для борьбы с вшами и клопами.
        - Надо перебить их, пока не объединились, - сказал я. - Придется действовать теми силами, какие есть под рукой. Моя пехота придет сюда только завтра к полудню.
        - Моя тоже не успеет, - сообщил Орду.
        - Обойдемся без пехоты, - отмахнулся Байдар. - Выступим рано утром. К вечеру надо быть возле армии Генриха, чтобы он не начал отступать. Бой дадим на следующий день. Предупредите воинов, что преследовать будем только до вечера. Может быть, на следующий день придется биться с чехами.
        - А если потягать чехов за собой пару дней, пока войско отдохнет? - предложил я.
        - После сражения с поляками решим, - подвел итог Байдар.
        На этом военный совет и закончился. Байдар рассказал нам и другие новости. Армия Бату разбила передовой отряд гуннов возле горного перевала, который называется Русские ворота. Половцы, срывавшиеся у гуннов, узнав об этом, побежали в Болгарию. Во время переправы через Дунай болгарский царь перебил большую их часть. Остальных прикончили гуннские магнаты.
        - Ты ведь знаешь этого царя, - обратился ко мне Байдар. - Он сильный полководец?
        - Не столько сильный, сколько удачливый, - ответил я.
        - Лучше быть удачливым, чем сильным, - произнес Орду.
        Наверное, и себя имел в виду.
        - Если запросить не много и пообещать помощь в войне с ромеями, он согласится стать вашим вассалом, - подсказал я.
        - Может быть, так и сделаем. Везучего лучше иметь на своей стороне, - сказал Байдар.
        Надеюсь, Иван Асень запомнил, что послов убивать нельзя. Иначе ему не позавидуешь.
        Утром мы пошли к городу Легница, на поле возле которого расположилась армия Генриха, князя Великопольского. Стояла сырая погода. Климат в этой части Польши теплее, чем в юго-восточной, но дождливее. На берегу Одера расположен морской порт Щецин, в котором я бывал. К порту надо идти несколько часов по Щецинскому заливу. На островках в заливе стоят голые, высохшие высокие и толстые деревья, покрытые в верхней части зеленовато-белыми подтеками. В последние годы деревья облюбовали вороны, расплодившиеся на городских свалках, и так загадили, что те погибли. Экологи никак не могли решить, вороны важнее или деревья? Поэтому ничего не предпринимали. О Щецине мне многое сказало то, что, когда гулял в темное время по улицам, особенно в малолюдных местах, все старались обойти меня стороной. От поляков я ничем не отличался, но в зимней куртке выглядел достаточно громоздким, вызывающим опасения. И это в две тысячи втором году, когда их «лихие восьмидесятые» давно уже были в прошлом.
        Князь Генрих не зря остановился на поле под Легницей. Оно было длинное, широкое и сравнительно ровное, удобное для атаки тяжелой конницы. Поляки знали о нашем приближении. Они на всякий случай построились, хотя уже темнело и ясно было, что сражение случиться не раньше утра. В придачу небо затянуло тучами. Ночью будет слишком темно для атаки. На левом фланге у поляков был город, а на правом стояла вся их конница. Впереди заняли место рыцари-тевтоны и тамплиеры. У первых на сюрко и щитах кресты черного цвета, концы которых расширялись и напоминали основания равнобедренного треугольников, у вторых - красного и с раздвоенными концами, как хвост у ласточки.
        Байдар приказал, чтобы три сотни всю ночь беспокоили противника, а остальные могут отдыхать. Шатер его остался под Вроцлавом, поэтому мы собрались у костра под навесом во дворе крестьянского дома. В дома монголы заходили только за добычей или в сильный мороз, дождь. Ели мы поджаренное на костре мясо, которое во время перехода, порезав на куски толщиной около сантиметра, отбивали под седлом. Мясо становилось мягким, а испеченное буквально таяло во рту.
        - Что скажите? - обратился Байдар к нам с Одру.
        У монголов считается особым шиком выиграть сражение с помощью какой-нибудь хитрости. Чтобы было, чем похвастаться. Мол, победить каждый дурак может, а вот с малыми потерями, благодаря хитрой уловке, - это дано только великим полководцам. Мне кажется, и воюют они только для того, чтобы прослыть великими полководцами.
        - Можно обойти их, - предложил Одру.
        - Заметят, - возразил я. - Все население за них, сразу сообщат.
        - Большой крюк сделать, - не унимался Орду.
        Ума у него не хватает, зато напористости через край.
        - Пока ты будешь обходить, мы уже разобьем их, - остановил его Байдар и сам предложил: - Надо бы где-нибудь спрятать отряд и ударить им во фланг. Только где здесь спрячешь?!
        - За дымовой завесой, - подсказал я.
        - За какой завесой? - не понял Байдар.
        - Распалить костры между армиями, чтобы дыма было побольше. Тогда они увидят нас только, когда мы выскочим из дыма, - объяснил я.
        - И мы их тоже, - возразил в отместку Орду.
        - Поставим сигнальщиков у костров, - казал я.
        - И без сигнальщиков будет ясно, что их конница преследует наших застрельщиков, - поддержал меня Байдар и развил мое предложение: - А потом погонимся за оставшимися в живых и неожиданно выскочим прямо перед строем, успеем обойти их правый фланг, где стояла конница.
        - Лучше пусть вместе с ними поскачут мои тяжелые всадники. Они ничем не отливаются от рыцарей, их примут за своих. Обойдут с фланга и ударят по ставке, а в это время лучники навалятся на пехоту, - предложил я.
        - Научи их, пусть кричат на языке рыцарей, что они окружены, спасайтесь! - радостно хлопнув себя ладонями по бедрам, развил мою мысль Байдар. - Прикажу сейчас, чтобы приготовили костры.
        - Пусть стрехи с домов поснимают, - посоветовал я. - Снизу солома сухая, я сверху влажная. Будет хорошо гореть и давать много дыма.
        - Так и сделаем, - согласился Байдар. - Завтра поставишь своих людей на левом фланге.
        Утро было пасмурным, но сухим. На поле, немного ближе от середины к польской армии появились высокие костры. Они тянулись неровной линией через все поле, отстоя друг от друга метров на двадцать. На солому сверху накидали веток, жердей, досок. Войско Генриха, князя Великопольского было готово к бою. Они построились также, как вчера. Всю ночь их беспокоили наши отряды, но пока поляки и их союзники выглядели бодро. От нас на поле выехали только три тысячи легких всадников. Остальная армия скрывалась в леске и в деревне. Мы не то, чтобы прятались, просто пока не строились для боя. Пусть поляки думают, что остальная часть войска не готова сражаться. Наши всадники подожгли костры и неспешно приблизились к противнику. За это врем костры разгорелись. Ветра не было, дым поднимался не высоко. Был он густой и сизовато-белый. Мы еще успели заметить, как наши лучники начали обстреливать врага с дистанции метров сто-сто пятьдесят.
        Когда дым скрыл нас от польского войска, воины выехали на поле и построились. Моя гвардия и тысяча Бодуэна заняли место на левом фланге. Построились плотной колонной. По моему совету дружинники привязали свои сюрко на спину, чтобы свои не перепутали их с рыцарями. Перед ними и на флангах по краю поля встали конные лучники. Они должны будут встретить рыцарей, которые поскачут сломя голову за струсившим, удирающим врагом. В том, что это случится, никто не сомневался. Вроде бы простая уловка, а почти все на нее попадаются. Потому что основана на инстинкте. Человек не далеко ушел от собаки, которая бросается в атаку на любого, бегущего не на нее. Я с Байдаром и Одру находился позади главных сил. По бокам от нас стояли гвардия Байдара справа и Орду слева. Все были уверены в победе. Кони, стоявшие в первой шеренге, дощипывали светло-коричневую прошлогоднюю и короткую зеленую траву перед собой и пытались переместиться вперед, но наездники не позволяли. Орду, как обычно, что-то жевал. Байдар часто почесывал нос. По русской примете должен получить по носу или выпить. Первое вряд ли случится, потому что в
бой, скорее всего, не пойдет, а вот выпьет обязательно. В этом плане монголы не отличаются от русских. Подсели они на хорошее вино из Болгарию. Греции, Италии. Я тоже спокоен. Сражаться будем не с чехами, а полякам монголы во время этого похода не проигрывали.
        Ждать пришлось не долго. Костры не успели догореть, когда сигнальщики замахали белыми флагами и поскакали к нам. Следом за ними из дыма выскочили наши легкие всадники. Отстреливаясь на скаку, они повернули влево и вправо, смещаясь на фланги и открывая врагу главные силы. Рыцари, потеряв строй, толпой неслись за ними. Наверное, удивились, увидев перед собой построенную армию, но не остановились. Теперь перед ними было то, что они хотели - неподвижную цель. Только вот доскакать до нее не успели. С трех сторон в них полетели тяжелые стрелы с бронебойными наконечниками. С короткой дистанции, выпущенные из мощных монгольских луков, они прошибали любой из нынешних доспехов. Падали люди и лошади. Задние налетали на них и тоже падали. Громкий топот сотен копыт сменился криками и стонами раненых людей и ржанием раненых лошадей. Атака быстро захлебывалась, перемещаясь вперед все медленнее и расползаясь в стороны. Вот назад поскакал один человек, второй, третий… Их не трогали, давали уйти. Били по тем, кто продолжал сопротивление. Таких оставалось все меньше.
        Байдар махнул рукой. Сигнальщик поднял черный флаг и, повернувшись к левому флангу, помахал им из стороны в сторону. Плотная колонна, объезжая раненых и убитых рыцарей и их лошадей, поскакала вслед за удирающими рыцарями. Она быстро набрала скорость. Всадники перевели коней на галоп, строй сразу рассыпался и растянулся. Они пересекли полосу дыма от костров, которая начала оседать. Сейчас начнут орать на польском, французском, немецком: «Спасайтесь! Мы окружены! Нас предали!». Последнюю фразу добавил я. Ничто так не оправдывает нашу трусость, как чужое предательство.
        Байдар махнул рукой во второй раз - и легкая кавалерия поскакала на врага, чтобы зайти ему во фланги и начать обстрел из луков. Третий сигнал - и в атаку пошла тяжелая кавалерия. В это время впереди уже громко орали и звенели оружием. Впрочем, продолжалось это недолго. Вскоре шум битвы стал отдаляться и стихать. Когда дым от костров полностью развеялся, перед нами открылось поле, устеленное трупами людей и лошадей, которые лежали по отдельности и кучами. Между ними бродили оставшиеся в живых кони без седоков.
        - Найдите князя Генриха, - приказал Байдар.
        Несколько десятков поляков, перешедших на нашу сторону, разделились на две группы и пошли искать своего князя среди рыцарей, перебитых перед нами, и там, где была ставка. Его опознали по дорогим, золоченным доспехам и шести пальцам на ногах. Князь Великопольский по прозвищу Набожный был мертв. Видимо, молился меньше, чем грешил. Его голову отрубили и накололи на копье. Мышцы лица опали. Казалось, что князь молится, настолько отдавшись этому, что потускневшие глаза смотрели внутрь, потеряв осмысленность.
        - Скачите к воротам Легницы и скажите горожанам, что их князь приказывает им сдаться! - злорадно ухмыляясь, приказал Байдар.
        Жителям города несказанно повезет. Им не придется выполнять последний приказ своего князя. Когда мы собирались подъехать к городу, заметили, что к нам скачет гонец. Я подумал, что несет он сообщение о приближении чешского войска. Сейчас, когда большая часть нашей армии преследует убегающего противника, это было бы очень некстати. Потом заметил, что у него бунчук с белым лошадиным хвостом. Значит, сообщение от Бату. Гонец очень спешил. Это был молодой монгол с темно-русой короткой бородкой. Он остановился перед Байдаром, с трудом удерживая на месте вспотевшую, темно-гнедую, степную лошадь.
        - Говори, - разрешил ему Байдар.
        - Хан приказал, чтобы ты быстро шел к нему. Гунны собрали очень большое войско, - сообщил гонец.
        - Всё? - спросил командир нашего корпуса.
        - Да, - ответил гонец.
        - Передашь Бату, что я буду идти так быстро, как смогу, - сказал Байдар.

42

        Мы идем по Моравии. Движемся тремя колоннами. Моя, как ни странно, восточная. Байдар идет посередине, Орду - западнее. Там вначале нашего пути было больше трофеев, потому что часть моей зоны была уже обобрана нами. Но там было и опаснее. Армия чешского короля Вацлава опоздала к Легнице на один день. Узнав о поражении поляков, он отступил. Получив сообщение, что мы уходим, несколько дней шел следом на безопасном расстоянии. Изображал отважного короля. Я ждал нападения, но оно так и не случилось. Историки, как обычно, набрехали. Выдали желаемое за действительное. Через десять дней к нам прибыл еще один гонец от Бату. Этот гонец уже не спешил. Он сообщил, что и нам можно не спешить. Гуннская армия была разгромлена. Остатки ее монголы преследовали несколько дней и на плечах удирающих рыцарей ворвались в Пешт. Король Бела сбежал к немцам.
        После этого мы пошли медленно, захватывая и грабя города, которые попадались по пути. Большая чешская армия не мешала нам делать это. Нам вообще никто не мешал. Сопротивление местных жителей было минимальным. Его оказывали те, кто не успел сбежать или сдаться. Большая часть жителей городов и деревень разбегались, кто куда. Богатые перебирались через Дунай к немцам и чехам, бедные прятались в лесах и горах.
        Мы пересекли Моравию. Наши передовые отряды побывали под Веной, обнаружив на правом берегу Дуная большое войско. Связываться с ними не стали, потому что Бату такой команды не давал. Занялись грабежом северо-западной части королевства гуннов, смещаясь на юг, пока не уперлись в Дунай. На берегу этой реки мы расположились на отдых.
        Для монголов, как и для большинства кочевников, широкие и глубокие реки - труднопреодолимое препятствие. Они умеют переправляться, но во время этого процесса теряют все свои преимущества. Большой отряд быстро не переправишь, а маленькие разобьют по отдельности. Да и большая армия, прижатая к берегу реки, не сможет маневрировать, растягивать войска противника, заманивать в ловушку. Вражеские отряды копейщиков будут тупо сталкивать их в реку. В тех регионах, где были такие широкие и глубокие реки, монголы предпочитали воевать зимой, когда можно переправиться по льду сразу большим войском, когда есть возможность для маневра. Да и замерзшие реки служили хорошими дорогами для подкованной конницы. Поэтому вся наша армия отдыхала до наступления морозов. Поскольку никто нам не угрожал, Бату разрешил отправить домой трофеи. Их набралось уже столько, что обоз становился помехой. Одна только моя тысяча отправила на Русь почти пятьсот телег, кибиток, арб и столько же вьючных лошадей, нагруженных под завязку. Больше половины моего тумена вынуждена была сопровождать этот обоз. Осталась только вся тяжелая и
средняя конница. На случай, если все-таки кто-то рискнет напасть на нас. Впрочем, чехи и немцы нападать на нас не отваживались. Действовали по принципу «Не буди лихо, пока оно тихо».
        Байдар и Орду расположили свои тумены на равнине между горами и берегом Дуная, а я - восточнее, в городе Вац. Он стоит на левом берегу Дуная, в том месте, где эта большая река делает поворот на юг. До Ваца она течет с запада на восток. Город был окружен рвом шириной метров двенадцать и каменной стеной высотой метров пять. Восемь круглых башен имели острые кровли, похожие на русские, но намного ниже. И крыты были не дранкой, а светло-коричневой черепицей. Город сдался без боя.
        Я разместился в самом лучшем здании - резиденции епископа. Она была построена по тому же проекту, что и краковская, только немного уменьшенная в длину. Здесь не нашлось преданного слуги, который бы показал нам спрятанные епископом сокровища. Или не было таковых, во что я готов поверить, потому что у вацкого епископа было время на сборы. Кровать его была поуже и балдахин имела темно-синий и более дешевый, но ангелы-столбики - золоченые. Перина и подушки пуховые. Не смотря на то, что постельное белье на ней было чистое, в кровати жила целая армия кровососов. Меня не спасло даже шелковое белье. Лишь уменьшило величину поборов. Наверное, епископ истязал себя таким образом за любовь к земным благам. Неудобство мне доставила и перина. Отвык спать на мягком. Утром я приказал обработать кровать кипятком и уксусом. Как мне потом сказали слуги, делавшие это, епископ явно занимался разведением особо крупных клопов. Или это он приготовил специально для меня биологическую ловушку. Горожане вскоре привыкли к нам, перестали пугаться. В городе на постой разместились только русские и часть оседлых булгар.
Кочевников жили на полях под городскими стенами или пасли наших лошадей на дальних лугах.
        Оставив Мончука вместо себя командовать туменом, поехал вместе с сыновьями в ставку Бату. Она располагалась на равнине восточнее Пешта. Там были отличные места для выпаса скота. Не даром здесь оседали волны кочевников, пришедшие с востока. Собрался осесть и Бату. Он разбил захваченную территорию на районы, назначив в каждый наместника. Я не стал говорить Бату, что он здесь не задержится. Решил рассказать это Берке, в шатре которого остановился вместе с сыновьями. Мы теперь родственники. Если бы остановились в любом другом месте, нанесли бы жестокое оскорбление. Поскольку первый внук Берке родился от моего старшего сына, ему была оказана особая честь. Берке даже выделил ему одну из своих наложниц. Впрочем, этого добра у нас и своего хватало. Как только осели на одном месте, каждый воин завел себе по бабе. Молодых вдов и девок, оставшихся без женихов, было пруд пруди. Так что мы восстанавливали население королевства, улучшая генофонд. Эти женщины родят детей от смелых мужчин. Будет кому вскоре драться с турками. Впрочем, насколько я помню, не очень удачно.
        - Бату сейчас ведет переговоры с немецким императором Фридрихом, - сообщил Берке. - Император не хочет с нами воевать, но и вассалом становиться не желает. Предлагает стать союзниками и вместе завоевать Италию.
        - Не знаю, станете ли вы союзниками, но до Италии точно не доберетесь, - сказал я.
        - Почему? - спросил он.
        - Умрет ваш Верховный хан Угедей, и вы поскачете на выборы нового, - сообщил я.
        - Может быть, - согласился Берке. - Угедей в последнее время болеет. Лучше было бы, если бы он жил подольше. После него Верховным ханом, скорее всего, станет его сын Гуюк, с которым у Бату плохие отношения.
        Видимо, не с тем ханом я породнился. Хотя Золотой ордой, под властью которой окажется Русь, будет править Бату. Дальше пусть мои сыновья соображают, с кем родниться. В любом случае их сыновья будут родственниками Чингизидам, кто бы из них не правил Русью. Всё будет легче, чем остальным русским князьям.
        - Не зря дракон летает по небу. Много бед должен принести, - продолжил Берке.
        Он имел в виду комету, которая третий месяц терроризирует своим видом жителей Земли. Только многие из них под бедой подразумевают именно Берке и остальных монголов.
        Все лето мы охотились, рыбачили и купались в Дунае. В тринадцатом веке сома мне не довелось поймать. Их привозили нам гуннские рыбаки вместо налога. И дунайскую селедку тоже. Уже засоленную в бочках. Несколько бочек я отправил в Путивль со вторым обозом.
        Первый вернулся в конце августа. С вестями из дома. В моей семье все было хорошо. Бабушка вместе с невестками занималась воспитанием внуков. Очень обрадовалась количеству и качеству добычи. Одного только золота была телега и еще три серебра. Не считая прочего барахла. Мы как бы восстановили часть утраченного Русью во время налета монголов.
        А вот от Увара Нездинича пришло плохое известие. В начале лета ромейские купцы привезли на Русь известие, что болгарский царь Иван Асень разбил в пух и прах татар. Этому поверили, вспомнив, как он разгромил малыми силами своего будущего тестя, деспота Эпира. Только вот татарами ромеи и их соседи называли теперь всех кочевников, как раньше скифами. Наши, конечно, сильно огорчились, но решили, что я и не из таких переделок выбирался, может быть, и на этот раз уцелел. Зато Мстислав Святославич, князь Рыльский, оказался худшего мнения обо мне. Поверив слуху, он решил воспользоваться случаем и отомстить за давнюю обиду - разорил деревню, которая когда-то принадлежала боярину Фоке. Может, и другие бы пограбил деревни, но, узнав о приближении моего воеводы, отступил. Что ж, мне отмщение и аз воздам.
        В начале осени до меня дошло еще одно неприятное известие. Умер Иван Асень, царь Болгарии. Вроде бы не старый был и не больной. Поговаривали, что царя отравила молодая жена. Если исходить из правила «кому это выгодно?», слух имел право на существование. Теперь она правила Болгарией, став регентшей при малолетнем сыне Коломане Асене. Нерешенным оставался вопрос, как болгарский царь сможет разбить уходившее на восток войско монголов? В школе меня учили, что болгары единственные устояли перед монголо-татарами и даже нанесли им поражение. Неужели Иван Асень встанет из могилы на несколько дней? Или победит его малолетний сын, а когда монголы придут во второй раз и он станет немного взрослее и сильнее, подчинится им без боя? Или опять историки малехо перепутали, обозвав половцев татарами и передвинув время сражения на год? Склоняюсь к последней версии.
        Второй обоз получился не меньше первого, хотя по стоимости сильно проигрывал. Вывозили все мало-мальски ценное. Погнали в Путивль и табун гуннских кобылиц, и стадо телят, которых я отобрал на племя. Сам уже не воспользуюсь плодами племенной работы, зато моим сыновьям будет чем снаряжать и кормить свои дружины. Вроде бы и эту семью я обеспечил неплохо. Можно перемещаться в другую эпоху со спокойной совестью. Мне кажется, моя жизнь во все эпохи, начиная (или заканчивая?!) с двадцатого века, сводится к тому, чтобы обеспечить жену и детей - и исчезнуть навсегда.

43

        Дунай покрылся прочным льдом в начале декабря. Первым его пересек корпус Кадана, который ушел на юго-запад, в сторону Адриатического моря. Они переправились намного южнее Буды, постелив на лед доски. Переправа прошла, можно сказать, успешно. Под лед провалилось всего около сотни всадников. Бату решил не рисковать и подождать еще несколько дней. Переправившись, он захватил Буду, которую богатые покинули, но пообещали прийти на помощь бедным вместе с чешско-немецким войском. Город продержался два дня. Помощь так и не пришла. Наверное, пообещали ее для того, чтобы задержать погоню.
        Также поступили и с жителями Эстергома - номинальной столицы королевства. Большую часть времени король Бела жил в Буде, которая ему больше нравилась. До прихода монголов, само собой. Теперь он вроде бы прячется у хорватов. По крайней мере, там его ищет Кадан. Эстергоном располагался неподалеку от Ваца. Мы окружили его и предложили сдаться. За лето здесь побывало много жителей Ваца. Наверняка, рассказали, что мы не едим людей и грабим не жестче, чем немецкие рыцари. Но кто-то убедил эстергомчан, что они смогут продержаться до подхода помощи. За что и поплатились. Не помогли им ни каменные стены и башни, ни мужество защитников. На четвертый день мои солдаты ворвались в город и перебили почти всех мужчин. Остальные вместе с женщинами и детьми стали рабами.
        Кстати, в первых рядах на штурм шли поляки и гунны, добровольно присоединившиеся к нашей армии. Я думал, что такое присуще только нынешнему времени, когда не сформировались нации. Поразмыслив немного, пришел к выводу, что такое происходило во все времена. Я вспомнил Русскую освободительную армию, которая во время Второй мировой войны сражалась против своих. Да и во время войн в Афганистане и Чечне кое-кто постреливал не в ту сторону. Понятие национальности очень расплывчатое. Во-первых, в каждом человеке намешано несколько национальностей. Иногда трудно определиться, какая главная. Да и зачем?! Во-вторых, даже если сумели определить свою национальность по месту рождения или проживания, многие, не принадлежавшие к титульной нации, называют себя таковыми, и наоборот. В-третьих, каждая нация состоит из разных групп, региональных, профессиональных, социальных, которые, мягко выражаясь, недолюбливают друг друга. Так что получается, что титульной нацией считаются только те, кому в этой стране живется хорошо, и те, кто пока не понимает, что живет плохо. Остальные стараются перебраться в места, где им
будет хорошо или покажется, что не плохо. А с чисто биологической стороны напрашивается тема «Предательство, как способ самовыживания нации». Герои погибнут, а трусы будут и дальше размножаться, ползая на коленях. Каждый выбирает по себе. Я ползать не умею, но и погибать не хочу. Третий путь - он самый тяжелый. Трусливый и глупый его не пройдет.
        Дальше мой тумен пошел прямо на запад. Мелкие городишки на нашем пути сдавались без боя. Примеры Буды и Эстергонома их чему-то научили. Орду в это время осаждал Братиславу. Там тоже на что-то надеялись. Правда, не долго. Воины Орду помешали, ворвавшись в город через проломленные стены и перебив смелых дураков. Байдар шел южнее меня, вместе с основными силами Бату. Они явно что-то задумывали. То ли вместе с немцами, то ли против них. Мне показалось, что Бату хочет дойти до берега Атлантического океана, помыть в его водах сапоги и, оглянувшись назад, повторить слова Александра Македонского: «И это моё, и то моё - всё моё!». Поэтому Чингизид до сих пор не решил, брать ли Фридриха, императора Священной Римской империи и короля Германии, в сокольничие? Именно на эту должность предлагал себя император, большой знаток соколиной охоты.
        Вопрос этот так и остался нерешенным, потому что пришло известие о смерти Великого хана Угедея и требование всем Чингизидам прибыть на курултай для выбора нового правителя. Это мне сообщил гонец, который прискакал из ставки Бату с приказом прибыть на военный совет. Я отправился на совет со своими сыновьями. Пусть учатся. Скоро им придется взять власть в свои руки и увидеть, если долго проживут, как междоусобицы превратят самую сильную армию мира сначала в среднюю, а потом в никчемную. Надеюсь, я доходчиво объяснил им основы самодержавия и вред междоусобиц. Младшие братья в моем княжестве будут не удельными князьями, равными старшему, а всего лишь его наместниками.
        Совет проходил в большом шатре Бату. Собралось десятка три командиров разного ранга. Отсутствовал только Кадан. Наверное, по той причине что был слишком далеко, осаждал Загреб, а совсем не из-за того, что младший брат Гуюка. Я сидел рядом с Берке. Мои сыновья - в самом низу. Хотя они и родственники Чингизидам, но всего лишь командиры сотен. Сначала мы перекусили сильно наперченным мясом. Видимо, в Буде захватили большой запас пряностей. Странно, что хозяева не вывезли их перед осадой. Запивали местным красным вином, которое гунны называют «бычьей кровью». В нем действительно присутствует привкус крови, ее сытность. Вино подогрели и добавили в него пряности. После каждого лотка по телу волной прокатывало тепло от желудка до кончиков пальцев рук и ног. Наверное, приготовлено по китайскому рецепту. В Европе пока предпочитают вино в чистом виде. Не считая, конечно, извращенных ромеев. Приятно было согреться после скачки на морозе. Впрочем, было где-то градусов пять мороза, если не меньше. Зимы здесь намного мягче, чем в южной Польше.
        - Ты был прав по поводу нашего похода и смерти Угедея, - тихо сказал мне Берке, попивая мелкими глотками теплое вино. Ислам он принял в усеченном виде, в который не входил запрет на спиртное, свинину и который не обязывал часто мыться. - А что ты еще можешь сказать?
        - Больше ничего важного, - ответил я. - Бату будет править улусом Джучи, в который войдет и Русь. Кто будет следующим правителем - понятия не имею. Потом вы начнете драться между собой, и мы будем помогать то одним, то другим.
        - Надеюсь, это случится после моей смерти, - печально произнес Берке.
        После трапезы Бату сообщил, что мы пойдем на восток. Ядро армии проследует с ним в его ставку на берегу Волги. Карпатские горы обойдут с юга, где теплее и больше корма для лошадей. Остальные могут расходиться по домам.
        - Следующей зимой или через одну вернемся сюда и довершим разгром гуннов, - закончил он.
        Я знал, что гунны выживут и восстановятся и, наверное, еще не раз будут воевать с монголо-татарами. Но все это уже будет без меня.
        После окончания совета, когда командиры начали расходиться по своим шатрам, Берке тихо шепнул мне:
        - Не спеши.
        Мои сыновья вышли, а я остался вместе с сыновьями Джучи - Бату, Орду, Шибаном и Берке - и Субэдэем. Я догадался, о чем пойдет разговор. Если Гуюк станет Верховным ханом, у Бату начнутся проблемы. Ему нужны верные союзники.
        - Я хочу сделать тебя правителем всех моих русских владений, - начал Бату со сладкого.
        - Спасибо за честь, но я, скорее всего, не успею тебе помочь в борьбе с Гуюком, - сказал я, чтобы в дальнейшем не было недомолвок. - Дракон не зря появился на небе.
        Судя по тому, как переглянулись Орду и Шибан, они были не в курсе, кто я такой, поэтому не придали значения второй фразе, но удивились тому, что я угадал, зачем меня попросили остаться. Бату и Берке поняли, что я имел в виду.
        - Жаль! - признался хан. - Я на тебя рассчитывал…
        - Тебе не потребуется моя помощь, - уверенно сказал я, - справишься сам.
        - Это хорошо! - сразу обрадовался он.
        - Мои сыновья всегда тебе помогут, но им далеко до меня, - продолжил я.
        - Они тоже могут на меня рассчитывать, - пообещал Бату. - Я слышал, соседний князь напал на твои владения. Мы можем завернуть к нему по пути.
        - Он слишком ничтожен, чтобы тебе тратить на него время, - лизнул я. Иначе после его помощи от Рыльского княжества и соседних земель останутся только пепелища. - Сам с ним справлюсь. Дай мне только несколько катапульт.
        - Бери хоть все, что в твоем тумене, - разрешил Бату. - Мне новые изготовят.
        Я так и сделал, переманив к себе на службу помощника Вана по имени Ли. Путивльцы пока не умеют делать такие хорошие катапульты, а требюшеты им и вовсе в диковинку. Пусть посмотрят, как делают другие, и научатся. Осадные орудия разобрали, погрузили на телеги. Конницу, за исключением своих дружинников и половцев, я передал под командование Байдара. Пусть идут вместе с ним южным путем. Сам, отпустив гуннских и польских добровольцев по домам, вместо со своими дружинниками и половцами и русскими пехотинцами пошел более коротким путем через перевал Русские ворота. Взяли в дорогу много фуражного зерна и скота на убой. Хотя переход предполагался трудным, у всего моего войска было приподнятое настроение. Они возвращались домой из продолжительного и трудного похода. Живыми и с богатой добычей. Так много они никогда раньше не брали и, наверное, больше не возьмут.
        Сыновьям пересказал свой разговор с Бату, ту его часть, что касалась монгольской междоусобицы, и предупредил:
        - Сильно не усердствуйте. Хоть он вам и родственник, в первую очередь заботьтесь о своем народе и княжестве.

44

        Под стены Рыльска мы пошли сразу же. Только две ночи провели в Путивле, оставили обоз с трофеями и двинулись по льду Сейма вверх по течению. Был уже конец февраля. Скоро ледоход начнется, так что следовало поспешить. Старших сыновей тоже не взял с собой. Пусть куют наследников. Вперед отправил пару купцов, которые должны были заехать в гости к своим рыльским коллегам и передать, что к горожанам у меня претензий нет, только к князю и его дружине. Если не будут вмешиваться, их не тронут, а потом город перейдет под мою руку и получит защиту от татар.
        Рыльск находился на левом берегу Сейма на конце высокой гряды. На обрывистом берегу стоял Детинец с деревянными стенами высотой метров шесть и с пятью деревянными башнями. Три четырехстенные башни были выше всего метра на два, если не считать высокие острые кровли, а одна, шестистенная, под названием Воскресенская, - превосходила стены раза в два с половиной. На ней находился полошный колокол, в который начали бить, когда мы были еще километрах в десяти от города. В двух метрах от Воскресенской стояла башня без верха под названием Малая. Была она вровень со стенами. В этой башне находились ворота. Они вели к подъемному мосту через ров шириной метров десять, который отделял Детинец от Посада. Мост был поднят, а ров наполовину засыпан снегом. На стенах и Детинца, и Посада стояли вооруженные люди. Среди посадских было много женщин. Хороший признак. Значит, пришли поглазеть, а следовательно, не собираются отбивать штурм. Мои лазутчики передали мне от «именитых горожан», что они в нашу разборку вмешиваться не будут, если их «не принудят силой». Я принуждать не собираюсь, а князь Мстислав Святославич не
сможет, если не открывать ему ворота Посада.
        Ли начал расставлять осадные орудия на льду реки возле Детинца. Только требюшет расположил на берегу. Уж больно тяжелое устройство. Натренированные на десятках осад, мои люди работали быстро. Все понимали, что это последнее сражение, а потом будет продолжительный отдых. Вокруг Детинца, уперев концы в вал Посада, соорудили стену из кольев и снега, чтобы задержал наступающих, если рыльская дружина бросится в атаку. На этой стене заняли позиции арбалетчики и принялись обстреливать осажденных в Детинце. Убили несколько человек. Рыльчане привыкли к лучникам, когда видно, что в тебя стреляют, а когда болты вылетали непонятно откуда, их первое время не успевали вовремя заметить. Потом приловчились. Половцы начали, сменяясь, имитировать атаки, беспокоя противника. Делали это между залпами катапульт. Требюшет стрелял слишком редко. Его около часа заряжали. Зато метал он камни и куски льда весом по полцентнера. Ли выбрал правильную позицию, поэтому каждый валун из требюшета попадал в длинную приречную куртину - слабое место крепости. Валуны ударяли с такой силой, что в разные стороны летели обломки бревен.
Камни из катапульт были меньше, но, выстрелянные залпом, попадали практически одновременно в один участок и сильно расшатывали стены.
        Обстрел продолжался два дня. К концу второго от приречной куртины остались только жалкие остатки, а еще в двух зияли широкие проломы. Сколько при этом перебили осаждающих - не знаю, но на валу, вспаханном камнями и кусками льда, лежало десятка два трупов, упавших со стен. Мстислав Святославич, князь Рыльский, пощады не просил… Он попробовал перебраться в Посад, но горожане не пустили. Из чего князь сделал правильный вывод, что пощады не получит.
        Вечером второго дня я созвал сотников на ужин и военный совет. Собрались в моем шатре, пол в котором был выстелен еловыми и сосновыми ветками. В шатре стоял сильный дух сосны. Из нее делают гробы, так что ассоциации были не самыми продуктивными. Ели жареную баранину из отары, которую пригнали с собой. Грабить деревни запретил. Они теперь мои. «Всё моё!». Запивали остатками «бычьей крови», привезенной от гуннов. Уже пожалел, что взял так мало этого вина. Понравилось, подсел я на него.
        - Ранним утром пойдем на штурм. Передайте воинам, что мне не нужны ни князь, ни его сын, ни его внуки, ни его бояре. Они все должны погибнуть в бою. Простых дружинников можно взять в плен, если не будут сопротивляться. Слуг и баб не трогать, - поставил я задачу перед своими командирами. - Всем всё ясно?
        Врага надо уничтожать под корень, чтобы некому было отомстить. Все равно спишут на монголов. В ближайшие годы они будут виноваты во всех зверствах, которые случатся на Земле Русской и прилегающих территориях.
        Часа за два до рассвета, как и в предыдущие ночи, половцы перестали беспокоить защитников Детинца. Мы дали им время успокоиться и заснуть. После чего мои пехотинцы, алебардщики и арбалетчики, бесшумно пошли на штурм. В последние дни потеплело, днем была плюсовая температура, а ночью падало до нуля. Снег перестал скрипеть. Темные тени начали медленно подниматься по крутому склону к разрушенным стенам.
        Дав им фору минут пять, приказал половцам:
        - Вперед!
        Спешенные кочевники отправились вслед за пехотой. Эти не умели ходить тихо. Впрочем, от них это уже и не требовалось. Я услышал, как в Детинце кого-то окликнули. Второй голос ответил. Прошло еще около минуты, после чего послушался громкий крик боли, а затем много голосов закричало тревогу. Но было уже поздно. Мои пехотинцы ворвались на территорию Детинца.
        - Пошли! - приказал я спешенным, тяжелым всадникам.
        Снег был мокрый, тяжелый, ноги глубоко проваливались в него и вязли. Да еще вверх по склону пришлось подниматься. Карабкался, помогая себе руками. Почти на самом верху схватился за чей-то труп и испачкал правую руку липкой кровью. Вытер ее о снег. Теперь придется держать саблю в мокрой руке, будет выскальзывать. В бою любая мелочь может оказаться решающей.
        Основное сражение шло в княжеском тереме, деревянном, с двумя куполами по краям. На верхушках куполов были какие-то небольшие деревянные фигуры, вроде бы петухи. На крыльце лежал убитый половец. Ему рассекли шлем и голову. Скорее всего, топором. Кровь залила половину крыльца. Дверь в терем была вышиблена, валялась внутри на полу. Я поднялся на второй этаж. Там уже закончили звенеть оружием. Слышался только женский плач, надрывный, истеричный. В молельной комнате стены были завешаны иконами в четыре ряда. Одна, висевшая ранее в красном углу, валялась на полу без оклада. Видимо, был из серебра. У остальных оклады из надраенной бронзы. Их не тронули.
        Мстислав Святославич, бывший князь Рыльский, лежал на полу в дверях своей спальни, в которую тусклый свет попадал через окошко из слюды. Изнутри оно закрывалось резными ставнями, теперь распахнутыми. Комната была наполнена густым сладковатым запахом крови. Князь успел надеть шлем и сапоги, но кольчуга валялась рядом. Его разрубили наискось от левой ключицы до середины груди. Рядом с кроватью лежала княгиня. Она была в одной рубахе, с распущенными седыми волосами. Ее проткнули пикой дважды, в живот и грудь. Мочки ушей были порваны, сережки отсутствовали. Возле кровати стоял большой и высокий резной сундук, содержимое которого вывалили на пол. Одежда бедненькая, льняная и шерстяная. И все остальное в спальне было простенькое, не по чину. Простыня и наволочки и вообще из беленого холста. Только одеяло было беличье, но такое есть у каждого моего дружинника, кто не совсем безрассудный транжира. Куда же князь девал доходы от княжества?! Оно находится на торговом пути, ведущем к Волге, Каспию и Азовскому морю. При разумном управление могло бы неплохо кормить. Наверное, блох подковывал. Еще в двадцатом
веке я понял, что русские - это те, кто сами жить не умеют и другим не дают.
        Я вышел из спальни и направился к другой комнате, где слышалась возня и женские то ли всхлипы, то ли стоны. Там было темновато, потому что жиденький свет попадал только через два сердечка, вырезанные в ставнях, закрывавших такое же маленькое окошко, как в княжеской спальне. На полу возле кровати валялась зарубленная женщина. Шею до конца не перерубили, поэтому голова как бы лежала на правом плече. Издавала звуки молодая девица в порванной рубахе, из-за чего была видна небольшая белая грудь с розовым соском. Девица отбивалась от половца, который повалил ее на кровать, но никак не мог оседлать.
        - Эй, а ну, оставь ее! - крикнул я и шлепнул плашмя саблей по заднице, обтянутой потертыми и засаленными кожаными штанами.
        Половцы смазывают седла бараньим жиром, чтобы не отсыревали.
        Разгоряченный кочевник оторвался от девицы и собрался было наказать кайфолома, но, увидев, кто перед ним, рыкнул обиженно и, понурив голову, чтобы я не видел переполненные бешенством глаза, выскочил из комнаты. Девица встала. Правой рукой она свела концы порванной рубахи, чтобы скрыть тело. Плакать тихо, поскуливая по-щенячьи. Длинные, спутанные, темно-русые волосы закрывали лицо, не разглядишь, какая она. Судя по телу, девице не больше пятнадцати. Скорее, меньше.
        - Кто такая? - спросил я.
        - Княжна Ярослава, - сквозь скуление выдавила она.
        - Мстиславна? - уточнил я.
        - Да, - прошептала княжна.
        - Точно также твой отец с дружинниками грабил и насиловал в моей деревне, - сообщил ей. - Как аукнулось, так и откликнулось. Тебе еще повезло.
        Она заплакала громче.
        - Одевайся, - сказал ей, а одному из сопровождавших меня дружинников приказал: - Закрой дверь и никого к ней не пускай.
        Молодого князя Святослава Мстиславича и его жену убили прямо в спальне. Мертвыми были и их дети, мальчики лет шести и четырех и девочка трех лет. Их зарубили вместе с двумя мамками, которые спали в этой же комнате. Смерти девочки и женщин я не хотел, но не сильно расстроился. Такие времена, такие нравы…
        Я прошелся по Детинцу, останавливая насилие. Теперь это мои подданные. Чем их больше, тем княжество богаче. При управлении отличном от предыдущего. Слугам-мужчинам приказал заняться уборкой трупов. Мои дружинники уже раздели убитых врагов догола. Женщины должны были готовить завтрак для нас. Война войной, а еда по расписанию.
        Сотника Домана послал на переговоры с рыльчанами.
        - Скажи, что могут открывать ворота и идти по своим делам. Осада закончилась, никого больше не тронут. Именитых людей жду, чтобы поклялись за весь город служить верой и правдой, - наказал ему.
        - Попробовали бы они отказаться! - ухмыльнулся Доман.
        Клятву пятеро именитых рыльчан, четыре купца и богатый ремесленник, наряженные не богаче своего бывшего князя, принесли в деревянной церкви, которая стояла рядом с Малой башней. Служил в ней старый попик с острой седой бороденкой, одетый в поношенную рясу. Рыльчане быстро и незамысловато присягнули на верность. Слова на Руси не много значат. Разводить дела со словами - национальный вид спорта. Переняли его у ромеев вместе с христианством.
        - Что так бедно одеты? - поинтересовался я.
        - Бог наказывает нас за грехи наши, - скорбно молвил попик.
        - Не надо путать бога с князем, - посоветовал я. - Как лед сойдет, пришлю тебе новую рясу. И церковь здесь поставим каменную.
        Попрошайки лучше всех умеют восхвалять дающего. Их этому учат. Грешно было не воспользоваться их образованностью, профессиональными навыками.
        - Такую же, как в Путивле? - сразу включился в дело поп.
        - Такая может быть только одна, - сказал я, - но и ваша будет не хуже.
        - Помоги тебе господь, княже, в делах твоих праведных! - умело переметнулся на мою сторону поп.
        - А вы по весне приезжайте ко мне. Отдам на продажу часть добычи, что привез из похода, - предложил я купцам.
        - Обязательно приедем! - дружно заверили они.
        - Чем на жизнь зарабатываешь? - переключился я на ремесленника.
        - Сапоги мы тачаем, - ответил он. - Могу князю из лучшего сафьяна изготовить.
        - У меня сапог хватает, - отказался я. - Твое умение потребуется для моих дружинников. Хочу две сотни новые организовать для вашего города. Их надо будет одеть, обуть.
        - Это мы запросто! - согласился он. - Портных у нас тоже много. Был бы из чего шить.
        - Из чего шить - найдем, - сказал я и отпустил их.
        Уверен, что эти шесть человек убедят горожан, какое счастье им выпало, что старого князя убили.
        Проследив, чтобы похоронили убитых, я оставил в Рыльске сотню Будиши, которого назначил воеводой, и отправился с остальной дружиной домой. Погода становилась все теплее. Надо было спешить, иначе скоро по льду будет опасно ехать, а по дорогам тяжело и долго. Княжну Ярославу взял с собой. Собирался выдать ее замуж за кого-нибудь из богатых путивльчан. За все время пребывания в Рыльске видел ее всего раз мельком, когда хоронили на церковном дворе князя Мстислава и членов его семьи. Была она с припухшим, заплаканным лицом, поэтому показалась мне страшненькой. Какого же было мое удивление, когда увидел, как мой младший сын помогает сесть в возок симпатичной девице. Мать научила его куртуазности, хотя считала Андрея самым грубым из своих сыновей. То есть, типичным рыцарем. На путивльских девок, не избалованных мужским вниманием, он производил неизгладимое впечатление. Впрочем, княжескому сыну и не такое прощают.
        - Понравилась? - спросил его, кивнув на княжну Ярославу.
        Он смутился, но ответил небрежно, как и положено крутому пацану:
        - Ничего.
        - Ну, если ничего, значит, женим тебя на ней, - решил я.
        Это был последний важный нерешенный вопрос, который удерживал меня в этой эпохе. Собирался уже передоверить его решение жене и старшему сыну. Если Андрей женится на Ярославе, единственной наследнице Мстислава Святославича, у моих сыновей будет законное право удерживать за собой Рыльское княжество. Не думаю, что кто-то заявит права на него, рискнет ополчиться на союзника монголов, но все же так будет спокойнее.

45

        Свадьбу справили на сорок второй день после смерти князя Рыльского и его семьи, сразу после Пасхи. Дольше ждать не позволяло начавшееся половодье. Мне надо было успеть на ладье пройти пороги по высокой воде, разгрузить ее и отправить домой. Я не знал, что случится, если в час Х останусь на суше. Может быть, утону в реке Сейм. Тогда вернусь в свое княжество уже не князем, а непонятно кем. Хорошие воины, конечно, всегда нужны, но мне не хотелось все время воевать на суше. Тем более, что из учебника истории знаю, что времена здесь будут не самые лучшие. Впрочем, они никогда не бывают на Руси хорошими. Только не очень плохими. Пошляюсь где-нибудь в других местах, поближе к морю. Там и теплее, и плохо знаю, что у них будет происходить.
        Поскольку свадебный ритуал был уже наработан, прошел он без сучка и задоринки. На невесте была тонкая шелковая красная рубаха с запястьями, вышитыми золотом и украшенные жемчугом, сверху летник из червчатой камки с золотыми и серебряными узорами, поочередно представляющими цветы. Вокруг шеи ожерелье из соболя, пристегнутое к летнику четырьмя золотыми пуговками, в каждую из которых вставлено по жемчужине. На плечи накинуты шуба из соболей. На голове - венец из золота с тремя рубинами спереди. Обута в короткие сапожки темно-красного цвета, украшенные золотым шитьем и жемчугом. В богатом убранстве она выглядела еще красивее. Уверен, что старшие братья позавидовали младшему.
        Всё это она получила от нас Было у нее и свое приданое, которое моя жена раздарила служанкам. Ярослава не возмущалась. То, что в ее княжестве носили княгини, в моем - жены простых дружинников. Время до свадьбы у нее ушло на подготовку нового приданого. Пришлось сшить кучу одежды. Эта суета помогла девушке отвлечься от горя. Она ведь теперь круглая сирота. От замужества тоже не отказывалась, хотя будущий муж причастен к смерти ее родителей, брата, невестки и племянников. А что ей оставалось делать?! Ехать искать двоюродного брата отца, бывшего Великого князя Черниговского, столица которого лежит в руинах и который скрывается от монголов непонятно где? Или выйти замуж за простого дружинника, купца, ремесленника? Она ведь должна подумать не только о себе, но и о будущих детях. Считается, что у детей князя больше шансов выжить и произвести потомство. Не думаю, что это так, но таково общественное мнение, к которому женщины привыкли прислушиваться. Ведь слушаться легче, чем думать, принимать решение. Тем более, что жених ей понравился. Он ведь так отличался от тех мужчин, которые окружали ее раньше. Не
просто воин, а образованный, галантный, повидавший свет. К тому же, молод и не уродлив.
        Пировал на свадьбе весь город и приглашенные из других моих городов, в том числе и из Рыльска. Это ведь их княжна выходит замуж. Получится, что княжество останется за потомками Мстислава Святославича. Приличия соблюдены, а большего и не требуется. Особенно, если перемены оказались к лучшему. Я смотрел на сидевших за столом людей и вспоминал, как приплыл сюда двадцать два года назад. Тогда вокруг меня было больше врагов, чем друзей. Сейчас наоборот. После свадьбы многие уедут отсюда. И не только со мной. После появления в княжеском тереме еще одной невестки, количество конфликтующих баб превысило, по моему мнению, разумный предел. Бабы так не считали. Для них это была настоящая жизнь, полная эмоций, о которой они всегда мечтают. Раньше силы были примерно равны. Моя жена и наложница, объединившись, хотя раньше были подругами подколодными, воевали с невестками. Те хоть и были моложе, но выросли в семье, где жен много, приобрели с детства опыт коммунальной квартиры. Тем более, родные сестры, полностью доверяют друг другу. Еще одна невестка сместила баланс сил. Обе стороны начали перетягивать ее в свой
лагерь. Она никак не могла определиться. Одни были ей ближе по менталитету, вторые по возрасту. Я решил отправить ее с мужем в Рыльск. Пусть там присматривает за нашими восточными границами и учится управлять людьми. Средний сын поедет со своей женой в Вырь. Это тоже столица удела и довольно беспокойное место на границе со степью. Скучать там вряд ли будет. Старший сын останется в Путивле. Он мамин любимец. Ей будет легче вдовствовать рядом с ним. Иван не догадывается, что скоро станет полноправным правителем княжества. Я ввел его в курс дел, объяснил все, что ему надо знать, указал, за кого выдать младших сестер. Дальше пусть сам думает.
        Среднему и младшему сыновьям дам по дружине - сотню тяжелой конницу, сотню пехоты и две сотни половцев. Разбивал старые сотни на две части и добавлял к ним новых дружинников, чтобы опыт и традиции не пропали. От желающих послужить у меня отбоя не было. После рейда монголов много воинов осталось без работы. Единственное, что они умели делать, - это воевать, то есть, умирать с оружием в руках. Только вот работодателей не стало. Многие князья полегли, защищая свои княжества. Так что новые сотни были созданы быстро.
        Сидел за столом и монах Илья. Дал ему место за главным столом, хоть и в самом низу. С него началась моя жизнь в эту эпоху, с ним и заканчивается. Его монастырь сожгли монголы. Монахов не тронули. Часть их, вместе с Ильей, перебралась в Молчанский монастырь. Присутствовал на пиру в первый день и настоятель монастыря Вельямин. Сидел он намного выше простого монаха. Старик сильно сдал за последний год. У него хватило сил на свадебную церемонию и день пира. После чего взмолился:
        - Прости, князь, болен я, не могу больше пировать! Не сочти за оскорбление!
        - Я и сам бы рад уйти, да не могу. Так что, какие обиды?! - сказал ему. - Просьба у меня к тебе будет. Седлай своим преемником монаха Илью.
        Илья был молод и не знатен для настоятеля, о чем Вельямин не стал говорить.
        - Сам назначь его, князь, - произнес игумен.
        - Боюсь, что не успею, - сказал я. - Предчувствие у меня плохое.
        - Не обращай внимания, - посоветовал Вельямин. - Мы помолимся за тебя, чтобы ничего не случилось.
        - Помолитесь, - согласился я, хотя не представлял, как их молитвы помогут мне. - Но Илью все же сделай преемником. Ты не догадываешься, как много он сделал для вашего монастыря и не только, даже не подозревая об этом.
        - Иногда бог делает нас своим слепым орудием, - согласился настоятель монастыря.
        - Илья именно такое орудие и есть, - сказал я. - Пусть и дальше послужит, не подозревая о своей избранности. Так его гордыня не обуяет.
        - Сделаю, князь, - пообещал игумен Вельямин.
        Алика чувствовала, что со мной что-то не так. Она пробовала допытаться. Что я мог ей сказать? Правду? Чтобы узнала, что она - жена самозванца? За что ей такой груз?
        Я смотрел на ее красивое личико, на котором появились морщинки, и вспоминал, как мы встретились. Двадцать один год прожили вместе. Для той эпохи - большой срок. Иногда были моменты, когда я видеть ее не мог, но чаще мне ее не хватало. Первое время не будет хватать и в будущем. Пока не найду замену.
        - Может, не надо тебе плыть? - спросила она в ночь перед отъездом.
        - От судьбы не убежишь, - ответил я и занялся с ней любовью в последний раз с той горячностью, какая была в первый.

46

        Мы успели по полной воде добраться до Хортицы. Я уже настолько хорошо знал Днепровские пороги, что мог бы работать лоцманом. Если в следующей жизни не заладится на море, вернусь сюда. Староста, демонстрируя в льстивой улыбке уже единственный коричневый зуб, поприветствовал меня, как своего сеньора. Они теперь платит оброк мне. Привозят осенью, в конце навигации. Особой нужды в их деньгах не имел, но и отказываться было бы глупо.
        Пока мои люди разгружали ладью, староста пожаловался мне:
        - Разбойники появились в наших краях. Отару овец угнали. Боюсь, как бы не начали на купцов нападать, когда вода спадет и по берегу начнут перевозить грузы.
        - Много их? - спросил я.
        - Сотня или больше, - ответил он.
        - Половцы? - высказал я догадку.
        - И половцы, и русичи. Всякий сброд. Их сейчас много по степи шляется, - рассказал староста.
        - А вас сколько? - поинтересовался я.
        - Поменьше будет, даже если всех собрать, - ответил староста.
        - То есть, сами не справиться?! - сделал я вывод.
        - Кто знает?! - развел он руками. - Пока в открытую на нас не нападали. Как случится такое, сразу и выяснится. Только тогда уже поздно будет.
        - Далеко они отсюда? - спросил я.
        - День пути, если не ушли на другое место, - сообщил староста.
        - Следите за ними? - задал я вопрос.
        - Присматриваем, - ответил он. - Вдруг им опять вздумается овец наших угнать?!
        - Вздумается-вздумается, - напророчил я. - Надо было заранее сообщить. Я бы сюда с дружиной пришел и перебил их. А сейчас со мной всего три десятка человек.
        В этот поход я взял меньше людей, чем обычно, и тех, кого раньше не брал, поскольку не внушали доверия. Я не знаю, что случается с судном, после того, как окажусь в море. Я его больше не увижу. Надеюсь, оно не пойдет ко дну. Но всякое может быть. Поэтому заместителем взял Афанасия. Того самого, что спасся и от монголов, и от половцев. Суля по всему, парень он везучий. Может, и на этот раз повезет. Он уже бывал со мной в морском походе, если что, сумеет довести шхуну до Хортицы, а потом сжечь ее и доплыть на ладье до Путивля. Решил не оставлять здесь свое судно. Заберут все ценное, а остальное будет прощальным костром. Топить шхуну запретил. Представляю, как бы удивились археологи, если бы обнаружили на дне Днепра шхуну первой половины тринадцатого века. Пришлось бы пересматривать всю историю судостроения.
        - Так мы тебе поможем, - предложил староста. - Нам командира опытного не хватает. У нас каждый сам себе командир, других слушать не хочет, а тебя пусть только попробуют не подчиниться!
        Тут он прав. У меня разговор будет коротким.
        - Коня для меня найдете? - спросил я.
        - Конечно, - ответил староста. - Не шибко хорошего только.
        - Оно и понятно. Откуда у вас могут хорошие взяться?! - иронично произнес я. - Скажи, пусть соберутся с оружием и на лошадях. Посмотрю, чего они стоят. Может, кого и возьму в поход на разбойников.
        Отряд крарийцев, русско-половецких полукровок, состоял из трех десятков легких конников и полусотни пехотинцев, копейщиков и лучников. У половины были металлические шлемы, человек у десяти кольчуги с прорехами, а остальные имели кожаные или стеганые куртки и шапки. Если добавить моих воинов, силы будут равны по количеству. На счет качества сомневаюсь. В разбойники идут люди отчаянные, имеющие богатый боевой опыт, а бродники не производили впечатление отважных бойцов.
        Я распустил отряд, приказав утром быть готовыми к походу. Оставил для разговора одного из командиров по имени Лука. Был он лет сорока, с сабельным шрамом, пересекающим лысую голову наискось. На черепе в этом месте была ложбинка. Как Лука выжил после такого удара - понятия не имею. Народ в эту эпоху живучий. На узком небритом лице были кустистые брови и длинные усы с обгрызенными кончиками. Лука, когда думал, засовывал в рот то левый, то правый ус и пожевывал его. Когда мы в первый раз оставили на острове шхуну, он долго осматривал ее, пожевывая усы, чем и шрамом в придачу и запомнился мне. Судя по длине усов, думал он редко.
        - Курень у них в балке. Туда и коней на ночь заводят, не угонишь. Охрану выставляют по два человека на каждой стороне наверху. Только обычно дрыхнет эта охрана, - рассказал Лука.
        Судя по докладу, мозги у него все-таки остались в покореженном черепе. Наверное, бродники сами собирались напасть ночью, да духа не хватило.
        - Твои люди смогут тихо снять охрану? - спросил я.
        - Смогут, конечно, - ответил он. - Толку все равно будет мало. Склоны и весь глухой конец балки вишняком густым порос, не подберешься к ним без шума. А если заходить с открытой стороны, кони там, почуют и заржут. Разбойники не даром остановились там. Оттуда и до порогов близко. Ждут, видать, когда караваны ромейские придут с моря.
        Наверняка разбойники знают, что крарийцы следят за ними. Первое время были настороже, ждали нападения, а потом решили, что их боятся. После чего возомнили себя крутыми парнями. Выказывают свое презрение к крарийцам, игнорируя слежку. Этим я и решил воспользоваться.
        Часовых крарийцы сняли без шума. Это было не сложно, потому что все четверо спали без задних ног. После чего к краям обоих склонов подобрались крарийские лучники и мои арбалетчики. Последние заняли ближний склон, потому что он был более пологим, до противника было дальше. Луки у крарийцев были простые, из двухслойного дерева. Такие били от силы метров на сто. С всадниками и двумя десятками копейщиков я ждал рассвета неподалеку от открытой части балки, чтобы нанести удар с той стороны.
        Утро не спешило начинаться. Темная, безлунная ночь, казалось, никогда не кончится. Я сидел на корточках, прислонившись спиной в нагретому за день и все еще не остывшему камню-песчанику. Степняки стараются держаться подальше от таких камней, потому что в них часто бывают трещины и дыры, в которых могут ночевать гадюки. Мне было пофигу. Как утверждал Френсис Дрейк, кому суждено болтаться на рее, тот не погибнет от пули. Мне через несколько дней суждено оказаться в море.
        Сколько раз я пытался засечь момент перехода от тьмы к свету, но ни разу не удавалось. Вроде бы все еще темно, а потом вдруг бах - и видишь, что уже посветлело. Так случилось и на этот раз. Я встал, размялся. Мне повели коня - невзрачного степного жеребца соловой масти. В его морде была какая-то воловья покорность, но при этом бежать быстро жеребец упрямо отказывался, абсолютно не реагируя на шпоры. Сейчас быстро скакать не надо было. Мы ехали шагом, чтобы копейщики не отставали. Перевели коней на рысь, когда до лошадей разбойников оставалось метров пятьсот. Все равно они скоро учуют других жеребцов и подадут голос. Пехотинцы побежали за нами.
        Мы были уже около стреноженных лошадей, когда разбойники подняли тревогу. Тут по ним и начали стрелять лучники и арбалетчики с обоих склонов балки. Всадники и пехотинцы не давали им прорваться к лошадям и ускакать. Я степной пикой завалил двоих, которые успели распутать ноги лошадей и вскочить на них, неоседланных. Без седла и стремян много не повоюешь. Остальные разбойники поняли это и побежали по балке вверх. Еще двоих я убил из лука, подаренного Берке. Научился стрелять из него. Конечно, не так хорошо, как монголы, но уже и не плохо. Обоим разбойникам попал в спину ниже шеи. Судя по тому, как у них сразу подкосились ноги, в позвоночник.
        Мы перебили две трети разбойников. Лазать по густым кустам и отлавливать остальных я запретил. Там потери будут большие. Без лошадей и в таком малом количестве они не опасны. Думаю, после этого нападения разбегутся в разные стороны, поищут место поспокойнее. Мы собрали трофеи, сняли путы с лошадей и поехали к Крарийской переправе. Во время нападения потеряли всего одного человека и двое были ранены.
        По возвращению я приказал старосте:
        - Продашь лошадей из нашей доли и, если до осени не вернемся, отвезешь деньги вместе с оброком в Путивль.
        После чего быстро подконопатили и просмолили шхуну, спустили ее на воду и пошли вниз по Днепру. Вода уже начала спадать. С берегов, недавно освободившихся от воды, взлетали стаи птиц, когда мы проплывали мимо. Я вдруг понял, что грусть сменяется радостным предчувствием. Ну, что там ждет меня дальше? Где я окажусь?
        Ответ узнал черед пять дней. Шторм начался, когда шли вдоль территории Болгарии. Я специально шел недалеко от берега, чтобы потом меньше бултыхаться в воде. Северо-восточный ветер налетел стремительно. От первого порыва шхуна легла чуть ли не на борт. В балласте она была очень валкой. Я приказал опустить паруса, поставить штормовой стаксель, а сам пошел в каюту снаряжаться.
        Поверх шелкового белья надел стеганку и шерстяные штаны. На них длинную кольчугу с длинными рукавами, которые заканчивались рукавицами, и с разрезами спереди и сзади для верховой езды и шоссы. И то, и другое изготовлено путивльскими кузнецами из
«наалмаженной» стали. Проволока была тонкая, кольца маленькие, поэтому доспех получился легче и надежнее, не смотря на простое плетение. Сверху надел бригандину с новой кожаной основой, сюрко со своим гербом, наручи, поножи на сапоги с защитой стопы из металлических пластин. На голову - стеганную шапку и шлем, который крепко закрепил кожаным ремешком, чтобы не слетел. На поясе висели слева сабля, спереди кожаный кошель с серебряными монетами, справа кинжал, а на правом боку фляга с вином, разбавленным водой… Поверх всего этого натянул новый спасательный жилет, увеличенный, чтобы держал на плаву меня в тяжелых доспехах. В нем спрятаны золотые монеты и несколько драгоценных камней, но не очень много, на новую шхуну не хватит. Решил взять в первую очередь надежное оружие и доспехи. Даже имея золото, не всегда можно купить что-то стоящее, а вот с хорошей саблей я всегда добуду деньги. Наискось, слева направо, повесил сагайдак с монгольским луком, тридцатью стрелами и запасными тетивами. За пазуху спрятал тубус с картой. К перемещению готов!
        Когда я вышел на палубу, шторм разгулялся на полную силу. Такие на Черном море даже зимой редкость. Значит, по мою душу. Дружинники с удивлением смотрели на меня. В доспехах и спасательном жилете я выглядел громоздко. Наверное, решают, с кем я собрался воевать?
        - Курс не меняй, чтобы со мной не случилось! - перекрикивая ветер, отдал я приказ Афанасию. - Держись подальше от берега, иначе погибнете!
        Что делать после окончания шторма он знал. Надеюсь, ему и вместе ним остальным опять повезет.
        Я поднялся на корму, остановился возле фальшборта подветренного борта. Всего за несколько минут небо заволокли черные тучи, а море покрылось белыми полосами пены. Порывистый сильный ветер срывал с волн, которые становились все выше. Я смотрел на беснующееся море и ждал. Испуганные дружинники, впервые попавшие в такой переплет, смотрели на меня. Увы, больше я им ничем помочь не смогу.
        Эта мысль была последней на борту шхуны. Я заметил волну, когда она уже склонялась над кормой. Сильный удар подбросил меня. Холодная вода обволокла со всех сторон, пропитывая одежду, закрутила, понесла с собой, а потом бросила вниз. Когда я вынырнул, шхуны рядом не было. Прощай, княжество Путивльское!


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к