Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Приключения / Пржевальский Николай: " Путешествия К Лобнору И На Тибет " - читать онлайн

Сохранить .
Путешествия к Лобнору и на Тибет Николай Михайлович Пржевальский


«В истории науки есть личности, идеи и труды которых являются целой эпохой». Так написал о Н. М. Пржевальском Э. М. Мурзаев - выдающийся географ и исследователь Азии. Генерал-майор, действительный и почетный член большинства европейских академий, великий путешественник и исследователь, отважный человек, суровый военачальник, бесстрашный разведчик, талантливый писатель - Н. М. Пржевальский посвятил свою жизнь исследованиям Центральной Азии - «белого пятна» на картах середины XIX в. Книги Пржевальского о его путешествиях по праву считают лучшими образцами научно-познавательной географической литературы.

        Н. М. Пржевальский
        Путешествия к Лобнору и на Тибет

        БИБЛИОТЕКА ПУТЕШЕСТВИЙ
        В жизни человека необходима романтика. Именно она придает человеку божественные силы для путешествия по ту сторону обыденности. Это могучая пружина в человеческой душе, толкающая его на великие свершения.

    Фритьоф Нансен



        Путешествие к сердцу Тибета[Текст по изданию 1947 года.]

        Светлой памяти Эдуарда Макаровича Мурзаева - выдающегося исследователя Центральной Азии и биографа Н. М. Пржевальского.
        Да не прервется связь времен.

        СВЯЗЬ ВРЕМЕН.Эдуард Макарович Мурзаев - выдающийся географ и исследователь Азии, автор работ по физической географии и топонимике этого региона, знаток Монголии, Китая, Киргизии и Казахстана - в 1979 г. подарил мне на день рождения свою книгу «Рассказы об ученых и путешественниках», снабдив ее надписью: «На добрую память о героях этой книги, у которых есть чему поучиться». Главными героями книги были его старшие и более молодые коллеги-географы, среди которых встречались и те, кто помнил Н. М. Пржевальского, работал в экспедициях с его учениками - П. К. Козловым и В. И. Роборовским. Сам Э. М. Мурзаев стал своего рода ориентиром на пути преемственности знаний и традиций в географии: под его редакцией и с его основательными научными предисловиями в советское время вышли издания описаний путешествий Н. М. Пржевальского, а также научная биография путешественника.[2 - Мурзаев Э. М. Николай Михайлович Пржевальский (1839-1888). В кн.: Люди русской науки. М. - Л., 1948. Т. 1.] Мурзаев писал: «В истории науки есть личности, идеи и труды которых являются целой эпохой. Проходят десятилетия, но не умирает
память о них; наоборот, на некотором расстоянии еще сильнее подчеркивается их величие, неутомимость, научная страсть. К таким ученым относится и Николай Михайлович Пржевальский… Память о нем свежа в самых широких слоях нашего общества…».[3 - Мурзаев Э. М. Второе Тибетское путешествие Н. М. Пржевальского. В кн.: Н. М. Пржевальский. От Кяхты на истоки Желтой реки. Исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-нор по бассейну Тарима. - М., 1948.]
        Как просто в наши дни взять билет до Катманду или Лхасы и буквально через 7-8 часов оказаться в самом сердце Тибета - территории, до сих пор слабо изученной и таящей много неведомого, но открытой для любого путешественника или исследователя. Николай Михайлович Пржевальский был и великим путешественником, и исследователем-географом.
        Центральная Азия, куда Пржевальский за свою сравнительно короткую жизнь снарядил четыре экспедиции, для европейских исследователей оставалась «белым пятном» на карте. Она таила многие опасности: не угасал тлеющий веками конфликт китайцев с мусульманскими меньшинствами, тибетцами; настороженное отношение к европейцам местного населения сохранялось с времен «опиумных войн» и англо-франко-китайской войны 1856-1860 гг. К списку опасностей следует добавить и знаменитое Дунганское восстание мусульман (1862-1877), отголоски которого Н. М. Пржевальский застал во время первого и второго путешествий в Центральную Азию. В регионе, по образному выражению Р. Киплинга, шла «большая игра» России и Англии. Ослабленный внешними и внутренними войнами Китай пытался сблизиться со своим северным соседом: после краткосрочного совместного протектората «уступил» России Уссурийский край, расширял приграничную торговлю, принимал дипломатов и миссионеров. В отличие от Франции и Англии (первая отвоевала у Китая Вьетнам, вторая строила в Китае порты, монополизировала его морскую торговлю и устанавливала приоритеты в
дипломатической сфере), Россия искала мирные пути сосуществования с Китаем. Отчасти этому служила и миссия Н. М. Пржевальского.
        Друзья и родные молились, чтобы он вернулся из опасного путешествия живым. А недруги, прежде всего недруги России, пытавшиеся помешать любому проявлению интереса нашей страны к Китаю и его неизведанным землям, делали все, чтобы в ходе экспедиций путешественник не смог выполнить задуманного.
        Думаю, что среди читателей этой книги найдется немного тех, кто бывал в описываемых Н. М. Пржевальским краях. Автору этих строк они знакомы по экспедициям начала 1990-х гг., а более чем десятилетний опыт полевых исследований в Кызылкумах позволяет судить об испытаниях, которые суждено было перенести Н. М. Пржевальскому и его товарищам во время многомесячных переходов.
        В 1991 г. мы начали работать в составе китайско-советской гляциологической экспедиции в Синьцзян-Уйгурском автономном районе - в Урумчи, далее переместились в провинцию Сычуань - в Чэнду - и к окраине Тибетского плато, в провинцию Ганьсу, в Ланчьжоу, а уже оттуда - в Лхасу. Я был очень удивлен, узнав, что именно в Ланчьжоу, посреди гор и пустынь, действует крупнейший в Китае институт, занимающийся проблемами снега, льда и мерзлоты. Когда в октябре - ноябре 1991 г. на обратном пути мы пересекали на машине Тибетское нагорье, стало понятно, как трудно было здесь путникам в XIX в. Днем температура воздуха достигала +20…+30 °C, а ночью опускалась до -15 °C, все дороги были изъедены мерзлотными процессами, а на озерах уже лежал полуметровый лед. На автомобиле, двигавшемся со скоростью 200-300 км в сутки, ежесуточно мы пересекали горные хребты: Наньшань, Бурхан-Будда, Шуга, Марко Поло и др. и добрались из Лхасы в Ланьчжоу за две недели. Отряду Н. М. Пржевальского на это потребовались бы месяцы, а там еще путь на Пекин, затем на Ургу (Улан-Батор)… Годы, проведенные путешественником в Центральной Азии,
разбиваются не на месяцы и недели, а на суточные переходы, многокилометровые маршруты. Их итог - нанесенные на карту новые географические объекты, которым путешественник дал свои названия или сохранил местные. Так, рядом с хребтами Московским и Колумба возвышается хребет Алтынтаг, а с хребтами Гумбольдта и Риттера - хребет Наньшань.
        Если бы Н. М. Пржевальский был болезненно честолюбив и присваивал свое имя всем географическим объектам, животным и растениям, открытым им за многие годы, то уверяю вас, дорогие читатели, на Дальнем Востоке и в Центральной Азии царила бы топонимическая и таксономическая неразбериха. Еще бы, ведь на северной границе Тибета им была открыта целая горная страна, ранее неизвестная европейским исследователям, впервые обследован ряд территорий пустыни Гоби и Северного Тибета, истоки реки Хуанхэ, открыты сотни озер; по сборам, сделанным в ходе экспедиций, описаны многие виды растений, птиц, млекопитающих, пресмыкающихся, рыб.
        Наверное, при сравнении всех путешествий Н. М. Пржевальского - одно в Уссурийский край и четыре в Центральную Азию - с путешествиями первооткрывателей Америки, Океании, Австралии, экспедициями в глубь Амазонии и Центральной Африки, возникает ощущение некоторой их обыденности и ординарности. Где жирафы, бегемоты? Где горы ацтекского золота? Где туземцы, не знающие железа? Где экзотические фрукты, кофе, чай и пряности? Однако почему-то именно Н. М. Пржевальский стал самым известным в мире российским путешественником и исследователем, поднявшим географическую науку на новые высоты. Десятки научных учреждений России и Европы избрали его своим почетным членом. В 1879 г. при вручении Пржевальскому высшей награды Лондонского географического общества было отмечено, что его путешествия превосходят все, что имело место со времени Марко Поло. А было это еще до двух его тибетских экспедиций. Географическая «изюминка» путешествий Пржевальского в том, что они совершались в глубине страны, имеющей многотысячелетнюю историю и одну из древнейших культур, но неизвестной европейцам. Еще не был переведен на
европейские языки великий анонимный памятник IV-I вв. до н. э. по географии Китая «Шань Хай Цзин» («Каталог морей и гор»), в котором приведен свод данных о горах, реках, морях и пустынях страны, народах и их обычаях, распространении животных и растений, народной медицине и пр. Все это в XIX в. нашей эры открыл для европейцев Н. М. Пржевальский.
        ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ.Откройте карту Азии и мысленно пройдите маршрутами всех Центральноазиатских экспедиций Пржевальского, но учтите, что ни большинства современных названий, ни многих дорог в ту пору не существовало.
        Н. М. Пржевальский прошел все бессточные равнины Гоби до истоков Хуанхэ, озер Кукунор и Лобнор (главный объект исследований Второй Центральноазиатской экспедиции), исследовал бассейн р. Тарим, Тянь-Шань. Из конечного пункта своей Четвертой Центральноазиатской экспедиции - г. Каракол (Пржевальск) - Николай Михайлович собирался отправиться в пятое путешествие в глубь Тибета. Здесь, в Караколе, 20 октября 1888 г. он умер и был похоронен по своему желанию на берегу оз. Иссык-Куль - одного из самых красивых озер мира. По официальной версии причиной смерти стал брюшной тиф, но уже в наши дни медицинские эксперты пришли к выводу: это был лимфогранулематоз.
        Город Пишпек, где базировалась последняя экспедиция Н. М. Пржевальского, уже побывал городом Фрунзе, а затем стал Бишкеком - столицей государства Кыргызстан. Город Верный, куда путешественник ездил накануне экспедиции для отбора казаков в отряд, тоже дважды менял название - от Алма-Аты до Алматы. Однако до сих пор стоит на берегу Иссык-Куля памятник с бронзовым орлом, крестом, медалью с барельефом путешественника и надписью «Николай Михайлович Пржевальский. Первый исследователь природы Центральной Азии. Род 31 марта 1839 г., ск. 20 октября 1888 г.».
        СЫН СМОЛЕНЩИНЫ.От одного перечисления имен уроженцев Смоленщины, составивших славу России, захватывает дух: это композитор М. И. Глинка, почвовед и географ В. В. Докучаев, скульптор С. Т. Коненков, поэт А. Т. Твардовский, космонавт Ю. А. Гагарин и, конечно, великий путешественник Н. М. Пржевальский.
        Свой род Николай Михайлович вел от запорожского казака Корнилы Паровальского, жившего в XVI в. Этот казак поступил на польскую военную службу и взял фамилию Пржевальский. В 1581 г. он стал дворянином. Дед Н. М. Пржевальского - Казимир Пржевальский - воспитывался в иезуитской школе в Полоцке, бежал из нее, принял православие и получил новое имя - Кузьма. Его сын Михаил после увольнения с военной службы в чине штабс-капитана поселился под Смоленском в имении помещика Палибина, где его отец был управляющим. Здесь, в сельце Кимборово, он встретил Елену Алексеевну Каретникову, с которой вступил в брак. Будущий путешественник родился 31 марта 1839 г. Усадьбу молодым отстроили к 1843 г. в 15 км от Кимборова. Назвали ее Отрадное, что соответствовало духу, царящему в семье. В 1846 г. после болезни легких Михаил Кузьмич умирает, оставив Елену Алексеевну с тремя сыновьями и дочерью.
        Николай, хотя и получил «женское» воспитание (привязанность к матери и няне Ольге Макарьевне он сохранил на всю жизнь), был мужествен, трудолюбив, обладал исключительной выносливостью и любознательностью. Мать давала своему первенцу полную свободу, он рано пристрастился к охоте, сохранив это увлечение на всю жизнь. Именно охота закалила Пржевальского, сделала его наблюдательным, терпеливым и выносливым, привила любовь к природе. Да еще и книги о путешествиях и охоте, которых в доме было много. П. П. Семенов-Тян-Шанский пишет об истоках выдающихся качеств Н. М. Пржевальского: «Всему высокому, всему прекрасному научился богато одаренный юноша в лоне матери-природы, ее непосредственному влиянию обязан он и нравственной чистотою и детскою простотою своей прекрасной души, и тонкою наблюдательностью своего ума, и своею неутомимою силою и энергиею в борьбе с физическими и духовными препятствиями, и замечательным здоровьем души и тела, и беспредельною своею преданностью науке и Отечеству…»[4 - Семенов-Тян-Шанский П. П. Памяти Николая Михайловича Пржевальского. - СПб., 1890.]
        Николай учился в Смоленской гимназии со своим младшим братом Володей, а все каникулы братья проводили в Отрадном.
        Учился Николай хорошо, хотя, как он сам потом писал в «Автобиографическом рассказе», был препорядочный сорванец и «вообще розог немало мне досталось». Мать воспитывала его со всей строгостью и никакие провинности не спускала.
        В 1855 г. Пржевальский с отличием окончил гимназию и под впечатлением от Крымской войны подал прошение о зачислении в полк. Осенью он вместе с братом поехал в Москву, но Володя ехал поступать в университет, а Николай - на военную службу.
        Еще в 1854 г. Елена Алексеевна вступила во второй брак - с Иваном Демьяновичем Толпыго. У них были дочь и двое сыновей - сводные братья Николая. Отчим хорошо относился к приемным детям, был им настоящим старшим товарищем, но Николай уже в 16 лет оказался оторванным от дома. Полковая жизнь на него, привыкшего к вольнице, произвела гнетущее впечатление: жестокое отношение к солдатам, карты, кутежи… Позже он вспоминал первые пять лет армейской жизни как потерянное время.
        В 1856 г. Пржевальский был произведен в прапорщики и переведен в Полоцкий полк, где занимался охотой, сбором гербария и чтением книг. В это время мир был взбудоражен географическими открытиями в Африке и Южной Америке, П. П. Семенов открыл для мира новую горную страну на южных рубежах России - Тянь-Шань… А здесь - идиотство военной службы. Не о том мечтал будущий путешественник. Он подает прошение о переводе на Амур. Получает отказ и понимает, что единственная возможность вырваться из порочного круга - дальнейшее военное образование в Академии Генерального штаба.
        Разрешение приходит только в 1861 г. Экзамены были сданы на «отлично», и опостылевшая армейская служба осталась позади. Уже на втором курсе Пржевальский пишет работу «Военно-географическое обозрение Приамурского края», за которую в 1864 г. его принимают в Русское географическое общество. Но перед этим, в 1863 г., состоялся досрочный выпуск слушателей академии (в связи с восстанием в Польше), и Н. М. Пржевальский в чине поручика снова отправляется в Полоцкий полк, где посвящает много времени ботанике, зоологии, географии, не оставляя мысли о будущих исследованиях новых земель. В конце 1864 г. по ходатайству друзей его назначают в Варшавское юнкерское училище дежурным офицером и преподавателем истории и географии. В своем «Автобиографическом рассказе» он написал об этом периоде своей жизни: «Здесь в течение двух лет и нескольких месяцев я в уверенности, что рано или поздно, но осуществлю заветную мечту о путешествии, усиленно изучал ботанику, зоологию, физическую географию и пр…»
        Только в конце 1866 г. состоялось назначение Пржевальского в штаб Восточно-Сибирского военного округа в Иркутске и одновременное зачисление офицером Генерального штаба. В январе 1867 г. он прибывает из Варшавы в Санкт-Петербург, где в географическом обществе встречается с П. П. Семеновым для обсуждения перспектив экспедиции в Центральную Азию. Семенов советует будущему путешественнику сначала испробовать свои силы в малоизученном Уссурийском крае, недавно присоединенном к России.
        Инструкция, полученная Пржевальским перед экспедицией от генерал-губернатора Восточной Сибири, больше напоминала не план научно-исследовательской работы, а задание военной разведки: изучить расположение войск, собрать сведения о числе и состоянии русских, маньчжурских и корейских поселений, исследовать пути, ведущие к границам, исправить маршрутную карту. В этом нет ничего удивительного. Практически все крупные российские и западноевропейские научные географические экспедиции VIII-XIX вв. имели, помимо чисто исследовательских целей, четкие разведывательные задачи. На Дальнем Востоке и в Центральной Азии интересы России пересекались с интересами Англии, имевшей обширную резидентуру во всех независимых азиатских странах и, конечно, в своих азиатских колониях.
        Сдав на «отлично» первый экзамен на путешественника, Н. М. Пржевальский при поддержке П. П. Семенова и по заданию Военного министерства организует свою первую Центральноазиатскую (Монгольскую) экспедицию. По итогам этой экспедиции была опубликована книга «Монголия и страна тангутов». Э. М. Мурзаев - научный редактор второго издания книги - писал: «Книга эта явилась эпохой в географии… Книга буквально полна открытий, каждая глава рассказывает о чем-то новом…»
        В январе 1876 г. Совет географического общества одобрил план новой экспедиции в Центральную Азию. В августе 1876 г. из Кульджи отряд отправился в Восточный Тянь-Шань, далее - по Тариму - на Лобнор и до Гималаев. Южнее Лобнора был открыт хребет Алтынтаг, что позволило более точно установить северную границу Тибета. Только спустя 8 лет, во время своего четвертого путешествия, Н. М. Пржевальский смог пересечь этот хребет и дать его детальное описание. В отрогах Алтынтага был обнаружен дикий верблюд. На Лобноре - огромном озере-болоте в Таримской впадине - Н. М. Пржевальский вел наблюдения за весенним пролетом птиц. Завершив к июлю 1877 г. первый этап экспедиции, отряд вернулся в Кульджу. В августе экспедиция возобновилась и направилась через Джунгарию в Тибет. Удалось достигнуть Гучена. Путь был очень трудным: местность оказалась почти безводной, в октябре начались сильные морозы, участники экспедиции, включая самого Н. М. Пржевальского, заболели: их мучил страшный зуд, причиной возникновения которого, по-видимому, была соляная пыль, разъедавшая кожу. Было решено повернуть назад, в Зайсанский пост.
Весной, недолечившись, Пржевальский снова отправился в путь, но ненадолго: болезнь дала о себе знать буквально через несколько дней, к тому же он получил запоздалое известие о смерти матери. Следует отметить, что в 1878 г. в Тибет экспедиция попасть все равно бы не смогла: в Восточном Тибете началась гражданская война, резко обострились российско-китайские отношения.
        Н. М. Пржевальский считал свое Второе Центральноазиатское путешествие неудавшимся, однако именно после экспедиции на Лобнор он был награжден Берлинским географическим обществом Большой золотой медалью им. Гумбольдта, а Российская академия наук избрала его своим почетным членом.
        Третье путешествие в Центральную Азию после краткосрочного лечения, отдыха и обработки коллекций Н. М. Пржевальский начал в Зайсане - там, где он оставил снаряжение и верблюдов после второй экспедиции. Его сопровождали прапорщик В. Роборовский, ставший впоследствии известным исследователем Азии, Ф. Эклон, который делил с Пржевальским все невзгоды второй экспедиции, вольнонаемный препаратор А. Коломейцев, а также солдаты и казаки. Экспедиция прошла через пустыни Джунгарии в оазис Хами, достигла гор Наньшань и нагорья Тибет. Свои первые впечатления путешественник описал так: «Мы вступили словно в иной мир, в котором прежде всего поражало обилие крупных зверей, мало или почти не страшившихся человека. Невдалеке от нашего стойбища паслись табуны куланов, лежали и в одиночку расхаживали дикие яки, в грациозной позе стояли самцы оронго, словно резиновые мячики, скакали маленькие антилопы - ады».[5 - Пржевальский Н. М. Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки. - М., 1948.] Джунгарская равнина во времена Пржевальского была единственным местом, где еще водилась дикая лошадь. Именно в ходе
третьей экспедиции, в 1879 г., ему удалось дважды наблюдать небольшие табуны диких лошадей. В 1881 г. по экземпляру, добытому охотниками-киргизами и привезенному Н. М. Пржевальским, известный зоолог И. С. Поляков описал новый вид - лошадь Пржевальского.
        Интересно, что к 1945 г. в мире оставалась всего 31 лошадь Пржевальского, причем все они находились в неволе, но уже в начале 1990-х гг. численность этих животных перевалила за полторы тысячи, после чего в Монголии началось возвращение их в естественную среду. Сейчас на воле обитают более 250 лошадей Пржевальского, что стало поводом для предложений о снятии с этого вида статуса вымирающего.
        В ноябре 1879 г. экспедиция достигла перевала на хребте Тангла, где подверглась нападению представителей одного из кочевых тибетских племен и приняла бой. От знакомых монголов, возвращавшихся из Лхасы, Пржевальский узнал, что тибетцы решили не пускать русских в свою столицу. (Во времена Н. М. Пржевальского никому из европейских исследователей не удавалось проникнуть в Центральный Тибет и его столицу - Лхасу.) Экспедиция была остановлена в 250 км от Лхасы и не допущена в сердце этой горной страны. Так не сбылась заветная мечта путешественника. В Лхасу ему не удалось попасть и в последующие годы… До июля 1880 г. экспедиция обследовала восточные районы Наньшаня, Кукунорский хребет и озеро Кукунор, верховья р. Хуанхэ. О трудностях заключительного этапа экспедиции говорит тот факт, что большая часть верблюдов была утрачена, а разрешение губернатора на обследование верховьев Желтой реки Н. М. Пржевальский получил только под расписку, что поездка предпринимается на свой риск и претензий к китайским властям не будет. Работать приходилось на высотах до пяти тысяч метров над уровнем моря, терпеть холод,
голод, песчаные бури, суровые морозы, недружелюбие местных чиновников. Только в конце октября отряд вернулся в Кяхту.
        Итог Третьей Центральноазиатской экспедиции был впечатляющим: по неизведанным районам пройдено 7660 км, большая часть пути нанесена на карту, описаны данные климатических, ботанических, зоологических и этнографических наблюдений. Шкуры дикой лошади и медведя-пищухоеда, привезенные из этой экспедиции, вызвали особый интерес зоологов.
        В Петербурге Н. М. Пржевальский оказался в начале января 1881 г. Здесь его ждала новая волна славы: орден Св. Владимира 3-й степени, избрание почетным членом Русского географического общества и географических обществ других стран, почетным гражданином Петербурга и Смоленска.
        В конце мая 1881 г. Пржевальский вернулся к себе в Отрадное, где провел почти два года. Его распорядок дня был таков: подъем в 7 ч утра, обливание холодной водой, работа над рукописью до 12 ч, после обеда - прогулка и хозяйственные дела. В это время в окрестностях имения произошли изменения: была построена железная дорога, активно вырубались леса, а главное, в доме не было родных людей - матери и дяди. Поэтому Н. М. Пржевальский приобретает новое обширное (2,2 тыс. га) имение - Слобода, расположенное вдалеке от железной дороги и включавшее две рыбные речки и два озера, в том числе часть озера Сапшо. Окрестные леса были полны дичи, что для Николая Михайловича оказалось решающим при выборе нового места жительства. Сейчас эти места входят в состав национального парка «Смоленское поозерье» с центром в п. г. т. Пржевальское (бывш. Слобода), где расположен дом-музей великого путешественника.
        Новое имение стало, по образному выражению путешественника, гнездом, из которого он собирался «летать в глубь азиатских пустынь». Подготовка к Четвертой Центральноазиатской экспедиции началась с поиска третьего помощника. По совету няни Макарьевны выбор пал на Петра Кузьмича Козлова. Пржевальский совершал с ним экскурсии по окрестностям, помог завершить курс реального училища и поступить на военную службу. Ставший впоследствии выдающимся путешественником, П. К. Козлов не раз вспоминал и уроки учителя, и его образ, поразивший 18-летнего юношу.
        В феврале 1883 г. Совет Русского географического общества поддержал план нового путешествия в Тибет, а уже в апреле был подписан приказ о командировании. В 1883 г. экспедиция планировала завершить исследования северной части Тибетского плато, достичь истоков Хуанхэ, обследовать хребты южнее озера Лобнор. В этой экспедиции Н. М. Пржевальскому вроде бы удалось все задуманное. Вторая Тибетская, или Четвертая Центральноазиатская, экспедиция оказалась самой успешной в научном отношении. Она была существенно богаче оснащена, в ее состав входило больше людей. Чего стоит только упоминание о 150 пудах багажа, 21 участнике, 57 верблюдах, 7 верховых лошадях. Важно, что и цели экспедиции были конкретнее. На картах того времени районы Северного Тибета обозначались приблизительно, они были мало известны не только в Европе, но и в самом Китае. Недаром сам Н. М. Пржевальский считал изучение истоков реки Хуанхэ «важной географической задачей». Признаком «неведомости» можно считать и тот факт, что у многих обнаруженных во время этой экспедиции хребтов не было местных названий. Они получили их непосредственно от
первооткрывателя.
        Кяхту отряд покинул 21 октября 1883 г. В приказе, который Пржевальский зачитал участникам похода, было сказано: «Товарищи! Дело, которое мы теперь начинаем, - великое дело. Мы идем исследовать неведомый Тибет, сделать его достоянием науки, вся Россия, мало того, весь образованный мир с доверием и надеждой смотрит на нас… Не пощадим же ни сил, ни здоровья, ни самой жизни, если это потребуется, чтобы выполнить нашу огромную задачу до конца и сослужить тем службу как для науки, так и для славы дорогого Отечества»[6 - Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки. - М., 1948.] - вот какими словами напутствовал Н. М. Пржевальский отряд, покидавший пределы родины 21 октября 1883 г. из Кяхты.
        Названия глав книги об этой экспедиции позволяют читателю ощутить леденящие ветры высокогорий и иссушающие пыльные бури, представить себя карабкающимся по неприступным склонам гор, сидящим, затаившись, с ружьем, форсирующим набухшие от проливных дождей реки… К четвертой экспедиции в Центральную Азию Н. М. Пржевальский приобрел не только неоценимый опыт, но и отточил свой писательский дар.
        От Урги до Цайдама, чтобы не тратить времени, сначала шли известным путем: по пустыням Гоби и Алашань через горы Ганьсу до озер Кукунор и Дзун-Засак. Стояли сильные морозы, но караван шел на юг, и в этом тоже был важный расчет Н. М. Пржевальского. До Наньшаня, где предстояло исследовать высокогорья, следовало дойти к весне. После обследования гор Ганьсу был завершен первый этап экспедиции. Для ее второго этапа - проникновения в глубь Тибета - было решено оставить часть снаряжения во владениях местного князька и двигаться далее налегке. В начале мая 14 участников экспедиции с проводником и переводчиком-китайцем перевалили хребет Бурхан-Будда и вступили на неизвестные и европейцам, и китайцам земли. Уже 17 мая они достигли истока Хуанхэ, и Н. М. Пржевальский смог определить и нанести на карту его координаты. Далее было проведено обследование гор Баян-Хара-Ула - водораздела двух великих рек Китая - Хуанхэ и Янцзы. Оказалось, что климат здесь иной, более влажный, что экспедиция почувствовала на себе сразу. В горах шли непрерывные дожди, переходящие временами в снег, все снаряжение и одежда были
мокрыми, оружие ржавело. Но лишения с лихвой компенсировались географическими открытиями. Были описаны два больших озера, через которые протекает Хуанхэ, - Русское и Экспедиции (Орин-Нур и Джарин-Нур). Здесь же солдаты и казаки получили боевое крещение, дважды отражая атаки тибетских разбойников. Соединившись с частью отряда, охранявшего снаряжение, экспедиция обследовала котловину Цайдам и огромный горный массив Куньлунь. Здесь были открыты и описаны хребты Московский, Загадочный (Аркатаг), позднее получивший имя Пржевальского, озеро Незамерзающее (Аяккумкёль). Одну из самых высоких гор Куньлуня Н. М. Пржевальский назвал Шапкой Мономаха (Чонг-Карлыгтаг, 7720 м). К весне, как и планировалось, экспедиция перевалила хребет Алтынтаг и вышла к озеру Лобнор. В книге очень подробно и тепло описываются гостеприимные лобнорцы, запомнившие Пржевальского еще по прежним экспедициям. Далее по окраине пустыни Такла-Макан путешественники прошли в западном направлении по всем знаменитым оазисам Таримской котловины, расположенным вдоль подножий Куньлуня, Тянь-Шаня и Памира, - Ния, Черчен, Керия, Чира, Хотан, Аксу и
др. Они были известны и ранее, но их окрестности представляли интерес. Так, у оазиса Керия Пржевальский описал крупный хребет, названный им Керийским (Музтаг), высотой более 7000 м. В конце октября 1885 г. отряд подошел к Тянь-Шаню. Путь домой лежал через сложнейший перевал Бедель (4284 м). Здесь звучал «прощальный приказ» Н. М. Пржевальского: «… более двух лет минуло с тех пор, как мы начали из Кяхты свое путешествие… Мы выполнили свою задачу до конца - прошли и исследовали те местности Центральной Азии, в большей части которых еще не ступала нога европейца. Честь и слава вам, товарищи! О ваших подвигах я поведаю всему миру…»[7 - Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки. - М., 1948.] Спустившись к котловине оз. Иссык-Куль, отряд вообще почувствовал себя дома. Первым встреченным человеком был русский мужичок, везший сено на русской же лошадке. П. К. Козлов по возвращении из экспедиции передал с «избытком чистого восторга» свои эмоции следующим образом: «Пахнуло чем-то радостным, дорогим, счастливым, - пахнуло родиной!»
        Итак, 7815 км позади. Н. М. Пржевальский произведен в генерал-майоры, поручик Роборовский награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. Все получили военные награды и денежные пособия. Чествования и приемы в честь великого путешественника продолжались всю зиму и очень тяготили его. Он писал кяхтинскому купцу А. М. Лушникову: «Пребываю еще в Питере и мучаюсь несказанно; не говоря уже про различные чтения и официальные торжества, мне просто невозможно пройти ста шагов по улице - сейчас опознают, и пошла писать история…»[8 - Дубровин Н. Ф. Николай Михайлович Пржевальский. - Спб., 1890.]
        В марте вместе с казаком Телешовым Пржевальский отправился в Слободу, где всю весну провел на охоте и рыбалке. Он скучал по своим помощникам, которые продолжали военную карьеру: Роборовский поступал в Академию Генерального штаба, а Козлов учился в юнкерском училище. В ноябре 1886 г. Пржевальский вернулся в Санкт-Петербург, где получил золотую медаль Академии наук. Это был апофеоз его славы. Секретарь академии при вручении путешественнику медали сказал: «Есть счастливые имена, которые довольно произнести, чтобы возбудить в слушателях представление о чем-то высоком и великом».[9 - См. там же.]
        Только в марте Пржевальский снова уехал в Слободу, чтобы продолжить описание своего Второго Тибетского (Четвертого Центральноазиатского) путешествия. Но главное - заниматься обустройством имения, по словам друзей, «своим любимым детищем». Он не имел сына, но страстно хотел на склоне лет построить свой дом. Строительство нового дома было завершено к концу лета 1887 г. Шесть комнат на первом этаже, три - на втором, мезонин. В гостиной - чучело тибетского медведя, в столовой - чучела фазанов, на стенах - головы антилоп, возле письменного стола - шкаф с любимыми ружьями, а рядом - спальня с железной кроватью и матрасом из хвостов яков. Но писать свою последнюю книгу он предпочитал в «хатке» в саду. В конце августа 1888 г. книга «От Кяхты на истоки Желтой реки» вышла из печати.
        В августовские дни 1888 г., когда Пржевальский прощался с родными и близкими в своем имении Слобода Смоленской губернии, недоброе предчувствие определяло все его поведение. Утром 5 августа он простился со всеми со слезами на глазах, а потом на одной из колонн террасы написал красным карандашом: «5 августа 1888 г. До свидания, Слобода. Н. Пржевальский». Следом за своим лидером расписались по старшинству Роборовский, Козлов, Телешов, Нефедов. Уже проехав некоторую часть пути от дома, когда стало скрываться озеро Сапшо, Пржевальский произнес: «Ну, теперь прощай, мое озеро».[10 - Козлов П. В. Великий путешественник. - М., 1985.] Вот так он не раз уходил от родного Смоленского поозерья, где каждая тропинка знакома с детства, открывать новые земли. Вот так он отправился в последний путь, чтобы уйти в вечность и упокоиться на берегу другого озера, ставшего ему родным. Сотни первопроходцев с берегов Волги, Волхова, Мсты, а то и какой-нибудь Березайки веками ранее уходили на север, восток и юг в поисках новых торговых путей, открывали неизведанные миры, горы, озера, реки, давали им русские имена, оставляли
памятные кресты, а то и могилы соратников.
        Переиздание книг Н. М. Пржевальского было осуществлено в 1947-1948 гг. на волне патриотизма после победы в Великой Отечественной войне и интереса к странам Азии. Именно эти книги легли в основу издания.
        НАСЛЕДИЕ ВЕЛИКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА.Кем же был генерал-майор, действительный и почетный член большинства известных европейских академий и научных обществ Н. М. Пржевальский? Какой образ возникает при чтении его книг? Во-первых, образ великого путешественника и ученого-географа, впервые сумевшего дать описание неизведанных земель Центральной Азии. Общая длина рабочих маршрутов его экспедиций составляет 31 500 км. Во время них были составлены богатые зоологические коллекции (свыше 7,5 тыс. экспонатов), открыто несколько новых видов животных, включая дикого верблюда, дикую лошадь (лошадь Пржевальского), медведя-пищухоеда и др. Собранные в ходе путешествий гербарии содержали около 16 тыс. экземпляров растений, относящихся к 1700 видам, из которых 218 видов и 7 родов были описаны впервые. Поражали богатством и минералогические коллекции. Сделанные Пржевальским описания климата до сих пор считаются классическими, а этнографические наблюдения актуальны и сейчас.
        Во-вторых, образ отважного человека, авантюриста в хорошем смысле слова, способного описать свои приключения правдиво и в увлекательной форме. Жизнь путешественника многократно подвергалась опасности, причем влияние на нее природных условий территорий, где пролегали маршруты экспедиций, было не менее серьезным, чем стычки с местным населением.
        В-третьих, образ талантливого писателя. Книги Н. М. Пржевальского считают образцами научно-популярной литературы мирового уровня. Недаром все они были переведены на основные европейские языки, а их издание в свое время стало событием.
        В-четвертых, образ сурового, но справедливого военачальника, преданного своей родине. Когда ясны цели, очевидны и трудности, и только четкая организация дела позволяет их преодолеть. В этих условиях начинаешь осознавать важность дисциплины, требовательности к себе и товарищам, патриотизма. Экспедиции Пржевальского состояли исключительно из солдат и казаков. Его помощники также были военными. В походы даже для прикрытия не брали ученых. Почему? Командовать ими сложно. Попробуйте что-то потребовать от профессора Паганеля или представьте его на перевале на высоте 5000 м. Также трудно вообразить себе зоолога или ботаника с боевым оружием.
        И, наконец, в-пятых, образ знающего, активного, наблюдательного, бесстрашного разведчика.
        В XIX в. разведывательную информацию собирали дипломаты, военные атташе, чиновники пограничных постов, купцы, миссионеры и т. д. Это была так называемая «пассивная» разведка. Пржевальского считают родоначальником активной, или «оперативной», разведки. Исследователь сам собирал информацию, искал контакты с населением, изучал и сопоставлял условия жизни, природу разных мест, вел картографирование территории и пр. Благодаря Н. М. Пржевальскому Россия укрепила свои позиции в Китае, Монголии, Средней Азии.
        Во время Великой Отечественной войны о походах Н. М. Пржевальского вспомнили многие советские географы, которым пришлось по крупицам собирать информацию о природе, населении, хозяйстве районов, где планировались военные действия. Недаром именно географам тогда досталась титаническая работа по сбору страноведческой и сравнительно-географической информации о сопредельных странах Европы и Азии. И они с ней прекрасно справились.
        Главная цель экспедиций Н. М. Пржевальского - усилить влияние России в Центральной Азии. Конечно, в этой ситуации мечта о достижении «сердца» Тибета - Лхасы - и установление отношений с Далай-ламой вполне оправданна. Обширны были военные цели путешествий: детальное картографирование местности, сбор информации о состоянии китайской армии, о проникновении в этот регион эмиссаров из других стран, описание населенных пунктов, переправ, перевалов, размещения колодцев, характера местного населения, его отношения к Китаю и России. Не надо сбрасывать со счетов и научные цели - комплексное изучение природы Центральной Азии. Недаром Э. М. Мурзаев считал Пржевальского одним из основоположников отечественной сравнительной физической географии.
        Многогранному образу Пржевальского соответствует его наследие: вклад в развитие географии, зоологии, ботаники, геологии, климатологии, страноведения, этнографии, военной картографии и топографии, экономической, политической и военной разведки, научно-познавательной географической литературы, лучшие образцы которой служат примером популяризации науки. Было бы правильным, если бы после прочтения этой книги вам захотелось сказать о Н. М. Пржевальском словами А. П. Чехова: «Есть, есть еще люди подвига, веры и ясно осознанной цели».


        ТИШКОВ АРКАДИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ,
        доктор географических наук, профессор,
        зам. директора Института географии РАН



        От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор

        От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор

        Еще шаг успеха в деле исследования внутренней Азии: бассейн Лоб-нора, столь долго и упорно остававшийся в неведении, открылся, наконец, для науки…
        Как предполагалось вначале, исходным пунктом моей экспедиции был город Кульджа. Сюда я прибыл в конце июля прошедшего года вместе с двумя своими спутниками - прапорщиком Повало-Швыйковским и вольноопределяющимся Эклоном. Снабженный на этот раз достаточными материальными средствами, я мог закупить в Петербурге и Москве все необходимые для долгого путешествия запасы, которые вместе с оружием и боевыми принадлежностями, отпущенными казною, весили около 130 пудов. Кладь эту пришлось тащить от Перми до Кульджи на пяти почтовых тройках и употребить на этот путь, затрудняемый сквернейшей дорогой на Урале, более месяца.
        В Семипалатинске к нам присоединились спутники прошлой моей экспедиции в Монголии, забайкальские казаки Чебаев и Иринчинов, изъявившие готовность вновь разделить со мной все труды и лишения нового путешествия. Еще один казак, переводчик монгольского языка, был прислан также из Забайкалья, да трех казаков я взял в Верном из Семиреченского войска. Наконец, уже в самой Кульдже, был нанят крещеный киргиз, умеющий говорить по-сартски.[11 - Сартский язык - собирательное название языка исконно оседлого населения Средней Азии и Кашгарии.] Таким образом, персонал моей экспедиции сформировался, но, к сожалению, на этот раз я был далеко не так счастлив в выборе спутников, как в прошлую экспедицию.
        Почти три недели было употреблено в Кульдже на окончательное сформирование и снаряжение нашего каравана, состоявшего из 24 верблюдов и 4 верховых лошадей. На последних ехали я, мои товарищи и один из казаков. Все мы были отлично вооружены: кроме охотничьих ружей, каждый имел винтовку Бердана за плечами и по два револьвера у седла.
        Первоначальный план заключался в том, чтобы сходить на Лоб-нор, обследовать, насколько возможно, это озеро и его окрестности, а затем вернуться в Кульджу, сдать здесь собранные коллекции и, забрав остальные запасы, двинуться в Тибет.


* * *
        Утром 12 августа мы выступили из Кульджи, напутствуемые добрыми пожеланиями соотечественников, проживающих в названном городе. Путь лежал первоначально вверх, почти по самому берегу Или, долина которой здесь густо заселена таранчами.[12 - Таранчи - «пахари», «земледельцы» - тюркский народ, живший в Кульджинском крае и вошедший в состав уйгуров.] Красивые, чистые деревни с садами и высокими серебристыми тополями следуют чуть не сплошь одна за другой. В промежутках раскинуты хлебные поля, орошаемые многочисленными арыками, а на лугах, по берегу самой Или, пасутся большие стада баранов, рогатого скота и лошадей. Всюду видно, что население живет зажиточно. Магометанская инсуррекция [т. е. восстание, мятеж] не коснулась своим разрушительным потоком этой части Илийской долины. Опустошенные местности лежат от Кульджи вниз по Или, где прежде также процветала культура, но после истребления китайцев таранчами и дунганами[13 - Дунгане (самоназвание - хуэй) - народ, населяющий север и северо-запад Китая, юго-восток Казахстана и Киргизии; встречается в Узбекистане. Язык относится к китайско-тибетской семье.
Верующие - мусульмане.] здесь встречаются большей частью развалины деревень, даже городов (Старая Кульджа, Баяндай, Чимпанзи и др.) и заброшенные, поросшие сорными травами поля.
        Переправившись возле устья р. Каш (в 50 верстах от Кульджи) на левый берег Или, мы направились по-прежнему вверх по ее долине, которая имеет здесь верст двадцать ширины и представляет степную равнину с глинистой солонцеватой почвой, поросшей ибелеком [эбилек, рогач] - Ceratocarpus, мелкой полынью и дырисуном (дэрэс, чий) - Lasiagrostis; на более плодородных местах встречается астрагал, немногие виды злаков или сложноцветных и мелкие корявые кустарники; на берегу же реки густые заросли тростника, лозы и облепихи.
        Ширина Или возле устья Каша около 70 сажен, течение весьма быстрое. На правом берегу описываемой реки таранчинские деревни тянутся еще вверх от устья Каша верст на двенадцать; левая же сторона илийской долины уже не имеет оседлого населения. Здесь только кое-где встречаются временные пашни калмыков, да и то ближе к р. Текесу Последний приходит, как известно, из Мусарта и, соединившись с Кунгесом, дает начало Или, несущей свои мутные воды в озеро Балхаш.
        Сама же долина Или, гладкая, как пол, имеет везде наносную глинистую почву. Там, где эта почва орошена арыками, отведенными из р. Или и от ее правого притока Каша, там прекрасно растут хлеба (просо, ячмень, рис, пшеница и пр.), засеиваемые местными жителями. В пространстве между Кульджой и Кашем живут, главным образом, таранчи, в меньшем количестве, ближе к Кульдже - сибо, и, как везде в Средней Азии, население густо теснится на небольших клочках. Деревни встречаются очень часто. Эти деревни довольно опрятны; в них часто встречаются сады, а большие деревья (тополь) только и растут в деревнях.
        Густое население тянется по правому берегу Или еще вверх по реке верст на 10-12 от устья Каша. Дальше нет деревень. На левом же берегу от переправы Ямату (т. е. от устья Каша) также нет деревень и только ближе к Текесу (верст 15 не доходя до него) встречаются поля, обрабатываемые торгоутами, живущими в юртах. Таким образом, обрабатываемые пространства составляют первую характерную полосу Илийской долины. Другая часть представляет бесплодную степь, поросшую изредка ковылем, на солонцеватых местах - бударганою и дырисуном. Ближе к самой реке встречаются кусты облепихи, джиды, тальника, барбариса, шиповника (и ежевики); на более сухих местах тамарикс: огромные тростники зарастают здесь часто значительные пространства и делают их приютом кабанов, но почти непроходимыми для человека.
        Вообще флора Илийской долины очень бедная. Кроме трав, сопутствующих хлебопашеству, здесь мало дикорастущих растений. Также небогата и фауна.
        Птиц мало, зверей еще меньше. Даже антилоп мы не видали ни разу. Зато пресмыкающихся довольно много, в особенности змей и ящериц. Комаров, несмотря на конец августа, гибель, в особенности вблизи арыков. Много фаланг.
        Переправа через Текес, имеющий, при страшно быстром течении, саженей 50 ширины, производится, так же как и через Или, на небольших, крайне плохих паромах. На них перевезли наши вещи; лошадей же и верблюдов перетаскивали вплавь, привязывая по несколько штук за паром. Подобное плавание на быстрой реке оказалось чрезвычайно вредно для верблюдов: трое из них издохли вскоре после переправы.


* * *
        За Текесом наш путь лежал все в том же направлении, долиною нижнего Кунгеса, которая не отличается от верхнеилийской, только здесь в большем изобилии встречается ковыль. Окраинные горы, как и прежде, несут луговой характер, имеют большей частью мягкие формы и вовсе лишены лесной растительности. Так до р. Цанма, левого притока Кунгеса. Здесь же, т. е. на Цанме, виднеются последние пашни и кочевья тургоутов [торгоутов]. Далее, вплоть до выхода в Карашарскую долину, мы не встречали жителей.
        Флора пройденной до сих пор от Кульджи равнины весьма бедная; также не богата и фауна. Притом время (вторая половина августа) было самое плохое для орнитологических исследований и препарировки птиц, большая часть которых находилась в сильном линянии. Зато змей и ящериц встречалось очень много, и мы собрали порядочную коллекцию этих пресмыкающихся. Из рыб же поймали только четыре вида: маринку - Schizothorax, османа - Oreinus, окуня и пескаря. По словам казаков, занимающихся рыболовством, других пород в Или и не встречается.


        ОБЩИЙ ОЧЕРК АВГУСТА. Этот месяц прежде всего характеризовался сильными и постоянными жарами, во-вторых - малым количеством дождей. Последние падали только в конце месяца, да и то в более высокой долине Кунгеса. Сухость воздуха была вообще очень велика. Росы по утрам не бывало; ночи стояли постоянно теплые. Роса и более холодные ночи начались только в лесистой и более высокой долине верхнего Кунгеса, где 29-го числа, на рассвете, я нашел иней на низменных местах островов реки, хотя возле нашей палатки (на ветре) термометр на рассвете показывал +9 °C. Ветры дули почти каждый день, но были вообще слабые и преобладали в двух направлениях: восточном и западном. Это, впрочем, вероятно, зависело от направления долин Или и Кунгеса, в которых мы находились в течение всего описываемого месяца. В жаркую погоду постоянно стоял в воздухе сухой туман, вероятно, от пыли, поднятой ветром, исчезавшей на некоторое время после дождя.

        От р. Цанма, вместе с увеличением абсолютной высоты местности,[14 - Абсолютная высота Кульджи около 2000 футов. При этом считаю долгом оговорить, что хотя все высоты пройденных нами местностей измерены посредством барометра, но полученные результаты, за неимением под рукой необходимых пособий, вычислены пока лишь приблизительно.Фут - единица длины. В системе русских мер 1 фут = 0,3048 м.] долина Кунгеса изменяет свой характер, делаясь уже и гораздо плодороднее. Взамен прежней тощей растительности волнистая степь покрывается превосходной и разнообразной травой, которая с каждым десятком верст становится все выше и гуще. Окраинные горы также принимают более суровые формы, и на них появляются еловые леса, нижний предел которых обозначает собою пояс летних дождей.
        Впрочем дожди, хотя, быть может, менее обильные, падают и в степной области, приблизительно до 4000 футов абсолютной высоты или немного ниже. Отсюда лиственные рощи начинаются и по берегу самого Кунгеса. Преобладающими в них породами являются высокие (иногда до 80 футов вышины при толщине ствола 3-5 футов) осокори и яблони; реже встречаются береза и абрикос. Боярка, черемуха, жимолость, калина и шиповник составляют густой подлесок. Острова реки густо поросли высокой лозой и облепихой, по которым часто вьется дикий хмель; на песчаных и галечных местах является тамарикс. По лесным лугам, также и по скатам соседних гор, везде густейшие, переплетенные вьюнком и повиликой, заросли травы, часто в сажень вышиною. Летом в подобной гущине почти невозможно пробраться. Но теперь, когда мы пришли в леса Кунгеса, наступил уже сентябрь, трава большей частью посохла и полегла; деревья и кустарники также носили уже осенний наряд.
        После однообразия степей лесные острова и берега Кунгеса производили самое отрадное впечатление, поддаваясь которому мы решили пробыть несколько времени в этом благодатном уголке Тянь-шаня. Притом же здесь мы могли рассчитывать и на хорошую научную добычу. Кроме того, двое казаков оказались негодными для путешествия. Пришлось отослать их обратно в Кульджу и заменить двумя солдатами, которые могли прибыть не ранее, как дней через десять.[15 - Вскоре оказался негодным и наш киргиз-переводчик, который также был отослан в Кульджу и заменен новым толмачом [переводчиком].]
        Для своей стоянки в лесах Кунгеса мы выбрали то место, где в 1874 г. в продолжение нескольких месяцев стоял наш пост из одной казачьей сотни. Здесь еще целы были сараи, в которых жили казаки, их кухня и баня. В этой бане с величайшим удовольствием помылись мы в последний раз перед отходом за Тянь-шань.
        Весьма характерным явлением лесов Кунгеса, да, вероятно, и других лесных ущелий северного склона Тянь-шаня, служит обилие фруктовых деревьев - яблонь и абрикосов, дающих вкусные плоды. Абрикосы, или, как их здесь называют, урюк, поспевают в июле; яблоки же в конце августа. Величиною они бывают с небольшое куриное яйцо, цветом желтовато-зеленоватые и приятного кисло-сладкого вкуса.[16 - Как исключение, я нашел на Кунгесе две яблони с красными яблоками; притом иногда попадались яблоки гораздо крупнее куриного яйца.] Мы как раз застали на Кунгесе время созревания яблок, которые густо покрывали деревья и целыми кучами валялись на земле. На охоте случалось иногда целую сотню шагов итти по яблочному помосту. Но все это пропадает непроизводительно для человека: гниет или съедается кабанами, медведями, маралами и косулями, собирающимися тогда на Кунгесе в большом количестве из окрестных гор. В особенности любят полакомиться яблоками кабаны и медведи - последние очень часто наедаются до того, что здесь же, под яблоней, подвергаются рвоте.
        Наша охота за зверями на Кунгесе была довольно удачна. Мы добыли в коллекцию несколько прекрасных экземпляров, в том числе старого темно-бурого медведя, свойственного Тянь-шаню и отличающегося от обыкновенного мишки, главным образом, весьма длинными белыми когтями передних ног, вследствие чего этот вид и назван Северцовым - Ursus leuconyx.[17 - Хотя Северцов соединяет своего Ursus leuconyx с Ursus isabellinus Horsi из Гималаев, но мне кажется, что это два отдельных вида. Гималайский медведь водится и в Тянь-шане, но он свойствен лишь высоким безлесным плоскогорьям и альпийской области гор; в лесной пояс не заходит. Притом же Ursus isabellinus чалого цвета, тогда как U. leuconyx, по крайней мере, добытый нами, темно-бурый, такой же, как и европейский Ursus arctos.]
        Кроме зверей, в лесах Кунгеса встречалось много пролетных вальдшнепов и дроздов - Turdus atrogularis, T. viscivorus; обыкновенна была также индейская птица, весьма близкая дроздам, - Myophoneus temminckii; по лугам везде попадались пролетные коростели и щеврицы. Из местных, гнездящихся птиц многие уже улетели на юг, а из оседлых нам встречались изредка фазаны - Phasianus mongolicus, голубые синицы - Cyanistes cyanus, дятлы - Picus major и др. В общем, осенний пролет птиц в пройденной теперь нами части Тянь-шаня был весьма бедный, даже относительно мелких пташек.


* * *
        Невысокий хребет с перевалом в 6000 футов абсолютной высоты отделяет долину Кунгеса от неширокой долины р. Цанма, той самой, которую мы уже перешли однажды в ее низовье. Хотя обе реки, т. е. Кунгес и Цанма, отстоят одна от другой на месте перевала не далее, как верст на восемь по прямому направлению, однако разница высоты долин каждой из названных рек достигает почти двух тысяч футов. С самого перевала как на ладони видны: с одной стороны сравнительно низкая, глубоко врезанная кунгесская долина, с другой - высоко поднятая долина р. Цанма.
        Цанманская долина имеет версты четыре, или около того, ширины и сплошь поросла высокой густой травой. По берегу самой реки, в ее верхнем течении, начиная от 6000 футов абсолютной высоты, тянутся леса, в которых из деревьев исключительно преобладает тяньшаньская ель - Picea Schrenkiana,[18 - Это дерево достигает 70-80 футов вышины, при толщине ствола 2-3, изредка 4 фута в диаметре. По своей форме оно совершенно напоминает сахарную голову: короткие, чрезвычайно густые сучья нигде не выступают вперед из общей массы, так что все дерево кажется как бы искусственно подстриженным.] яблони и абрикоса уже нет; взамен них появляется рябина. Еловые леса разбросаны островками и по соседним горам, где поднимаются до 8000 футов абсолютной высоты, а быть может, даже немного выше.
        Наступление осени начинало уже сильно чувствоваться в горах. Не так давно мы еще страдали от жары Илийской долины, а теперь каждое утро выпадали небольшие морозы; на высоких горах везде лежал снег; листья на деревьях и кустарниках опали наполовину. Впрочем, погода стояла большей частью хорошая, ясная, и днем иногда становилось даже жарко.
        Поднявшись вверх по Кунгесу и далее по р. Цанма до самого ее истока, мы придвинулись к подножию хребта Нарат, составляющего, вместе со своими западными продолжениями,[19 - Западными продолжениями Нарата служат (в последовательном порядке) хребты: Дагат, Хара-нор, Куку-сун, Джамба-дабан. Три последние, как говорят, вечноснеговые.] северную ограду обширного и высокого плато, помещенного в самом сердце Тянь-шаня и известного под именем Юлдуса.


* * *
        Прежде нежели перейти к описанию Юлдуса, скажем несколько слов о Нарате.
        Хребет Нарат хотя и не достигает предела вечного снега, но тем не менее имеет самый дикий, вполне альпийский характер. Вершины отдельных гор и их крутые боковые скаты, в особенности близ гребня хребта, везде изборождены голыми, отвесными скалами, образующими узкие и мрачные ущелья. Немного пониже расстилаются альпийские луга, а еще ниже, на северном склоне гор, разбросаны островами еловые леса; южный же склон Нарата безлесен.
        Мы перевалили через описываемый хребет в его восточной окраине. Здесь подъем не особенно крут, хотя все-таки затруднителен для верблюдов; спуск же к стороне Юлдуса весьма пологий. На северном склоне во время нашего перехода, т. е. в половине сентября, лежал небольшой снег; южная же сторона Нарата была бесснежна. Перевал имеет 9800 футов абсолютной высоты. Близ него мы встретили большого кабана, который был тотчас убит. Шкура поступила в коллекцию, а мясо в продовольственные запасы.


* * *
        Спустившись с Нарата, мы очутились в Юлдусе. Название это в переводе означает «звезда» и дано описываемому плато, быть может, вследствие его высокого положения в горах. Отчасти подобное лестное название могло произойти и потому, что Юлдус для кочевников представляет обетованную страну для скотоводства. Здесь везде превосходные пастбища; притом же летом нет мошек и комаров. «Место прекрасное, прохладное, кормное; только жить господам да скотине», - говорили нам еще ранее тургоуты, рассказывая про Юлдус.
        Этот последний представляет собой обширную котловину, вытянутую на несколько сот верст от востока к западу. По всему вероятию, эта котловина в давнюю геологическую эпоху была дном внутреннего озера, на что, между прочим, указывает также и наносная глинистая почва.
        Сам Юлдус состоит из двух частей: Большого Юлдуса, занимающего более обширную, западную половину всей котловины, и малого, помещенного в ее меньшей восточной части. В общем, как тот, так и другой Юлдусы имеют один и тот же характер; разница лишь в величине. Малый Юлдус, весь вдоль нами пройденный, представляет собой степную равнину, протянувшуюся на 135 верст в длину и расширенную по средине верст на тридцать.
        Ближе к крайним горам эта равнина всхолмлена и покрыта лучшей травянистой растительностью. Здесь же, преимущественно в восточной части описываемого плато, растут низкие, корявые кустарники Caragana, Salix, Potentilla [дереза, ива, лапчатка]; деревьев на Юлдусе нет вовсе.
        Абсолютная высота Малого Юлдуса простирается от 7000 до 8000 футов.[20 - Самые низкие части Малого Юлдуса лежат по нижнему течению Бага-Юлдус-гола, на верховьях этой реки и ближе к окраинам гор местность выше.] Окраинные хребты как с севера, так и с юга дики, скалисты и имеют большую не только абсолютную, но даже и относительную высоту. Южный хребет, отделяющий Малый Юлдус от Большого, местами переходит за снеговую линию.[21 - Этот хребет, равно как и северный, не имеет общего названия у местных жителей, отличающих названиями лишь отдельные части.]
        Как раз срединою Малого Юлдуса, во всю его длину, протекает порядочная речка Бага-Юлдус-гол, впадающая в Хайду-гол, который проходит по Большому Юлдусу и затем несет свои воды в озеро Багараш.[22 - Бостан-нор на картах. Калмыки называют это озеро Тенгиз-нор [море-озеро, на современных картах - Баграшкёль].]
        Мы перешли через Бага-Юлдус-гол вброд, но весной и летом вода здесь настолько высока, что брода не бывает. Как в самом Бага-Юлдус-голе, так и во всех почти речках, стекающих с соседних гор, водится много рыбы, но только двух видов:[23 - По крайней мере, других пород рыб мы не поймали здесь ни осенью, ни весною при обратном пути.] османы, в фут или даже немного более длиной, и пескари.
        В среднем течении описываемой реки, по обеим ее сторонам рассыпаны на большое пространство кочковатые болота (сазы) и озерки. На последних во второй половине сентября мы застали еще много пролетных уток. Anas boschas, A. strepera, A. crecca, Fuligula rufina, E ferina, E clangula. Другие же птицы из гнездящихся летом на Юлдусе почти все улетели на юг. Только изредка в горах можно было встретить: Ruticilla erythrogastra, Accentor fulvescens, Montifringilla nlivalis, Leucosticte brandtii. Два последних вида держались обыкновенно стадами. Из оседлых птиц в тех же горах нередки: Gyps himalayensis, Vultur monachus, Tichodroma muraria, Megaloperdix nigellii, в степях Otocoris albigula.
        Млекопитающими Юлдус весьма богат. Из крупных зверей здесь водятся: медведи бурый и чалый - Ursus leuconyx, U. isabellinus, архары - Ovis polii, тэки [теке - горные козлы] - Capra skyn и, что всего удивительнее при безлесье, маралы - Cervus maral и косули - Cervus pygargus. По степям и горным долинам везде множество тарбаганов [сурков] - Arctomys baibacinus, которые в половине сентября уже находились в зимней спячке. В это время их усердно преследуют медведи, раскапывают норы и достают оттуда полусонных, весьма жирных зверьков. Весьма обильны на Юлдусе также волки - Canis lupus, и в особенности лисицы - Canis vulpes, чаще же С. melanotis, которые охотятся здесь за многочисленными полевками - Arvicola. Из других грызунов нередки суслики - Spermophylus, но они также теперь предались зимнему сну; на болотах Бага-Юлдус-гола иногда встречаются кабаны.
        Населения на обоих Юлдусах в настоящее время нет вовсе. Между тем, не далее как одиннадцать лет назад здесь жили тургоуты, в числе до десяти тысяч кибиток. Разграбленные дунганами, эти кочевники ушли частью к Шихо, частью же на Хайду-гол в окрестности Кара-шара; некоторые бежали к нам на Или, где остаются и до сих пор.
        Вступление наше на Юлдус ознаменовалось крайне неприятным событием. Мой помощник, прапорщик Повало-Швыйковский почти с самого начала экспедиции не мог выносить трудностей пути, захворал и не поправлялся, так что я вынужден был отправить его обратно к месту прежнего служения. К счастью, другой мой спутник, вольноопределяющийся Эклон, оказался весьма усердным и энергичным юношей. При некоторой практике он вскоре сделался для меня прекрасным помощником и, надеюсь, останется таковым до конца экспедиции.
        На Юлдусе мы провели около трех недель, занимаясь, главным образом, охотой на зверей. Последних было добыто в коллекцию более десятка прекрасных экземпляров, в том числе два самца Ovis polii. Этот великолепный баран, свойственный исключительно высоким нагорьям Средней Азии, на Юлдусе встречается часто, иногда стадами до 30-40 голов.
        В таком сборище бывают самки, молодые, и несколько взрослых самцов, принимающих на себя роль вожаков и охранителей стада. Очень же старые самцы[24 - Рога у таких самцов достигают колоссальной величины. Те, которые находятся в моей коллекции, имеют по верхнему сгибу 4 фута 8 дюймов длины и 1^1^/^2^ фута толщины у основания: они весят более пуда.] держатся особняком - в одиночку или по два, по три вместе. Любимым местопребыванием архаров на Юлдусе служат предгорья высоких хребтов и пологие увалы, идущие отсюда к степной равнине. В дикие, скалистые горы эти звери забираются редко; там родина горных козлов, или тэков, - Capra skyn.[25 - По всему вероятию, названный вид, а не Capra sibirica, так как рога на конце сближены и заворочены вовнутрь; цвет шерсти серовато-чалый, брюхо белое. Наибольшие из рогов, мною виденные, имели 4 фута длины по верхнему сгибу.] Последних на Юлдусе также много. Мне случалось видеть стада в 40 и более голов. Как и у архаров, стадом тэков предводительствует один или несколько взрослых самцов. Очень старые экземпляры ходят также отдельно. Убить тэка весьма трудно как по
осторожности самого зверя, так и по характеру местности, в которой он живет.
        Маралы, встреченные нами на Юлдусе, принадлежат к тому же самому виду, который водится и в лесном поясе Тянь-шаня. Как там, так и здесь, самцы этих оленей достигают огромных размеров. Самка гораздо меньше, но все-таки не уступает по величине взрослому самцу европейского Cervus elaphus.[26 - Двухлетний самец-марал, убитый мною на Юлдусе, имел 6 футов 1 дюйм длины при вышине у загривка 4 фута 3 дюйма. Взрослая самка, добытая там же, имела в длину от вершины носа до корня хвоста (меряя по изгибу шеи), 7 футов 4 дюйма, вышина ее у загривка была 4 фута 3 дюйма.] За неимением лесов на Юлдусе, маралы держатся в тех горах, где растут низкие кустарники. По скалам описываемый зверь лазит не хуже архара, и мне не один раз случалось ошибаться, принимая издали за архара марала, стоящего на вершине высокой скалы. Весной, в мае и июне, маралы-самцы усердно преследуются охотниками ради своих молодых рогов, так называемых пантов, которые сбываются в Китай по весьма высокой цене. В Кульдже, например, пара больших (с шестью отростками на каждом) пантов стоит, из первых рук, 50-70 рублей; панты меньших размеров
покупаются за 15, 20, 30 рублей. Столь выгодная добыча заставляет охотников-промышленников, русских и инородцев, неустанно преследовать маралов в течение весны на всем громадном пространстве Азии - от Туркестана до Японского моря.


        ОБЩИЙ ОЧЕРК СЕНТЯБРЯ. В климатическом отношении сентябрь характеризовался ясной погодой, как и вся вообще осень в Средней [Центральной] Азии. Впрочем, когда мы стояли в долине Кунгеса, то дожди падали нередко, но лишь только поднялись в высокое плато Юлдус, как наступила постоянная ясная погода. Впрочем, плато Юлдус, по всему вероятию, не обильно атмосферными осадками вообще. Вместе с поднятием на Юлдус, абсолютная высота 7500-8000 футов (местами, ближе к окрайним горам, и более), начались постоянные ночные морозы, доходившие во второй половине месяца до -13,7 °C на восходе солнца. Но днем, лишь только всходило солнце, было тепло, и термометр в тени поднимался (на Юлдусе) до +15,3 °C. Ветры дули часто, в особенности ночью; днем же бывали довольно часто затишья, но вообще ветры были слабые и ни разу не достигали силы, отмечаемой у нас цифрою 4. Ночью всего чаще ветер дул с востока; днем - с запада с отклонениями к северу и югу. В ясные дни обыкновенно стоял в воздухе сухой туман, который происходил от пыли, поднятой ветром с Илийской долины, или, быть может, из-за тянь-шаньских пустынь. После дождя
сухой туман всегда исчезал.
        В долине Кунгеса было влажно, на Юлдусе же, напротив, сухость воздуха была очень высока.



* * *
        Поохотившись вдоволь на Юлдусе, мы направились в долину Хайду-гола через южный склон Тянь-шаня. Подъем на перевал со стороны Юлдуса чрезвычайно пологий, даже едва заметный, хотя абсолютная высота этого перевала 9300 футов. Зато спуск крайне труден. Едва заметная тропинка идет здесь, на протяжении 40 верст, ущельем р. Хабцагай-гола, а затем 22 версты по Балгантай-голу. Оба ущелья чрезвычайно узки (местами не более 60 сажен), дно их усыпано осколками камней и валунами, бока же обставлены громаднейшими отвесными скалами.
        Берега речек обросли густым тальником и тамариксом; пониже, приблизительно от 6000 футов абсолютной высоты, является облепиха и ильмовые деревья, а еще ниже - барбарис и джида, из трав по ущелью встречаются только дырисун и тростник. Окрестные горы вовсе лишены растительности. Соседняя пустыня кладет мертвую печать на эту сторону Тянь-шаня. Здесь нет тех обильных атмосферных осадков, которые падают на северном склоне описываемого хребта. Там дождевые тучи осаждают свою влагу, последние остатки которой выжимаются снеговыми горами холодного Юлдуса. Весьма вероятно, что и весь южный склон Восточного Тянь-шаня лишен влаги и растительности.
        Выйдя в долину Хайду-гола, мы спустились на 3400 футов абсолютной высоты. Погода сделалась теплой, даже утренние морозы были незначительны. Между тем на Юлдусе в последней трети сентября термометр на восходе солнца опускался до -13,7 °C, и иногда падал снег.
        На Хайду-голе мы остановились в урочище Хара-мото, где встретили первых жителей тургоутов, которые приняли нас радушно. Между тем быстро разнесшийся слух о прибытии русских всполошил все ближайшее мусульманское население. Уверяли, что идет русское войско и что на Хайду-голе появился уже передовой отряд. Подобному слуху еще более поверили, когда, с первого же дня прихода, начали раздаваться наши выстрелы по фазанам и другим птицам. Мусульмане, живущие по Хайду-голу, невдалеке от Хара-мото, до того струсили, что побросали свои дома и убежали в Кара-шар.
        Туда, конечно, дано было тотчас же знать о нашем приходе, но сначала к нам никто не показывался из лиц официальных. В это время мы отправили тихомолком обратно в Кульджу своего проводника Тохта-ахуна, человека весьма нам преданного, но которому грозила неминуемая смерть за услуги, оказанные русским, тем более что названный проводник был мусульманином, родом из города Корла [Курля], откуда несколько лет назад бежал на Или. Вместе с Тохта-ахуном была отправлена большая часть собранных нами коллекций, чтобы не таскать их напрасно с собой.
        На третий день нашего прихода в Хара-мото к нам явилось шесть мусульман, посланных правителем города Корла[27 - Лежит в 50 верстах на юго-запад от Кара-шара [на реке Конче-дарье].] Токсобаем узнать о цели нашего прихода. Я объяснил, что иду на Лоб-нор и что про наше путешествие известно хорошо Якуб-беку.[28 - Ранее нашего выступления из Кульджи Якуб-бек уведомил письменно туркестанского генерал-губернатора в ответ на просьбу последнего, что русские, идущие на Лоб-нор, встретят гостеприимство в пределах Джитышара.] С такими вестями посланцы отправились обратно в Корла, но на противоположной стороне Хайду-гола был поставлен небольшой пикет для наблюдения за нами. На следующий день к нам опять явились те же посланцы и объявили, что Токсобай отправил гонца к Якуб-беку[29 - Находившемуся тогда в городе Токсуме, недалеко от Турфана.] и что до получения ответа нельзя идти далее. Отчасти я был рад подобному решению, так как лесная местность по Хайду-голу изобиловала зимующими птицами и фазанами.
        Последние, как кажется, принадлежат к одному из тех двух видов Phasianus shawii и Ph. insignis, которые найдены были недавно англичанами в окрестностях Кашгара. Этот же самый фазан встречается по всему нижнему течению Тарима и на Лоб-норе.
        Река Хайду-гол близ Хара-мото имеет 30-40 сажен ширины и чрезвычайно быстрое течение. Глубина на бродах фута три, четыре. Летом, при большой воде, бродов здесь вовсе не бывает. Сама река изобилует рыбой, но каких именно видов, не знаю. Ни в передний, ни в обратный путь нам не удалось ловить здесь рыбу. Последней, как говорят, также очень богато озеро Багараш, в которое впадает Хайду-гол. Вышеназванное озеро лежит недалеко к западу от Кара-шара, весьма глубоко и обширно.[30 - По словам калмыков, нужно употребить 8 или 9 дней, чтобы объехать верхом вокруг всего Багараша.] Было бы чрезвычайно интересно обследовать Багараш, но - увы! - мы не могли этого сделать ни теперь, ни после, при обратном пути.
        Каждый день к нам приежают под каким-нибудь предлогом аньджаны (сарты), а на той стороне Хайду-гола стоит их пикет, конечно, для наблюдения за нами. К счастью, наш проводник Тохта-ахун удрал тихомолком ночью, иначе ему не миновать бы смерти. Местные тургоуты, как всегда, довольны нашим посещением, хотя и сильно боятся сартов. Посетителей монголов каждый день бывает множество, но все они изгоняются. Стрельба фазанов влет производит удивительное впечатление на монголов, которые часто издали следят, как я охочусь…
        Делать съемку крайне трудно; нужно было быть чрезвычайно осторожным, так как с нами вместе ехало шесть аньджанов. Я делал только главные засечки дорогою, отставая, как будто по нужде. При всем том не мог сделать засечку на Кара-шар, так как сарт, указавший нам место этого города, не отставал потом от нас; притом мы вскоре въехали в небольшие холмы, откуда уже нельзя было сделать засечки. Вообще нам сильно не доверяют; всех сбивает с толку наше намерение итти на Лоб-нор, а не в какие-либо населенные местности. Чтобы не давать повода подозрениям, я отказался, по предложению тех же сартов, итти в Кара-шар и направился прямо в Курлю. Сколько впоследствии посыплется на меня нареканий за то, что я не зашел в Кара-шар! И как легко будет упрекать людям, сидящим в теплом кабинете!!!
        Сегодня в 5 верстах от нашей стоянки переправились вброд через р. Хайду-гол; ее ширина там, где одно русло, сажен 30. Большей частью река разбилась на рукава. Глубина брода теперь 3-3^1^/^2^фута, течение очень быстрое. Летом вода прибывает во время дождей, и тогда перейти вброд нельзя.


* * *
        Простояв семь дней в Хара-мото, мы получили, наконец, разрешение идти в город Корла (но не в Кашгар), через который лежит путь на Лоб-нор. От Хара-мото [Хара-мод] до Корла 62 версты. Мы прошли это расстояние в три дня, сопровождаемые теми же личностями, которые приезжали к нам в первый раз. Дорогою, на каждой станции, нам приводили барана и приносили фруктов. Прежде чем достигнуть Корла, необходимо пройти через последний отрог Тянь-шаня ущельем, по которому стремится река Конче-дарья, вытекающая из Багараша в Тарим. Это ущелье имеет верст десять длины и чрезвычайно узко. При входе и выходе устроены из глины два укрепления, в которых стоят небольшие караулы.
        Лишь только мы прошли в Корла и поместились в отведенном вне города доме, как к нам был приставлен караул под предлогом охранения, в сущности же для того, чтобы не допускать сюда никого из местных жителей, вообще крайне недовольных правлением Якуб-бека. В то же время и нас не пускали в город, говоря: «Вы наши гости дорогие, вам не следует беспокоиться, все, что нужно, будет доставлено». Но столь сладкие речи были только на словах. Правда, нам каждый день доставляли барана, хлеб и фрукты, но этим и ограничивалось гостеприимство. Все, что только нас интересовало, что составляло прямую задачу наших исследований, было для нас закрыто. Мы не знали ни о чем далее ворот своего двора. На все вопросы относительно города Корла, числа здешних жителей, их торговли, характера окрестной страны и прочего мы получали самые уклончивые ответы или явную ложь. Так было во время нашего шестимесячного пребывания во владениях Якуб-бека, или, как его подданные называли, Бадуалета.[31 - Имя это в переводе означает «счастливец».] Только впоследствии, на Тариме и Лоб-норе, нам удавалось изредка тихомолком выведать кое-что у
местных жителей, которые были вообще к нам расположены, но боялись явно выказывать такое расположение. От таримцев же мы узнали, что в Корла, с окрестными деревнями, считается до 6000 жителей обоего пола. Сам город состоит из двух частей, обнесенных глиняными стенами: старого, населенного торговцами, и новой крепости, в которой живут только войска. Последних во время нашего посещения Корла было очень мало: все ушли в город Токсум, где Якуб-бек, под личным своим надзором, возводил укрепления против китайцев.
        На следующий день по прибытии в Корла к нам явился один из приближенных Бадуалета, некий Заман-бек, бывший русский подданный, выходец из города Нухи в Закавказье и, кажется, армянин по происхождению. Этот Заман-бек, состоявший некогда даже на русской службе, отлично говорил по-русски и с первых слов объявил, что прислан Бадуалетом сопутствовать нам на Лоб-нор. Покоробило меня при таком известии. Знал я хорошо, что Заман-бек посылается для наблюдения за нами и что присутствие официального лица будет не облегчением, но помехой для наших исследований. Так и случилось впоследствии. Впрочем, Заман-бек лично был к нам весьма расположен и, насколько было возможно, оказывал нам услуги. Глубокою благодарностью обязан я за это почтенному беку. С ним на Лоб-норе нам было гораздо лучше, нежели с кем-либо из других доверенных Якуб-бека, конечно, настолько, насколько может быть лучше в дурном вообще.


        ОБЩИЙ ОЧЕРК ОКТЯБРЯ. От высокого плато Юлдуса южный спуск Тянь-шаня к Кара-шару падает крутой стеной. Разница между высшей точкой перевала с Юлдуса и подножием гор в Джо-лин-турге 5600 футов. Такое падение распределяется на 63 версты нашего кружного обхода; между тем прямым путем по р. Хохрын-гол спуск, я думаю, не превосходит 40 (?) верст.
        Весь южный склон Тянь-шаня несравненно теплее, чем Юлдус. Через 7-8 верст за перевалом уже чувствуется влияние теплой (осенью) соседней пустыни. Здесь, т. е. за перевалом, на речках в начале октября еще не было вовсе льда, который почти сплошь покрывал в это время речки Юлдуса. По мере спуска по ущелью становилось все теплее и теплее. На р. Балгантай-голе, на абсолютной высоте 4800 футов, 10 октября мы встретили еще очень много мошек и ос. За Тянь-шанем, в долине Хайду-гола, температура была еще выше, и термометр на восходе солнца только однажды упал до -10 °C, а в полдень в тени температура доходила до +16 °C. Температура почвы на глубине 1 фута была +7,2 °C, между тем на Юлдусе, на той же глубине, такую температуру мы находили в половине сентября.
        В городе Курле, лежащем за последними отрогами Тянь-шаня и на меньшей абсолютной высоте, нежели долина Хайду-гола, в конце описываемого месяца было очень тепло; на восходе солнца несколько раз выше нуля, в полдень в тени до +10 °C.
        Листья на деревьях (тополь, яблони, груша, ива) в самых последних числах октября еще не совсем опали.
        В общем, в течение октября погода стояла ясная, но зато воздух, в особенности в городе Курле, был наполнен постоянно пылью, как туманом. Атмосферных осадков было крайне мало: за целый месяц снег шел только однажды, да и то на Юлдусе; начиная же от спуска с него, только раз крапал дождь. Сухость воздуха была страшная. Ветры случались часто лишь в первой половине октября, да и то были только слабые; преобладали в направлении северо-западные и юго-западные; во второй половине описываемого месяца большей частью стояли затишья.


4 ноября выступили мы из Корла в направлении к Лоб-нору. Кроме людей нашего каравана, с Заман-беком ехал еще какой-то хаджи и несколько человек прислуги. С первого шага наши спутники заявили себя самым непривлекательным образом. Чтобы не показать города, нас от квартиры повели окольным путем, по полям, и не стыдились уверять, что лучшей дороги нет. Пришлось поневоле прикидываться незнайкой как теперь, так и многое множество раз впоследствии. Тяжело было подобное притворство, в особенности когда дело шло о горячих научных вопросах. Про самую пустую вещь мы не могли справедливо узнать, не видевши собственными глазами. Нас подозревали и обманывали на каждом шагу. Местному населению запрещено было даже говорить с нами, не только что входить в какие-либо другие сношения. Выходило, что мы шли под конвоем; наши спутники были шпионы - не более. Заман-бек часто, видимо, тяготился подобным положением, но не мог, конечно, изменить свое поведение относительно нас. Впоследствии на Лоб-норе, когда к нам уже присмотрелись, прежняя подозрительность немного исчезла, но сначала полицейский надзор был самый строгий.
Даже каждую неделю являлся гонец от Бадуалета или Токсобая «узнать о нашем здоровье», как наивно сообщал нам Заман-бек.
        По всему видно было, что наше путешествие на Лоб-нор не по нутру Якуб-беку, но он не мог отказать в этом генералу Кауфману.[32 - Армяк (тюрк.) - 1) верхняя долгополая распашная одежда из домашнего сукна; 2) ткань из верблюжьей шерсти, изготовлявшаяся татарами, казахами, монголами.] Ссориться с русскими для Бадуалета теперь было нерасчетливо ввиду близкой войны с китайцами.
        Вероятно, для того, чтобы заставить нас отказаться от дальнейшего путешествия, нас повели к Тариму самой трудной дорогой, идя которою пришлось переправляться вплавь через две довольно большие и глубокие речки: Конче-дарья и Инчике-дарья. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, как легко могли мы обойти по правому берегу первой реки, не делая дважды напрасной переправы. В данном случае, вероятно, нас хотели запугать трудностью переправы вплавь, при морозах, достигавших -16,7 °C на восходе солнца.
        Обе переправы, через Конче и Инчике, мы совершили благополучно, хотя наши верблюды сильно попортились от купанья в холодной воде. Впоследствии, видя, что подобным способом нас удержать нельзя, начали строить на переправах плоты и мостики.
        Чтобы попасть на Лоб-нор, мы должны были первоначально итти почти прямо на юг в долину Тарима, расстояние до которого от Корла 86 верст. Местность первоначально представляет волнистую равнину, покрытую галькой или гравием и вовсе лишенную растительности. Такая кайма, шириною от 20 до 25 верст, местами более, местами менее, сопровождает подножие невысокого, безводного и бесплодного хребта Курук-таг, составляющего последний отрог Тянь-шаня в Лобнорскую пустыню. Этот Курук-таг, как нам сообщали, стоит по южную сторону озера Багараш и, протянувшись к востоку почти на двести верст от Корла, теряется в пустыне глинистыми или песчаными холмами.

        Бассейн р. Тарим (по Р. Шомбергу)
        За ближайшей к горам каменистой полосой, резко обозначающей, как мне кажется, берег бывшего моря, расстилаются необозримой гладью пустыни Тарима и Лоб-нора. Почва здесь состоит или из рыхлой соленой глины, или из сыпучего песка; органическая жизнь крайне бедная. В общем, Лобнорская пустыня самая дикая и бесплодная из всех виденных мною до сих пор в Азии, хуже даже Алашанской. Но прежде чем перейти к более подробному описанию этих местностей, сделаю краткий гидрографический очерк всего нижнего течения Тарима.


* * *
        Как упомянуто выше, мы должны были, следуя из Корла к югу, пересечь две довольно порядочные речки - Конче-дарья и Инчике-дарья. Первая из них[33 - Неверно изображаемая на картах и по названию, и по направлению.] вытекает из озера Багараш, прорывает близ Корла последний отрог Тянь-шаня и, сделав небольшую излучину к югу, направляется затем на юго-восток и впадает в Кюк-ала-дарья - рукав Тарима. Протекая с значительной быстротой по рыхлой глинистой почве, Конче-дарья, равно как и сам Тарим, все его рукава и притоки, вырыли себе глубокие корытообразные русла. Ширина Конче-дарьи там, где мы переправились через нее вторично, от 7 до 10 сажен; глубина 10-14 футов, иногда и более. Менее нежели в десяти верстах к югу от Конче-дарьи, поперек нашего пути стала Инчике-дарья, которая, пройдя немного к востоку, теряется в солончаках, а в большую воду, быть может, сливается с Конче-дарьей. После долгих расспросов мы узнали, что Инчике составляет рукав Уген-дарьи, впадающей поблизости в Тарим и притекающей сюда из Мусарта, мимо городов Бай и Сайрам. На меридиане города Бугура от Уген-дарьи справа отделяется
рукав, направляющийся прямо в Тарим, а немного ниже, слева, отходит Инчике-дарья.
        На Тарим мы вышли там, где в него впадает Уген-дарья, имеющая сажен 8-10 ширины. Сам же Тарим является здесь значительной рекой, сажен 50 или 60 ширины, при глубине не менее 20 футов. Вода здесь светлая, течение весьма быстрое. Река идет одним руслом и достигает здесь самого высокого поднятия к северу. В дальнейшем течении Тарим стремится к юго-востоку, а затем почти прямо к югу и, не доходя Лоб-нора, впадает сначала в озеро Кара-буран.
        У местных жителей описываемая река всего реже известна под именем Тарима. Обыкновенно ее называют Яркенд-дарья, по имени Яркендской реки, наибольшей из всех, дающих начало Тариму. Последнее название, как нам объясняли, происходит от слова «тара», т. е. пашня, так как воды Яркендской реки в верхнем ее течении во множестве служат для орошения полей.

        Раздвоение Конче-дарьи (по Р. Шомбергу)
        Верстах в пятидесяти ниже устья Уген-дарьи, от Тарима слева отделяется большой (20-25 сажен шириной) рукав Кюк-ала-дарья, который течет самостоятельно около 130 верст, а затем соединяется с главной рекой. В этот рукав с севера впадает Конче-дарья.
        Кроме Кюк-ала-дарья, Тарим в своем нижнем течении не имеет значительных рукавов и идет большей частью одним руслом. По берегам, справа и слева, рассыпались болота и озера. Те и другие всего чаще образованы искусственно местными жителями для рыбной ловли и пастьбы скота, которому тростник доставляет единственный корм в этой злополучной стране. Сам Тарим помогает искусственному обводнению его долины. Именно на берега реки, обросшие лесом, кустарниками и тростником, сильные весенние бури наносят кучи пыли и песку, так что мало-помалу эти берега повышаются над окрестностью, в которой та же самая причина, т. е. бури, понижает почву, выдувая верхний слой рыхлой глины. В то же время, вероятно, и уровень реки, постоянно засыпаемой пылью или песком, постепенно понемногу повышается.
        При таком явлении стоит лишь прокопать берег, как вода хлынет из реки и затопит более или менее обширное пространство. Сюда, вместе с водой, заходит рыба, а через несколько времени здесь начинает расти тростник. Затем спускная канава засыпается, озеро мелеет, бывшая в нем рыба без труда вылавливается, и на обсохших местах пасутся бараны. Когда тростник съеден, можно повторить прежнюю историю и опять получить впоследствии рыбу и пастбище.
        Общий характер местности по всему вышеописанному нижнему течению Тарима один и тот же: на правом берегу реки, невдалеке от нее, тянутся голые сыпучие пески, набросанные невысокими (20-60 футов на глаз, издали) холмами. Эти пески неотступно сопровождают Тарим до его впадения в озеро Кара-буран, а затем уходят вверх по реке Черчен-дарья и продолжаются на юго-запад почти до города Керии. Так же и вверх по Тариму, от устья Уген-дарьи, голые пески тянутся весьма далеко. Вообще вся площадь между правым берегом Тарима, с одной стороны, и Прикунлунскими оазисами - с другой, переполнена, как нам сообщали, сыпучими песками и вовсе необитаема.
        На левом берегу Тарима пески встречаются гораздо реже и далеко не так обширны. Почва же здесь состоит из рыхлой соленой глины, которая то совершенно оголена, то поросла редкими кустами тамарикса, изредка саксаулом. Эти растения своими корнями скрепляют рыхлую землю, которая в промежутках выдувается сильными ветрами. Те же ветры наносят кучи пыли на кусты и образуют мало-помалу под каждым из них бугор в сажень или две вышиной. Подобные бугры как в Ала-шане и Ордосе, так и здесь часто сплошь покрывают обширные пространства.


* * *
        По берегу самого Тарима, его притоков и рукавов растительность несколько разнообразнее, но все-таки чрезвычайно бедная. Здесь прежде всего являются узкой каймой леса тогрука [разнолистный тополь - туранга] - Populus diversifolia, корявого дерева, достигающего 25-35 футов вышины при толщине ствола, почти всегда внутри пустого, от 1 до 3 футов; в небольшом количестве является джида [лох] - Eleagnus, обширные площади порастают колючкой [джингил] - Halimodendron, кендырем - Asclepias и еще двумя видами кустарников из семейства бобовых. По озерам и болотам, рассыпанным на обоих берегах Тарима, растут высокие тростники и куга [рогоз] - Typha; как редкость кое-где на влажных местах можно встретить повитель, астрагал и два-три вида сложноцветных. Вот и полный список растительности Тарима с Лоб-нором.[34 - Притом тогрук и джида растут только по долине Тарима; на Лоб-норе их нет.] Лугов, травы, цветов здесь нет и в помине.
        Вообще трудно представить себе что-либо безотраднее тогруковых лесов, почва которых совершенно оголена и только осенью усыпана опавшими листьями, высохшими, словно сухарь, в здешней страшно сухой атмосфере. Всюду хлам, валежник, сухой, ломающийся под ногами тростник и солевая пыль, обдающая путника с каждой встречной ветки.[35 - Деревья тогрука до того пропитаны солью, что на изломах часто можно видеть выступивший сплошной соленый налет.] Иногда попадаются целые площади иссохших тогруковых деревьев, с обломанными сучьями и опавшей корой.
        Эти мертвецы здесь не гниют, но мало-помалу разваливаются слоями и заносятся пылью.
        Как ни безотрадны сами по себе тогруковые леса, но соседняя пустыня еще безотраднее. Монотонность пейзажа достигает здесь крайней степени. Всюду неоглядная равнина, покрытая, словно громадными кочками, глинистыми буграми, на которых растет тамарикс. Тропинка вьется между этими буграми, - и ничего не видно по сторонам; даже далекие горы на севере чуть-чуть синеют в воздухе, наполненном пылью, как туманом. Нет ни птички, ни зверя; только кое-когда встречается красивый след робкого джейрана [в первоначальном тексте - джепрака].


* * *
        Теперь перейдем к царству животных. Из краткой характеристики, сделанной выше, можно видеть, что бассейн нижнего Тарима с Лоб-нором заключает в себе самые невыгодные условия для жизни млекопитающих. Вот полный список здешней маммалогической фауны [т. е. фауны млекопитающих].



        В общем, фауна млекопитающих Тарима и Лоб-нора весьма бедна по количеству; также не богато и число экземпляров. За исключением лишь кабанов и зайцев, все остальные животные встречаются здесь сравнительно не часто, иные даже редко. При этом описываемая фауна, кроме дикого верблюда, не имеет ни одного исключительно ей свойственного вида. Большая часть из них встречается и в Тянь-шане; другие же свойственны всей вообще среднеазиатской пустыне.

        Джейраны
        В пустынях Лоб-нора, т. е. собственно в долине Тарима, охота за зверями представляет огромные трудности. Начать с того, что зверей сравнительно не очень много. Всего более кабанов, затем хара-курюков [джейранов], а местами тигров и маралов. Кабан и тигр держатся в тростниках; марал частично там же, частью в тогруковых лесах и зарослях колючки; хара-курюк предпочитает местности, более свободные от леса, но не избегает кустарников (тамарикс).
        Крайнее безводие составляет главную характерную черту всех здешних лесов и кустарных зарослей. Как там, так и здесь, всюду хлам и сухой валежник: невозможно ступить шагу, чтобы не сломать сухого сучка или не зашуметь сухими обвалившимися листьями. В тростниковых зарослях еще хуже - там нельзя пошевелиться без того, чтобы не зашумели сухие стебли камыша; если же итти по такой заросли, то шум шагов в тихую погоду слышен за несколько сот шагов; между тем сам охотник обыкновенно не видит далее дула своего собственного ружья.[36 - Весною же в подобных тростниковых зарослях охотника беспрерывно обсыпает соленой пылью, насевшей на метелки тростника во время бури [приписка на полях дневника].]
        Убить кабана в такой гущине дело почти невозможное. Правда, тогда животное подпускает шагов на 20 или 30 и затем уже пускается бежать, но все-таки увидать уходящего зверя невозможно; только раздаются метелки камыша в направлении бега. Мне случалось вспугнуть кабана не далее пяти шагов, но и то я не мог даже мельком его видеть, не только что стрелять. Пробовали мы зажигать тростник, чтобы огнем выгнать оттуда кабанов, но, во-первых, необходимо знать наверное, что животное находится в данной местности, а во-вторых, без ветра здешний тростник, как бы он ни был густ, не горит; ветров же в этих местах зимою вовсе не бывает. Остается одно - караулить на свежих копаньях, но сидеть холодно, притом ночи темны, да, наконец, трудно отыскать подобные места незнакомому с местностью человеку.
        Тем не менее охота за кабанами, при многочисленности этих зверей, все же обещает больший успех, нежели хождение за тиграми, маралами и хара-курюками. Правда, местами, именно между р. Конче-дарьей и деревней Ахтармой, тигров сравнительно много (почти как у нас волков); иногда в день можно увидеть десятки следов, но этот зверь почти исключительно бродит за добычею ночью, днем же скрывается в густейших тростниках. Пробовали мы отравить тигра мясом им же задавленной коровы; положили несколько сильных приемов Cali cyanicum; зверь ночью же съел два или три таких заряда, катался по земле и извергал рвоту, когда началось действие яда, но все-таки имел силу уйти, быть может, и недалеко. Утром следующего дня мы начали следить отравившегося тигра, но это оказалось невозможным. Множество следов этого зверя и его другого товарища, приходившего в ту же ночь к той же приманке, перекрещивались в различных направлениях в тростниковых зарослях; притом на сильно мерзлых местах следа вовсе не было видно, и мы не могли найти свою добычу. Другого тигра мы караулили целую ночь на той же самой корове, но зверь не пришел,
быть может, оттого, что также хватил яду. Для карауления подобного зверя нужна светлая ночь; да притом просидеть на морозе, в одном и том же положении, не кашлянув, 13 часов, зимней ночью чересчур тяжело.
        Хара-курюка также чрезвычайно трудно увидеть среди бугров, поросших кустами, какова вся здешняя пустыня; притом вспугнутого, хотя бы на 200 или 300 шагов, невозможно стрелять в бег, так как зверь в один или два прыжка скрывается из глаз. Еще меньше надежды на успех представляет охота за маралами. Сам зверь редок, притом весьма осторожен, да и держится в густых кустах, иногда даже в тростниках. В таких местностях подкрасться к маралу невозможно и крайне трудно наперед его заметить. Разве случайно как-нибудь набежит по более редким или низким кустам - тогда можно стрелять в бег. Конечно, на близком расстоянии этого не будет, и выстрел сделается наудачу.
        Словом, во все время своих прежних путешествий я нигде не встречал местности, более непригодной для охоты, как долина Тарима. В течение целого месяца мы вшестером не убили никого, я сам даже и не видал ни одного зверя. Местные жители изредка бьют хара-курюков и маралов, подкарауливая их на местах покормки, но для подобной охоты нужно слишком много времени, которым мы не могли широко располагать при постоянных передвижениях с места на место.[37 - За все время своего пребывания на Тариме и Лоб-норе (около трех месяцев) мы убили только (вшестером) трех хара-курюков и одного кабана, правда, весной на Лоб-норе и на обратном пути по Тариму мы вовсе не охотились за зверями [приписка внизу страницы].]
        Не особенно богата также таримская долина и птицами, хотя, по-видимому, лесная местность и теплый климат должны бы были привлекать сюда многих пернатых на зимовку. Но такому явлению мешает весьма важная причина - отсутствие корма. За исключением джиды, и то сравнительно не обильной, здесь нет ни одного кустарника, нет также и трав со съедобными семенами. Рыба же, моллюски и другие мелкие животные болот или озер зимой большей частью недоступны птицам. Вот почему на Тариме не зимуют ни водяные, ни голенастые,[38 - Хотя в конце ноября мы встречали на Тариме редкие единичные экземпляры Carbo cormoranus, Anas clypeata, Harelda glacialis, Larus brunneicephalus [баклан, широконоска, морянка, тибетская буроголовая чайка], но то были, несомненно, отсталые, которые впоследствии, быть может, и улетели. Кроме того, на самом Лоб-норе, в незамерзающих местами камышах, изредка зимуют, как нам сообщали местные жители, Botaurus stellaris, Cygnus olor? [выпь и лебедь-шипун].] хищников также очень мало; из певчих обилен на зимовке лишь один вид - Turdus atrogularis [чернозобый дрозд]; из голубиных встречено зимой
три вида, но не на Тариме, а в оазисе Чархалык [Чарклык, или Жоцзянь], верстах в 40 к юго-востоку от озера Кара-буран.
        Вот список птиц, найденных зимой в Таримской долине:



        Бoльшая часть перечисленных видов встречена нами также в долине Хайду-гола и близ города Корла. Кроме того, здесь найдены: Corvus frugilegus [грач], Cmonedula [галка], Coturnix communis [перепел], Cychramus polaris [полярная овсянка], Columba rupestris [каменный голубь], Perdix daurica [серая даурская куропатка], Caccabis chukar [кэклик]; три последние - горные виды. Вообще, в оазисах под Тянь-шанем, обильных пищей, должно, мне кажется, зимовать гораздо больше птиц, нежели на Тариме и Лоб-норе.
        Из перечисленных 48 видов, встреченных нами зимой на Тариме,[39 - Птицы, найденные здесь весною, перечислены далее.] новыми оказываются два вида. Первый из них, названный мною Rhopophilus deserti, найден был мною же в прошедшую экспедицию в Цайдаме. Имея тогда всего два или три экземпляра, я не решился сделать особый вид; назвал его разновидностью - Rhopophilus pekinensis, Swinh. var. major. Теперь же, убедившись на многих экземплярах в постоянстве признаков (больший рост, бледное оперение), отличающих среднеазиатского Rhopophilus от китайского, делаю его новым видом и называю «deserti» [т. е. пустынный], так как описываемая птица свойственна исключительно пустыне. Севернее Тянь-шаня новый Rhopophilus не распространяется; его нет также и в нашем Туркестанском крае.

        Таримские сойки
        Другая, крайне интересная находка между таримскими птицами, - это новый вид Podoces [саксаульная сойка]. До сих пор известно было только три вида этого рода.[40 - Podoces panderi, P. hendersoni, P. humilis.] Теперь отыскался четвертый, который назван мною Podoces tarimensis.[41 - Т.е. таримская, так как названный вид найден впервые на Тариме и, как кажется, свойствен исключительно бассейну этой реки. Вот краткое описание новооткрытого Podoces: цвет туловища чалый или желтовато-песочный, более густой на верхней части тела. Живот, верхние и нижние кроющие хвоста и сам хвост мутно-белы; стержни рулевых черные, на двух средних сопровождаются узкими черными полосками. Верх головы и крылья цвета вороненой стали. Большие махи имеют широкую белую поперечную полосу; вторичные маховые снабжены только белыми вершинами; прибавочное крылышко белое. Большие кроющие крылья также стального цвета; плечевые перья, малые и средние кроющие одноцветны со спиною; подбой крыльев черный. Щеки черные; подбородок и верхняя половина горла просвечивают черным цветом сквозь беловатые вершины перьев, кончики которых не
стираются и весной. Перья, прикрывающие ноздри, уздечка, брови и полоса под глазами одноцветны с туловищем. В крыле 3, 4 и 5-е маховые, равные между собой, самые длинные; 6-е лишь немного их короче, 7-е более 2-го; 1-е вдвое длиннее верхних кроющих. Клюв и ноги черные, зрачок темно-коричневый. Главнейшие размеры: общая длина - 12^1^/^2^ дюймов; размах крыльев 18^1^/^2^ дюймов; длина сложенного крыла 6 дюймов, длина хвоста 4,1 дюйма; длина плюсны 1,9 дюйма; клюв от зевков 2,1 дюйма. Оба пола почти равны по величине.] По своему характеру новооткрытый Podoces не отличается от близкого к нему Podoces hendersoni [монгольская саксаульная сойка); севернее Тянь-шаня и в наш Туркестан не распространяется.
        Из рыб как в Тариме, так и в самом Лоб-норе водятся лишь два вида: маринки и другой [из] семейства Cyprinidae [карповых] - мне неизвестный.[42 - В своей коллекции мы имеем несколько отличных экземпляров лобнорских и таримских рыб.] Оба эти вида, в особенности первый, весьма многочисленны и составляют главное питание местных жителей.


* * *
        Население начинает встречаться вниз по Тариму от устья Уген-дарьи и в административном отношении разделяется на два участка: таримцев, или каракульцев,[43 - По имени озера Кара-куль, вблизи которого живет ахун, заведующий управлением населения по нижнему Тариму.] и собственно лобнорцев, или каракурчинцев.[44 - Правильнее каракошунцев, от слова кара-кошун, т. е. черный кошун (участок) [хошун, т. е. удел, феодальное владение, округ].] Скажем теперь несколько слов о первых.
        Как нам сообщали, нынешние обитатели Тарима жили первоначально на озере Лоб-нор и рассеялись по Тариму лет сто назад, вследствие уменьшения рыбы в самом озере и частых грабежей калмыков. Было ли ранее того население по Тариму, узнать мы не могли. Верно лишь то, что к переселенцам с Лоб-нора постоянно примешивались беглые, быть может, и ссыльные, из различных местностей Восточного Туркестана. Оттого нынешние таримцы, несомненно, принадлежащие арийскому племени, отличаются крайним разнообразием своих физиономий. Здесь можно встретить типы сартов, киргизов, даже тангутов, иногда перед вами является совершенно европейская физиономия; изредка попадается и монгольский тип.
        В общем, все жители Тарима отличаются бледным цветом лица, впалой грудью и вообще несильным сложением. Роста мужчины среднего, часто высокого; женщины малорослее. Впрочем, женщин мы видали редко.
        Если нам иногда и случалось заходить в обиталище таримца, то местные барышни и дамы тотчас пускались на уход, пролезая, словно мыши, сквозь тростниковые стены своих жилищ. Наш спутник Заман-бек, имевший более нас возможность видеть и изучать прекрасный пол на Тариме, сообщал не особенно лестные отзывы о тамошних красавицах, за исключением лишь одной блондинки, встреченной в деревне Ахтарма. Эта блондинка, среди своих черноволосых и черноглазых соотечественниц являлась аномалией и, по всему вероятию, была оставшимся souvenir'om после посещения этих местностей в 1862 г. партией русских староверов, о чем речь впереди.
        Относительно языка таримцев (как и лобнорцев) могу сказать лишь то, что наш переводчик, таранча из Кульджи, везде свободно объяснялся на Тариме и Лоб-норе, из чего можно заключить, что различие таранчинской и сартской речи от говора туземцев невелико. Самому мне, при совершенном незнакомстве с каким-либо из названных языков, невозможно было сделать никаких личных наблюдений; переводчик же был слишком глуп, чтобы помочь в данном случае.
        Религия всех жителей Тарима (и Лоб-нора) магометанская, впрочем, с примесью некоторых языческих обрядов. Так, например, покойников хоронят непременно в лодках и кладут туда или обтягивают вокруг могилы часть сетей, принадлежавших умершему.
        Жилища таримцев делаются из тростника, в изобилии растущего по болотам и озеркам таримской долины. Постройка такого обиталища крайне незатейлива. Первоначально вбиваются в землю, по углам и в середине фасов новоустраиваемого жилья, неотесанные столбы тогрука, поверх которых кладут связанные бревна и жерди на потолке. Затем бока обставляются тростником, кое-как связанным, тростником же постилается и потолок, в котором делается небольшое квадратное отверстие для выхода дыма. В середине подобной комнаты располагается очаг; возле стен, на полу, на войлоках или чаще на тростнике спят хозяин и его семья; для женщин имеются иногда особые отделения. По бокам стен устраиваются полки, на которых складывается посуда и прочие вещи. Рядом с жилищем семьи делается также тростниковая загородка для скота.
        С десяток, иногда менее, иногда более, вышеописанных домов скучиваются в одну деревню. Места таких деревень непостоянны. Зимой таримцы живут там, где больше топлива и корма для скота; летом расходятся по озерам для удобства рыбной ловли.
        Впрочем, главной причиной, заставляющей таримцев покинуть место прежней деревни, служит болезнь кого-либо из ее обитателей. В особенности боятся в здешних местах оспы, которая, за редкими исключениями, всегда кончается смертью. Заболевшего оспой бросают на произвол судьбы. Оставив несчастному немного пищи, вся деревня тотчас же переходит на другое место и не заботится об участи своего прежнего товарища. Если он выздоровеет, что, как сказано выше, случается редко, то возвращается к своим родным; если же больной оспой умрет, то никто не позаботится о его погребении. На могилах, которые иногда нам случалось встречать, втыкают длинные шесты и на них вешают различные тряпки, маральи рога, хвосты диких яков[45 - Это животное находится в горах к югу от Лоб-нора.] и тому подобные украшения.
        Одежда таримцев состоит из армяка[46 - Армяк (тюрк.) - 1) верхняя долгополая распашная одежда из домашнего сукна; 2) ткань из верблюжьей шерсти, изготовлявшаяся татарами, казахами, монголами.] и панталон; под армяк надевается длинная рубашка, зимой носится баранья шуба. Немногие, самые достаточные, да и то в редких случаях, надевают халат и чалму. Сапоги только у зажиточных; бедные носят зимой, поверх войлочных чулок, самодельные чирки (башмаки), летом же ходят босыми. На голове таримцы носят зимой мерлушковые[47 - Мерлушка - шкура ягненка грубошерстной породы овец в возрасте до двух недель.] шапки с отвороченными полями, летом - войлочные шляпы.
        Женщины носят короткий халат вроде кацавейки; халат этот редко опоясан, как у мужчин, но всегда оставлен нараспашку. Под халатом также рубашка; на ногах панталоны, которые, как у мужчин, закладываются в сапоги. На голове у женщин также меховая шапка; под нее одевается белое полотенце, которое опускается на спину, а передними концами иногда завязывается на подбородке. Мужчины бреют всю голову. Женщины заплетают две косы сзади, а на висках опускают волосы до половины щек и подстригают их. Незамужние девушки носят только одну косу сзади.
        Предметы одежды и домашнего обихода таримцы получают из города Корла от приезжающих торговцев, частью же приготовляют сами. Холст выделывается из бараньей шерсти или из волокон кендыря, в изобилии растущего по долине Тарима. Осенью и зимой собирают иссохшие стебли этого растения, перетирают их сначала палками или руками и полученные волокна варят в воде; затем очищают его от костры, снова варят и расчесывают окончательно. Прядут женщины особым веретеном. Из пряжи, с помощью незамысловатого станка и челнока, ткут холст, весьма прочный и иногда даже довольно изящный по выделке.
        Кроме приготовления холста и кое-какой выделки звериных или бараньих шкур, таримцы не знают иных ремесел; впрочем, изредка между ними попадаются кузнецы и сапожники.
        Рыболовство составляет главное занятие жителей Тарима, а рыба главный предмет продовольствия. Для рыбной ловли употребляют небольшие сети грубой работы. Способ рыболовства будет изложен ниже. Здесь же скажу, что, проводя на воде большую часть своей жизни, таримцы, как мужчины, так и женщины, отлично ездят в челноках. Последние делаются из выдолбленных стволов тогрука и составляют непременную принадлежность каждого хозяйства.
        Подспорьем к рыбной пище служат корни кендыря; их поджаривают на огне и едят вместо хлеба, которым пользуются лишь немногие зажиточные.
        Земледелие по нижнему Тариму весьма незначительно и появилось здесь, как нам сообщали, не более десяти лет назад. Почву для посева орошают арыками. Из хлебов сеют пшеницу и в меньшем количестве ячмень. Урожай бывает не особенно хорош, так как почва везде слишком солонцевата.
        Гораздо более, нежели земледелие, на Тариме развито скотоводство, главным образом, разведение баранов. Эти последние дают здесь отличное руно, но мелки ростом и с маленьким курдюком.[48 - Курдюк (тюрк.) - большое жировое отложение у корня хвоста курдючных овец - грубошерстных и полугрубошерстных овец мясо-сального типа.] Кроме баранов, таримцы держат рогатый скот отличной, крупной породы, в небольшом числе лошадей и еще реже ослов; собаки очень редки на Тариме. Верблюдов нет вовсе, так как местность для них непригодна. Для скота здесь везде один и тот же корм - тростник; кроме того, бараны охотно едят стручки колючки.
        Религиозный фанатизм здесь невелик. Семейный быт, по всему вероятию, тот же, что и у других туркестанцев. Жена - хозяйка в доме, но раба мужа. Последний может, когда захочет, прогнать свою жену и взять другую или держать несколько жен вместе. Жениться можно на самое короткое время, даже на несколько дней.
        Из привычек описываемого населения резко бросается в глаза сноровка громко и скоро говорить. Если беседуют несколько таримцев, то можно подумать, что они ругаются между собой. Удивление выражается чмоканьем и приговариванием: «йоба, йоба». В административном отношении обитатели Тарима, равно как и лобнорцы, ведаются правителем города Корла, куда и платят свои подати.
        Теперь, после долгого отступления, будем продолжать о самом путешествии.
        Переправившись, как упомянуто выше, вплавь через реки Конче и Инчике, мы вышли на Тарим в том месте, где в него впадает Уген-дарья. Отсюда, сделав еще переход, добрались до деревни Ахтармы,[49 - Невдалеке отсюда, на противоположной стороне Тарима, лежит озеро Кара-куль, по имени которого таримцы получили свое название каракульцев.] самого большого из всех таримских и лобнорских селений. Здесь имеет местопребывание управитель Тарима - некий Азлям-ахун. Несмотря на свой громкий титул, который, как нам переводил Заман-бек, означает «наиученейший человек», этот ахун совершенно безграмотен.
        В Ахтарме мы простояли восемь дней, так как лесная местность изобиловала птицами, а по тростникам водилось много тигров. Несмотря на ревностное преследование последних, ни мне, ни моим казакам не удалось увидеть желанного зверя. Впрочем, двух тигров мы отравили ночью на приманке, но, несмотря на то что звери съели большие приемы синеродистого калия, они все-таки имели еще силы уйти в густейшие тростники, где наши поиски оказались напрасными. Впоследствии мы приобрели три хорошие тигровые шкуры от местных жителей, которые добывают этого зверя также посредством отравы.
        В Ахтарме было сделано астрономическое наблюдение долготы и широты, а барометром измерена абсолютная высота. Последняя достигает 2500 футов.[50 - Город Корла имеет 2600 футов абсолютной высоты.] Озеро Лоб-нор поднимается над уровнем моря на 2200 футов, так что нижний Тарим имеет сравнительно небольшой наклон. Тем не менее течение в описываемой реке весьма быстрое; оно достигает, при среднем уровне воды, около 180 футов в минуту.[51 - Беру среднюю цифру. Мерили дважды: в начале декабря ниже устья Кюк-ала-дарья и в начале марта близ озера Лоб-нор. В первом случае скорость течения получилась 192 фута в минуту, во втором - 170 футов в тот же период времени.]
        Из Ахтармы путь наш лежал вниз по Тариму. Шли, то удаляясь, то приближаясь к названной реке, которая в своем нижнем течении не имеет долины в том смысле, как мы привыкли понимать это слово. Ни форма поверхности, ни качество почвы не изменяются даже возле самой реки. Та же глинистая равнина, тот же сыпучий песок, как в соседней пустыне, так и за сотню шагов от воды. Только узкая кайма деревьев, местами густые тростники да болота и озера обозначают неширокую площадь орошенного пространства.[52 - Впрочем, от устья Урген-дарьи до деревни Ахтармы Таримская долина резко обозначена; она имеет здесь 5-6 верст ширины и почти сплошь болотиста.] Итти с верблюдами весьма трудно, так как приходится пробираться то по лесу или густым колючим кустарником, то иногда по возвышенному тростнику, корни которого, словно железная щетка, изранивают до крови верблюжьи пятки.
        Отойдя всего 7 верст от места ночлега, мы пришли к рукаву Тарима, очень глубокому и сажен 25 шириной. Через этот рукав необходимо переправляться, что совершенно невозможно теперь, когда по утрам бывают двадцатиградусные морозы. Дождаться же пока река замерзнет, очень долго, так как днем всегда бывает тепло. До сих пор нас уверяли, что после Инчике-дарьи переправы вплавь уже не будет более, а Тарим перейдем по льду. Настоящую переправу скрывали, не желая, чтобы мы оставались где-либо долгое время. Опять, в самых резких выражениях, я выговаривал Заман-беку про этот случай и десятки ему подобных… Несомненно, что виною всему сам Якуб-бек и Токсобай. По их, конечно, приказанию нас ведут самой скверной дорогой и постоянно во всем обманывают.[53 - Дороги по Тариму лучшей нет: в этом мы убедились впоследствии на обратном пути.] Притом же с Заман-беком едет целая орда; у жителей продовольствие (бараны, мука и пр.) и вьючный скот берутся даром. Все зло, следовательно, в том, что с нами едет Заман-бек. Дорогой вся эта ватага отправляется вперед, травит ястребами зайцев, поет песни. На ночевках вместе с
посетителями собирается всегда человек 20; пять раз в день во все горло орут молитвы. Понятно, что при таких условиях невозможно увидать, не только что убить какого-либо зверя. Если бы не громадная важность исследования Лоб-нора в географическом отношении, я бы вернулся назад. За дикими верблюдами можно было бы сходить и из Цайдама. Не раз уже чуть-чуть не срывалось у меня [желание] обругать всю эту сволочь, этих мерзавцев, но я сдерживался во имя исследования Лоб-нора. Притом большая сравнительно экспедиция, какова теперь наша, не только бесполезна, но даже вредна в пустынях Азии. Опытом я убеждаюсь теперь в этом. С таким караваном, как теперь у нас, 24 верблюда, из них 18 вьючных, невозможно ни скоро итти, ни останавливаться в удобных местах. Идеальная экспедиция в Азии должна состоять из 6 человек: начальник, его помощник и четыре казака. Лишние люди - напрасная обуза. Дело тут не в количестве, а в качестве. При 6 казаках важны только ночные караулы, но их можно отменить, имея хороших собак. Движение большого каравана медленно потому, что при всех переправах или вообще трудных местах приходится
тратить несравненно больше времени, нежели с караваном небольшим; верблюды чаще отрываются и т. п. В Тибет я не возьму с собой более 4 человек.
        Переправившись на плоту через Кюк-ала-дарью, рукав Тарима, мы, как и прежде, шли небольшими переходами, останавливаясь большей частью возле деревень.
        Заман-бек и его свита первое время ехали неотлучно при нас, но впоследствии, убедившись, что мы ничего особенного не делаем, обыкновенно уезжали вперед на место ночлега.
        Местное население по пути нашего следования, несомненно, заранее получило приказание обманывать нас во всем, чего только мы не можем увидеть собственными глазами. Притом же и сами таримцы, не видавшие русских и, вероятно, наслышавшись про нас различных небылиц, первоначально бегали от нас, как от чумы. Да, наконец, видя, что «дорогих гостей», словно шпионов, ведут окольной дорогой и под конвоем, местное население, конечно, могло заподозрить в нас недобрых людей, тем более что цель нашего путешествия была совершенно непонятна для туземцев. Как некогда в Монголии и Гань-су, так и теперь на Тариме, обитатели этих стран решительно не верили тому, что можно переносить трудности пути, тратить деньги, терять верблюдов и так далее только из желания посмотреть новую страну, собрать в ней растения, шкуры зверей, птиц и пр., - словом, предметы никуда не годные и решительно ничего не стоящие. Под влиянием подобного настроения усердие таримцев относительно обманывания нас часто преступало границы и доходило до ребячески глупого.
        Единственный человек, через которого мы могли узнавать кое-что более подходящее к истине, это был Заман-бек. Но он плохо знал местный язык; притом же и самого Замана часто обманывали, подозревая его в излишнем расположении к русским.
        Для продовольствия во время пути нам доставляли баранов, которые отбирались даром у местных жителей. С нас также не брали денег за этих баранов,[54 - Баран на Тариме и Лоб-норе стоит 5-7 теньге, т. е. 65-90 копеек на наши деньги.] несмотря на мои настояния. Впоследствии, чтобы отплатить за полученных баранов, я подарил беднейшим жителям Лоб-нора сто рублей. На Тариме же было запрещено окончательно брать деньги, и местный ахун объявил нам, что у него нет бедных.


        ОБЩИЙ ОЧЕРК НОЯБРЯ. Ноябрь, проведенный нами в пустынях Тарима, на одной и той же абсолютной высоте, характеризовался одинаковой ясной и теплой погодой. Правда, ночные морозы, сильно увеличившиеся вдруг в первых числах месяца, доходили на восходе солнца до -21,4 °C, но днем всегда было тепло в ясную тихую погоду. При наблюдении в 1 час пополудни ни разу не было ниже +0,8 °C; иногда же термометр показывал в это время даже в половине месяца +5,1 °C, а на солнце поднимался в конце месяца до +6,3 °C. Случалось, что на солнечном пригреве иногда пролетала муха, а 7-го числа мы еще видели стрекозу. Погода постоянно была превосходная, ясная. С восходом солнца температура повышалась быстро, но так же быстро падала вечером. Температура почвы, даже в конце месяца, доходила до +2 °C на глубине 2 футов, на 1 футе было -0,2 °C; сверху земля промерзала только на 2-3 дюйма, притом днем опять немного оттаивала. То же было и с водою. Болота и озера замерзли окончательно только к концу ноября. Река Тарим и даже его рукава были в это время еще совершенно свободны от льда; хотя по утрам шла небольшая шуга,[55 - Шуга -
скопление рыхлого льда в водной толще или на поверхности водоема. Возникает до ледостава преимущественно на горных и порожистых реках.] но днем она растаивала. Ветров было крайне мало, и то лишь слабые, обыкновенно же погода стояла тихая. Сухость воздуха была чрезвычайно велика. Дождя или снега не падало ни разу. По ночам, в долине Тарима, по болотам, тростник и кустарники постоянно покрывались инеем, который сходил лишь часам к десяти утра. Хотя ветров сильных вовсе не было, но воздух был постоянно наполнен пылью, как туманом. Далекие горы на севере, даже в более прозрачные дни, только неясно синели. Эта же пыль мешала астрономическим наблюдениям.
        Барометрические наблюдения не совсем удобно было производить в юрте. Барометр, принесенный со двора, имел всегда более низкую температуру, нежели воздух в юрте. Ртуть в маленьком термометре скорее нагревалась, нежели в барометрической трубке; ради этого приходилось ждать некоторое время, между тем инструмент сильно пылился.

        Пройдя 190 верст вниз по Тариму,[56 - Считая от устья Уген-дарьи.] мы достигли того места, где Кюк-ала-дарья снова соединяется с главной рекой. Здесь мы вторично переправились (на плоту) через Тарим, который, на месте переправы, называемой Айрылган, имеет лишь 15 сажен ширины при глубине 21 фут.[57 - На переправе Айрылган я с одним из казаков вывалился в Тарим из лодки. По счастью, мы успели выплыть на берег и отделались лишь купаньем в холодной воде (9 декабря).]

9 декабря. Мы за Таримом. Пройдя 5 верст, пришли на берег Тарима, через который переправились на плоту. Ширина реки здесь сажен 15, глубина 3 сажени; течение довольно быстрое. Вступление на Тарим ознаменовалось для меня неожиданным сюрпризом. Перед вечером я поехал с казаком Бетехтиным на другую сторону Тарима охотиться за фазанами. Лодка была, как и все суда на Лоб-норе, из выдолбленного ствола тогрука. Вместе с нами в лодку был взят и Оскар [собака]. Переехали хорошо, но у противоположного берега наехали на бревно; начали с него сниматься - лодка опрокинулась, и мы полетели в воду, окунувшись с головой. Оскар выплыл тотчас же на берег, мы же ухватились за обернувшуюся лодку, и нас понесло вниз по течению. Начало относить на средину; между тем казаки на противоположном берегу, не имея лодки, не могли подать нам помощи. Лодка, за которую ухватился я с казаком, от неравновесия тяжести начала вертеться, и с каждым ее поворотом мы окунались в воду. Тогда я бросил лодку и поплыл к берегу, до которого, правда, было не более 10 или 12 шагов, но на мне, кроме теплого одеяния, были надеты ружья, сумка и
патронташ. Однако опасность придала силы - я доплыл до берега и вылез на него. Казак же, не решившись плыть, влез на лодку, и его несло по течению. Между тем услыхали в деревне, и прибежавшие жители бросили Бетехтину веревку, за которую вытащили его на берег. Затем мы, уже на плоту, переплыли обратно на свой берег. Тотчас мокрое платье было снято, я вытерся спиртом и напился горячего чаю. Затем, переодевшись, отправился, но уже на своем берегу, за фазанами, чтобы согреться хорошенько ходьбою. Конечно, не особенно приятно попасть в воду в декабре, но зато я первый купался в Тариме!
        Соединившись с Кюк-ала-дарьей, Тарим снова достигает 30-35 сажен ширины и сохраняет такие размеры до впадения в озеро Кара-буран. Верстах в пятнадцати выше этого впадения, на правом берегу описываемой реки, выстроено небольшое квадратной формы глиняное укрепление (курган), в котором, во время нашего перехода, помещалось лишь несколько солдат из Корла.
        Погода за все время нашего пути по Тариму, т. е. в течение ноября и первой половины декабря, стояла отличная - ясная и теплая. Правда, ночные морозы доходили до -22,2 °C, но лишь только показывалось солнце, температура быстро повышалась, так что в полдень в первый раз ниже нуля (в тени) была наблюдаема лишь 19 декабря. К этому времени, вероятно, замерз и Тарим, хотя, может, и не сплошь. Ветры дули лишь изредка и притом слабые; воздух был чрезвычайно сухой и постоянно наполнен пылью, как туманом. Атмосферных осадков не выпадало вовсе. По словам местных жителей, снег на Тариме и Лоб-норе выпадает как редкость, раз или два в три, четыре зимы; лежит обыкновенно лишь несколько дней, иногда и того меньше; дожди летом также крайне редки.


* * *
        От вышеупомянутого глиняного форта на Тариме мы направились не на Лоб-нор, до которого уже было недалеко, а прямо на юг, в деревню Чархалык,[58 - Причина, почему мы не пошли прямо на Лоб-нор, заключалась в том, что наши спутники находили для себя удобнее зимовать в Чархалыке. При этом нас опять обманули, уверяя, что прямого пути на Лоб-нор нет.] заложенную лет тридцать назад ссыльными, а частью добровольными переселенцами из Хотана. В настоящее время описываемая деревня состоит из 21 двора[59 - В том числе 9 дворов лобнорцев.] и глиняного форта, в котором помещаются ссыльные.[60 - 114 человек обоего пола.] Они обязаны заниматься хлебопашеством на пользу казны; прочие же жители сеют для себя. Вода для орошения полей получается из р. Чархалык-дарья, вытекающей из соседних гор. Эти горы стоят на южной стороне Лоб-нора, достигают громадных размеров и известны под именем хребта Алтын-таг. Верстах в трехстах[61 - Одиннадцать дней пути на вьючном осле.] к юго-западу от Чархалыка на р. Черчен-дарья лежит небольшой город Черчен,[62 - Не есть ли это Ч а ч а н Марко Поло? В Черчене, как нам говорили, в
настоящее время не более 30 дворов, но за достоверность подобного нельзя ручаться.] правитель которого ведает Чархалыком. От Черчена далее к юго-западу десять дней пути до большого оазиса Ная (900 дворов), откуда через три дня приезжают в город Керия, имеющий, как нам сообщили, до трех тысяч домов. Из Керии, через город Чжира, путь лежит в Хотан. Последний, равно как Керия и Черчен, находится в зависимости от Якуб-бека кашгарского.

        Женщины и дети из оазиса Черчен
        В одном дне пути от Керии в горах добывают золото. Золотые рудники находятся также в пяти переходах от Черчена, в верховьях Черчен-дарьи. Здесь, как нам говорили, ежегодно добывают около шестидесяти пудов золота, поступающего в казну Якуб-бека.
        На том месте, где ныне расположен Чархалык, видны развалины глиняных стен старинного города, который нам называли Оттогуш-шари.[63 - Т.е. город Оттогуша, бывшего некогда здесь ханом.] Эти развалины имеют около трех верст в окружности; впереди главной стены были выстроены сторожевые башни. Кроме того, в двух днях пути от Чархалыка к Черчену лежат, как нам сообщали, развалины другого города - Гас-шари. Наконец, близ Лоб-нора мы нашли остатки третьего города, весьма обширного. Это место зовется просто Коне-шари [Куня-шаар], т. е. старый город.
        Город, несомненно, весьма древний, так как время сильно уже поработало над ним. Среди совершенно голой равнины лишь кое-где торчат глиняные остовы стен и башен. Большей частью все это занесено песком и мелкой галькой. Город, вероятно, был обширный, так как площадь, занимаемая развалинами, пожалуй, имеет верст пятнадцать в окружности. Могильная тишь царит теперь на этом месте, где некогда кипела людская жизнь, конечно, со всеми ее страстями, радостями и горестями. Но все прошло бесследно, как мираж, который один играет над погребенным городом…
        От местных жителей мы не могли узнать никаких преданий о всех этих древностях.
        К лучшим результатам привели расспросы относительно давнего пребывания русских староверов на Лоб-норе. О них рассказывали нам лица, видевшие собственными глазами пришельцев, явившихся в эту глушь Азии, вероятно, искать обетованную страну - «Беловодье». Первая партия, всего из десяти человек, пришла на Лоб-нор в 1861 г. Осмотрев местность, двое из переселенцев вернулись обратно, но через год явились большой партией в 160 человек.[64 - По словам других, русских было только 70 человек; впрочем, большего вероятия заслуживает первая цифра.] Здесь были, кроме мужчин, женщины и дети. Все ехали верхами и на вьючных лошадях везли свою поклажу. Мужчины большей частью были вооружены кремневыми ружьями. Некоторые из партии умели исправлять эти ружья и делать новые; были также плотники и столяры. Дорогой русские ловили рыбу и стреляли кабанов. То и другое употребляли в пищу, но до своей посуды или чего-либо съедобного не позволяли дотрагиваться. Вообще люди были смелые, старательные. Некоторые из них поселились на нижнем Тариме, близ нынешнего форта, выстроили себе тростниковые жилища и провели в них зиму.
Другие же расположились в Чархалыке, где построили деревянный дом, быть может, церковь. Дом этот только недавно снесло водой при разливе Черчен-дарьи.
        Между тем в продолжение зимы, равно как и по дороге, большая часть русских лошадей погибла от трудности пути, дурного корма и обилия комаров. Новое место не понравилось пришельцам. Дождавшись весны, они решили двинуться восвояси или итти еще куда-нибудь искать счастья. Китайский губернатор Турфана, которому в то время подчинен был Лоб-нор, приказал дать переселенцам необходимых лошадей и продовольствие, а один из наших корлинских спутников, именно Рахмет-бай, провожал обратно русских до урочища Ушак-тала, лежащего на пути из Кара-шара в Турфан. Добравшись до этого последнего, переселенцы отправились в Урумчи. Куда они затем делись, неизвестно, так как вскоре началось дунганское восстание, и собщение с затяньшанским краем было прервано. Вот все, что можно было узнать относительно пребывания русских староверов на Лоб-норе.


        КЛИМАТ ДЕКАБРЯ. В первой своей половине этот месяц был совершенным продолжением ноября: та же ясная, тихая и днем теплая погода, по ночам морозы до -22,2 °C. Даже 16-го числа, в час дня, термометр в тени поднимался до +4,8 °C. Тарим и его рукав Кюк-ала большей частью были свободны от льда, хотя по ночам, а иногда и днем, шла шуга, которая затирала реку и смерзалась в сплошную массу лишь на крутых изворотах течения. По всему вероятию, Тарим сплошь не замерзнет в нынешнюю зиму, да едва ли это бывает и в другие зимы.
        Со второй половины декабря стало холоднее, и 19-го числа, в 1 час дня, первый раз было ниже нуля (-3 °C), но и то при облачной погоде и слабом ветре. Кроме того, со второй половины описываемого месяца стали чаще перепадать ветры (слабые) и облачные дни.[65 - Облака преобладали перистые и слоистые. Ветер хотя был и слабый, всегда поднимал в воздух густую пыль [приписка на полях дневника].] Впрочем, все это зависело, вероятно, от влияния гор, лежащих невдалеке от деревни Чархалык, где мы находились в то время. Затем, с поднятием к горам (на охоте за дикими верблюдами), температура еще более понизилась, и даже в полдень мы наблюдали в конце декабря -7,9 °C. В долине собственно Тарима, удаленной от гор, вероятно, и во второй половине декабря было по-прежнему тепло. Снег в течение всего месяца не падал ни разу. Его не было даже и на горах Алтын-таг, несмотря на их значительную высоту.
        Сухость воздуха, даже на самом берегу Тарима, была очень велика: руки и губы постоянно сохли, намоченная чашка мигом сама просыхала. Температура почвы, даже в последней трети месяца, была высока (на 1 фут -0,3 °C, на 2 фута +1,4 °C).

        Отдохнув неделю в Чархалыке, я оставил здесь большую часть своего багажа и при ней трех казаков, с остальными же тремя и моим помощником Ф. Л. Эклоном отправился на другой день Рождества в горы Алтын-таг, на охоту за дикими верблюдами, которые, по единогласному уверению лобнорцев, водятся в названных горах и пустынях к востоку от Лоб-нора. Заман-бек со своими спутниками также остался в Чархалыке.
        Теперь в наш караван взято было только одиннадцать верблюдов и верховая лошадь для меня; Эклон ехал на верблюде. Запаслись мы также и юртой на случай сильных холодов; продовольствия взяли на полтора месяца. Проводниками нашими были двое лучших охотников Лоб-нора. По словам этих проводников, охота за дикими верблюдами в глубокую зиму мало представляет вероятия на успех. Тем не менее мы решились попытать счастья. Дело это нельзя было откладывать до весны; тогда предстояла другая работа - наблюдение пролета птиц.
        Опишем сначала Алтын-таг.
        Хребет этот начинает виднеться еще с переправы Айрылган, т. е. верст за полтораста, сначала узкой, неясной полосой, чуть заметной на горизонте. После утомительного однообразия долины Тарима и прилегающей к нему пустыни путник с отрадой смотрит на горный кряж, который с каждым переходом делается все более и более ясным. Можно уже различать не только отдельные вершины, но и главные ущелья. Опытный глаз видит издали, что горы не маленьких размеров, и не ошибается. Когда мы пришли в деревню Чархалык, то Алтын-таг явился перед нами громадной стеной, которая далее к юго-западу высилась еще более и переходила за пределы вечного снега.
        Нам удалось исследовать описываемые горы, т. е. собственно их северный склон, на протяжении около 300 верст, считая к востоку от Чархалыка. На всем этом пространстве Алтын-таг служит окраиной высокого плато к стороне более низкой лобнорской пустыни.
        Высокое же плато по южной стороне описываемых гор составляет, по всему вероятию, самую северную часть Тибетского нагорья. Так, по крайней мере, можно с большой вероятностью предполагать, судя по рассказам местных жителей, которые единогласно уверяли нас, что юго-западные продолжения Алтын-тага тянутся без всякого перерыва (несомненно, все также каймой более низкой пустыни) к городам Керии и Хотану К востоку, по словам тех же рассказчиков, описываемый хребет уходит очень далеко, но где именно оканчивается, лобнорцам неизвестно.
        В обследованной нами средней части Алтын-тага топографический рельеф этих гор таков. Первоначально, от Чархалыка до р. Джагансай, хребет стоит отвесной стеной над бесплодной, покрытой галькой равниной, почти той же абсолютной высоты, как и озеро Лоб-нор. Далее, от р. Джагансай до р. Курган-булак (а быть может, и еще восточнее), т. е. как раз к югу от Лоб-нора, равнина, отделяющая это озеро от описываемых гор, поднимается хотя равномерно, но довольно круто,[66 - Средним числом около 120 футов на версту.] так что подножие Алтын-тага (у ключа Асганлык) находится на 7700 футов абсолютной высоты. У самого Курган-булака и далее к востоку до р. Джаскансай являются перепутанной сетью невысокие глинистые холмы, которые, восточнее только что названной речки, сменяются холмами сыпучих песков, известных под именем Кум-тага. Этот Кум-таг, по словам лобнорцев, протянулся широкой полосой к востоку (вероятно, все у подножия Алтын-тага) и не доходит до города Ша-чжеу лишь на два дня пути.
        К стороне пустыни Алтын-таг образует отроги и разветвления, между которыми лежат неширокие долины,[67 - Иногда верст десять в длину и четыре-пять в ширину; чаще же менее.] поднятые иногда до одиннадцати тысяч футов абсолютной высоты. Соседние вершины возвышаются над этими долинами приблизительно (на глаз) еще на две или три тысячи футов. Такой же высоты, вероятно, достигает и главная ось описываемых гор, спуск которых к югу, к стороне высокого плато, несомненно, короче. Так [получается] по рассказам наших проводников и по общему характеру строения большей части среднеазиатских хребтов.
        Хотя нам и не удалось, по причине глубокой зимы и недостатка времени, перейти за Алтын-таг и измерить абсолютную высоту местности на южной стороне этих гор, но несомненно, что там расстилается высокое плато, поднятое над уровнем моря не менее 12 или 13 тысяч футов. Так, по крайней мере, можно предполагать, судя по огромной абсолютной высоте долин передовых уступов Алтын-тага. Проводники наши, не один десяток раз охотившиеся на той стороне описываемых гор, сообщили нам, что если итти к югу по старой дороге, которою прежде (до дунганского восстания) калмыки ходили в Тибет, то тотчас же за Алтын-тагом расстилается высокая равнина шириною верст пятьдесят. За нею стоит опять поперечный хребет (верст двадцать шириной), не имеющий собственного названия, а за этим хребтом вновь является равнина шириною верст до сорока. Эта равнина обильна ключевыми болотами (сазами), и по южную ее сторону высится огромный вечноснеговой хребет Чамен-таг. Обе вышеупомянутые долины уходят к востоку за горизонт; туда тянутся и хребты, параллельно друг другу. К западу же все три хребта - Алтын-таг, Безымянный и Чамен-таг -
соединяются недалеко от города Черчена в один вечноснеговой хребет - Тогуз-дабан, подтянувшийся к городам Керии и Хотану.
        В самом хребте Алтын-тага местные жители различают названиями две части: горы, ближайшие к лобнорской пустыне, называются Астын-тагом (т. е. нижние горы), а удаленные к гребню хребта - Устюн-тагом (т. е. верхние горы).
        В наружной окраине Алтын-тага преобладают глина, мергели, песчаники, известняки; выше часто встречается порфир, реже гранит. Воды в описываемых горах очень мало; редки даже ключи, да и в тех вода большей частью горько-соленая.
        В общем, описываемые горы характеризуются своим крайним бесплодием. Только по высоким долинам и в ущельях здесь можно встретить кое-какую растительность: два, три низких уродливых солончаковых растения, преобладающих по высоким долинам; три, четыре породы сложноцветных, низкие кустики Potentilla [лапчатки] и Ephedra [эфедра] и др.
        Как редкость, я видел иногда засохшие цветки Statice [кермек] и вьющийся Evonymus [бересклет]. По дну ущелий растет тамарикс, на более сырых местах тростник (до 9000 футов абсолютной высоты), изредка встречаются дырисун, Calligonum [джузгун], хармык - Nitraria, кое-где тогрук и шиповник; последний, впрочем, мы нашли лишь в ущелье ключа Асганлык. Большая часть поименованных растений найдена также и в соседней пустыне, в ее окраине, прилежащей к горам; вдобавок, здесь является еще низкий, корявый саксаул.
        Замечательно, что, несмотря на все бесплодие Алтын-тага, здесь иногда появляется во множестве саранча, которая летом 1876 г. объела все листья и метелки тростника, - лучшей поживы здесь не было. Притом саранча поднималась в горах до 9000 футов абсолютной высоты.


* * *
        Обследованный нами северный склон Алтын-тага не богат животной жизнью. Зверей гораздо более встречается, как нам сообщали, на высоком плато, по южную сторону описываемых гор, в особенности под горами и в горах Чамен-таг [см. список на следующей странице].
        Кроме того, по сообщениям охотников, в горах Чамен-таг водятся: Arctomus sp. (caudatus?) [длиннохвостый сурок] и Antilope hodgsoni [антилопа оронго].
        Если сравнить настоящий список со списком млекопитающих долины Тарима, то можно видеть, что в Алтын-таге (вместе с Чамен-тагом) живут десять видов, не водящихся на Тариме и Лоб-норе. Из этих видов Pseudois nahoor [куку-яман],[68 - Куку-яман (нахур, голубой баран) - парнокопытное млекопитающее. Длина тела до 165 см. Рога у самцов длиной до 80 см. Обитает в высокогорьях Центральной Азии, на Памире.] Poephagus grunniens [дикий як] и Antilope hodgsoni [оронго][69 - Оронго - парнокопытное млекопитающее. Высота в холке около 80 см. Рога только у самцов. Обитает в высокогорьях Тибета и Ладакха.] свойственны исключительно Тибету и достигают здесь северной границы своего географического распространения.
        Вот список млекопитающих Алтын-тага:



        Птиц в Алтын-таге также немного. Зимою мы нашли здесь лишь 18 видов, а именно: Gypaetus barbatus [ягнятник], Vultur cinereus [гриф], Gyps himalayensis [снежный сип], Falco aesalon [дербник], Aquila fulva [беркут], Accentor fulvescens [бледная завирушка], Leptopoecile sophiae [славковидный королек], Turdus mystacinus [чернозобый дрозд], Linota montium [горная чечетка], Erythrospiza mongolica [пустынный снегирь], Carpodacus rubicilla [большая чечевица], Corvus corax [ворон], Podoces tarimensis [таримская саксаульная сойка] (до 10 000 футов абсолютной высоты), Fregilus graculus [клушица], Otocoris albigula [рогатый жаворонок], Сaccabis chukar [кэклик], Megaloperdix sp. [улар], Scolopax hyemalis [горный дупель].
        Климат Алтын-тага зимой характеризуется сильными холодами при малоснежье, по крайней мере, на северном склоне описываемых гор. Летом, по словам охотников, здесь часто падают дожди и дуют сильные ветры.
        Кроме охотничьих тропинок, в описываемых горах существуют две дороги: одна ведет от Лоб-нора в Тибет, другая - в город Ша-чжеу [видимо, Су-чжоу]. Обе эти дороги теперь заброшены. Калмыки со времени дунганского восстания[70 - Дунганское восстание началось в 1864 г. и охватило громадные территории Западного Китая и Кашгарию. Было жестоко подавлено китайцами в 1878 г.] перестали ездить на богомолье в Лассу [Лхасу]. По шачжеуской же дороге несколько лет назад пробрались две или три партии дунган, уходивших от китайцев. Этой тропинкой шли и мы до ключа Чалык; далее наши проводники не знали дороги. Последняя на перевалах, а иногда и в других местах, обозначена кучами сложенных камней. По всему вероятию, путь от Лоб-нора в город Ша-чжеу идет и далее по горам Алтын-тага, так как в соседней пустыне нет воды.
        В течение сорока дней мы прошли у подножия Алтын-тага[71 - С 26 декабря по 5 февраля.] и в самих этих горах ровно пятьсот верст, но за все это время встретили, и то случайно, лишь одного дикого верблюда,[72 - Этого верблюда я стрелял на 500 с лишком шагов и не попал: памятный промах для охотника.] которого убить не удалось.

15 января. Сегодня исполнилось десятилетие моей страннической жизни. 15 января 1867 г., в этот самый день, в 7 часов вечера, уезжал я из Варшавы на Амур. С беззаветной решимостью бросил я тогда свою хорошую обстановку и менял ее на туманную будущность. Что-то неведомо тянуло вдаль на труды и опасности. Задача славная была впереди; обеспеченная, но обыденная жизнь не удовлетворяла жажде деятельности. Молодая кровь била горячо, свежие силы жаждали работы. Много воды утекло с тех пор, и то, к чему я так горячо стремился, исполнилось. Я сделался путешественником, хотя, конечно, не без борьбы и трудов, унесших много сил…
        Встреча дикого верблюда. День десятилетия ознаменовался для меня неожиданным сюрпризом: мы встретили, наконец, дикого верблюда, но, к величайшему огорчению, не могли его убить. Дело происходило следующим образом: вставши, по обыкновению, с рассветом, мы напились чаю, доели остатки вчерашнего супа и хотели вьючить верблюдов. Стоянка была в эту ночь в горном ущелье на высоте 10 000 футов, утром стоял мороз -17 °C и дул восточный ветер. Все верблюды были уже завьючены, и их начали связывать в караван, как вдруг один из казаков заметил, что шагах в 300 от нас ходит какой-то верблюд. Думая, что это один из наших вьючных, тот же казак закричал другим, чтобы они поймали ушедшего и привели его к каравану. Между тем, осмотревшись кругом, казаки увидели, что все наши одиннадцать верблюдов налицо. Ходивший вдали, несомненно, был дикий, шедший вниз по ущелью; увидав наших верблюдов, он побежал к нам рысью, но, заметив вьюки и людей, сначала приостановился, а потом в недоумении начал отбегать назад. «Верблюд, дикий верблюд», - закричали мне разом все казаки. Я схватил бывший уже за спиною штуцер Ланкастера и
выбежал вперед. Дикий гость в это время был уже на расстоянии около 500 шагов и, остановившись, смотрел в нашу сторону, все еще не поняв, в чем дело. Несколько мгновений я медлил стрелять, хорошо зная, что на таком расстоянии в холод, да притом как раз против солнца, невозможно попасть даже в большую цель. В это время дикий верблюд отбежал еще несколько десятков шагов и снова остановился. Далее медлить было невозможно. Осторожный зверь, несомненно, ушел бы без выстрела. Я спустил курок, поставив прицел на 500 шагов, и пуля сделала рикошет, не долетев до цели; вторая пуля, пущенная в бег, опоздала. Верблюд кинулся со всех ног, только мы его и видели. Пробовал я с казаком погнаться на лошади, но это ни к чему не привело. Не только дикий, но и домашний верблюд бегает шибче хорошего скакуна; наши же две клячи едва волокли ноги. Так и ушел от нас редчайший зверь. Притом экземпляр был великолепный: самец средних лет, с густой гривой под шеей и высокими горбами. Всю жизнь не забуду этого случая!
        Из других зверей мы добыли только кулана и самку яка. Вообще описываемая экскурсия была весьма неудачна и притом исполнена различных невзгод. На огромной абсолютной высоте, в глубокую зиму, среди крайне бесплодной местности, мы терпели всего более от безводия и морозов, доходивших до -27 °C. Топлива было весьма мало, а при неудачных охотах мы не могли добыть себе хорошего мяса и принуждены были некоторое время питаться зайцами. На местах остановок рыхлая, глинисто-соленая почва мигом разминалась в пыль, которая толстым слоем ложилась везде в юрте. Сами мы не умывались по целой неделе, были грязны до невозможности; наше платье было пропитано пылью насквозь; белье же от грязи приняло серовато-коричневый цвет. Словом, повторились все трудности прошлой зимней экспедиции в Северном Тибете. Проведя неделю возле ключа Чаглык[73 - Отсюда я ездил за верблюдами в пески Кум-таг, но безуспешно.] и сделав здесь определение долготы и широты, мы решили вернуться на Лоб-нор наблюдать пролет птиц, время которого уже приближалось. Двое из наших проводников должны были вернуться опять в горы и искать дикого
верблюда, шкуру которого необходимо было приобрести во что бы то ни стало. Для вящей приманки я назначил за самца и самку сто рублей - цену в пятьдесят раз больше той, по которой местные охотники продают верблюжьи шкуры, если удастся добыть это животное.
        По единогласному уверению лобнорцев, главное местожительство диких верблюдов в настоящее время находится в песках Кум-таг, к востоку от озера Лоб-нор; кроме того, этот зверь попадается изредка в песках нижнего Тарима и в горах Курук-таг. Еще реже дикие верблюды встречаются в песках по р. Черчен-дарья; далее, в направлении от города Черчена к Хотану, описываемое животное не водится.
        Вблизи Лоб-нора, там, где теперь стоит деревня Чархалык, и далее к востоку под горами Алтын-таг, равно как и в самих этих горах, лет двадцать назад дикие верблюды были весьма обыкновенны. Наш проводник, охотник из Чархалыка, рассказывал, что в то время ему удавалось нередко видать стада по несколько десятков и однажды даже более сотни экземпляров. В течение своей жизни этот пожилой уже охотник убил из фитильного ружья более сотни диких верблюдов. По мере того как прибавлялось население в Чархалыке и увеличивалось число охотников на Лоб-норе, верблюды становились все реже и реже. В настоящее время этот зверь лишь заходит в местности, ближайшие к Лоб-нору, да и то в небольшом числе. В иной год даже не бывает ни одного верблюда; в более же удачное время местные охотники убивают пять, шесть экземпляров в течение лета и осени. Мясо, весьма жирное осенью, употребляется в пищу, а шкура идет на обувь. Стоит эта шкура на Лоб-норе десять теньге, т. е. 1 р. 30 к. на наши деньги.
        По уверению лобнорских охотников, все верблюды приходят [из Кум-тага], равно как и уходят в пески Кум-таг, совершенно недоступные по своему безводию. По крайней мере, никто из лобнорцев там не бывал. Пробовали некоторые ездить в эти песчаные горы от ключа Чаглык, но, проплутав день или два по сыпучему песку, в котором люди и вьючные ослы вязли по колено, совершенно выбившись из сил, безуспешно возвращались обратно. Впрочем, абсолютного безводия в Кум-таге быть не может; иначе там нельзя было бы жить и верблюдам. Вероятно, где-нибудь есть ключи, служащие водопоем. Относительно же пищи описываемые животные, так же как и их прирученные собратья, крайне неприхотливы, а потому могут благополучно обитать в самой дикой и бесплодной пустыне, лишь бы подальше от человека.
        Летом, в сильные жары, верблюды соблазняются прохладою высоких долин Алтын-тага и заходят сюда на высоту 11 000 футов, даже и более, так как наши проводники сообщали нам, что это животное изредка попадается на высоком плато на южной стороне Алтын-тага. Немалой приманкой для верблюдов в горах служат водопои на редких ключах, а также сравнительно большее, нежели в песках, обилие бударганы (Calidium) [поташник] и других солончаковых растений. При этом по ущельям растет, хотя и не в обилии, кустарник Hedysarum? [копеечник], весьма любимый описываемыми животными. Зимой дикие верблюды держатся исключительно в более низкой и теплой пустыне, в горы заходят лишь случайно.
        В противоположность домашнему верблюду, у которого трусость, глупость и апатия составляют преобладающие черты характера, дикий его собрат отличается сметливостью и превосходно развитыми внешними чувствами. Зрение у описываемого животного чрезвычайно острое, слух весьма тонкий, а обоняние развито до удивительного совершенства. Охотники уверяли нас, что по ветру верблюд может почуять человека за несколько верст, разглядит крадущегося охотника очень далеко, услышит малейший шорох шагов. Раз заметив опасность, зверь тотчас же убегает и уходит, не останавливаясь, за несколько десятков, иногда даже за сотни верст. Действительно, тот верблюд, в которого я стрелял, бежал без перерыва, как то можно было видеть по следу, верст двадцать; вероятно, еще и далее, но больше мы не стали следить, так как зверь свернул ущельем в сторону от нашего пути.
        По-видимому, такое неуклюжее животное, как верблюд, всего менее способно лазить по горам, но в действительности выходит наоборот. Мы видали не один десяток раз верблюжьи следы и помет в самых тесных ущельях и на таких крутых склонах, по которым очень трудно взобраться даже и охотнику. Здесь верблюжьи следы мешаются с следами куку-яманов (Pseudois nahoor) и архаров. До того странно подобное явление, что как-то не верится собственным глазам.
        Бегает дикий верблюд очень быстро, почти всегда рысью. Впрочем, в этом случае и домашний его собрат на большом расстоянии обгонит хорошего скакуна. На рану зверь весьма слаб и часто сразу падает от малокалиберной пули лобнорских охотников.
        Время течки у диких верблюдов бывает зимой - с половины января почти до конца февраля. Старые самцы собирают тогда по несколько десятков самок и ревностно стерегут их от сладостных покушений других кавалеров, для чего, по словам охотников, иногда загоняют весь свой гарем в укромные ущелья и не выпускают оттуда до окончания любовной поры. В этот же период между самцами заводятся драки, которые иногда оканчиваются смертью одного из бойцов. Старый самец, одолев более слабого молодого, зубами раздавливает ему череп. Самка идет в течку на третьем году и ходит беременной немного более года; молодые, всегда один, родятся ранней весной, т. е. в марте. Детеныши весьма любят своих матерей. Если самка убита, то молодой убегает, но потом опять возвращается на это место. Пойманные смолоду дикие верблюды легко ручнеют и исправно возят вьюк.
        Голос животное издает очень редко - глухой, вроде мычания; так ревут чаще самки, у которых есть дети. Самцы же, даже в период течки, не ревут, но отыскивают самок чутьем по следу.
        Сколько лет живет дикий верблюд, нам сказать не могли; иные достигают глубокой старости. Нашему проводнику-охотнику однажды случилось убить самца с совершенно стертыми зубами; несмотря на это, животное было довольно жирно.
        Лобнорцы охотятся за дикими верблюдами летом и осенью. Специально за [этими] животными не ездят, а бьют их, когда попадутся. Вообще, эта охота считается самой трудной, и ею занимаются лишь три, четыре охотника на всем Лоб-норе. Убивают верблюдов всего чаще, подкарауливая на водопоях; реже ищут по свежим следам.
        Охотники, отправленные мною на поиски дикого верблюда, вернулись на Лоб-нор только 10 марта, но зато с добычей. В окраине Кум-тага они убили самца-верблюда и самку; притом, совершенно неожиданно, приобрели молодого из утробы убитой матери. Этот молодой должен был родиться на следующий день.
        Шкуры всех трех экземпляров были превосходные; сняты и препарированы как следует. Этому искусству мы сами обучили посланных охотников. Черепа также были доставлены в исправности.
        Через несколько дней я получил еще шкуру дикого верблюда (самца), убитого на нижнем Тариме. Этот экземпляр был немного хуже первых, так как, живя в более теплой местности, уже начал линять; притом его и обдирали неумеючи.
        Нечего и говорить, насколько я был рад приобрести, наконец, шкуры того животного, о котором сообщал еще Марко Поло, но которого до сих пор не видал ни один европеец.
        Впрочем, зоологические признаки, отличающие дикого верблюда от домашнего, невелики и, сколько можно было бегло заметить, заключаются в следующем: а) на коленях передних ног у дикого экземпляра нет мозолей; б) горбы вдвое меньше, чем у домашнего,[74 - У одиннадцатилетнего самца, доставленного нам с Тарима, мясо из горбов не было вынуто, так что мы могли удобно сделать измерение. Вышло то, что горбы у этого, вполне взрослого, самца имели лишь 7 дюймов вышины, тогда как у домашних верблюдов горбы нередко достигают 1^1^/^2^ футов, а иногда и более.] удлиненные же волосы на их вершинах короче; в) чуба у самца нет или он очень небольшой; г) цвет шерсти у всех диких верблюдов один и тот же - красновато-песчаный; у домашних такой цвет встречается лишь изредка; д) морда у дикого серее и, сколько кажется, короче; е) уши также короче. Кроме того, дикие верблюды, в общем, отличаются лишь средним ростом; таких гигантов, как между домашними экземплярами, на воле не встречается.
        Теперь является вопрос: верблюды, нами найденные, есть ли прямые потомки диких родичей, или домашние, ушедшие в степь, одичавшие и размножившиеся на воле?
        Каждый из этих вопросов имеет «за» и «против» своего утвердительного решения. Пример одичания и размножения домашних животных мы видим в Южной Америке, где от немногих экземпляров, ушедших из испанских колоний, расплодились на привольных пастбищах огромные стада рогатого скота и лошадей. Подобное же явление, в миниатюре, я встретил во время своей прошлой экспедиции в Ордосе, где после дунганского восстания, всего в течение двух-трех лет, коровы и быки до того одичали, что охотиться за ними было не легче, чем за антилопами. Но относительно размножения ушедших на волю верблюдов является препятствие в том отношении, что между этими животными, в прирученном состоянии, весьма мало способных к оплодотворению самцов; наконец, само совокупление и роды производятся большей частью с помощью человека. Положим, последнее препятствие на свободной жизни может исчезнуть, но первое, т. е. порча человеком детородной части у самцов, остается неисправимым и в пустыне. Таким образом, мало является шансов на то, чтобы довольно часто могли уходить экземпляры, способные оставить потомство; исключение составят только
самки, которые предложат свои услуги диким самцам.
        С другой стороны, в бассейне Лоб-нора местности, возможные здесь для обитания человека, крайне непригодны для верблюдов, вследствие обилия воды, насекомых и дурного корма. Поэтому здешнее население едва ли когда разводило много верблюдов, а теперь их лобнорцы и вовсе не держат.[75 - Впрочем, в других местностях Восточного Туркестана верблюдов много и, вероятно, было еще более в древности, при оживленных сношениях этой страны с Китаем.]
        Обращаясь к другому положению, т. е. к тому, что нынешние дикие верблюды - прямые потомки также диких родичей, можно, мне кажется, иметь более веские доказательства в эту сторону Действительно, кроме вышеперечисленных зоологических различий, описываемое животное в диком состоянии представляет в высокой степени развитыми те качества, которые «в борьбе за существование» оставляют за индивидуумом шансы на сохранение как себя лично, так и своего потомства. Превосходно развитые внешние чувства спасают животное от врагов, которых притом и весьма немного в тех местностях, где обитает дикий верблюд. Человек-охотник, да еще разве волк - вот с кем приходится бороться описываемому животному. Но волков немного в пустыне, и притом они едва ли опасны взрослому верблюду. От человека же это животное укрывается в самых недоступных местностях. И, по всему вероятию, сыпучие пески к востоку от Лоб-нора составляют с незапамятных времен коренное местожительство диких верблюдов. Конечно, в древности район их распространения мог быть гораздо шире, но теперь за описываемыми животными остался лишь самый недоступный уголок
среднеазиатской пустыни.
        Сопоставляя вышеизложенные данные, мне кажется, можно вывести то заключение, что нынешние дикие верблюды - прямые потомки диких родичей, но что по временам к ним, вероятно, примешивались и ушедшие домашние экземпляры. Последние, если только были способны к размножению, оставляли потомство, которое в последующие генерации уже не отличалось от дикого типа. Впрочем, для окончательного решения видовой самостоятельности диких верблюдов важно будет специальное сравнение их черепов с черепами домашних экземпляров.


        КЛИМАТ ЯНВАРЯ. Этот месяц, сколько кажется, самый холодный на Лоб-норе, был для нас еще холоднее потому, что мы провели его в горах Алтын-тага на абсолютной высоте от 7000 до 11 000 футов. Понятно, что здесь и климатические условия были иные, нежели в низких равнинах Лоб-нора.
        В высоких долинах Алтын-тага, в течение всего января, в полдень ни разу не было выше нуля; а на восходе солнца морозы доходили до -27,6 °C. В течение месяца 7 раз падал снег, всегда сухой и мелкий, как песок. Обыкновенно снег этот выпадал не более как на один дюйм, иногда же того менее. В следующие же дни его сдувало в долинах ветром в небольшие кучки, а на южных склонах гор уничтожало солнцем. Только в конце описываемого месяца снег выпал более сплошной, хотя также неглубокой (1-2 дюйма) массой и спустился в подножия Алтын-тага до 5000 футов, быть может, даже и ниже. На самом же Лоб-норе, по словам местных жителей, в течение всей зимы снег не падал ни разу. По словам лобнорцев, летом в Алтын-таге часто идут дожди (все тучи разрешаются там) и дуют сильные ветры. Несмотря на изредка падавший снег, сухость воздуха в Алтын-таге была очень велика. Хотя мы и не делали психрометрических наблюдений, но сильную сухость можно было заметить по быстрому высыханию всякой намоченной вещи, как, например, чашки с остатками чая, мокрой тряпки и пр. Ветры в январе дули почти каждодневно: днем с запада и с
северо-запада, ночью и утром с востока. Впрочем, ночные ветры случались гораздо реже. Дни облачные также бывали довольно часто. По вечерам, после заката солнца, в ясную погоду весьма ясно был виден зодиакальный свет, и он являлся более ярким, нежели Млечный Путь.

        В первых числах февраля вернулись мы на Лоб-нор. Расскажем теперь об этом озере, равно как и о самом нижнем Тариме.
        Соединившись, возле переправы Айрылган, со своим рукавом Кюк-ала-дарья, Тарим, как упомянуто выше, течет около 70 верст почти прямо на юг, а затем впадает, или, лучше сказать, образует, своим разливом мелководное озеро Кара-буран. Имя это означает «черная буря» и дано местными жителями описываемому озеру потому, что во время бури здесь разводится сильное волнение. Притом, если ветер дует с востока или северо-востока (что чаще всего случается весной), то вода Кара-бурана далеко заливает солончак на юго-западе описываемого озера, так что сообщение между Таримом и деревней Чархалык на время прекращается.

        Русла в дельте Тарима и Кум-дарьи (по Н. Гернеру и П. Чену)
        Само озеро Кара-буран имеет в длину от 30 до 35 верст при ширине верст в 10 или 12. Впрочем, объем озера много зависит от состояния воды в Тариме: при высоком уровне вода Кара-бурана далеко затопляет отлогие берега, при низком - здесь являются солончаки. Глубина Кара-бурана не более 3-4 футов, часто и того менее; изредка попадаются небольшие омуты в сажень и более глубиной. Чистой, не поросшей кустарником воды гораздо больше, чем на самом Лоб-норе, в особенности если принять во внимание гораздо меньшую величину описываемого озера. Тарим теряется в нем лишь на небольшое пространство; затем русло его вновь резко обозначается. При самом впадении Тарима в Кара-буран в это озеро входит с запада другая речка - Черчен-дарья, о которой уже говорилось выше.

        Лобнорская котловина и дельта Тарима (по А. Герману)
        По выходе из Кара-бурана Тарим снова является порядочной рекой, но вскоре начинает быстро уменьшаться в своих размерах. Тому причиной служат отчасти многочисленные канавы, посредством которых жители отводят в стороны (для рыбоводства) воды описываемой реки. С другой стороны ее давит соседняя пустыня, которая все более и более суживает площадь орошенного пространства, поглощает своим горячим дыханьем всякую лишнюю каплю влаги и окончательно преграждает Тариму дальнейший путь к востоку. Борьба оканчивается: пустыня одолела реку, смерть поборола жизнь. Но перед своей кончиной бессильный уже Тарим образует разливом последних вод обширное тростниковое болото, известное с древних времен под именем Лоб-нора.


* * *
        Название Лоб-нора неведомо местным жителям, которые зовут этим названием все нижнее течение Тарима, а озеро на устье этой реки называют вообще Чон-куль (т. е. большое озеро), или чаще Кара-кур-чин,[76 - Правильнее Кара-кошун.] разумея под последним названием и весь окрестный административный участок. Во избежание сбивчивости, я буду удерживать за описываемым озером его старинное название Лоб-нора.
        Наконец, после долгого странствования, миновав озеро Кара-буран, сквозь которое протекает Тарим, экспедиция достигла Лоб-нора.
        По своей форме это озеро, или, вернее, болото, представляет неправильный эллипс, сильно вытянутый от юго-запада к северо-востоку. Наибольшая длина в этом направлении около 90 или 100 верст; ширина же не превосходит 20 верст. Так, по крайней мере, сообщали местные жители. Самому мне удалось исследовать только южный и западный берега Лоб-нора и пробраться в лодке по Тариму до половины длины всего озера; далее ехать было нельзя по мелководным и густым тростникам. Эти последние покрывают сплошь весь Лоб-нор, оставляя лишь на южном его берегу узкую (1-3 версты) полосу чистой воды. Кроме того, небольшие чистые площадки рассыпаны, как звезды, везде в тростниках.
        По рассказам туземцев, описываемое озеро лет тридцать назад было глубже и гораздо чище. С тех пор Тарим начал приносить меньше воды, озеро мелеть, а тростники размножаться. Так продолжалось лет двадцать, но теперь уже шестой год как вода в Тариме снова прибывает и, не имея возможности поместиться в прежней, ныне заросшей тростником рамке озера, заливает его берега.

        Озеро Лобнор
        Таким образом, весьма недавно образовалась полоса чистой воды, протянувшаяся вдоль всего южного берега Лоб-нора. Здесь на дне видны корни и стволы некогда росшего на суше тамарикса; притом глубина большей частью только 2-3 фута, изредка 4-6 футов; от берега шагов на триста, даже на пятьсот, не глубже одного фута. Такое же мелководье встречается и по всему Лоб-нору; только местами, в омутах, и то изредка, можно встретить глубину в 10, иногда 12-13 футов. Вода везде светлая и пресная.[77 - Гидрография Тарима и Лобнора, описанная Пржевальским, сегодня иная. Изменчивость - особенность речных систем пустынных районов планеты, к которым относится и Центральная Азия.] Солоновата она лишь у самых берегов, по которым расстилаются солонцы, лишенные всякой растительности и взъерошенные, как волны, на своей поверхности. Эти солончаки облегают весь Лоб-нор. На южном берегу они достигают 8-10 верст ширины, но на восточном тянутся, по рассказам жителей, далеко, мешаясь с песками. За солончаками, по крайней мере, на южном, обследованном мною берегу, идет также параллельно берегу озера узкая полоса, поросшая
тамариксом, а за нею расстилается равнина, покрытая галькой и много, хотя постепенно, поднимающаяся к подошве Алтын-тага. Эта равнина, вероятно, и была в давно минувшие времена окраиной самого озера Лоб-нор, которое тогда заливало своими водами все нынешние солончаковые места по берегам, следовательно, было гораздо обширнее, вероятно, глубже и чище. Какая причина произвела потом обмеление описываемого озера и периодически ли это повторяется, сказать не могу. Впрочем, факт усыхания замечается почти во всех среднеазиатских озерах.

        Положение озера Лобнор в середине XX в. (по Н. Гернеру и П. Чену)
        Теперь о Тариме.
        У западного края Лоб-нора, возле деревни Абдаллы, эта река имеет еще 125 футов ширины; наибольшая глубина, при среднем уровне воды, 14 футов; скорость течения 170 футов в минуту; площадь сечения 1270 кв. футов; русло, как и прежде, корытообразное.
        Вниз от деревни Абдаллы быстро уменьшаются размеры Тарима. Так, верст двадцать ниже он имеет в ширину не более 7-8 сажен, а еще верст через двадцать суживается на 3-4 сажени, хотя все еще сохраняет глубину футов 7-10, часто более, и значительную быстроту течения. Такой канавой Тарим течет еще верст двадцать, сильно извиваясь, и, наконец, совершенно теряется в тростниках. Далее к северо-востоку, равно как и раньше того, справа и слева реки, расстилаются тростниковые болота, большею частью совершенно недоступные. Даже в маленьком челноке невозможно пробраться среди густейшего тростника, достигающего трехсаженной вышины и почти дюйма в поперечнике стебля. Сплошной аллеей обрастают такие великаны берега самого Тарима, по дну которого, в более мелких и тихих местах, растет водяная сосенка - Hyppuris. По всему Лоб-нору, кроме тростника, встречается еще куга - Typha [рогоз] и сусак - Butomus; других водяных растений, по крайней мере ранней весной, не имеется.
        Рыба в описываемом озере водится в изобилии, та же самая, что и в Тариме, только двух видов: маринка и другой мне неизвестный [из] семейства Cyprinidae [карповых]. Первой в Лоб-норе гораздо больше, нежели второй. Маринку лобнорцы называют балык, т. е. вообще рыба, а другую породу, сверху пеструю - тазек-балык. Оба вида мечут икру в марте.
        Рыболовство начинается самой ранней весной и оканчивается поздней осенью. Ловят маленькими сетками, в которых рыба путается. Наиболее употребительный и добычливый способ рыбной ловли, практикуемый жителями по всему нижнему Тариму и частью Лоб-нора, состоит в следующем. Выбрав пригодное место, прокапывают канаву от Тарима (уровень которого, как сказано прежде, большей частью выше окрестных низин) и пускают воду в соседнюю равнину. Мало-помалу там образуется мелкое, но довольно обширное озеро, в которое по той же канаве входит из реки и рыба. В мае сточную канаву засыпают: прибыль воды прекращается. Затем, в течение лета, при огромном испарении, искусственное озеро мало-помалу усыхает, вода остается лишь в более глубоких местах, куда и собирается вся рыба. Осенью, в сентябре, приступают к ее ловле. Для этого снова прокапывают небольшое отверстие в спускной канаве и ставят здесь сеть. Озерная рыба, [измученная[78 - [В тексте отчета «наскучив»].] ] долгой стоянкой в небольших омутах, почуяв свежую воду, бросается по ней в реку и попадает в ловушку. Подобным способом улов бывает весьма обильный, так
что в это время делаются зимние запасы. Притом рыба, как говорят лобнорцы, простояв в тихой воде, напитавшись солью от почвы, делается жирной и вкусной.
        Каракурчинцы, живущие внутри Лоб-нора, не могут употреблять вышеописанный способ ловли, так как Тарим, проходя по озеру, не имеет возвышенных берегов. Впрочем, кое-где еще возможны канавы между рекой и озерками; в таких канавах всегда ставятся сети. При обилии рыбы ловля ее и без осушения озер большей частью бывает удачна.
        Как нам сообщали, Лоб-нор замерзает в ноябре,[79 - Иногда в начале, иногда же только в конце этого месяца.] вскрывается в начале марта; лед бывает от 1 до 2 футов толщины.
        Нижнее течение р. Яркенд-Тарима. От слияния близ урочища Кутмет-кюль с своим левым рукавом Уген-дарья, р. Яркенд-Тарим вступает в нижнее течение.[80 - Здесь Тарим достигает самого высокого поднятия к северу [приписка на полях дневника].] Ширина соединенной реки сажен 50, или даже того более; течение быстрое, глубина большая. Впрочем, вскоре после слияния с Уген-дарьей Тарим вновь отделяет от себя, и по-прежнему слева, весьма большой рукав (20-25 сажен шириною) по имени Кюк-ала-дарья.[81 - В Кюк-ала-дарья впадают реки Конче и Инчике-дарья (соединившись) прямо на север против деревни Маркат [приписка на полях дневника].] Этот новый рукав отделяется ниже деревни Ахтармы, как кажется, верстах в 30 (?) от нее, течет параллельно с главной рекой в расстоянии верст 20 (?) или 30 (?) и, пройдя таким образом… верст,[82 - [В рукописи пропуск].] соединяется с Яркенд-Таримом в двух верстах ниже переправы Айрылган.
        В своих низовьях Яркенд-Тарим гораздо уже, нежели там, где мы увидали его в первый раз по соединении с Уген-дарьей. На переправе Айрылган ширина описываемой реки не более 15 сажен при глубине в 21 фут. Немного ниже слияния с Кюк-ала-дарьей Тарим не шире 30-35 сажен; в редких местах сажен до 40. На правой стороне реки, как говорят, уже после переправы Айрылган, отделяется значительный рукав, который, пройдя через окраинные пески, соединяется с р. Черчен-дарьей. Эта последняя впадает в Тарим близ самого его устья в озеро Кара-курчин.
        Такое название принадлежит лишь небольшому (версты 2-3 в окружности) озерку, через которое протекает Черчен-дарья перед своим впадением в Тарим. Кроме того, Лоб-нором зовется вся населенная местность (т. е. собственно долина) по нижнему течению Тарима.
        Черчен-дарья вытекает из снежных гор Чамен-таг и недалеко от своего устья имеет сажен 9-10 ширины и быстрое течение.[83 - Замечательно, что вода в Черчен-дарье соленая [приписка на полях дневника].] Вообще, как сам Яркенд-Тарим, так и притоки его низовьев текут весьма извилисто и быстро. Так, Кюк-ала-дарья течет (зимою) 51 шаг в минуту; сам Тарим, соединившись с вышеназванным рукавом, имеет скорость течения 70 шагов (192 фута) в минуту. Так это теперь, когда вода в описываемой реке после летнего разлива еще высока. Притом как сам Тарим, так равно его притоки и рукава, протекая по рыхлой глинистой почве, вымыли себе глубокие корытообразные русла.[84 - Озера же по Таримской долине везде мелкие [приписка на полях дневника].] Дно таких проток обыкновенно выстлано, словно ковром, различными водяными растениями. Ляжешь, бывало, на лед и сквозь него любуешься на этот подводный мир.[85 - Во время нашего прохождения, т. е. во второй половине ноября и в первой - декабря, Тарим замерз только местами, на поворотах, там, где реку затерло шугою. Весьма вероятно, что река сплошь не замерзает в течение всей зимы
[приписка на полях дневника].] Кстати, вода в озерах везде очень светлая, да и в самом Тариме не особенно мутна. Замечательно, что вода даже в главной реке иногда воняет рыбой; в более мелких озерах эта вода солоновата.
        Долина Тарима, по соединении его с Уген-дарьей и ниже верст на 30, резко обозначена справа каймой голых сыпучих песков, слева - бугристой пустынной равниной, которая делается здесь еще бесплоднее (голый песок и глина, по которой растут редкий саксаул и тамарикс), нежели первоначально от города Курли. После же того как описываемая река отделяет свой рукав Кюк-ала-дарья, нет уже правильной каймы левого берега долины Тарима. Здесь и далее иногда пустыня подходит к самой реке, иногда являются бугристые площади голого песка; на правой же стороне кайма песчаных бугров тянется, как и прежде. Вообще, можно сказать, что долина нижнего течения Тарима, в особенности сначала, изобилует небольшими озерами и тростниковыми болотами; берега озер прорастают тростником, а в воде местами в изобилии растет куга; на более сухих, но все еще не вовсе бесплодных местностях, являются заросли колючки, а также кустарников. По берегу реки и ее рукавов тянутся тогруковые леса, в которых местами растет джидовое дерево. Его ягоды привлекают к себе стада зимующих дроздов - Turdus atrogularis [чернозобый дрозд]; едят эти ягоды
также и фазаны и даже лисицы.
        Впрочем, таримская долина сверх ожидания не богата животной жизнью. Из млекопитающих здесь всего более кабанов, местами довольно маралов,[86 - Звери (кабаны, маралы), вследствие постоянного лазания по тростникам и колючке, стирают себе шкуру, в особенности кабаны, на ногах [приписка на полях дневника].] тигры обильны только возле деревни Ахтарма и на Инчике-дарье, вниз же по Тариму этих зверей гораздо меньше; в кустарниках довольно часто встречаются зайцы, нередки лисицы и волки; впрочем, тех и других мы сами не видели ни разу. Птицы Таримской долины, как зимующие, так и оседлые, поименованы в специальной орнитологической книге…[87 - [Имелся в виду рукописный орнитологический дневник, хранившийся в Зоологическом институте Академии наук СССР.]]
        Местность от города Курли до самого устья Тарима идет ровным, пологим скатом. Разница абсолютной высоты не превосходит 500 или 600 футов. Почва Таримской долины везде состоит из рыхлой соленой глины, ближе к озеру Лоб-нор соль преобладает. Та же глина, только с большей примесью песка, везде залегает и в соседней пустыне левого берега описываемой реки. Вообще нет сомнения, что в геологически недавнее время на описываемых местах расстилалось море. Тогда, по всему вероятию, южный склон Тянь-шаня и горы по южную сторону озера Кара-курчин не были такими бесплодными, как ныне; тогда же, вероятно, существовали и те ледники, следы которых мы встретили в ущелье Хабцагай-гола.
        По самому нижнему Тариму, там, где нет уже лесов, оба берега реки сопровождает, почти без перерыва, вал вышиною 5-10 футов. К стороне реки он довольно крут; на противоположную сторону пологий. Вал этот образуется наносною ветрами пылью и песком, которые оседают на растущий везде по берегу тростник и мало-помалу образуют здесь род вала. Та же причина засоряет русло реки, но при быстром течении Тарим все-таки пробивает себе путь; только уровень реки повышается. Этот уровень большей частью выше окрестных солончаковых равнин, что и дает местным жителям возможность устраивать искусственные озера, прорывая береговой вал реки. Таких озер по Тариму множество. Когда в образовавшееся озеро войдет достаточно рыбы, то спуск воды заделывают, озеро усыхает, и рыба без труда излавливается.
        Промер р. Тарима. 17 февраля Тарим был промерен мною возле деревни Абдаллы, там, где мы стоим. Вот результаты: ширина реки 125 футов. Глубина через каждые 10 футов от правого берега:



        Вода стояла во время промера на среднем уровне. Скорость течения была 170 футов в одну минуту.
        Зимой, когда морозы угонят на юг многочисленных водяных птиц Лоб-нора, животная жизнь делается здесь весьма бедной. Только в тростниках встречаются маленькие стайки бородатых синиц - Panurus barbatus, да камышовые стренатки [овсянки] - Cynchramus schoeniclus, С. pyrrhuloides; изредка, неслышным полетом, словно украдкой, пролетит лунь - Circus rufus, С. cyaneus. На береговых солончаках вспугнешь иногда стадо малых [серых] жаворонков - Alaudula leucophaea, в кустах тамарикса изредка найдешь дятла - Picus sp., Rhopophylus deserti и Passer ammodendri [саксаульный воробей]. Возле жилых мест держатся черные вороны - Corvus orientalis, там, где посуше, кое-где попадется коренная жительница пустыни, саксаульная сойка - Podoces tarimensis. Если прибавить сюда редких фазанов[88 - Тот же вид, что на Тариме и Хайду-голе.] да в малом числе зимующих шевриц [луговой конек] - Anthus pratensis и, как говорят, лебедей и выпей, то мы получим полный список зимней орнитологической фауны Лоб-нора.
        Из млекопитающих здесь водятся: тигр, волк, лисица, кабан, заяц, джейран - все не в изобилии; даже мелких грызунов (песчанок и мышей), и тех весьма немного.
        Зато весной, в особенности ранней, Лоб-нор в буквальном смысле кишит водяными птицами. Действительно, описываемое озеро, помещенное среди дикой, безводной пустыни, как раз на перепутье от юга к северу, служит великой станцией, в особенности для водяных и голенастых птиц. Если бы не существовало таримской системы, то пути пролета в Средней Азии были бы, несомненно, иные. Тогда для птиц не находилось бы места отдыха на полпути от Индии до Сибири; в один же мах пернатые странники не могли бы перенестись от Гималаев за Тянь-шань.
        Прежде нежели перейдем к описанию весны на Лоб-норе, расскажем о его жителях.
        Эти последние, известные, как упомянуто выше, под именем каракурчинцев, живут в одиннадцати деревнях, расположенных большей частью внутри озера Лоб-нор. Число каракурчинцев ныне простирается до 70 семейств, в которых приблизительно около 300 душ обоего пола.
        Плодовитость всех вообще обитателей Лоб-нора невелика, чему причиной, конечно, невыгодные условия существования. В редкой семье бывает пять, шесть детей; обыкновенно же двое, трое; иногда ни одного.
        Однако прежнее, и притом недавнее, население Лоб-нора было гораздо многочисленнее нынешнего. В Кара-курчине считалось тогда до 550 семейств, из которых две трети жили на самом Лоб-норе. Но лет двадцать назад оспа в несколько месяцев уничтожила почти все это население. Из оставшихся, ныне живущих, почти все переболели тогда названной болезнью. Но и эти ничтожные остатки прежних лобнорцев сохранились в первобытной чистоте лишь внутри озера Лоб-нор. Прочие обитатели Кара-курчина уже начали изменять свой прежний быт: развели стада баранов, частью и другого скота, начали сеять хлеб и употреблять его в пищу. Такое изменение к лучшему, по крайней мере хлебопашество, началось весьма недавно под влиянием переселенцев из Хотана, живущих в Чархалыке. В окрестностях этой деревни каракурчинцы сеют (во второй половине марта) свой хлеб (пшеницу), так как на самом Лоб-норе нет пригодных для этого местностей.[89 - Кроме того, немного хлеба сеют на р. Джагансай-дарье, там, где лежат развалины старинного города.]
        Тем ценнее то обстоятельство, что мне удалось видеть остатки примитивного быта обитателей Лоб-нора.[90 - В половине марта, когда лед окончательно растаял, я объездил в лодке почти все деревни лобнорцев.] Пройдет еще несколько десятков лет, и, быть может, многое, рассказанное теперь мною, будет звучать преданьем как бы о временах давно минувших.
        Относительно наружного типа каракурчинцы, так же как и обитатели Тарима, представляют смесь различных физиономий, между которыми иные напоминают монгольскую породу В общем, все-таки господствует тип арийского племени, хотя далеко не чистый. Сколько я мог заметить, характерными чертами каракурчинцев служат: средний и малый рост; слабое телосложение со впалой грудью; сравнительно небольшая голова, правильный, недлинный череп; выдающиеся скулы и острый подбородок; малая борода вроде эспаньолки, еще меньшие усы и баки; вообще слабый рост волос на лице; часто толстые, как бы вывороченные, губы; наконец, темный цвет кожи, отчего, быть может, произошло и само название каракурчинцы (кара-кошун), т. е. черный кошун.
        Язык каракурчинцев тот же, что и у всех обитателей нижнего Тарима. По их словам, этот язык близко подходит к хотанскому наречию, но более разнится от корлинского и турфанского. Вообще, все жители Тарима и Лоб-нора одного происхождения, но первые более подверглись влиянию и наплыву чужеземцев из притяньшаньских оазисов.
        Теперь, собственно, о каракурчинцах, живущих внутри Лоб-нора. Начнем с жилищ.
        Плывя вниз по Тариму, узкому и извилистому, по берегам же обросшему огромными тростниками, путешественник вдруг видит на берегу реки три, четыре лодки, а за ними небольшую, свободную от тростника площадку, на которой тесно стоят несколько квадратных загородей из тростника. Это деревня. Жители, завидев незнакомого человека, попрятались и украдкой выглядывают сквозь тростниковые стены своих жилищ. Заметив же гребцов из своих и своего начальника, вылезают к берегу и помогают причаливать лодке. Выходишь на берег и осмотришься кругом. Везде болото, тростник, и больше ничего; клочка нет сухого. Дикие утки и гуси полощутся возле самого жилья, а в одной из таких деревень, чуть не между самими постройками, спокойно рылся в болоте старый кабан.
        Идем в само жилище. Это - квадратная загородка из тростника, который один служит материалом для всей постройки; даже столбы, по углам и в середине фасов, сделаны из тростника, связанного в снопы. Тот же тростник настлан на земле и служит хотя малой покрышкой болотистой почвы, по крайней мере, сидишь не прямо на грязи. В некоторых жилищах я встречал еще в половине марта зимний лед под тростником на полу. Каждый фас описываемого жилья имеет сажени три в длину; с южной стороны проделано отверстие для входа; крыша настлана также тростником, но до того плохо, что не слишком защищает даже от солнца, не только что от непогоды. Таковы также и стены; во время бури ветер проходит сквозь них не труднее, чем и через заросли камыша вообще.
        Посредине жилья выкопана небольшая яма для огня. Топливом служит тот же тростник. Вообще, это растение приносит неоцененные услуги жителям Лоб-нора, доставляя материал для построек и топлива; кроме того, молодые весенние побеги тростника употребляются в пищу, а метелки осенью собираются для постели. Наконец, из этих же метелок летом некоторые, впрочем уже более цивилизованные, лобнорцы вываривают темную, тягучую массу сладкого вкуса, употребляемую как сахар.
        Другое растение, столь же важное для обитателей Лоб-нора и Тарима, - это кендырь, кустарник, доставляющий, подобно нашей конопле, волокно, из которого приготовляется пряжа, а из нее холст для одежды и сети для рыбной ловли. Кендырь растет в изобилии по всему нижнему Тариму, но на озере Лоб-нор его мало, так что каракурчинцы осенью и весной ездят на Тарим добывать описываемое растение, способ использования которого изложен выше.
        Одежда кендыревой ткани у каракурчинцев состоит из армяка и панталон; шапка на голове зимой баранья, летом войлочная. Обувь носится только зимой, да и то весьма плохие чирки, вроде башмаков, из невыделанной шкуры; летом же все каракурчинцы, не исключая и их начальника, ходят босыми. Зимой под летний армяк для теплоты подшиваются шкурки уток, выделанные солью; пух и перо тех же уток, вместе с метелками тростника, служат постелью, но это уже комфорт.
        Многие прямо ложатся спать на голый тростник, постланный на болотистом полу жилья; покрышки никакой; тот же рваный армяк, который каракурчинец носит днем, прикрывает его и ночью. Только для теплоты несчастный свернется клубком, иногда даже навзничь спиной, поджав под себя руки и ноги. Таким способом при мне улеглись пять человек наших гребцов - все плотно друг к другу, словно кучка животных.
        Пища обитателей Лоб-нора состоит главным образом из рыбы, свежей летом, сушеной зимой. Свежую рыбу едят вареной в воде, которую потом пьют вместо чая; сушеная рыба жарится на огне, предварительно смоченная соленой водой. Ни в том, ни в другом случае рыба не очищается от чешуи; ее сбрасывают уже во время самой еды. Подспорьем к рыбе, как главной пище, служат весной, частью летом и осенью, утки, которых ловят в нитяные петли; наконец, как лакомство весной каракурчинцы кушают молодые побеги тростника. Хлеба и баранины не едят по неимению того и другого; если же достанут изредка муки из Чархалыка, то едят эту муку, поджаренную на огне. Некоторые из каракурчинцев не могут даже вовсе есть бараньего мяса: оно действует вредно на их желудки, непривычные к подобной пище.
        Для наглядности быта описываемых людей сделаю список имущества того семейства, в жилье которого я провел целые сутки, ожидая, пока утихнет буря. Вот этот инвентарь: две лодки и несколько сеток вне дома; внутри его: чугунная чаша, добытая из Корла, топор, две деревянные чашки, деревянное блюдо, черпалка и ведро - самоделки из тогрука; ножик и бритва у хозяина; несколько иголок, ткацкий станок и веретено у хозяйки; платье у всей семьи на себе; две холстины из кендыря, несколько связок сушеной рыбы - и только. Железные вещи, как то: топоры, ножи, бритвы, работаются в Чархалыке и могут служить образцом орудий чуть не железного века; даже топор без отверстия для ручки, которая насажена сбоку в загнутые бока топорища.[91 - Такой топор, равно как бритва и ножик, находится у меня в коллекции.]
        Бедный и слабый физически, каракурчинец беден и нравственно. Весь мир его понятий и желаний заключен в тесные рамки окружающей среды, вне которой этот человек ничего не знает. Лодки, сеть, рыба, утки, тростник - вот те предметы, которыми только и наделила несчастного мачеха-природа. Понятно, что при такой обстановке, притом без влияния извне, невозможно развитие ни умственное, ни нравственное. Тесный круг понятий каракурчинца не переходит за берега родного озера; остальной мир для него не существует. Вечная борьба с нуждой, голодом, холодом наложила печать апатии и угрюмости на характер несчастного: он никогда почти не смеется. Умственные способности также не идут далее того, сколько нужно, чтобы поймать рыбу или утку, да исполнить другие житейские заботы. Иные даже считать не умеют далее сотни, быть может, и того менее. Впрочем, некоторые из лобнорцев, более цивилизованные, достаточно хитры и плутоваты в обыденных случаях жизни.
        Магометанская религия, которую исповедуют все каракурчинцы, слабо укоренилась между ними. По крайней мере, я ни разу не видал совершения намаза,[92 - Намаз - у мусульман: совершаемая в определенное время дня молитва, состоящая в чтении отрывков из Корана; предшествует омовение.] да и во всем Лоб-норе нет ни одного ахуна. Молитвы при обрезании, браке и погребении совершает, часто заочно, грамотный сын местного правителя.
        Обрезание мальчиков производится на четвертом или пятом году, обыкновенно весной, так как в это время много рыбы и уток для необходимого угощения соседей. В брак женщины вступают лет 14-15; мужчины в том же возрасте или немного старше. Впрочем, просватывание совершается гораздо раньше, когда жених и невеста имеют еще не более десяти лет. За невесту платится ее родителям замечательный калым, т. е. выкуп: 10 пучков кендырного волокна, 10 связок сушеной рыбы и сотня или две уток. Распутство сильно наказывается, но муж может прогнать свою жену и взять себе другую. По смерти мужа жена поступает к его брату или кому-либо из близких родственников покойного. Вообще, положение женщины еще более тяжелое, нежели мужчины. Правда, жена - хозяйка дома, но над чем хозяйничать, когда почти все имущество или носится на себе, или ежедневно съедается. В отсутствие мужа жена осматривает сети; на ней одной лежит трудная работа приготовления кендырной ткани; жена также помогает мужу собирать тростник для топлива и построек.
        По своей наружности женщины каракурчинцев крайне непривлекательны; в особенности безобразны старухи. Одна из них, виденная мною в средине Лоб-нора, худая, сморщенная, вся в лохмотьях, с всклокоченными волосами, дрожавшая от холода и мокроты, представляла собой самое жалкое подобие человеческого существа.[93 - Сколько помнится, почти то же самое пишет Дарвин про пешересов, встреченных им в лодке близ берегов Патагонии.]
        Покойников хоронят в лодках, составлявших собственность умершего. Одна такая лодка служит нижней, другая - верхней половинкой гроба. Последний утверждается на низких подставках в небольшом углублении, выкопанном в почве; сверху могилы набрасывается земля. Вместе с покойником в гроб кладется половина принадлежавших ему сетей;[94 - Иногда сети обтягиваются вокруг могилы.] остальные поступают к родственникам умершего.
        Рыбная ловля производится небольшими круглыми сетями, которые ставятся в узких протоках или в нарочно выкопанных канавах между озерами и Таримом. Рыба путается в таких сетках, которые ежедневно, утром и вечером, осматриваются хозяевами. Реже сетки делаются в несколько сажен длины, ставятся в озерах, и рыба загоняется в них ударами весел по воде. При удачной ловле часть добычи сушится впрок на зиму, когда рыболовство совершенно прекращается; впрочем, по первому льду каракурчинцы еще ставят свои сети.
        Зима, хотя недолгая, все-таки самое тяжелое время для обитателей Кара-курчина. В своих тростниковых жилищах эти несчастные, почти так же, как на открытом воздухе, сильно страдают от ночных морозов, переходящих за двадцать градусов.
        Днем на солнце, правда, довольно тепло, но тут является другой враг - голод. Хорошо, если летом рыбы ловилось много и довольно заготовлено впрок; в иные же годы рыболовство бывает неудачно; тогда зимой приходится умирать от недостатка пищи. Немногим лучше и летом. Правда, тогда тепло и сытно, но зато мириады мошек и комаров мучат круглые сутки, в особенности в тихую погоду. В половине марта уже появляются в Кара-курчине эти проклятые насекомые и пропадают лишь поздней осенью. Сколько мук от них приходится выдерживать ребятишкам, которые бегают совсем нагие! Да и взрослым нет возможности спокойно отдохнуть даже во время ночи. Из болезней на Лоб-норе и Тариме всего более распространено воспаление глаз, вследствие соленой пыли, постоянно наполняющей воздух; затем весьма нередки язвы на теле и ревматизм.
        Таково житье злополучных лобнорцев, неведомых для всего остального мира и не знающих про него. Сидя в сырой тростниковой загороди, среди полунагих обитателей одной из деревень Кара-курчина, я невольно думал: сколько веков прогресса отделяют меня от моих соседей? И как велика сила человеческого гения, если из подобных людей, каковыми, по всему вероятию, были и наши далекие предки, могли сделаться нынешние европейцы! С тупым удивлением смотрели на меня лобнорские дикари, но не менее того интересовался и я ими. Было слишком много манящего и оригинального во всей окружающей обстановке среди далекого, неведомого озера, в кругу людей, живо напоминавших собою примитивный быт человечества…
        Весь февраль и первые две трети марта проведены были нами на берегу Лоб-нора, и это была шестая по счету весна, посвященная мною орнитологическим исследованиям на обширном пространстве Восточной и Средней Азии - от озера Ханка в Маньчжурии до Лоб-нора в Восточном Туркестане.
        Осмотрев местность, мы поместились на берегу Тарима, как раз возле западного края самого Лоб-нора, в одной версте от небольшой деревни Абдаллы, где пребывает лобнорский правитель Кунчиканбек.[95 - В переводе этот титул означает «Бек восходящее солнце». Отец Кунчикана именовался Джагансай-бек, т. е. «Владетель Вселенной». Как видно, человеческое тщеславие проникает и в самые дикие пустыни.] Кругом нас, по той и другой стороне Тарима, раскидывались сплошные болота и озера, так что едва отыскалась сухая площадка для нашей стоянки. Зато место для орнитологических наблюдений было очень хорошее: всякая вновь появлявшаяся птица тотчас же могла быть замечена.
        Ожидание обильного пролета птиц нас не обмануло. Едва лишь 3 февраля достигли мы берега Лоб-нора, как уже встретили здесь появившихся, вероятно, несколькими днями раньше чаек - Larus brunneicephalus и лебедей Cygnus olor; из последних, впрочем, замечен был лишь один экземпляр, да и то, быть может, здесь зимовавший. Назавтра показались первые прилетные турпаны [красная утка] - Casarca rutila, красноноски - Fuligula rufina и серые гуси - Anser cinereus, а еще через день - шилохвости - Dafila acuta, белые и серые цапли - Ardea alba, A. cinerea. Вслед за этими первыми гонцами, с 8 февраля, начался огромный валовой прилет уток, собственно двух пород - шилохвостей и красноносок.

        Н. М. Пржевальский после охоты на Лобноре

13, 14 февраля. Валом валят утки, в особенности шилохвостки [шилохвости]. Появляются и другие виды, но в малом еще количестве, только одних красноносок - Fuligula rufina - очень много, хотя все-таки не столько, сколько шилохвостей. Ежедневно с полудня огромнейшие стада (преимущественно шилохвостей) садятся по берегам озер (реже на лед), где кормятся какою-то низкой солянкой. Все это не далее одной, двух верст от нашей палатки. Ежедневно я бью по десятку и более, преимущественно в стаде; стреляю шагов на сто и более в большие кучи. Сегодня убил пять штук на 162 шага, на такое расстояние дробь, хотя и крупная, действует слабо; поэтому убиваются лишь те, которым попадает в крыло, в шею или голову. Обыкновенно один заряд пускается в сидячих, а другой в тот момент, когда стадо только что взлетит и стеснится в кучу.
        Погода стоит не особенно хорошая; в воздухе постоянная пыль, так что трудно делать астрономические наблюдения; Полярную звезду вовсе нельзя наблюдать; по ночам морозы до -13 °C, но днем тепло. Лед на озерах тает понемногу, но еще по нему можно ходить, хотя в тростниках обыкновенно проваливаешься.
        Целые дни, с утра до вечера, почти без перерыва, неслись стада - все с запада-юго-запада и летели далее к востоку, вероятно, отыскивая талую воду, которой в это время было еще очень немного. Достигнув восточного края Лоб-нора и встретив здесь снова пустыню, прилетные утки поворачивали назад и размещались по многочисленным, еще закованным льдом, озеркам и заводям Лоб-нора. В особенности много скоплялось птицы там, где на грязи растут низкие солянки, чего именно всего обильнее и было вблизи нашей стоянки. Сюда каждодневно, в особенности с полудня до вечера, сбирались такие массы уток, что они, сидя, покрывали, словно грязью, большие площади льда, поднимались с шумом бури, а на лету издали походили на густое облако. Без преувеличения можно сказать, что в одном стаде было тысячи две, три, быть может, даже четыре или пять тысяч экземпляров. И такие массы встречались вблизи друг друга, не говоря уже о меньших стайках, беспрестанно сновавших во всех направлениях. В течение дня положительно не выдавалось минуты, чтобы нельзя было заметить, да и не одну, а несколько стай, то местных, то прилетных.
Последних тотчас же можно узнать по их более высокому, торопливому, но в то же время и правильному (обыкновенно в линию) полету. Не десятки, не сотни тысяч, но, вероятно, миллионы птиц явились на Лоб-нор в течение наиболее сильного прилета, продолжавшегося недели две, начиная с 8 февраля. Сколько нужно было ежедневно пищи для всей этой массы! И что именно так рано гонит птиц с места их зимовки в странах юга на север, где в это время еще и холодно и голодно! Видно, тесно на чужбине, поскорее хочется на простор малолюдных стран севера, туда, где проходят счастливые дни супружеской жизни и трудное время воспитания детей. Там для каждой перелетной птицы ее родина, покинутая лишь на время. И с какой радостью пернатые странники спешат весной домой; с какой неохотой покидают этот дом осенью, когда пролет длится целые месяцы!
        Наблюдение весеннего пролета на Лоб-норе дало новые доказательства тому, что пролетные птицы часто летят не по кратчайшему меридиональному направлению, но избирают для себя более выгодные, хотя и окольные пути. Все без исключения стаи, являвшиеся на Лоб-нор, летели с запада-юго-запада, реже с юго-запада или запада; ни одной птицы не было замечено в пролет прямо с юга от гор Алтын-таг. Подобное явление указывает на то обстоятельство, что пролетные стаи, по крайней мере водяных птиц, не решаются пуститься из Гималаев прямо на север, через высокие и холодные тибетские пустыни, но перелетают эту трудную местность там, где она всего уже. По всему вероятию, пернатые странники следуют из долин Индии в окрестности Хотана, а затем уже направляются к Тариму и Лоб-нору через более теплые и низкие пустыни. Этим и объясняется причина западно-юго-западного, а не южного прилета птиц на Лоб-нор.
        Осенью, по словам местных жителей, отлет производится в том же направлении.
        С началом валового прилета уток начались и наши каждодневные охоты за ними. В этих охотах принимали горячее участие и казаки,[96 - Казаки, оставленные в Чархалыке, присоединились к нам на Лоб-норе; сюда же вскоре прибыл и Заман-бек, ездивший во время нашего отсутствия в г. Корла по требованию Бадуалета.] стрелявшие дробью-самоделкой. Впрочем, вскоре весь запасной свинец вышел, и наши сподвижники должны были прекратить стрельбу дробовиками; из винтовок же разрешено было мною стрелять только крупных птиц - гусей, лебедей, орлов и т. п. Охота собственно на уток постоянно была баснословно удачна. Обыкновенно десятками считали число убитых, да и то еще ограничивали свою стрельбу, имея не слишком большой запас дроби и не зная, что делать с убитыми утками. Последних требовалось ежедневно для еды по три штуки на брата, так что в нашем котле, для завтрака, обеда и ужина, каждодневно варилось 24 утки. Таков бывает аппетит у путешественников, для которых, при жизни на открытом воздухе и постоянном моционе, чужды всякие расстройства желудка, равно как и бессонница.
        На охоту отправлялись мы обыкновенно в полдень или немного ранее, когда солнце уже достаточно обогреет, а утки начнут свою жировку по солончакам. В это время, занятые едой, птицы гораздо непугливее. Притом, бродя постоянно по льду озер, начавшему с половины февраля сильно таять, часто случалось проваливаться иногда до пояса. Подобное купанье весьма чувствительно и в теплый день; в морозное же утро, вымочившись, пришлось бы возвращаться домой.
        Охота начиналась от самой нашей юрты. Оглядевшись вокруг, почти всегда можно было заметить несколько стад то на грязи по берегам озер, то на льду. На последний особенно любят садиться шилохвости, тогда как красноноски и полухи [серухи] - Anas strepera - предпочитают открытую воду. Сидя плотной кучей, стая всегда глухо бормочет; на покормке же слышится издали щекотанье клювов и шлепанье по грязи. Сообразив, к какой стае удобнее подкрасться, отправляешься к ней, сначала обыкновенной ходьбой, потом согнувшись и, наконец, ползком. Из-за тростника подкрадешься шагов на сотню или еще ближе, выглянешь украдкой - и сердце замрет от охотничьей ажитации. Перед вами, словно жидкая грязь, копошится масса уток; только торчат головы да белеют шеи в этой безобразной массе. Переведя дух, приложишься; один выстрел грянул в сидячих, другой влет, и целый десяток, иногда даже более, убитых или подстреленных валится на лед или на землю. Многие тяжелораненые отлетают в сторону и также падают, но их некогда собирать - это добыча орлов, ворон и луней, которые издали следят за охотниками.
        С шумом бури поднимутся после выстрелов ближайшие стаи, но, покружившись немного, опять усядутся, иногда на тех же самых местах. Тем временем подберешь убитых, изловишь подстреленных, сложишь все это в кучу где-нибудь в тростнике, чтобы взять на обратном пути, и отправляешься к другой стае. Здесь повторяется та же самая история. Иногда стадо сидит далеко от тростника, так что подкрасться близко невозможно; тогда пускаешь заряд шагов на полтораста. Даже на таком расстоянии случалось убивать самой крупной дробью по несколько экземпляров. Впрочем, при подобном выстреле падали лишь те утки, которым попадало в голову, шею или крыло.
        Наскучив бойней в стае, мы с товарищем отправлялись на стойки, стрелять влет одиночных. Подобным образом скорее можно было добыть и экземпляр для коллекции, тогда как в стаях убивались почти исключительно шилохвости. Места для стоек выбирались обыкновенно в тростнике, чтобы лучше укрыться. Стрелялось только по выбору; иначе не успевал бы ружье заряжать, столько проносилось уток через самую голову; изредка вылетали гуси, цапли, чайки, луни и попадали под выстрел. Как обыкновенно весной, довольно было промахов, еще больше уходило раненых; но все-таки, простояв часа два, три, можно было настрелять немало.
        Местные жители не стреляют уток, но ловят их в нитяные петли, которые ставятся на местах жировок птицы. Таким способом каждый промышленник добывает в течение весны до двухсот экземпляров.
        Как быстро шел валовой прилет птиц на Лоб-норе, так скоро он и окончился. Вся громадная масса уток прилетела в две недели, даже того менее, так что с 20 или 22 февраля только изредка можно было заметить вновь прилетающие стаи. Притом же ранний весенний прилет в описываемой местности был чрезвычайно богат по массе птицы, но беден по количеству видов. Последних к 19 февраля считалось в прилете 27, в следующем порядке их появления: Larus brinneicephalus [тибетская буроголовая чайка], Cygnus olor [лебедь-шипун], Fuligula rufina [красноносый нырок], Casarca rutila [красная утка], Anser cinereus [серый гусь], Anas acuta [шилохвость], Ardea alba [белая цапля], Ardea cinerea [серая цапля], Fuligula ferina [красноголовый нырок], Graculus carbo [большой баклан], Anser indicus [горный гусь], Budytes citreoloides [желтоголовая трясогузка], Turdus ruficollis [чернозобый дрозд], Anas penelope [свиязь], Larus argentatus? [серебристая чайка], Fuligula nyroca [белоглазый нырок], Anas boschas [кряква], Fuligula clangula [гоголь], Anas crecca [чирок-свистунок], Tadorna cornuta [пеганка], Fuligula cristata [хохлатый
черныш], Anas strepera [cepyxa], Sterna caspia [чеграва], Botaurus stellaris [выпь], Anas clypeata [широконоска], Totanus calidris [травник], Fulica atra (лысуха).
        Из всех этих птиц огромными массами явились только три вида: шилохвости, красноноски и полухи. Всего более было шилохвостей, которые по числу составляли решительно преобладающий вид и встречались на каждом шагу. Остальные из вышепоименованных птиц до конца февраля являлись на Лоб-нор в ограниченном числе. Впрочем, в последней трети этого месяца прилетело довольно много серых гусей, бакланов и уток-свищей - Anas penelope [свиязь]. 18 февраля появились даже лысухи. Удивительно, каким образом могла эта плохо летающая птица перенестись в такую раннюю пору года через холодные пустыни Западного Тибета. Двумя днями ранее я впервые услыхал голос выпи, также весьма плохого летуна, но, быть может, то был зимовавший здесь экземпляр.
        Казалось бы, что с прилетом огромной массы пернатых созданий озеро Лоб-нор должно было бы ожить от своей зимней мертвечины, но - странное дело! - вся эта куча перелетных птиц мало придала жизни здешним местам. Правда, глаз наблюдателя всюду близ воды видел движение и суету, целый птичий базар, но воздух весьма мало оглашался радостными песнями и голосами весны наших стран. Все пернатые гости держались кучами, не играли, не веселились, зная, что здесь для них только временная станция, что впереди еще лежит далекий, трудный путь. Раннее утро, поздний вечер и теплый, ясный день не оглашались на Лоб-норе теми песнями и звуками, которые для любителя природы дороже всякой музыки, выше всех наслаждений. Не радостным и живительным, но болезненным дыханьем веяла здешняя ранняя весна. Только сидя на льду, стаи глухо бормотали, словно рассуждали о предстоящем отлете далее на север.
        Из местных птиц один малый [серый] жаворонок - Alaudula leucophaea? кое-когда начинал петь, да и то оказывался плохим мастером этого дела.
        Погода за описываемый период, т. е. в течение февраля, стояла вообще довольно теплая. В полдень термометр в тени поднимался до +13,6 °C; по восходе солнца в первой половине месяца температура падала до -15,3 °C; во второй же половине февраля не понижалась более чем до -10,6 °C. Небо большей частью было подернуто легкими, слоистыми или перистыми облаками, а в воздухе, словно туман или дым, стояла постоянная пыль. Эта пыль поднималась в атмосферу ветрами, хотя не особенно частыми и сильными, но дважды переходившими (от северо-востока) в бурю. Во время бури пыль неслась в воздухе целыми тучами и окончательно затемняла солнце. На дворе делалось что-то вроде сумерок; глаза не видели ничего далее сотни шагов, дышалось тяжело. Обыкновенно буря стихала быстро, но и после нее еще по целым суткам стояла в воздухе пыльная мгла. При ветре, как и вообще в Средней Азии, всегда становилось холодно. Атмосферных осадков не падало вовсе; сухость воздуха была страшная. Тарим в своем низовье вскрылся 4 февраля, но лед на озерах стоял до начала марта, хотя уже в последней трети февраля он весь посинел и едва        Органическая жизнь также начала пробуждаться рано: 7 февраля на грязи замечены первые мухи; пауки показались даже несколькими днями раньше; с 8-го числа начался прилет птиц; первые же пролетные птицы замечены 3 февраля. Вода в Тариме была невысока, но в самых последних числах февраля начала прибывать. Температура этой воды прибавлялась понемногу, иногда задерживаясь холодами; максимум тепла таримской воды был +2,7 °C.
        С первыми днями марта, лишь только вскрылись озера, как все пернатые гости Лоб-нора сразу отхлынули на север. В два-три дня наполовину уменьшилось прежнее обилие уток. По целым ночам слышен был шум улетавших стад. Днем они отправлялись в путь лишь изредка, но ночью спешили без оглядки. К 10 или 12 марта валовой пролет уже окончился. Как быстро прилетели птицы на Лоб-нор, так же быстро и покинули его. Снова опустело озеро, по крайней мере, сравнительно с массой жильцов, пребывавших здесь в феврале. Зато оставшиеся для гнездования птицы начали больше жить жизнью весенней. Чаще слышались голоса уток и гусей, крик чаек, гуканье выпи и писк лысух; в тростниках по вечерам раздавалось звонкое трещание водяного коростеля [пастушки] - Rallus aquaticus, но и только; других певунов в болотах Лоб-нора не имеется.
        Прилет новых птиц в течение всего марта был вообще бедный как по числу видов, так и по количеству экземпляров. В первой половине описываемого месяца появились: Grus cinerea [серый журавль], Lanius isabellinus [пустынный жулан], Buteo vulgaris [канюк], Pelicanus crispus? [серый пеликан], Anas querquedula [чирок-трескунок], Saxicola leucomela [каменка-плешанка], Mergus merganser [большой крохаль], Podiceps minor [малая поганка], Aegialites cantianus [морской зуек]; во второй половине марта пролетали: Sturnus unicolor? [скворец], Cypselus murarius [стриж], Silvia curruca? [славка-завирушка], Numenius arquatus [большой кроншнеп], Milvus ater [черный коршун], Saxicola atrogularis [пустынная каменка], Hirundo rustica [касатка], Ciconia nigra [черный аист], Cyanecula coerulecula [варакушка], Hypsibates himantopus [ходулочник].
        Растительная жизнь, несмотря на прибывавшее тепло, все еще дремала, как и зимой. Только в самых последних числах марта начали кое-где показываться зеленые ростки тростника, да на тогруке потемнели и надулись цветовые почки. Причиной такого позднего пробуждения растительности были страшная сухость воздуха и периодические холода, наступавшие не только по ночам, но и днем во время сильных ветров. Последние дули по-прежнему все от северо-востока и гораздо чаще, нежели в феврале, превращались в бури, поднимавшие в воздух тучи пыли. Эта пыль толстым слоем садилась на тростник и кустарники, в зарослях которых нельзя было шагу ступить без того, чтобы не залепило глаза. Атмосфера была постоянно наполнена той же пылью, сквозь которую солнце светило, как сквозь дым. Совершенно ясного дня мы не видали ни одного в течение всего марта и первых двух третей апреля. Утренние и вечерние сумерки обыкновенно длились гораздо долее, чем бы им следовало; воздух же был постоянно густой и тяжелый для дыхания.


* * *

21 марта. Сегодня окончил все, что нужно было написать о Лоб-норе, его жителях, пролете птиц и пр.[97 - [Эти записи сделаны Н. М. Пржевальским не в дневнике, а на отдельных листах, частично же в его орнитологических дневниках, хранившихся в Зоологическом институте Академии наук СССР. Примечание П. П. Померанцева.]] Легко стало на сердце. Все виденное и испытанное сдано в архив - не забудется. Трудна работа писания во время путешествия, но она, безусловно, необходима; впоследствии уже бледно явится то, что теперь так еще живо в воображении.
        Окончательно собрались в дорогу. Завтра идем в Курлю и оттуда в Кульджу Теперь пролет водяных птиц окончился, начинают лететь пташки; следовательно, все новое и интересное можно будет встретить лишь в лесистой долине Тарима. Два сундука больших брошены, дробь и патроны значительно поуменьшены стрельбою, юрта брошена, но все-таки у нас теперь 11 вьючных верблюдов. Из них двое под шкурами зверей, один под ящиком с птицами, да полвьюка занимают черепа. Из 24 верблюдов, с которыми мы вышли из Курли, теперь осталось лишь 11, остальные передохли, да одна самка родила, - следовательно, не годилась в дорогу. Из кульджинских 24 осталось только 5, да и те едва ли дойдут до Курли. Там будем не ближе как через месяц, пойдем тихо.[98 - Через Лоб-нор в Тибет нельзя идти: 1) нет верблюдов, 2) дурная дорога, 3) нет проводников, 4) не хватит сил вновь испытать все гадости [приписка на полях дневника].]
        Несмотря на то что наши кульджинские верблюды провели три месяца на хорошем корме и отдыхе, почти ни один из них не поправился. До того попортили их переправы через Или и Текес, сырость на Кунгесе и горные дороги.
        Странно! До Кульджи еще тысячу верст, но раз мы повернули в ту сторону, все пройденное прежде, даже далекая Кульджа, вдруг стала как бы ближе наполовину. Так было и в прошлом путешествии.
        Конец марта и первые дни трети апреля были проведены нами в долине нижнего Тарима, по пути от Лоб-нора к Тянь-шаню. В этой достаточно лесистой местности, на которую мы возлагали большие надежды, оказалось также слишком мало весенней жизни. Несмотря на постоянные и сильные жары, доходившие в апреле до +34,5 °C в тени, только в половине названного месяца на деревьях тогрука и на джиде развернулись листья, да и то не вполне. Остальные кустарники, равно как и тростник по болотам, отливали тем же желтоватым цветом, как и зимой. Не видно было ни одного цветка, ни одной бабочки, взамен которых на болотах роились тучи мошек и комаров, а на сухих местах ползали скорпионы и тарантулы. Здесь не встречалось ни ящерицы, ни насекомого, словом, ни одного живого существа. Только частые вихри крутили раскаленную пыль и, словно демоны, бегали перед глазами путника.
        Немного отраднее становилось лишь возле озера, где в тростниках пели варакушки и камышовки да токовали фазаны. В лесах же, кроме гнездящихся скворцов, стрижей и сорокопутов, весьма мало встречалось других птиц. Пролетных мелких певунов, кроме Sylvia curruca [славка-завирушка], не было вовсе. Все они бегут пустынь Лоб-нора и окольной дорогой направляют свой путь в леса Сибири.
        К 10 апреля весенний пролет птиц для здешних местностей уже окончился. К прежде названным видам теперь прибавились: Motacilla personata [белая трясогузка], Calamodyta turdoides [дроздовидная камышовка], Ortygometra pusilla [малый погоныш], Saxicola oenanthe [каменка], Sterna hirundo [речная крачка], Podiceps cristatus [чомга], Totanus glottis [большой улит], Totanus ochropus [черныш], Tringa minuta? [кулик-воробей]. 19 апреля, уже недалеко от Тянь-шаня, мы первый раз услышали голос кукушки - Cuculus canorus, словно возвестивший нам близость мест, бесконечно лучших по климату и природе, чем те пустыни, в которых мы провели почти полгода.


* * *
        Трудности съемки по Тариму. Из всех посещенных мною стран Азии долина Тарима вместе с озером Лоб-нор представляет наиболее трудностей для производства глазомерной съемки. Тому причиною, во-первых, характер самой местности, представляющей сплошную равнину, густо усеянную невысокими глинистыми буграми, или поросшую тогруковым лесом и кустарниками, или, наконец, сплошь покрытую высокими тростниками. Ориентироваться на какие-либо предметы в подобной местности невозможно - все под одну стать, нет никаких выдающихся точек. Притом тропинка часто вьется то вправо, то влево через каждую сотню шагов. К довершению трудностей воздух постоянно наполнен густой пылью, часто не позволяющей видеть далее нескольких сот шагов. Эта же самая пыль затмевает и солнце, которое светит обыкновенно тускло, как сквозь дым; нет возможности ориентироваться даже и по тени. При таких условиях невозможно и думать о правильной съемке; достаточно, если она будет хотя приблизительная. Так я и сделал. В дело употребил обыкновенный компас, по которому определил направление пути, делая это притом очень часто, сидя на лошади. Буссоль
пускалась в дело изредка, лишь в том случае, когда можно было сделать засечку на более продолжительное расстояние, т. е. версты на две или на три. Притом частое смотрение в буссоль возбуждало сильное подозрение во всех наших спутниках. Из них только один Заман-бек знал, что я делаю съемку, - секретно ее невозможно было сделать, скрытность здесь могла только повредить. Конечно, Якуб-беку не особенно приятно будет знать про подобные наши занятия, но волей-неволей он должен смотреть на это сквозь пальцы. Теперь Бадуалету невозможно ссориться с нами, ведя войну с китайцами. Про местность по сторонам нашего пути разузнать верно было крайне трудно; обыкновенно нам сообщали явные нелепости. Хорошо еще, что осенью, идя на Лоб-нор, я записал все, что можно было увидать по сторонам в то время, когда воздух был свободен (хотя и не вполне) от пыли. Эти заметки служат подспорьем к настоящей съемке, которая охватит собою один из самых неведомых уголков Азии.


* * *
        Возвратясь 25 апреля в город Корла, мы были помещены в прежнем доме, опять содержались взаперти и под караулом. На пятый день по приходе имели свидание с бывшим владетелем Восточного Туркестана, ныне уже умершим, Якуб-беком. Последний принял нас ласково, по крайней мере наружно, и все время аудиенции, продолжавшейся около часа, не переставал уверять в своем расположении к русским вообще, а ко мне лично в особенности. Однако факты показывали противное. Через несколько дней после свидания нас, также под караулом, проводили за Хайду-гол и при расставании не устыдились попросить расписку в том, что мы остались всем довольны во время своего пребывания в пределах Джитышара [Джеты-шаара].
        В ответ на подарки, сделанные нами Якуб-беку и некоторым из его приближенных, мы получили четыре лошади и десять верблюдов.[99 - Ранее того мы получили семь верблюдов, идя на Лоб-нор.] Последние были до крайности плохи, и все издохли в два дня, лишь только мы вошли в горное ущелье Балгантай-гола. Положение наше тогда сделалось весьма трудным. Ворочаться назад нечего было и думать, а между тем у нас налицо осталось только десять верблюдов[100 - Всего в течение лобнорской экспедиции, считая от выхода из Кульджи до возвращения туда и обратно, у нас издохло 32 верблюда.] и шесть верховых лошадей. Завьючив последних и сжегши все лишние вещи, без которых можно было обойтись, мы взошли пешком на Юлдус. Отсюда я послал казака и переводчика в Кульджу дать знать о нашем трудном положении и просить помощи. Через три недели явились новые вьючные животные и продовольствие. В последнем мы особенно нуждались, так как наши небольшие запасы, взятые из Корла [Курли], вскоре истощились, и пришлось питаться исключительно охотой.


* * *

22, 23 апреля. Прошли 22 версты до города Курли. За один переход навстречу к нам выслан был Бадуалетом чиновник. В городе мы поместились в той же самой фанзе, в которой жили прошедшей осенью. Здесь же, на другой половине двора, поместился и Заман-бек. При приезде, возле фанзы, нас встретил один из чиновников, управляющих городом, на место Токсобая, который отправился воевать с китайцами. После обычных приветствий нам предложено было угощение: пилав, суп, чай с сахаром и груши.
        Город Курля. Лежит на р. Конче-дарья тотчас по выходе ее из последних отрогов Тянь-шаня, верстах в трех-четырех от подошвы гор. Этот город состоит из двух частей: старого города, в котором помещаются жители и лавки, и новой крепости, которая выстроена недавно, вероятно Бадуалетом, для помещения войск.
        Старый город также обнесен квадратною глиняного стеною, фасы которой имеют около полуверсты в длину. Новая крепость, как и везде в Азии, состоит из квадратной глиняной стены вышиною сажен в пять со рвом впереди.[101 - Правителю Курли подчинен Кара-шар и Лоб-нор.] Длина каждого фаса сажен в 150; верх убран зубцами с бойницами; по углам и в средине фасов выступают для фланкирования круговые глиняные башни с бойницами. Ворот, кажется, двое. Новая крепость отстоит от старого города версты на полторы к северу.
        Вокруг городских стен рассыпаны на несколько верст фанзы и поля, орошаемые арыками из р. Конче. Кроме того, поселения тянутся вниз по Конче-дарье верст на 25. По собранным сведениям, как в самом Курле, так и в прилегающих к нему деревнях (считая все вниз по Конче) живут 612 семейств в числе около 5000 душ обоего пола. Большую половину населения составляют дунгане, затем туземцы и разные выходцы из городов Восточного Туркестана. Довольно также уроженцев оазиса Хами. Кроме того, в прошедшем году здесь поселено 700 семейств дунган, бежавших из Урумчи. Эти дунгане не входят в вышеприведенную цифру населения. Последнее теперь гораздо значительнее по случаю пребывания Якуб-бека.
        Торговля в Курле невелика: самый зажиточный купец, как нам сообщали, торгует здесь не более как на 10 ямбов серебра, т. е. на тысячу рублей. Сами мы и [ни] в первое [и] ни [во] второе посещение не были внутри описываемого города. Туда даже не пустили наших казаков, говоря, что все нужное доставят на дом.
        Сельские местности в окрестностях Курли расположены, как вообще в Азии, отдельными фермами; при каждой фанзе находится сад. Из плодов здесь родятся: яблоки (плохие), груши, грецкие орехи, джида, шелковица. В особенности славятся груши, которые сохраняются до мая. Из огородных овощей разводятся в большом количестве арбузы, дыни. Последние превосходного качества и сохраняются почти до весны. Для этого после сбора их кладут тут же в огородах на землю, покрывают соломой и держат таким образом целый месяц.
        Затем относят в закрытые помещения, где укладывают в один ряд на солому и сверху покрывают ею же. По временам запас осматривается, и испортившиеся выбрасываются.
        Посадка дынь производится в начале апреля. Земля (глина) разбивается на грядки длиною в сажень или немного более и в ширину около аршина; в этих грядках на расстоянии около двух футов или немного менее садятся семена. В пространство между грядами пускается из арыков вода, которая впитывается в почву. Прямо ни семян, ни ростков не следует поливать. Притом поливка из арыков производится, как говорят, только два раза: при посадке семян и когда плоды уже довольно велики.
        В Курле иногда случаются при сильных ветрах с Тянь-шаня морозы даже в мае; тогда дыни, арбузы и все фрукты пропадают. 27 апреля я сам наблюдал мороз в 1 °C на восходе солнца. Цветы абрикосов и персиков были побиты.

24-30 апреля. Прибыли в Курле. 28-го числа свидание с Бадуалетом. Прием превзошел всякие ожидания. Подарили Бадуалету три ружья: двухствольный штуцер американской системы (1 ствол внизу другого); магазинный штуцер Henry Martin о 17 выстрелах (к нему 200 патронов) и ружье Бердана с 300 патронами; Заман-беку подарил свой старый штуцер Ланкастера, с которым я выходил прошедшую экспедицию. Еще пришлось подарить только револьвер Кольта правителю Курли да нейзильберное зеркало и бинокль секретарю Бадуалета. Противоположно монголам и китайцам, здешние чиновники оказались не падкими на подарки. Вероятно, потому, что боятся Бадуалета… Во все время пребывания в Курле нам каждый день утром приносили дастархан, т. е. угощение: чай, сахар, сахарные лепешки, баранки и зерна урюка в сахаре; к этому еще прибавлялись битые белки с молоком и сахаром в чашках. На обед или на ужин приносили пилав и суп.
        Вообще, теперь нас приняли несравненно лучше, нежели прошедшей осенью.[102 - Вздор [приписка на полях дневника].] Впрочем, и теперь к нам никого не пускали из местных жителей, кроме присланных Бадуалетом; казаки также не ходили на базар; да и незачем было. Впрочем, Заман-бек просил меня не отпускать казаков в город во избежание каких-либо неприятностей.

30 апреля. Утром выступили из Курли в сопровождении Заман-бека, секретаря Бадуалета и градоначальника города Курли. Последние двое были приставлены, чтобы блюсти, кроме нас, и за Заманом. Всего с нами поехала орда человек 20. Удобно весьма делать научные исследования! Одно радует, что это последнее наше испытание. Несмотря на мою просьбу, нас повели на Кара-шар, где переправа на плоту; мы должны были рисковать переправою вброд через Хайду-гол на прежнем месте, т. е. в урочище Хара-мото.


        КЛИМАТ АПРЕЛЯ. Жары больше, чем у нас в июле. Правда, с начала месяца еще по утрам перепадали небольшие морозы, но вскоре и они кончились. Жарко и душно стояло не только днем, но и ночью. Воздух постоянно был наполнен густой пылью, правда, отчасти ослаблявшей действие солнечных лучей, но зато производившей духоту. Максимум температуры в полдень был +34,4 °C в тени. Впрочем, как и вообще в пустынях Средней Азии, разница между температурой в тени и на солнце была незначительна. Сухость воздуха, даже на берегу Тарима, не говоря уже о соседней пустыне, достигала страшных размеров. Из наших вещей все, что могло иссохнуть, потрескалось и полопалось. Дни стояли большей частью или совершенно тихие или с бурей; последние (всего шесть) случались реже, нежели в марте, но все от востока и северо-востока. В полдень и после него часто крутились вихри, иногда очень сильные. По ночам становилось обыкновенно немного светлее, нежели днем, пропадали перистые облака, но все-таки звезды были видны очень слабо, да и то лишь ближайшие к горизонту. Кроме пыли, небо почти постоянно днем было подернуто легкими, вероятно,
перистыми облаками; совершенно ясных дней не было ни одного.
        Вследствие жаров вода не только в озерах, но даже и в Тариме нагрелась сильно, до +20,2 °C; температура почвы в половине месяца достигала на 1 фут +14,7 °C, на 2 фута +12,5 °C.

        В городе Курле, лежащем у нижней подошвы Тянь-шаня, характер погоды изменился. Сделалось значительно прохладнее; увидели мы и голубое небо. Впрочем, и здесь не только сильные, но даже умеренные ветры, дующие с пустыни, приносят густую пыль; тяньшаньские же ветры холодные; так, в бурю 26-го числа, термометр упал утром до +2,3 °C; на следующий день, когда разъяснило, выпал даже мороз -1 °C, побивший цвет на фруктовых деревьях.[103 - Буря длилась без перерыва 1^1^/^2^ суток [приписка на полях дневника].] Притом вместе с бурей 25-го числа мы увидали первый крапавший дождь; в тот же день падал редкий град величиною в кедровый орех, и слышался первый удар (слабый) грома; на другой день моросил снег. Все это случилось после страшных жаров Лоб-нора. Впрочем, не только подошва, но даже весь южный склон Тянь-шаня, вероятно, беден атмосферными осадками. Приходя главным образом из Сибири, влага осаждается на северном склоне и исполинских вершинах Тянь-шаня; южному его склону не достается почти ничего; оттого здесь нет и растительности - горы совсем голые. Перед бурей, 25-го числа, барометр сильно упал.
Вообще, в лобнорских пустынях, обильных весной бурями, замечательны огромные колебания барометра.


* * *
        В половине мая, когда мы пришли на Юлдус, растительная жизнь развернулась здесь еще весьма мало. Много было работы солнцу растопить глубокий зимний снег и согреть оледеневшую почву.[104 - Зимой на Юлдусе, как говорят, выпадает снег от 2 до 4 футов глубиной; по горам же и более. Морозы стоят весьма сильные. В половине мая мы встретили еще на реке Хореты-гол на абсолютной высоте 8500 футов очень большие пласты льда толщиной 2-3 фута.] Не скоро мертвящий холод уступил место благотворному теплу. Не только в мае, но даже и начале июня шла еще здесь борьба между этими Ариманом и Ормуздом.[105 - Ариман - древнеперсидский дух зла и бедствий, Ормузд - божество света и добра. Между Ариманом и Ормуздом идет вечная борьба.]
        Ночные морозы,[106 - До -2,3 °C в начале июня.] холодные западные и северо-западные ветры, по временам даже снег,[107 - В последней трети мая снег (довольно глубокий) выпадал в горах до 9000 футов абсолютной высоты.] как нельзя более задерживали развитие весенней растительности. Но привычны здешние травы и цветы к подобным невзгодам. Дайте им только днем несколько часов тепла, и эти дети весны не замедлят развернуть свою недолговечную жизнь.
        Так в горах вообще, а в азиатских в особенности. Лишь только перевалило за вторую половину мая, с каждым днем начали прибывать новые виды цветущих растений. Везде по влажным склонам гор и по долинам показались желтые головки дикого чеснока - Allium [дикий лук] и низкорослый лютик; в меньшем числе - Pedicularis [мытник] и Viola [фиалка]. На более сухих местах запестрели голубые головки прострела - Pulsatilla [сон-трава], а по скатам холмов рассыпались мелкие, красноватые цветки Primula [первоцвет]. Позднее на сухих каменистых скатах расцвела камнеломка - Saxifraga; наконец, начал цвести низкий, колючий кустарник - Caragana.
        По горным долинам, возле ключей, а в особенности на солнечном припеке, в конце описываемого месяца показались незабудки - Myosotis, росянка - Drosera, подмаренник - Gallium, белые и желтые одуванчики - Leontodon; тут же по скалам: горошек - Vicia, лапчатка - Potentilla, звездчатка - Stellaria и др.
        На степной равнине Юлдуса растительность небогата, хотя трава большей частью хорошая для корма скота. Здесь цветы красовались лишь по влажным местам, возле речек, и то не в обилии. Кроме двух видов прострела, местами цвели голубой касатик (Iris) и кукушкины слезы, а по сухим глинистым местам во множестве пестрели крошечные белые цветки камнеломки. Вот и только! На озерах и кочковатых болотах по берегам Бага-Юлдус-гола было еще беднее; цветущих растений здесь не имелось вовсе.
        Животная жизнь на Юлдусе весной была обильнее, нежели встреченная нами здесь прошедшей осенью. Правда, звери оставались те же, но зато теперь проснулись от зимней спячки тарбаганы, и их свист очень часто раздавался по горным долинам. Еще более заметно было прибыли среди птиц, в особенности мелких пташек, которые, как и везде весной, жили радостно, пели и веселились по целым дням. В суровых скалах альпийской области теперь слышалось прекрасное пение завирушки - Accentor altaicus, клокотанье и свист уларов - Megaloperdix nigellii; здесь же встречались ласточки - Chelidon lagopoda, не разбившиеся еще на пары стада Leucosticte brandtii [туркестанских вьюрков] и изредка раздавался свист стенолаза - Tichodroma muraria.
        Пониже, в поясе лугов, часто попадались Montifringilla nivalis [альпийский вьюрок], Anthus aquaticus [горный конек]; возле речек гнездились Budytes citreoloides? [желтоголовая трясогузка], Actitis hypaoleucos [перевозчик], а в ближайших скалах - Casarca rutila [красная утка], Anser indicus [горный гусь]. Еще ниже, в устьях горных долин и по степи, держались жаворонки Alauda arvensis и великолепный певун Saxicola isabellina [каменка-плясунья].
        На болотах и озерах гнездились утки Anas boschas, A. crecca, A. clypeata [кряква, чирок-свистунок и широконоска], журавли - Grus cinerea, G. virgo [серый и журавль-красавка], кулички - Totanus calidris [травники], чайки - Larus brunneicephalus [буроголовые тибетские чайки] и крачки - Sterna hirundo.
        Насекомых было вообще немного в мае. Всего чаще встречались шмели по альпийским лугам. Мошек и комаров на холодном Юлдусе нет вовсе. Нет также ни змей, ни ящериц, и только изредка в болотистом ключе можно поймать жабу или лягушку.


        КЛИМАТ МАЯ. В климатическом отношении этот месяц распался на две резкие части: первая половина проведена была на южном склоне Тянь-шаня, вторая - на Юлдусе. Погода первой половины описываемого месяца была, в общем, продолжением той же, какую мы встретили в апреле на Тариме: те же жары, сухость воздуха, частые бури и пыльная мгла в воздухе. Таково влияние пустыни на соседний склон исполинского Тянь-шаня.
        С поднятием на Юлдус климатические условия резко переменились: жары заменились прохладной, а иногда даже холодной погодой. Вместо прежней сухости, явились частые дожди; пыльная мгла исчезла из воздуха.[108 - Впрочем, иногда при юго-западном ветре пыль заносится и на Юлдус [приписка на полях дневника].] В общем, температура на Юлдусе во второй половине мая была довольно низкая: в полдень термометр только однажды показывал +24,3 °C, а на восходе солнца он трижды упал ниже нуля (13-го - 6,5 °C, 14-го - 0,7 °C, 26-го числа О °С). Охлаждению атмосферы много способствовали ветры, которые дули всего чаще от запада-юго-запада. Первое направление исключительно преобладало ночью, но с восходом солнца ветер обыкновенно стихал; затем около полудня начинался снова и нагонял дождевые облака. Дожди падали почти каждый день. К вечеру небо обыкновенно снова прояснивало. Кроме дождей, дважды (9 и 25 мая) при сильной непогоде выпадал снег: в первый раз он спустился на южном склоне Тянь-шаня до 6500 или 7000 футов абсолютной высоты; 25 мая выпал только до 9000 футов - ниже этого шел уже дождь. Температура почвы на
Юлдусе была весьма низкая: 17-го числа на один фут +3,7 °C, на два фута +0,5 °C. Растительность в половине месяца едва начала пробуждаться, но к концу мая считалось уже 35 видов цветущих растений. Грозы на Юлдусе случались четыре раза - все небольшие. Несмотря на обилие дождей, в ясную погоду сухость воздуха все-таки была весьма значительна.
        В общем, в течение второй половины мая погода была плохая: ветреная, холодная и отчасти дождливая.

        Перевалив в начале июня через хребет Нарат, на южном склоне которого весенняя флора была еще разнообразнее, чем на Юлдусе, мы спустились на верховья р. Цанма. Здесь сразу изменился характер климата и растительности: появились еловые леса, а по долине и горным склонам густая трава достигала уже двух футов вышины. Дожди падали каждый день; черноземная почва была напитана водой, словно губка. То же обилие влаги встретили мы и в соседней долине Кунгеса. Только здесь, при меньшей абсолютной высоте, травянистая растительность была еще более развита и богаче цветущими видами.
        Гербарий наш пополнился значительной добычей. Зато, против ожидания, как на Цанме, так и на Кунгесе найдено сравнительно мало гнездящихся птиц. Причиной тому, вероятно, слишком дикая растительность, которой избегают в особенности мелкие пташки. Чаще других встречались на Цанме: Carpodacus erythrinus [чечевица], Sylvia superciliosa [пеночка-зарничка], Cuculus canorus [кукушка], Scolopax rusticola [вальдшнеп], Turdus viscivorus [дрозд-деряба] - в лесах; Crex pratensis [коростель], Sylvia cinerea [серая славка], Salicaria sphenura? [садовая камышовка], Pratincola indica [черноголовый чекан] - по лугам. На Кунгесе к этим видам прибавились еще: Scops zorca [совка-зорька], Oriolus galbula [иволга], Sturnus vulgaris [скворец], Columba oenas [клинтух], Columba sp. [голубь], Columba palumbus [вяхирь], Salicaria locustella [сверчок] и др. Вместе с тем появились тучи комаров и мошек, от которых в такую погоду не было спасения ни днем, ни ночью. На экскурсиях проклятые насекомые донимали нас невыносимо. Притом резкая перемена климата с сухого и прохладного на влажный и жаркий отозвалась невыгодно на нашем
здоровье, в особенности в первое время пребывания на Кунгесе.


        КЛИМАТ ИЮНЯ. Этот месяц был проведен нами на весьма различных абсолютных высотах: от 8000 футов на Юлдусе до 2000 футов на Или. Притом мы постоянно спускались ниже, вследствие чего, в общем, климат становился постоянно теплее, хотя в различных полосах Тянь-шаня мы встретили совершенно различные климатические условия.
        На Юлдусе, как и в мае, было довольно холодно; по ночам даже выпадали небольшие (-2,3 °C) морозы; дожди падали довольно часто, но непродолжительные; атмосфера, в общем, была сухая.[109 - Зимой снегу здесь также очень много. В начале июня на перевале через Нарат, даже на южном склоне, выше лежали большие снежные нерастаявшие пласты в несколько футов, иногда в сажень, толщиною. На северной стороне местами еще виднелся снег до 7000 футов абсолютной высоты [приписка на полях дневника].]

        Совсем иное началось с перевалом на северную сторону хребта Нарат. Здесь атмосферные осадки чрезвычайно обильны, в особенности тысяч до 6 футов. Этот пояс обнимает долину верхнего и среднего течения р. Цанмы. Дожди здесь шли почти каждый день, в ясные ночи падала сильнейшая роса; черноземная почва была пропитана водою, словно губка.
        Днем солнце грело значительно, но ночью было весьма прохладно. Со спуском в лесную долину Кунгеса стало гораздо жарче; дожди хотя довольно часты, но все-таки, кажется, более редки, нежели на Цанме. По мере спуска вниз по Кунгесу уменьшается количество дождей, пояс которых в этом месте Тянь-шаня спускается до 3^1^/^2^или даже до 3000 футов и резко обозначается поясом густо растущих трав. Далее вниз от р. Цанмы кончился пояс дождей, наступили страшные жары, доходившие до 37,3 °C в тени. И чем далее вниз по Или, тем жарче. Степная растительность вся выжжена солнцем.[110 - Как и в пустыне, разница между температурой в тени и на солнце была невелика [приписка на полях дневника].] Зелень видна только возле реки, арыков и на местах, ими орошенных. Отсюда же (или немного ниже) начинается культурный пояс Илийской долины. Впрочем, влияние соседних хребтов чувствуется и здесь. Так, после сильного западного ветра и дождя термометр утром 28-го числа упал до +6,5 °C. Впрочем, подобные явления в здешних местах, вероятно, редки, да и случаются лишь в верхних частях Илийской долины. Гроз в июне замечено лишь две,
и то на Юлдусе. Ветры дули довольно часто, но всегда слабые, преобладали в направлении восточном и западном, сообразно расположению Илийской долины. Погода стояла большей частью ясная, но нередки были и дни облачные.
        Температура воды была низка как в Кунгесе, так и в Или. Покончив здесь со своими исследованиями, мы поспешили в Кульджу, куда и прибыли в начале июля, усталые и оборванные, но зато с богатой научной добычей.


* * *

1-3 июля. Прошли 48 верст - от устья р. Каша до Кульджи. Здесь везде населено; частые деревни, арыки, обработанные поля. На последних местами уже поспела пшеница, и ее жнут. На полях и в особенности по деревням множество птиц, обычных спутников культуры: грачей, розовых и черных скворцов, голубей, воробьев, ласточек.
        Жара стоит по-прежнему страшная; по ночам так же жарко и душно. Все это сильно отзывается на нашем здоровье и наших казаков: чувствуешь сильный зуд в теле, головную боль и общее расслабление.
        Придя в Кульджу, мы поместились в доме, где некогда жил кульджинский султан, принимавший здесь барона Каульбарса. Первый акт экспедиции окончен! Успех полный! Лоб-нор сделался достоянием науки! Как и в прошедшие экспедиции, такой успех был куплен ценою всевозможных невзгод, физических и нравственных. Впрочем, туча эта уже миновала; прояснило немного и наше небо, но на горизонте стоят новые, быть может, более грозные тучи - это предстоящее путешествие в Тибет. Продлится оно, вероятно, не менее двух лет, и сколько тревожных минут придется пережить за это время! Впереди все враги: и природа и люди; борьба предстоит трудная. Дай Бог, чтобы хватило только здоровья и энергии!
        Во время лобнорской экспедиции у нас издохли 1 лошадь и 32 верблюда из 41 перебывавшего в нашем караване. Процент огромный, достаточно свидетельствующий о трудностях пути. Мы сами все переболели то тою, то другою болезнью, в особенности спустившись с холодного Юлдуса в жаркую Илийскую долину.

4-6 июля. Живем в Кульдже, отдыхаем. За писание отчета я еще не принимался. Жары днем и ночью сильно влияют на наше здоровье: полубольные мы встаем после каждой ночи, обыкновенно проведенной тревожно, наполовину без сна от духоты. Вчера получил из Главного штаба ответ на свою телеграмму относительно поездки на войну Велено продолжать экспедицию. Теперь я могу это делать уже со спокойной совестью; вышло, что отправлюсь не на Дунай, а на Брамапутру.

7-19 июля. Живем в Кульдже, отдыхаем, но плохо. Страшная жара не дает покоя ни днем ни ночью. Кроме того, во всем теле зуд нестерпимый; у меня сверх того сильный зуд в мошонке. Никаким образом не могу от него избавиться, надоедает страшно. На третий день по приходе в Кульджу Эклон сильно заболел чем-то вроде горячки или лихорадки. Болезнь развилась так сильно, что Эклон целых 6 дней ничего не ел. Жар в теле был очень большой; пришлось заворачивать в холодные простыни. А тут еще, на беду, нигде нельзя достать льду, который по знакомству только достал нам доктор Мацеевский. Этот прекрасный старик посещал Эклона ежедневно два, иногда три раза и поставил больного на ноги. Теперь Эклон почти совсем здоров, но все еще слаб. Пролежал он в постели целых 12 дней.
        Во все время болезни Эклона я не мог приняться за писание отчета, был нравственно неспокоен, да и сильно устал после экспедиции. Теперь немного отдохнул, Эклон поправляется, так что сегодня я начал писать отчет, который, вероятно, окончу недели в три.
        Правильной работе писания сильно мешают различные мелочные хлопоты по сбору в новую экспедицию.

20-31 июля. По-прежнему в Кульдже; так же жарко и так же гадко. Едва ли мы отдохнем здесь перед новой экспедицией. Последнюю неделю пробыл в Кульдже военный губернатор Семиреченской области генерал-лейтенант Колпаковский. По случаю его приезда все были в суете. Мне пришлось ходить при шапке и в кителе с орденами; это здешняя парадная форма. Времени даром пропало очень много; ежедневно приходилось обедать то у Колпаковского, то у Вортмана.
        Фруктов в Кульдже очень много: арбузы, дыни, яблоки, груши, персики, виноград. Однако всего этого есть вдоволь нельзя - сейчас проберет понос. В особенности вредно действуют арбузы и виноград; последний, быть может, потому, что еще зелен. Наш Иринчинов все фрукты вообще, даже арбузы, зовет «ягодами». Комично, пивши чай, дает наставление Гармаеву: «Не ешь ты, паря, этих ягод (т. е. арбузов), ланись (т. е. в прошлом году) я хлестко наелся, целый месяц болел». Таков образчик речи нашего Дондока.


        КЛИМАТ ИЮЛЯ. Характеристика этого месяца - сильные жары, доходившие до +37 °C в тени. Ночью, в особенности в облачную погоду, так же жарко и душно.
        Дождливых дней восемь (в том числе три грозы), но дождь обыкновенно небольшой и чаще падает ночью, нежели днем. Обыкновенно дождь шел после западного ветра, который повторялся периодически и достигал иногда значительной силы. Затем всего чаще дули восточные ветры, в особенности ночью. Впрочем, в Кульдже при тесном помещении в саду, среди высоких тополей, невозможно было правильно наблюдать направление слабого ветра. Погода стояла большей частью ясная. Воздух был очень сухой, поэтому даже в полдень редко образовывались кучевые облака. После западных ветров, обыкновенно сильных и приносивших дождь, на окрайних горах Илийской долины выпадал снег. Вследствие того дня два-три бывало прохладно, пока этот снег таял.



* * *
        Оглянувшись назад, нельзя не сознаться, что счастье вновь послужило мне удивительно.
        С большим вероятием можно сказать, что ни годом раньше, ни годом позже исследование Лоб-нора не удалось бы. Ранее Якуб-бек, еще не боявшийся китайцев и не заискивавший вследствие того у русских, едва ли согласился бы пустить нас далее Тянь-шаня. Теперь же о подобном путешествии нечего и думать при тех смутах, которые, после недавней смерти Бадуалета, начали волновать весь Восточный Туркестан.



18 августа 1877 г.
        г. Кульджа



        Путь по Джунгарии


        (Из полевого дневника)

28 августа [1877]. Еще раз, и, быть может, уже в последний раз, пускаюсь я в далекие пустыни Азии. Идем в Тибет и вернемся на родину года через два. Сколько нужно будет перенести новых трудов и лишений! Еще два года жизни принесутся в жертву заветной цели. Зато и успех, если такового суждено мне достигнуть, займет, вместе с исследованием Куку-нора и Лоб-нора, не последнюю страницу в летописях географического исследования Внутренней Азии!

31 августа. Сделали только 7 верст до Суйдуна. Здесь нас ожидали приехавшие провожать из Кульджи полковники Вортман и Матвеев. Сегодня вечером они уехали обратно в Кульджу Прощай теперь надолго, все европейское!
        Путь от Кульджи до Суйдуна идет по долине Или, невдалеке от предгорий высоких гор левой стороны долины. Эти предгорья бесплодны, но изобилуют местами каменным углем, который в малом количестве разрабатывается и доставляется в Кульджу. Сама Илийская долина сплошь почти покрыта деревнями и отдельными фанзами. Почти все это здесь разорено и стоит в запустении. Только ближе к Суйдуну начинаются жилые места. Здесь же, на берегу Или (верстах в 6 или 7 к югу от Суйдуна), лежат развалины старой Кульджи, разоренной во время восстания.
        Эта Кульджа, говорят, была обширнее нынешней.
        Город Суйдун очень невелик и славится своими прекрасными садами, лучшими во всей Илийской долине. В этих садах растут превосходные груши, персики двух видов, яблоки и виноград. Дешевизна на все эти фрукты необыкновенная. С любопытством осматривали мы суйдунские сады. Таких, быть может, уже более никогда не придется увидеть. Яблони и груши достигают 4 или 5 сажен вышины и растут так густо одна возле другой, как в лесу. Каждое дерево орошается из арыка. Дунгане в особенности славятся как садоводы. Большая часть фруктов Суйдуна вывозится в Кульджу, Верное [Алма-ата] и в Шихо.


        КЛИМАТ АВГУСТА. [Весь месяц] проведен был в Кульдже, кроме последних дней. Жары почти такие же, как и в июле. Максимум температуры в 1 час дня +35,7 °C. Погода почти постоянно ясная; во второй половине ни одного облачного дня. Ветры слабые, ночью исключительно с востока; западные ветры периодически довольно сильные и приносят дождь, на горах в это время падает снег. После этого несколько дней довольно прохладно. Дождливых суток в течение месяца пять. Гроз не было ни одной.


3 сентября. Прошли 22 версты вверх по Талкинскому ущелью до озера Сайрам-нор. Здесь стоит теперь наш пост из 15 солдат и 10 казаков при офицере. Несчастный офицер - юноша (Ходоровский), заброшенный судьбою из Варшавы на Сайрам, живет один-одинешенек среди киргизов и караульных казаков. Нет ни книг, ни газет. Оторван от всего мира. Как не сделаться при такой жизни пьяницей! Ранее стоявший здесь сотник сибирского войска Кубарин оставил по себе память - целую груду пустых бутылок.
        Дорогою много попадалось арб и вьючных коров, которые везли хлеб в Шихо китайским войскам или возвращались в Кульджу обратно.
        Талкинское ущелье. Лучший путь сообщения Илийской долины с Джунгарией производится с давних времен по так называемой Императорской дороге, которая устроена по приказанию китайских императоров и составляет северную ветвь сообщения Небесной империи со своими крайними западными владениями. Эта дорога удобна для колесной езды, по крайней мере, на азиатских двухколесных арбах. Из долины Или она идет от города Суйдуна по Талкинскому ущелью и выходит на озеро Сайрам-нор. Талкинское ущелье прорезывает южный склон северной отрасли Тянь-шаня, которая тянется по северному склону долины Или к городу Копалу и известна здесь (по Северцову) под именем Семиреченского Ала-тау в отличие от Ала-тау Заилийского. Длина всего ущелья, от его устья до вершины перевала к озеру Сайраму, 24 версты. Все ущелье очень узко (местами 50-60 сажен) и большей частью обставлено по бокам огромными отвесными скалами или крутыми скатами гор, покрытых лесом. Подъем всего ущелья около 3400 футов, так как близ устья (в двух с половиной верстах от него выше) барометрическое измерение дало 3400 футов, а на перевале к Сайраму 6600 футов.
Собственно подъем довольно крут только на последних 4^1^/^2^ верстах.
        На остальном протяжении дорога полога; на переходах с одной стороны речки на другую сделаны мостики (всего около 12 или 14), весьма плохие, так что, если возможно, то их обходят вброд.
        Вдоль всего ущелья быстро бежит горная речка, берега которой густо обросли деревьями и кустарниками. Ими же покрыты и горные скаты. В нижней трети описываемого ущелья растут исключительно лиственные деревья: тополь, осина, абрикос, яблоня, береза; кустарники: боярка, шиповник, таволга и другие переплетаются то диким хмелем, то бересклетом - Evonymus, который покрывает кусты, словно шапкой, кучами своих белых головок. От 4000 футов (приблизительно) появляется ель (изредка рябина), которая по мере подъема вверх является все чаще и чаще, сходит, наконец, со скал на дно самого ущелья и исключительно преобладает в верхнем горном поясе. Так и на склоне к озеру Сайрам. Здесь леса исключительно еловые (кажется, ель обыкновенная, а не Picea Schrenckiana); в них густые заросли обыкновенного можжевельника, реже на открытых скатах попадается можжевельник стелющийся.
        В верхней половине Талкинского ущелья уже часто можно было видеть деревья, в особенности осину с пожелтевшими или красноватыми листьями. Трава по лугам верхнего пояса гор посохла, цветов почти совсем не было видно. Словом, осень здесь уже давала себя чувствовать.

4-5 сентября. Дневали на берегу Сайрам-нора, возле нашего поста. Погода сделалась отличной, прохладной. После илийских жаров для нас здесь чистый рай. Сделали 10 чучел птиц.

6 сентября. Прошли 27 верст; дорога отличная. Местность - степь, как на Юлдусе. От Сайрама Императорская дорога отвернула к востоку на города Шихо, Манас и др. Мы же пойдем севернее, чтобы миновать попутные китайские города (Джинхо, Шихо, Манас, Урумчи) и выйти прямо в Гучен. До сих пор еще не охотился; зверей нет, так как на Сайраме живет много киргизов. Притом же теперь здесь постоянно ходят транспорты с хлебом и скотом из Илийской долины в район расположения китайских войск.
        Озеро Сайрам, помещенное на одном из высоких плато Тянь-шаня, имеет 6400 футов абсолютной высоты и по форме напоминает грушу. Наибольшая длина около 25, ширина около 20 верст. Глубина, как говорят, большая,[111 - Нет ни одной лодки [приписка на полях дневника].] вода пресная, но мало годная для питья, так как, говорят, слабит желудок. Берега везде гладкие и чистые, тростника или травы нет. В самом озере нет вовсе рыбы; поэтому и водяных птиц, несмотря на осень, крайне мало. Я видел только стадо Larus brunneicephalus [тибетская буроголовая чайка], стадо каких-то уток и одного Actitis hypoleucos [перевозчик]; говорят, что в небольшом числе здесь бывают турпаны и Anser indicus [горный гусь].
        Вода в описываемом озере чрезвычайно светлая. В общей массе ее цвет прекрасный, голубой, в особенности когда слабый ветер рябит поверхность озера.
        Окрестности его представляют степи, покрытые желтой травой, свойственной вообще высоким горным лугам и превосходной для корма скота. Поэтому здесь много кочует киргизов во время лета. Со всех сторон Сайрам окружен горами, не переходящими, впрочем, за пределы вечного снега. Горные скаты к озеру большей частью луговые; местами, но непременно в ущельях, обращенных к северу, растут еловые леса, в которых, вместо других кустарников, почву устилает густой можжевельник. Более дикие горы скалисты и иногда бесплодны. Императорская дорога от Сайрама направляется к востоку, на Шихо, Манас и далее.

7 сентября. Всю ночь шел проливной дождь, мешаясь со снегом. Последний выпал в горах (на высоте) до 7000 футов. Чтобы дать немного обсохнуть вещам, верблюдам и дороге, вышли поздно - в 8 часов. Тотчас же от ночлега пришлось подниматься на тот отрог Тянь-шаня, который стоит по северную[112 - В рукописи ошибочно написано «южную».] сторону озера Сайрама. Подъем здесь версты три длиною, но очень крутой и весьма трудный для верблюдов, в особенности с нашими тяжелыми вьюками. Сам перевал выше Талкинского, я думаю, футов на 1000, так что имеет не менее 7500, а может быть, и около 8000 футов абсолютной высоты. К сожалению, я не взял с собой барометра, и доставать его из ящика дорогою было неудобно.[113 - Во всяком случае Талкинский перевал лежит на главной оси этой части Тянь-шаня, так как Императорская дорога от Сайрама идет уже книзу и нигде не пересекает высокого хребта [приписка на полях дневника].] На большую высоту перевала, сегодня нами пройденного, указывало и то обстоятельство, что листья на деревьях и кустарниках близ перевала совсем опали.
        На северном склоне хребта, который мы перевалили сегодня, растут, впрочем, только близ главной оси, еловые леса, в которых, кроме можжевельника, довольно обыкновенна и рябина. Птиц очень мало, зверей не видали никаких; иногда попадались пары тарбаганов, но эти зверьки уже предались спячке, быть может, по причине сегодняшнего холода. Спустились сегодня на 5400 футов, следовательно, на 1000 футов ниже озера Сайрам…

11 сентября. Оказывается, что наш проводник обвел нас кружным путем для того, чтобы пройти на то место р. Боро-талы, где живет его сестра, и повидаться с нею. Сегодня этот болван сам признал, что «обманул нас маленько…». Такова судьба путешественника в диких странах Азии. Ночью сегодня киргизы украли у нас одну лошадь. Отыскать виноватых для нас, конечно, невозможно. Жаловаться в Кульджу - слишком далекая история. Поэтому я велел своим казакам силою отобрать одну лошадь у жителей того аула, куда по следу доехали воры. Наш проводник-киргиз, видя, что казаки отбирают лошадь, наивно стал просить отобрать две - одну на его долю.

14 сентября…… Остановились близ озера Эби-нор (Джасыль-кюль, т. е. голубое озеро по-киргизски).[114 - Название Эби-нор едва ли верно; слова «эби» нет в монгольском языке; монголы же обыкновенно дают качественные имена озерам, рекам, горам и урочищам. Вероятно, что и описываемое озеро называется «Ыки-нор» [Ихэ], т. е. большое озеро [приписка на полях дневника; «по-киргизски» нужно понимать: «по-казахски»].] Это последнее гораздо больше Сайрама, притом лежит весьма низко - всего 700 футов над уровнем моря. Вода, как говорят, соленая, негодная для питья. Рыбы нет. Берега состоят из голой глины, гальки и солончаков; последние в особенности обильны на восточной стороне Эби-нора. Здесь в описываемое озеро впадает р. Кур-кара-усу; с запада же в него втекает р. Бора-тала. Жителей по берегу Эби-нора нет. Несмотря на половину сентября, жара стоит большая; притом день в день тихо и ясно. В полдень термометр в тени поднимается на 25 °C и выше. На сегодняшней стоянке много еще комаров и мошек. Жары сильно утомляют нас и верблюдов. Из последних один уже захромал, так что пришлось снять с него вьюк и разложить на
других верблюдов. Жаль, что у нас нет ни одного запасного.

16 сентября. Сделали 20 верст; вошли в горы Майли; последние в своей наружной окраине совершенно бесплодны; из растений здесь только солянки. Но вскоре в ущельях появляется дырисун, сложноцветная и мелкая трава. Из кустарников редкие кусты шиповника, черного барбариса - Berberis heterocarpa? по скатам гор Ephedra. Ягоды этих кустарников привлекают множество Caccabis chukar [кэклики].
        Действительно, я еще нигде не встречал такого множества кэкликов, как сегодня. Остановились возле ключа, или, правильнее, небольшого ручейка. Незаметно вчера и сегодня мы поднялись с 700 до 4500 футов абсолютной высоты… скалы громадны и дики, россыпи большие; бока гор весьма круты, горы довольно высоки.

17 сентября. Дневали, охотились за птичками и куропатками. Последних Эклон убил двенадцать. Кажется, я забыл раньше написать, что с нами опять идет до Гучена, а быть может и до Хами, прежний переводчик Абдул-Бас. Он хотя и глуп, но верен нам, - условие весьма важное. В своей же глупости Абдулка сам сознается и говорит, что голова у него все равно, что тыка (т. е. тыква).

21-22 сентября. Прошли 30 верст. Сегодня ночью дул сильный северо-западный ветер и выпал снег. Было очень холодно; тем чувствительнее это после недавних жаров. Притом же и местность здесь сырая, что также немало отзывается на здоровье. Горло мое стало опять плохо; по ночам трясет лихорадка, так что каждый вечер принимаю по 5 гран хинину. Всего же хуже зуд в мошонке, снова весьма усилившийся; от этого проклятого зуда нет покоя ни днем ни ночью.

25 сентября. День превосходный, теплый и тихий. На охоте я убил молодую самку архара; Павлов же - отличного шестилетнего самца и лисицу. Архар, сколько кажется, не Ovis polii, но меньше и отличнее цветом. Сегодня на охоте я немного заблудился. Нет возможности ориентироваться в невысоких горах, которые стоят одна возле другой без всякого определенного направления и притом все похожи одна на другую. В этих-то перепутанных холмах с небольшими скалами, пологими скатами, хорошими пастбищами всего более любят держаться архары.

26 сентября. Через 4 версты от ночлега вышли на колесную дорогу, которая ведет из Шихо и Манаса в Чугучак. По этой дороге в расстоянии 20-25 верст один от другого расположены пикеты; на каждом из них живут 5-7 калмыков. Прошли сегодня до пикета Толу; абсолютная высота здесь 3300 футов. Местность обрисовалась рельефно: на западе стоит хребет Барлык, на севере виднеется Тарбагатай, а ближе его на северо-востоке Бутамайнак (по-монгольски Орхочук); вправо от нас недалеко Джаир.[115 - Названия гор и урочищ киргизские [казахские], так как наши проводники были киргизы; монголы, быть может, называют иначе те же самые места [приписка на полях дневника].] Между этим хребтом и Барлыком степная равнина, по которой дорога ведет мимо озера Ала-куль в Лепсинскую станицу.
        В горах Барлык, по словам калмыков, много яблок и медведей.[116 - Сегодня возле нашей стоянки лежали кучи соломы от обмолоченного хлеба. Перед вечером я пошел к этой соломе, сел в нее и просидел около часа. Живо напомнилось мне детство, когда, бывало, так же валялся на соломе под сараем в Отрадном [приписка на полях дневника].]

21 сентября. В два приема сделали 27 верст. По дороге сплошь киргизские кочевья, которые располагаются обыкновенно кучами по нескольку десятков юрт вместе; не то, что монголы, которые кочуют обыкновенно врассыпную. Огромнейшие стада баранов и лошадей везде паслись по степи, которая довольно плодородна; поросла главным образом копцом (№ 63 гербария 1876 г.). Те места, с которых укочевали киргизы, выедены словно саранчою. Так эта орда все подвигается на плато гор Майли, где и будет зимовать. Изредка по степи растут низкие кустарники полыни и еще какой-то….[117 - [Фраза в рукописи не закончена.]] Ручьи бегут довольно часто с соседних гор Джаир; берега этих ручьев обрастают высоким тальником, который также объеден киргизскими верблюдами. В степи довольно много жаворонков - Alauda calandra, A. arvensis A. leucophaea? других птиц, равно как и зверей, нет.[118 - Сегодня опять вспомнил я про родину, сидя возле речки, берега которой обросли густым тальником - редкость в степи. Соблазнительны такие речки, когда встречаешь их по пути. Так и манит остановиться на берегу. К сожалению, таких отрадных мест в пустыне
совсем нет; редки они и в ее окраине [приписка на полях дневника].]


        КЛИМАТ СЕНТЯБРЯ. Сообразно изменению абсолютной высоты местностей, по которым мы проходили, изменялась и температура. Так, на озере Сайрам по ночам бывал иней, и даже ночью на 7-е число в горах выпал снег до 7500 футов абсолютной высоты. На озере же Эби-нор, абсолютная высота которого только 700 футов, было очень жарко. Затем в горах Майли прохладно, по временам даже холодно, и в ночь на 22-е число снег упал до 4500 футов. Вообще вторая половина сентября отличалась гораздо более низкой температурой. Осень, видимо, начиналась. Притом эта пора года в Джунгарии не такова, как в Юго-Восточной или Южной Монголии. Близкое соседство Сибири чувствуется здесь довольно сильно. Температура довольно низка, в особенности при ветрах, которые дуют часто и иногда с значительной силой. Притом ветры непостоянны. Погода стоит также нередко облачная. Морозы на восходе солнца замечены трижды: первый был 22-го числа. В конце месяца листья на кустарниках и деревьях пожелтели и на некоторых совсем опали.


2 октября. Прошли 22 версты через горы Дамь по речке того же имени. Перевал весьма невысок. Вообще весь хребет Бутамайнак и его восточное продолжение Дамь имеет, вероятно, не более 3500 и 4000 футов абсолютной высоты. Горы эти… совершенно бесплодны. Только в ущельях попадается кое-какая бедная растительность: солянки, хармык, здесь же мы видели и ревень, быть может, тот же вид, что и в Алашанской пустыне. По приходе на место опять случилась история. С ближайшего пикета приехал тургоутский дзангин[119 - [Дзангин (у Пржевальского «зангин») - начальник пикета.]] и потребовал паспорт, но не умел прочитать по-китайски. Затем этот дзангин объявил, что напишет о нас в город Булун-тохой тарбагатайскому дзянь-дзюну[120 - [Дзянь-дзюн - китайский администратор.]] и что до получения ответа не пустит нас далее. До Булун-тохоя же 18 станций. Зная, что всего лучше поступить круто, я разругал дзангина и объявил ему, что пойду, не спрашиваясь его позволения. Если же он вздумает нас остановить силой, то я велю стрелять. Подобное решение подействовало как нельзя лучше: дзангин объявил, что не будет нас удерживать, но
все-таки пошлет в Булун-тохой. До этого нам нет дела.

3 октября. Сегодня ночью опять распухло у меня лицо около глаз, сам не знаю, отчего. Быть может, на Мукуртае укусила какая-нибудь букашка. Словно сглазил я свое здоровье: прошлые экспедиции не знал, что такое болезнь, теперь же постоянно чем-нибудь болен. Видно, «укатали лошадку крутые горки». Речка Дамь, по-монгольски Намын-гол, возле которой мы теперь стоим, имеет сажени 4 ширины и глубину немного более фута. Она прорывает восточный конец хребта Дамь и впадает, как говорят, в соленое озеро, лежащее в двух днях к северу от гор Сацанзы.
        Берега Дами обросли узкой каймой леса, высокими осокорями. Несмотря на такое удобное место, птичек очень мало. Сегодня я встретил только Fringilla montifringilla [юрок], Accentor atrigularis [завирушка черногорлая] и Parus cyanus [синица-лазоревка]. Видел две Ruticilla alaschanica? [горихвостка]. Зверей нет никаких, вероятно, распуганы проезжими. Впрочем, в горах, говорят, водятся горные козлы - Capra sp. Сегодня в первый раз мы нашли песок (плохой) для препарировки птиц; от самой Кульджи мы не встречали этой редкости, хотя уже прошли 470 верст. Проводник говорит, что здесь половина дороги до Гучена. Как-то мы пройдем безводные пески, которые лежат впереди?

4-5 октября. Прошли 33 версты по пикетной дороге, которая ведет из Чугучака в Булун-тохой; на арбах здесь не ездят, только на вьюках. Вошли в окраину хребта Семис-тау который, как говорит проводник, соединяется с Тарбагатаем. Не знаю, насколько это верно. Горы Семис-тау едва ли имеют более 4000 или 4500 футов абсолютной высоты… везде выветривающиеся камни, ходить трудно. Сегодня часов с одиннадцати утра поднялась сильнейшая буря с севера; небо было ясно, но по временам моросил снег из туч, задерживаемых горами Семис-тау. Ветер был так силен, что наши палатки едва устояли, огонь невозможно было разводить. Было очень холодно. К полуночи буря стихла, и грянул мороз в -11 °C. Таков крутой переход от недавних жаров! Впрочем, осень в Джунгарии далеко не так хороша, как в Южной и Восточной Монголии.

17 октября. Дневали. Берем запас воды (2 бочонка и 4 турсука, сделанных из бараньих шкур), всего ведер 20, и завтра идем на колодец Бадан-худук, до которого отсюда около 70 верст, а быть может, и более. Сегодня я убил Melanocorypha tatarica [черный жаворонок].
        Сегодня мы достигли наибольшего поднятия к северу. Следовало бы определить широту и долготу, но нет для этого определенного пункта; колодец, возле которого стоим, весьма недолговечен.
        Жители Джунгарии. В пройденной нами части Джунгарии население встречалось спорадически только на пространстве от Тянь-шаня до гор Делеун, т. е. в западной гористой и более плодородной части описываемой страны. Это население состояло из двух народностей: киргизов и тургоутов [т. е. казахов и торгоутов]. Первые встречены были нами в долине р. Боро-талы, где они подведомственны Кульджинскому району, и в долине р. Ушаты, где эти кочевники ведаются уже китайским правительством. В обеих местностях, т. е. на Боро-тале и на Ушаты, киргизов много. Живут они, противоположно монголам, скученно, аулами, в которых обыкновенно десятка два, три и более юрт. В обеих названных местностях киргизы живут зажиточно, занимаясь главным образом скотоводством, отчасти и хлебопашеством. Последнее, впрочем, только на Боро-тале. Зато у тех киргизов, которых мы видели в долине р. Ушаты, очень много скота, в особенности баранов и лошадей.
        По своей наружности киргизы плотного коренастого сложения и роста большей частью высокого. Лицо квадратное, плоское и лоснящееся, словно вымазано салом. Глаза небольшие, волосы черные, голова бритая.[121 - Так у илийских и джунгарских киргизов; у семипалатинских лицо, сколько кажется, приближается к татарскому типу [приписка на полях дневника].] Все магометане.
        Кумыс - любимейший напиток; баранина, молоко и чай - первые кушанья. Склонны к тучности. Противоположно киргизам, тургоуты обыкновенно тонкие, сухопарые; роста среднего или часто небольшого. Вид изнуренный, в особенности у женщин. По лицу более всего походят на алашанских олютов, к которым и относятся по происхождению. Чистокровный халхаский тип монгола между тургоутами встречается редко. Так же резко тургоуты отличаются от своих коренных собратьев и по характеру. Халхасец, по крайней мере, гостеприимен и простак душою. С началом дунганских неурядиц множество тургоутов было убито или ограблено дочиста. Женщины тургоутов все вообще малорослые, крайне непривлекательные по наружности. В городе Курле несколько работниц, шивших войлок для нашей юрты, с жадностью ели оставшееся после перетопки сало, перегорелые кусочки бараньих курдюков. Наш казак Иринчинов угощал дам этим лакомством.
        Часть тургоутов живет в нашем Кульджинском районе; другие же - в пределах Джунгарии. Здесь обитает и их ханша, которая нынешней осенью должна была ехать на Юлдус для погребения там на горе Эрминула хана, умершего в Пекине несколько лет назад. Теперь этот хан будет привезен на родину для предания земле.
        По нашему пути кочевья тургоутов встречались по долине Кобука до гор Делеун. Восточнее начинается дикая, необитаемая пустыня вплоть до Гучена.

22 октября. Ночью грянул мороз в -23 °C. Давно ли было тепло! Такие скачки температуры постоянно случаются в азиатской пустыне. Снег, выпавший третьего дня и шедший немного вчера, совершенно покрыл землю; средним числом этот снег выпал почти на 1 дюйм. Все бело, мороз, снег скрипит под ногами - настоящая зима, а нам приходится, как в сорокаградусные жары Илийской долины, жить в палатках. В особенности холодно вставать утром; ночью же спим тепло - одеяла у нас бараньи, отличные. Только неприятно намерзание от дыхания на усах и подушке. Круто приходится иногда в пустыне и пролетным птицам. Сегодня на рассвете в двух саженях от нашего костра села кряковая утка. Видно, сильно устала и озябла, что решилась сесть возле огня и людей на расчищенную от снега площадку. Прошли 25 верст. Корму для лошадей нет вовсе; даем им рис понемногу.

23 октября. Переход 23 версты. Вторая половина этого перехода - холмистые пески, по которым растет редкий саксаул. Итти верблюдам здесь довольно трудно. Вообще путь, по которому мы теперь идем, решительно негоден для караванов по причине бескормицы и безводия. Летом здесь пройти совсем нельзя. Сегодня мы увидели Богдо-тау - исполинскую гору Восточного Тянь-шаня. До этой горы еще верст 200, но она видна очень хорошо. Порадовался я, увидав еще одну диковинку Азии. Жаль, что не с кем поделиться впечатлениями!

30-31 октября. Прошли 48 верст до колодца Сепкюльтай; пустыня, как и прежде; только более волниста. Корму лошадям нет; даем им каждый день рис, которого, по счастию, взято было много из Кульджи; думал я, что до Тибета хватит. Вообще, наши обильные кульджинские запасы едва достанут до Гучена; казаки, и в особенности проводники, едят непомерно много. Трудно даже поверить, чтобы человек мог есть столько поганой дзамбы. Тянь-шань с каждым днем виден все яснее и яснее. От Сепкюльтая можно уже различить все ущелья; между тем до гор верст 60-70. Словно стена, стоит исполинский хребет над равниною пустыни. Далеко к востоку и западу убегает этот гигантский хребет, а в средине, прямо против нас, вздымается[122 - [Здесь вписано карандашом: «тремя острыми вершинами».]] величественная Богдо-ола; на вершине ее очень часто сидят облака. Пустыня, которой мы теперь идем, до того безжизненна, что в ней нет даже Podoces [саксаульной сойки], коренной обитательницы самых бесплодных мест.[123 - На обратном пути встретили Podoces hendersoni [монгольская саксаульная сойка; приписка на полях дневника].]


        КЛИМАТ ОКТЯБРЯ. Осень в Джунгарии, как и во всей Средней Азии, характеризуется ясной, тихой и сравнительно теплой погодой. Атмосферные осадки, т. е. дождь или снег, падают очень редко. Так и было в описываемом месяце. В особенности в первой его половине погода стояла отличная, за исключением нескольких холодных и ветреных дней в начале октября. Во второй половине холода наступили вдруг: 20-го числа выпал неглубокий снег, и затем мороз; на рассвете [морозы] доходили до -23 °C; даже в полдень термометр показывал ниже нуля. Затем, с приближением к Гучену, снегу не стало, и погода опять сделалась довольно теплой, хотя при ветре, даже слабом, тотчас же становилось холодно, даже и в ясный день. Температура почвы была довольно высокая: 26-го числа в песке на глубине одного фута было -2,6 °C; на два фута +1 °C. Ясных дней в течение месяца считалось 28; снег шел четыре раза, но небольшой, однажды дождь; ветер только дважды достигал силы бури. Летом, как говорят, в этих местах падают сильные дожди, чем и можно объяснить, что в песках, кроме саксаула, встречаются и другие растения. Эти же летние дожди
образовывают на глинистых площадях временные озера, из которых пьют звери, живущие в пустыне.


1 ноября. Дневали. Зуд нестерпимый; по ночам не спишь, слабеешь с каждым днем. Пробую различные средства от зуда; сегодня, ложась спать, я намазался табачной гарью, разведенной в прованском масле. От этой мази через несколько минут у меня заболела голова до дурноты, и сделалась рвота. Ночь была проведена крайне тревожно.

2-4 ноября. Сделали 64 версты (опять безводных) и вышли из песков на плодородную равнину, где стоит Гучен.[124 - Пески здесь также увалистые; только растительности больше. Дорога очень тяжелая [приписка на полях дневника].] Корм и вода в изобилии. При выходе из песков мы встретили партию семипалатинских татар и киргизов, торговавших в Гучене и возвращавшихся теперь домой. Обрадовались мы несказанно землякам; татары также рады были встретить русских. Остановились вместе и вместе провели вечер. Смех, балалайка, русский говор напомнили нам родину; с грустью на другое утро распрощались мы с татарами.

7 ноября. Прошли 17 верст до Гучена и остановились в 2^1^/^2^ верстах, не доходя до города.

15-16 ноября. От зуда испробовал всякие средства: мыл отваром табаку, мазал трубочной гарью, мыл солью и квасцами, мазал дегтем и купоросом. Ничто не помогает; видимо, причина болезни внутренняя, а не наружная. Сегодня призвал китайского доктора из Гучена; обещал ему, сверх платы за лекарство, 15 лан, если вылечит меня. Доктор дал лекарство, составленное, как он говорил, из 40 различных трав: одни надо было пить, другими мыть; то и другое делать четыре раза в день; притом не есть сахару и вообще небольшая диэта. Каждый день такое питье стоит 1^1^/^2^ лана; вот уже пью его два дня - пока еще облегчения нет. Во всяком случае, необходимо вылечиться здесь на месте, иначе невозможно итти далее. Между тем стоять на одном месте почти без всякого дела крайне трудно. В экспедиции только одна работа и заставляет забывать всю трудность обстановки и все лишения. Последних немало - и физических, и нравственных. Грязь, холод, усталость, однообразная пища - вот от чего приходится страдать физически.
        Теперь я читаю книгу Фламмариона «La pluralite des mondes habites». Каким резким контрастом является эта книга с окружающей обстановкой: с одной стороны, величие ума и нравственной стороны человека, с другой - тот же человек, мало чем отличающийся от животного!
        Холода стоят сильные день в день с начала ноября; снег покрывает сплошь землю дюйма на два. Морозы по ночам доходят до -24,5 °C; днем в полдень, даже в тихую погоду, не ниже [выше] -9°. Не то, что в прошедшем году за Тянь-шанем в Таримской долине.

19-22 ноября. Стоим на прежнем месте. Зуд по-прежнему; болезнь эта и питье в течение пяти дней китайских лекарств истощили и ослабили меня сильно. При таком состоянии неразумно итти вперед. Пользы делу не принесешь, а всего скорее сам погибнешь. Сегодня я решил, если не поправлюсь к 2 декабря, то пойду обратно в Зайсанский пост, чтобы вылечиться в госпитале и здоровым пойти опять к Гучену и в Тибет. Я настолько ослабел, что даже руки трясутся: это можно видеть на настоящем писании. Притом постоянное сидение в грязной, дымной юрте без всякого дела сильно влияет на здоровье. Во время пути, на свежем воздухе (пожалуй), скорее можно поправиться. Но тут новая беда: день в день сильные морозы, притом же с болью невозможно сесть на седло. Посмотрим, что будет к 1 декабря. Куда придется итти - в Хами или в Зайсан? Уповаю на свое счастье. Быть может, оно и теперь меня выручит, как выручало много раз прежде. Уже сегодня, лишь только решено было вернуться, стало меньше чесаться. Случай ли это или болезнь пошла на убыль?

25-26 ноября. Болезнь моя нисколько не уменьшается. Всевозможные средства - и свои и китайские[125 - Кроме питья внутрь в течение 5 дней по 4 раза каждый день по большой чашке на один раз, китайский доктор давал мне сначала мытье, потом мазь и, наконец, порошок для присыпки. В мази можно было заметить ртуть и мускус; как мазь, так и присыпка сильно жгли, но все-таки без пользы [приписка на полях дневника].] - испытаны. Ничто не помогает. Без правильного лечения в госпитале выздороветь мне невозможно. В этом я убедился теперь окончательно. Оставаться дальше возле Гучена или итти вперед - нечего и думать. Истощишься окончательно силами и пропадешь, наверное, без всякой пользы для дела экспедиции. Ни наблюдать, ни делать съемки, ни даже ходить теперь я не могу.
        Взвесив все эти обстоятельства, я решил возвратиться в Зайсанский пост, вылечиться там в госпитале и тогда с новыми силами итти опять в Гучен и далее в Тибет. Тяжело было притти мне к такому решению. Не один раз вчера я плакал при мысли о необходимости вернуться. Трудно было свыкнуться с подобным решением, но горькая необходимость принуждала к нему. Эклон грустил не менее меня. Хотя, конечно, очень тяжело и горько ворочаться, но совестью своею я спокоен: все, что возможно было сделать, я сделал, перенес целых два месяца, даже более, мучительной болезни и шел вперед, пока была еще малейшая надежда на выздоровление. Теперь эта надежда исчезла окончательно, и я покорюсь горькой необходимости. Таким образом, наши двухмесячные труды дорогою из Кульджи и полный лишений переход через Джунгарскую пустыню - все пропало даром. Вот истинное несчастье!

27 ноября. В 8^1^/^2^утра выступили в обратный путь. Ехать верхом я не могу, поэтому купили в Гучене за 17^1^/^2^ лан передок от русской телеги и на эту двухколеску примостили сиденье. Вьюков у нас оказалось 17. Если бы возможно было оставить вещи в Гучене до возвращения, тогда бы у нас было всего 7-8 вьючных верблюдов. Но при том недружелюбном приеме, какой мы встретили со стороны китайцев, нечего было и думать оставить вещи. Таким образом, приходится тащить пудов сто клади до Зайсана и обратно совершенно бесполезно. Верблюды натрутся, да и казаки немало истомятся каждодневным вьючением. Прошли сегодня 27 верст. Теперь везде лежит снег, так что о воде нечего нам беспокоиться.

28-30 ноября. Каждый день делаем более 25 верст. Спешим в Зайсан, но далеко еще до него. Между тем болезнь от тряски в телеге с каждым днем усиливается: зуд и боль нестерпимые; по временам так донимают, что невольно катятся из глаз слезы. Крайне тяжело. С одной стороны, мучительная болезнь, с другой - гнетущая мысль о возврате и потере нескольких месяцев времени. Когда пройдем половину пути к Зайсану, тогда, пожалуй, станет немного легче. Теперь же для меня такие тяжелые дни, каких еще не было в моей жизни. Бескормица и безводие сильно истомляют наших верблюдов и лошадей. Придется в Зайсане добывать новых и тратить на это, быть может, 1000 рублей.


        КЛИМАТ НОЯБРЯ. Почти весь этот месяц проведен был нами возле Гучена. Характеристику ноября составляют сильные холода, каких вовсе нельзя было ожидать при столь низком положении названного города. Тем более за Тянь-шанем, в расстоянии каких-нибудь 150 верст, как, например, в Турфане, зима теплая, и снег не падал, по словам туземцев, целых 15 лет. Между тем возле Гучена морозы стояли день в день в течение всего месяца и доходили на восходе солнца до -26,2 °C. Снег также падал нередко, хотя вообще небольшой (всего 9 снежных дней) и сплошь покрывал землю от 2 до 3 дюймов; даже днем термометр в тени показывал -17 °C. Притом снег здесь падал хлопьями, а не мелкой сухой пылью, как в Монголии и в Северном Тибете. Вообще, исполинская стена Тянь-шаня задерживает и осаждает на своем северном склоне все испарения, приносимые из Сибири. По той же причине после каждой морозной и тихой ночи возле Гучена появлялся сильный иней. Погода в ноябре, вероятно, также в зависимости от задерживающего влияния Тянь-шаня, стояла большей частью облачная, что весьма редко случается в среднеазиатских пустынях. Ветры дули мало,
только слабые и умеренные; часто были совершенно тихие дни. Колебания барометра были, как и на Лоб-норе весною, очень велики. В тихую, ясную погоду в полдень становилось тепло, но и в это время термометр на солнце всегда показывал ниже нуля.


2 декабря. Ночь напролет не спал от зуда. Быть может, он усилился от перемены погоды (идет снег) и от отвратительной горько-соленой воды. Монголы не пьют этой воды, считая ее вредной. Тем не менее, принуждены были остаться дневать, чтобы покормить верблюдов и лошадей и самим отдохнуть немного. От дурной воды начинает у меня болеть живот. Это еще прибавка к моим страданиям.
        Город Тучен. Расположенный возле северной подошвы Тянь-шаня недалеко (… верстах) от знаменитой группы Богдо-ола, Гучен, сам по себе, невелик и начал обстраиваться лишь в самое последнее время. Сколько в нем теперь жителей, не знаю, но китайских войск, как говорят, три тысячи. Лавок мелочных и более крупных сотни две. Товары мануфактурные привозятся из Пекина; продукты же (хлеб, овощи) в небольшом количестве засеваются в окрестностях самого города. Большей же частью хлеб привозят из Кульджи, на продовольствие китайских войск по подряду Каменского. Скот пригоняют тургоуты с речки Кобука, татары и киргизы - из Зайсанского края.[126 - Те и другие получают огромные барыши. Так, например, татары покупают гуртом баранов в Семипалатинской области по 1 р. 20 к. (за штуку), а продают в Гучене по 2 лана и более [приписка на полях дневника].] Дороговизна на все страшная. Монеты нет никакой, кроме серебра в слитках и мелких рубленых кусочках. За каждую мелочную покупку приходится отвешивать серебро. Последнего здесь очень много. Простой поденщик носит иногда порядочный мешок таких денег. Сами купцы говорят,
что у них только и дешево серебро, все же остальное очень дорого. Лан в Гучене так же мало значит, как у нас гривенник. Русским купцам торговать в Гучене не позволяют; из Кульджи с нашей стороны запрещен вывоз хлеба и скота (кроме доставки хлеба Каменским по подряду).[127 - Зуд и боль не дают писать [приписка на полях].] Китайские войска, расположенные в Гучене, как и везде, отличаются крайней деморализацией. Сплошь и кряду грабят жителей, разбойничают по дорогам. Начальники делятся в таком случае с подчиненными. Кроме войск, собственно жители Гучена состоят из китайцев и дунган; последние уцелели [благодаря] своей покорности. Свою религию могут исполнять, но должны носить косу, как китайцы. Кроме того, приезжающие торговцы из Баркуля, Хами, Турфана и других мест.[128 - [Фраза, по-видимому, не закончена.]] Несмотря на опасность грабежей, эти торговцы ради большой наживы пускаются в путь.

5-20 декабря. Все это время было употреблено на переход до Зайсанского поста. Шли без дневок с восхода солнца почти до заката. Все это время я должен был сидеть в телеге, которая трясла немилосердно, в особенности по кочкам. От такой тряски ежедневно болела голова; боль эту еще увеличивал постоянный дым в юрте. Грязь на всех нас была страшная, в особенности у меня, так как по несколько раз в день и в ночь приходилось мазаться дегтем с салом, чтобы хоть немного унять нестерпимый зуд. От подобной мази белье пачкалось страшно, штаны были насквозь пропитаны дегтярным салом. Холода стояли страшные, 5 суток сряду ртуть в термометре замерзала. В юрте ночью без огня мороз доходил до -26 °C. И на таком холоде в грязи приходилось проводить ночи наполовину без сна. Мерзлой мазью в темноте и морозе 5-6 раз в ночь нужно было мазаться. Брр!.. противно вспомнить о таких тяжелых временах.
        Казакам было также чрезвычайно трудно, так как они на подобных морозах все время проводили на дворе и спали в палатке, предпочитая там лучше мерзнуть, нежели спать в юрте в нашем обществе.

… За несколько дней до Зайсана я, послав киргиза вперед к приставу, просил выслать мне сани и лошадей в урочище Цаган-обо (в 65 верстах от Зайсана), там, где стоит летом наш пикет. Две почтовые пары были высланы, и мы 20-го числа вечером приехали на них в Зайсан. Хороши мы были в это время своей наружностью. Борода отросла, всклокоченные волосы, не мылись мы от самого Гучена, лица потемнели от морозов и дыма в юрте; словом, мы были похожи на кого угодно, только не на европейцев; нечего говорить, с какой жадностью накинулись мы на принесенный ужин и с какой радостью на следующий день вымылись в бане. Возврат в Зайсан наделал нам немало хлопот. Придется сделать лишних 1300 верст и на 4 месяца затормозить экспедицию. Притом и расход будет немаленький, считая прожитие в Зайсане, а главное - порчу верблюдов. Половина из них протерла себе пятки и, вероятно, не будет годиться на дальнейший путь. Вообще, киргизские верблюды, несмотря на свой рост и силу, оказались плохими для путешествия потому именно, что непривычны к дороге. В Зайсане мы поместились в нанятой маленькой квартире. Будем лечиться, а затем в
половине февраля опять махнем в Тибет.

21-31 декабря. Живем в Зайсанском посту. Из квартиры никуда не выходим. Лечимся. Облегчения пока еще нет.


        КЛИМАТ ДЕКАБРЯ. [Этот месяц] проведен нами в Джунгарии по дороге из Гучена в Зайсанский пост; последнюю треть пробыли в этом посту. Трудно было ожидать на этой широте таких сильных холодов, какие стояли весь этот месяц.[129 - Такие сильные морозы стояли в это время в посту Зайсанском и в Кульдже. Ни там, ни здесь старожилы не помнят подобных холодов. Притом как велика была площадь охлаждения: от Гучена до Кульджи, а может быть, и более [приписка на полях дневника].] На восходе солнца 11 суток мороз переходил за -30 °C и пять суток сряду, с 5 по 10 декабря, при наблюдениях утром и вечером, ртуть в термометре замерзала, следовательно, мороз стоял выше [ниже] -40 °C. К сожалению, я не имел спиртового термометра для точного определения страшного холода. Даже в полдень, в один из подобных дней, термометр показывал -33 °C. Снег шел 9 раз, но всегда небольшой; только один порядочный буран случился 3-го числа. Вообще снег в Джунгарской пустыне лежал от 2 до 4 дюймов, с приближением к Сауру и возле Зайсана снег достигал полфута глубины. Погода стояла тихая (сильный ветер только два раза), и половина дней
месяца были ясны.


1 января 1878 г. В горе великом встречен был новый год! Возврат, с одной стороны, болезнь - с другой, разные мелкие неприятности от своих спутников - все это сгустилось вместе и тяжелым бременем лежит на душе.
        Дай Бог, чтобы наступающий год был для меня более счастлив, чтобы прихотливая фортуна снова начала мне покровительствовать и дала возможность закончить успешно предпринятую экспедицию. Немало трудов и здоровья принесено уже мною в жертву заветной цели; пусть же такая цель будет вполне достигнута не ради пустой славы, но для пользы науки…
        Сюда, счастье, сюда, сюда!..

2-10 января. По-прежнему в Зайсане. Скука страшная. Целый день сижу дома, примачиваю и мажу больное место. Пользы пока еще нет; зуд по-прежнему невыносимый. Ночи проводятся наполовину без сна. Эта невольная бессонница, постоянное нервное напряжение, страшная скука, малая надежда на близкое выздоровление - все это вместе убийственно действует на меня. Ко всему еще присоединяются постоянные неприятности от казаков, которые пьянствуют и ведут себя невыносимо скверно. Да, таких трудных дней, как теперь, и вообще в нынешнюю зиму, еще не было во всей моей жизни.

11-20 января. По-прежнему в Зайсане - лечимся. Облегчения все еще очень мало не только у меня, но даже и у Эклона, у которого зуд сравнительно небольшой. Таким же зудом заболели в течение этих десяти дней Чебаев и Урусов. Что за причина этому? Доктора говорят потому, что заболевшие люди постоянно при нас и смотрят, как я вожусь с своей чесоткой.
        Странно, что до сих пор я еще не получил ни одного письма, ни даже телеграммы. Даже выписанное три недели назад из Семипалатинска зеленое мыло (для мытья) еще не пришло. Зайсанская же аптека (казенная при лазарете) крайне плоха; здесь нет некоторых даже обыкновенных лекарств.[130 - Безобразие в Александровской лазаретной аптеке страшное. Лекарства составляют полуграмотные фельдшера и часто неправильно. Так не один раз делалось и для меня. Притом же, за неимением пузырьков, лекарства отпускают в бутылках от наливки - все больше смородинной [приписка на полях дневника].]



        Сравнение Тянь-шаня с Нань-шанем (горами Гань-су)

        ПОЛОЖЕНИЕ И ГЕОЛОГИЧЕСКОЕ СТРОЕНИЕ.Общее направление обоих хребтов - по широте. Тянь-шань гораздо обширнее и более изолирован: с севера и юга окружен пустынями почти с одинаковой абсолютной высотой; тянется узкой полосой. Нань-шань только с севера упирается в пустыню; с юга же примыкает к высокому нагорью Северного Тибета (бассейна озера Куку-нор и верховьев Хуан-хэ). Геологическое строение??
        ОБЩИЙ ХАРАКТЕР ОБОИХ ХРЕБТОВ.1) Оба хребта вполне альпийские, но Тянь-шань выше и обильнее вечными снегами. 2) Громадные высокие плато (вместо бывших озер) составляют характеристику Тянь-шаня; в Нань-шане таких плато нет вовсе. 3) Тянь-шань - хребет степной (леса только в ущельях и по верхним долинам рек и то на северном склоне гор). В Нань-шане леса несравненно обильнее; растут не только в ущельях, но и на скалах гор, хотя опять-таки почти исключительно на северных склонах. 4) Атмосферными осадками Нань-шань, сколько кажется, богаче; в Тянь-шане ими обилен только северный склон. 5) Южный склон Тянь-шаня совершенно бесплодный; в Нань-шане южный скат (к Куку-нору и Цайдаму?) луговой. 6) Снеговая линия в Тянь-шане ниже.

        Восточный Тянь-Шань
        РАЗЛИЧИЕ ФЛОРЫ.1) Рододендронов в Тянь-шане нет; в Нань-шане 4 вида. 2) В Нань-шане нет яблони и абрикосов, в Тянь-шане много. 3) Леса Нань-шаня характеризуются обилием ягодных кустарников: барбарис, крыжовник, малина, смородина, Lonicera [жимолость]; в Тянь-шане их гораздо меньше. 4) В Нань-шане обильны березовые леса, которых в Тянь-шане мало (перечислить, какие породы деревьев и кустарников преобладают в лесах тех и других гор). 5) В Тянь-шане, в глубоких долинах, лежащих в поясе дождей, заросли травы громадные; в Нань-шане таких зарослей нигде нет, травы везде невысоки, хотя и густы. 6) Различие альпийской флоры: в Тянь-шане эта флора только по горным склонам; обширные же плато, лежащие выше 7000-8000 футов, имеют степную (бедную по количеству видов) растительность. Caragana jubata [карагана - верблюжий хвост] в альпийском поясе обоих хребтов; из других кустарников Тянь-шаня в альпийской области только низкий Salix [ива]; в Нань-шане в альпийской области, кроме рододендронов, много и других кустарников (перечислить их).
        Самый верхний пояс тех и других гор занимают россыпи, которые в Нань-шане обильнее.

4. РАЗЛИЧИЕ ФАУНЫ.1) Звери и птицы. Число их по отрядам в том и другом хребте. 2) Пресмыкающиеся: в Нань-шане мало; в глубоких и низких долинах Тянь-шаня много. 3) Рыбы много в Тянь-шане, очень мало в Нань-шане.[131 - На Юлдусе [вписано карандашом].] 4) Насекомые: много в Тянь-шане, мало в Нань-шане. Пресмыкающихся и насекомых, вероятно, потому мало, что наиболее глубокие его долины (нами обследованные) лежат не ниже 7000 футов. Рыбы же Нань-шаня почти вовсе не исследованы.

21-31 января. По-прежнему в Зайсане. Болезнь начинает в последние дни немного утихать. Донял меня проклятый зуд до того, что я потерял совсем надежду на выздоровление и решил было ехать в Омск в госпиталь. Но теперь болезнь поворотила к лучшему, так что поездка в Омск отложена. Вместо того решено, [что] если через месяц совершенно не поправлюсь, то в начале марта пойду на озеро Зайсан, где поселюсь при устье Черного Иртыша для наблюдения пролета птиц. Здесь, на Зайсане, можно будет исподволь укрепить и испытать свое здоровье. Если же мое выздоровление пойдет быстро, то на Зайсан не пойдем, а прямо двинемся в путь около 10 марта. Это было бы гораздо лучше; но ни в каком случае нельзя пускаться в путь, не излечившись совершенно; иначе болезнь может опять повториться. На днях я прогнал из экспедиции Чебаева. Этот человек, во всем мне обязанный, оказался сильным негодяем. Делал все нехотя, пьянствовал и, видимо, не желал оставаться в экспедиции. Я отправил его в Забайкальский дивизион, находящийся в пределах Семипалатинской области; там, в наказание, Чебаев пробудет до окончания экспедиции. Да, в нынешнее
путешествие мне сильно не везет относительно спутников.


        КЛИМАТ ЯНВАРЯ. Ровной, довольно, впрочем, холодной зимой характеризовался этот месяц, весь проведенный нами в посту Зайсанском. На восходе солнца термометр иногда падал до -31,8 °C, в полдень не поднимался выше -7 °C. Погода стояла почти постоянно тихая, облачных и ясных дней считалось поровну. Снег шел шесть раз, но обыкновенно небольшой, хотя падал хлопьями. На степи вблизи поста снег лежал в конце описываемого месяца по одному футу. Признаков весны даже в конце января не замечалось; оттепели не было ни одной.


1-10 февраля. Болезнь моя за это время значительно уменьшилась: зуд хотя и не прекратился вовсе, но сами припадки этого зуда стали гораздо реже и слабее. Теперь, по крайней мере, я могу спать довольно спокойно и днем только изредка чесаться.
        Постоянное нервное напряжение от бывшего зуда, сидение в душной комнате, скука, сомнение в возможности скорого выздоровления - все это сильно отразилось на моей нервной системе вообще. Хотя физически я здоров, но по временам чувствую головную боль, усталость и крайне дурное расположение духа.
        Думаю, что все это пройдет, как только мы двинемся в путь. Куда только придется итти? На Зайсан или прямо к Гучену Последнее, конечно, гораздо лучше, но для этого нужно полное выздоровление. Во всяком случае, в начале марта мы уйдем из Зайсана. Больше не хватит сил сидеть здесь, тем более весною…


        КЛИМАТ ФЕВРАЛЯ. Зима настоящая здесь этот месяц. Снег нисколько не таял: везде лежит по степи по полтора фута и более, рыхлый и сухой. Морозы стояли хотя небольшие (минимум на восходе солнца -19 °C), но постоянные. В полдень в течение всего месяца только два раза было выше нуля в тени. Во второй половине февраля частые, почти постоянные туманы.[132 - Туманы всегда сопровождались инеем; явление это, вероятно, зависит от близости высокого Саура [приписка на полях].] Кроме того, часты облачные дни (всего 19, считая туман и пасмурность), затишья часты; ветры только слабые. Снежных дней всего 6. Весна нынешняя, как говорят старожилы Зайсана, поздняя. В иной год снег сгоняет к концу февраля. Пролетных птиц в феврале еще не было.


1-3 марта. Весна наступает. Улицы почернели, по ним стоит вода. Впрочем, в поле снег еще нисколько не тронулся, сплошь лежит на полтора фута и более. Однако такой глубокий снег только в окрестностях Зайсанского поста. Мои казаки, посланные для выбора верблюдов, говорили, что на Чиликтинской долине, лежащей на большей абсолютной высоте, за горами Моарак, в 50 верстах от Зайсана, снегу нет вовсе.
        С верблюдами возня ужасная. Хороших нет, их не дают и прячут киргизы, боясь, чтобы не взяли даром, как то уже случилось при поставке хлеба в Гучен по подряду Сосновского. Придется, пожалуй, итти до Гучена на нанятых верблюдах, а своих простых отправить в Гучен прямой дорогой.

9 марта. Ради первого дня весны ездили на охоту. Убили 10 уток, 5 куропаток и зайца.[133 - Эклон убил 6 уток и зайца [приписка на полях].] Холодно, снег в поле еще не тает. Сухой этот снег, как песок; трудно его пробрать солнцем, которое притом светит не часто.
        С сегодняшнего дня начался валовой пролет Anas boschas [кряквы]; кроме того, показались в достаточном числе Melanocorypha tatarica [черные жаворонки]; других птиц еще немного, вновь прилетели Sturnus vulgaris [скворцы]. До сих пор я еще не получал хронометров и фотограф [ического] аппарата, высланных из Петербурга. На днях пришлось прогнать еще одного из своих спутников - унтер-оф [ицера] Павлова. Взамен его и Чебаева возьму двух новых казаков из Забайкальского отряда, находящегося в Семипалатинской области в урочище Катон-карагай.[134 - Эклон видел первых мошек на солнечном припеке. Снег в степи еще везде на полтора фута, проталин нет. В горах на солнцепеках снегу почти нет [приписка на полях].]

10 марта. Сегодня после полудня пошел ненадолго первый дождь, при южном ветре 7 °C тепла. Впрочем, лишь только ветер поворачивал с севера, как становилось холодно, термометр опускался ниже точки замерзания. Сегодня я променял у киргизов своих 15 верблюдов и купил двух новых; за первых дал в придачу по 30 руб., за последних заплатил по 60 руб., кроме того, мне еще приведут 6 верблюдов по 60 руб., да 6 мы оставили из своих старых. Таким образом, наш караван будет состоять теперь из 29 верблюдов, в том числе 4 или 5 запасных. За промен и покупку новых верблюдов заплачено в Зайсане 930 руб. В Кульдже заплачено в августе прошлого года 1200 серебряных рублей; да в той же Кульдже у Текеса летом 1876 г. куплено 24 верблюда за 1440 рублей. Таким образом, до сих пор на верблюдов истрачено 3570 руб.; сверх того, Якуб-бек подарил нам 17 верблюдов. Лошадей куплено до сих пор пять (четыре в Кульдже, одна в Зайсане), да от Якуба получено три.

11 марта. Ночью дождь, утром и до полудня снег. Весна наступает настоящая. Все невыносимее становится сидеть в поганом Зайсане. А нужно пробыть здесь еще неделю - пока придут 6 остальных верблюдов. Тем временем, быть может, пришлют два хронометра и фотограф[ический] аппарат, высланные мне из Петербурга с Полторацким. Новые же казаки, вероятно, догонят меня уже по дороге в Гучен.

15 марта. С каждым днем теплеет, но все-таки по степи, в окрестностях Зайсанского поста, нет ни проталин, ни разливов; снег лежит сплошной почти на один фут. Между тем птицы прибывают; сегодня прилетели: Motacilla personata [белая трясогузка], Anthus sp. [конек], Totanus calidris [травник], Corvus frugilegus [грач]. Последних видел три экземпляра, высоко летевших к северу.
        Сегодня мы ездили на охоту; убили мало: две кряквы, три куропатки и зайца. Шилохвостей летело много - стадами, не выше как на сотню шагов от земли. Неслись они по степи к озеру Зайсану и Иртышу. Гуси, которых, впрочем, еще очень мало, летят туда же. Сегодняшний лет шилохвостей, который я наблюдал, сидя на сухом обрыве берега ручья, напомнил мне прошлогоднюю весну на Лоб-норе. Кто знает, быть может, стада, пролетевшие мимо меня в полдень, ранним утром поднялись с Тарима! Кроме того, широкая равнина степи и то там, то здесь несущиеся над ней стада уток перенесли мое воображение на Сунгачинские разливы, где некогда я провел две счастливые весны.
        Сегодня на солнечном пригреве видно было довольно много насекомых; в речке видел рыбок. Все просится к жизни; весеннее тепло будит миллиарды существ! Сидеть в Зайсане становится уже не под силу. Скоро, впрочем, уйдем отсюда.

16-18 марта. Теплеет с каждым днем. Снег уничтожается быстро. Степь уже начинает чернеть, снег вдруг стаял в последние два дня. На горах южные склоны уже совершенно свободны от снега. Впрочем, такое многоснежие только в окрестностях Зайсана. По южную сторону Саура и в Джунгарской пустыне снегу уже давно нет. Появляются уже и настоящие летние птицы; вчера прилетела Ruticilla sp. [горихвостка].
        Завтра, наконец, мы уходим из Зайсана. Радость неописанная. Избавляемся мы, наконец, от тюрьмы, в которой сидели целых три месяца. Такого трудного времени еще не было в моей жизни: болезнь, казаки, местный люд - все собралось вместе. Немного можно сказать хорошего про любую из наших азиатских окраин, а Зайсан притом еще одно из самых худших мест, мною виденных в Азии.
        Совсем собрались и уложились, как вдруг в 4 часа пополудни неожиданный сюрприз: получена эстафета из Семипалатинска. В ней меня извещают, что китайцы требуют от Колпаковского выдачи бежавших к нам дунган, иначе грозят вторжением своих войск; вместе с тем Кауфман и Полторацкий предлагают мне подождать с выступлением в путь до получения ответа на этот счет из Петербурга. Вот несчастье! Весьма возможно, что мы теперь и совсем не пойдем в Тибет. Между тем все снаряжено и закуплено, денег истрачено многое множество. Не желая оставаться в Зайсане, я решил все-таки выступить завтра, но дойти только до деревни Кендерлык и там ожидать, что будет далее. Теперь я буду так же тревожно ждать, как некогда в саду алашанского князя перед выступлением в Гань-су.[135 - Но так ли счастливо, как тогда? [Приписано карандашом.]]

19 марта. Вышли в 8 часов утра. Я ехал в двухколесной арбе и немного верхом, часто шел и пешком. Снегу в степи осталось мало.
        Сегодня в первый раз дует сильный северо-западный ветер. Прошли двадцать пять верст до Кендерлыка и еще версты полторы вверх по реке от деревни. Здесь и остановились.

22 марта. Вчера вечером получил я фотографию [аппарат] и два хронометра, присланные из Петербурга. И тут опять несчастье! Полковник Ребендер, который вез эти вещи, провалился вместе с санями и лошадьми сквозь лед на Иртыше. Фотография вся испортилась - 8 дней везлась мокрою до меня. Хронометры остались целы благодаря тому, что были обшиты войлоком. Завтра перейдем верст 15 вниз по р. Кендерлык. Там есть болота, и, говорят, на них много водяной птицы. Будем охотиться в ожидании прибытия новых казаков и ответа из Петербурга.

25 марта. Вчера перед вечером поднялась буря с запада; ночью шел снег, и было очень холодно. Ходить никуда нельзя было.
        Плохо мое здоровье. Зуд усиливается против того, каковым был последнее время в Зайсане. Да и вообще я чувствую себя нездоровым: сегодня ночью язык у меня сильно сох. Тяжело, очень тяжело! Мало надежды на удачу предстоящего путешествия. Для него нужно прежде всего быть здоровым.
        Ответа из Питера насчет китайцев еще нет. Быть может, совсем не велят нам итти. Томительная неизвестность - самое худшее положение.
        Сегодня замечены вновь прилетевшие: Larus ridibundus [обыкновенная чайка], быть может, прилетели и раньше 15 марта, Milvus ater [черный коршун].
        Вечером огромная стая пролетных галок остановилось ночевать в тальнике возле нашей палатки.
        Глубоко тяжелую весть получил я сегодня телеграммою от брата из Москвы: 18 июня прошлого года моя мамаша скончалась. Полугодом раньше ее умер мой дядя. Невознаградимы для меня эти потери, понесенные в такой короткий срок. Если бы я не возвращался из Гучена в Зайсан, то о смерти матери не знал бы до окончания путешествия. Быть может, это было бы к лучшему. Теперь же к ряду всех невзгод прибавилось еще горе великое. Я любил свою мать всей душой. С ее именем для меня соединены отрадные воспоминания детства и отрочества, беззаботно проведенные в деревне. И сколько раз я возвращался в свое родимое гнездо из долгих отлучек, иногда на край света. И всегда меня встречали ласка и привет. Забывались перенесенные невзгоды, на душе становилось спокойно и радостно. Я словно опять становился ребенком. Эти минуты для меня всегда были лучшей наградой за понесенные труды…
        Буря жизни, жажда деятельности и заветное стремление к исследованию неведомых стран Внутренней Азии снова отрывали меня от родного крова. Бросалось многое, даже очень многое, но самой тяжелой минутой всегда было для меня расставание с матерью. Ее слезы и последний поцелуй еще долго жгли мое сердце. Не один раз среди дикой пустыни или дремучих лесов моему воображению рисовался дорогой образ и заставлял уноситься мыслью к родному очагу…
        Женщина от природы умная и с сильным характером, моя мать вывела всех нас на прочный путь жизни. Ее советы не покидали меня даже в зрелом возрасте. Правда, воспитание наше было много спартанским, но оно закаляло силы и сделало характер самостоятельным. Да будет мир праху твоему, моя дорогая мамаша!
        Если мне суждено довести до конца предпринятое путешествие, то его описание будет посвящено твоей памяти, как некогда при жизни я порадовал тебя посвящением моего первого путешествия в Уссурийском крае.

26-27 марта. Стоим в урочище Чиркаин. Место плохое для пролетных птиц: речки небольшие, болота поросли сплошь густым тростником, и на открытых болотах везде лед. Погода большей частью дурная - холодная, ветреная и облачная. Вновь прилетел Grus cinerea [серый журавль]. Пролет Anthus aquaticus и Larus ridibundus [горный конек и обыкновенная чайка] усиливается. Эти два дня зуда у меня почти совсем не было; только на охоте не могу так много ходить, как прежде.
        Сегодня приехал ко мне из Зайсана доктор Рашевский, обнадежил, что зуд не усилится в прежней степени; усталость же мало-помалу начнет проходить. Прибыл еще новый казак, Телешов, взамен Павлова. Завтра пойдем опять в Кендерлык, оттуда на озеро Улюнгур.

29 марта. Стоим возле деревни Кендерлык. Погода отвратительная, холод и буря.
        Перед вечером получил от графа Гейдена телеграмму, в которой объяснено, что военный министр находит неудобным, при настоящих обстоятельствах, мое движение в глубь Китая. Теперь более уже невозможно колебаться. Как ни тяжело мне, но нужно покориться необходимости и отложить экспедицию в Тибет до более благоприятных обстоятельств. Тем более что мое здоровье плохо - общая слабость и хрипота горла, вероятно, вследствие употребления йодистого калия.
        Пожалуй, что сам отказ итти теперь в экспедицию, даже болезнь и возвращение из Гучена случились к моему счастью. Больной теперь, я почти наверное не мог бы сходить в Тибет. Только сам я не хотел и не мог отказаться от мысли, хотя внутренне предугадывал неудачу.
        Если же мы прошли бы в Цайдам, то китайцы, в случае ссоры с русскими, легко могли передушить нас. Посмотрим, насколько рассеется это дело в будущем.
        С эстафетой послал в Главный штаб телеграмму с просьбой разрешить мне вернуться в Петербург для поправления здоровья.

30 марта. Остался еще на день возле Кендерлыка, чтобы поохотиться за тетеревами на току. Завтра же уйдем отсюда в Зайсан. Пробудем там с неделю, чтобы сдать на хранение, частью же распродать экспедиционные вещи, а затем поедем на почтовых в Семипалатинск и далее в Россию. Мои казаки, узнав о возвращении, сильно пригорюнились - видно, и для них заманчива вольная жизнь путешественников.


        КЛИМАТ МАРТА. Против всякого ожидания, этот месяц был очень холоден. Первую его половину снег лежал еще сплошь по степи и таял понемногу равномерно; затем он вдруг исчез весь к 19 марта, а к 23-му числу вся степь была уже совершенно свободна от снега. Однако лед на озерах и болотах почти еще не трогался до конца месяца; северный склон Саура и даже его низких предгорий также весь был в снегу; только на солнцепеках чернеется земля.
        В первую треть описываемого месяца, как и в феврале, часто были туманы; в последней трети вдруг начались сильные северо-западные ветры, которых прежде почти совсем не было.[136 - Вероятно, ветры дуют здесь всю весну - явление, общее всей для Средней Азии.] Эти ветры всегда приносили холод. Вообще тепло в течение всего марта перепадало лишь изредка. Дни большей частью стояли облачные; морозы на восходе солнца доходили до -12,3 °C; во второй половине описываемого месяца снежных дней было пять. Первый дождь падал 10-го числа. Однако весенняя жизнь пробуждалась, лишь только становилось тепло; тогда на солнечном пригреве являлись насекомые, а в конце месяца ящерицы и бабочки; 28-го числа найден первый цветок; неделей раньше начала цвести ива. Пролет птиц в марте был бедный; впрочем, водяных, быть может, было немного на Иртыше и Зайсане.
        Вообще ранняя весна, по крайней мере, нынешнего года, возле Зайсанского поста отличалась холодами и дурной погодой; теплых дней было очень мало. Весьма вероятно, что такое обстоятельство много зависит от влияния высокого Саура, который стоит стеною с юга.
        Впрочем, такие холода, по словам старожилов, бывают не каждую весну. Чаще тепло настает раньше.


31 марта. Перешли из Кендерлыка в Зайсанский пост с тем, чтобы отсюда ехать в Петербург. Верблюды и все экспедиционные запасы останутся на хранении в Зайсане. Рассчитываю вернуться сюда к будущей весне и тогда с новыми силами и новым счастьем предпринять новую экспедицию.
        Сегодня исполнилось мне 39 лет, и день ознаменовался для меня окончанием экспедиции, далеко не столь триумфальным, как мое прошлое путешествие по Монголии. Теперь дело сделано лишь наполовину. Лоб-нор исследован, но Тибет остается еще нетронутым. В четвертый раз я не могу попасть туда: первый раз вернулся с Голубой реки; второй - с Лоб-нора, третий - из Гучена; наконец, в четвертый раз экспедиция остановлена в самом ее начале.
        Я не унываю! Если только мое здоровье поправится, то весною будущего года снова двинусь в путь.
        Хотя остановка экспедиции совершилась не по моей вине и притом я сознаю, что это самое лучшее при настоящем состоянии моего здоровья, все-таки мне крайне тяжело и грустно ворочаться назад. Целый день вчера я был сам не свой и много раз плакал. Даже возвращение в Отрадное теперь мало радует.
        Правда, жизнь путешественника несет с собой много различных невзгод, но зато она дает и много счастливых минут, которые не забываются никогда.
        Абсолютная свобода и дело по душе - вот в чем именно вся заманчивость странствований. Недаром же путешественники никогда не забывают своей труженической поры, даже среди самых лучших условий цивилизованной жизни.
        Прощай же, моя счастливая жизнь, но прощай ненадолго! Пройдет год, уладятся недоразумения с Китаем, поправится мое здоровье, и тогда я снова возьму страннический посох и снова направлюсь в азиатские пустыни…


        ПЕРЕРЫВ, НО НЕ КОНЕЦ ДНЕВНИКА.

31 марта 1878 г.
        Пост Зайсанский

        Путь, пройденный экспедицией Н. М. Пржевальского в 1876-1877 гг.



        Из Зайсана через Хами в Тибет[Текст по изданию 1948 года.]

        Предисловие

        Совершенная мною в 1879 и 1880 годах третья экспедиция в глубь Азиатского материка представляет собою, как и два первые здесь путешествия, научную рекогносцировку Центральной Азии. Этими подчеркнутыми словами определяется характер и содержание настоящей книги. В ней рядом с последовательным, нередко сжатым, описанием пройденных нами стран ведется рассказ о ходе экспедиции и передаются личные наши впечатления; словом, вместе с объективными описаниями вносится и элемент субъективный. Такая форма изложения казалась для меня удобнее потому, что дает возможность читателю проследить шаг за шагом все путешествие и представить себе более или менее полную картину описываемых местностей. Насколько эта цель достигнута - судить не мне. Скажу лишь, что многие пробелы как в самих описаниях, так и в исследованиях наших вообще обусловливались, с одной стороны, немалыми пробелами личной нашей подготовки, а с другой - исключительностью тех условий, в которых находилась экспедиция: не ковром была постлана нам дорога в глубь Азии, не один раз приходилось, скрепя сердце, жертвовать меньшим большему и вообще исполнять
то, что «возможно», а не то, что «желательно» было сделать.

        Страница из дневника Н. М. Пржевальского
        Но так или иначе, а три путешествия в Центральной Азии нами совершены. Их научные результаты, перечисленные в конце настоящей книги, получили широкую, в высшей степени лестную оценку со стороны многих ученых обществ, как наших, так и иностранных. Ученые специалисты обязательно приняли на себя разработку собранных нами материалов,[138 - Кроме птиц, которые частью описаны мною (Монголия и страна тангутов. Т. II), частью будут обработаны мною впоследствии.] и их труды, по мере исполнения, будут появляться в свет. Те же ученые много помогли мне и при составлении настоящей книги: растения определены академиком К. И. Максимовичем; горные породы - профессором А. А. Иностранцевым; пресмыкающиеся и земноводные - академиком А. А. Штраухом; рыбы - консерватором музея Академии наук С. М. Герценштейном; наблюдения широты и барометрические вычислены полковником К. В. Шарнгорстом.
        Рисунки, приложенные к книге,[139 - 1-й том моей книги «Монголия и страна тангутов», С. - Петербург, 1875 г. напечатан в русском оригинале без рисунков, но во французском переводе, изданном в Париже фирмою Hachette et C°, эта книга снабжена, помимо моего ведома, 41 рисунком, из которых одиннадцать (№№ 8, 18, 19, 20, 24, 25, 28, 32, 35, 37 и 40) не имеют ни малейшего сходства с действительностью.] исполнены в Экспедиции заготовления государственных бумаг с оригиналов моего спутника В. И. Роборовского. Обе карты составлены из моих маршрутов.[140 - При составлении этих карт вкралась ошибка, именно: город Са-чжеу отнесен слишком на запад. Он должен быть подвинут верст на 50 к востоку и вместе с тем пропорционально подвинут к востоку же весь наш путь от колодца Ку-фи через Сыртын и Северный Цайдам до оз. Курлык-нор.] Для связи на них нанесена съемка моего Лобнорского путешествия, некоторые промежуточные местности и сведения, добытые по расспросам.


        Май 1883 года, С. - Петербург.
        Н. Пржевальский



        Глава первая
        Снаряжение экспедиции в Зайсане. Путь по Джунгарии долиною р. Урунгу



[21 марта/2 апреля -1/13 мая 1879 г. ]
        План и состав экспедиции. - Окончательное снаряжение в Зайсане: запасы продовольственные; боевые и охотничьи; для научных работ; одежда, обувь и жилище; подарки туземцам; деньги; укладка багажа; экспедиционные животные. - Важность вооружения экспедиции. - Предположенный путь. - Проводник Мирзаш. - Выступление из Зайсана. - Мысли у порога пустыни. - Первые дни путешествия. - Местность от Зайсана до оз. Улюнгур. - Описание этого озера. - Городишко Булун-тохой. - Река Урунгу. - Ее нижнее течение. - Местная флора и фауна. - Соседняя пустыня. - Среднее течение Урунгу. - Путь наш вверх по этой реке. - Зимовка бежавших киргизов. - Верхняя Урунгу. - Река Булугун. - Охота на кабанов. - О тургоутах


        План и состав экспедиции. Исследованием Лоб-нора и западной Джунгарии закончилось второе мое путешествие в Центральной Азии.[141 - Краткий отчет об этом путешествии «От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор» написан мною в Кульдже, тотчас по возвращении с Лоб-нора, и помещен в «Известиях императорского Русского Географического общества», 1877, т. XIII, вып. V; издан также отдельной брошюрою. Описание же первого (1871-1872 и 1873 гг.) путешествия в Центральной Азии сделано мною под заглавием «Монголия и страна тангутов», т. I, 1875 г. На эту книгу впоследствии я буду неоднократно здесь ссылаться во избежание повторений. [Второе издание: 1) От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор. М., 1947; 2) Монголия и страна тангутов. М., 1946.]] Постигнутый болезнью как результатом чрезмерного напряжения сил, различных лишений и неблагоприятных климатических условий, я принужден был отказаться от намерения пройти из Кульджи в Тибет через Хами и в конце 1877 года возвратился из г. Гучена в наш пограничный пост Зайсанский.[142 - Ныне город Зайсан в Казахстане.] Здесь в течение трех месяцев, при заботливом внимании
местных врачей, здоровье мое достаточно восстановилось. Тогда я выступил было вновь из Зайсана в путь, как получил телеграммою из С. - Петербурга приказание отложить на время экспедицию, ввиду обострившихся затруднений наших с китайцами по поводу владения Илийским краем.
        По пословице «нет худа без добра» подобная, обязательная отсрочка путешествия явилась весьма кстати. Мне можно было ехать на родину, и здесь в продолжение лета 1878 года, в тиши деревни, окончательно отдохнуть от многоразличных невзгод Лобнорского путешествия.
        Между тем недоразумения с китайцами не только не улаживались, но еще более осложнялись. Казалось, им не предвиделось и конца. Ожидание «благоприятного» времени для путешествия могло отдалить это путешествие на целые годы. Да и тогда кто мог поручиться, что экспедиция наша не встретит препятствий в том или другом виде и характере? По опыту предшествовавших странствований мне было достаточно известно, что успех путешествия в таких диких странах, какова Центральная Азия, много, даже очень много, зависит от удачи, счастья, т. е. от таких условий, которые невозможно определить заранее. Необходимо рисковать, и в этом самом риске кроется значительный, пожалуй даже наибольший, шанс успеха…
        Со всегдашней горячей готовностью откликнулись Географическое общество и Военное министерство на поданный мною проект о новом путешествии в глубь Азии. Целью этого путешествия намечался далекий, малоизвестный Тибет. Путем же следования было избрано направление из Зайсана через Хами, Са-чжеу и Цайдам - по местностям, которые сами по себе представляли высокий научный интерес. Срок путешествия полагался двухлетний; личный состав экспедиции определен был в 13 человек; на расходы исчислялось 29 000 рублей.[143 - Из них 10 000 рублей золотом в номинальной цене.]
        Ближайшими моими помощниками, принесшими неоценимые услуги делу экспедиции, были два офицера, прапорщики - Федор Леонтьевич Эклон и Всеволод Иванович Роборовский. Первый из них, еще будучи юнкером, сопутствовал мне на Лоб-нор; второй теперь впервые отправлялся в Азию. Эклону поручено было препарирование млекопитающих, птиц и пр., словом, заведывание зоологической коллекцией; Роборовский же рисовал и собирал гербарий. Кроме того, оба названные офицера помогали мне и в других научных работах экспедиции. В составе последней находились, кроме того, трое солдат: Никифор Егоров, Михаил Румянцев и Михей Урусов. Пять забайкальских казаков: Дондок Иринчинов - мой неизменный спутник при всех трех путешествиях в Центральной Азии, Пантелей Телешов, Петр Калмынин, Джамбал Гармаев и Семен Анносов; вольнонаемный препаратор отставной унтер-офицер Андрей Коломейцев и переводчик для тюркского и китайского языков уроженец города Кульджи Абдул Басид Юсупов, уже бывший со мною на Лоб-норе.
        Таким образом, вся наша экспедиция состояла из 13 человек, как нарочно, из цифры, самой неблагоприятной в глазах суеверов. Однако последующий опыт путешествия доказал всю несправедливость нареканий, возводимых на так называемую чортову дюжину.
        Притом более обширный персонал экспедиции едва ли был бы на пользу дела. В данном случае, более чем где-либо, важно заменить количество качеством и подобрать людей, вполне годных для путешествия. Каждый лишний человек становится обузой, в особенности если он не удовлетворяет вполне всем требованиям экспедиции. В длинном же ряду этих требований далеко не на последнем месте стоят нравственные, или, вернее, сердечные, качества. Сварливый, злой человек будет неминуемо великим несчастьем в экспедиционном отряде, где должны царить дружба и братство рядом с безусловным подчинением руководителю дела.
        Затем на стороне маленькой экспедиции то великое преимущество, что нужно гораздо меньше различных запасов, равно как вьючных и верховых верблюдов, которых иногда совершенно нельзя достать; легче добыть продовольствие, топливо и воду в пустыне; легче забраться в труднодоступные местности; словом, выгоднее относительно выполнения прямых задач путешествия. При этом, конечно, обязательно откинуть всякий комфорт и довольствоваться лишь самым необходимым.
        Окончательное снаряжение в Зайсане. В конце февраля 1879 года мы все собрались в посту Зайсанском, в котором оставлено было на хранение прошлогоднее снаряжение экспедиции. Теперь оно пополнилось новым привозом, так как требовалось запастись всем необходимым до последних мелочей, и притом на долгий срок. Правда, мы не позволяли себе роскоши, скорее даже урезывали необходимое, но тем не менее в багаже нашем собралась куча самых разнообразных предметов, требовавших тщательной сортировки и укладки.
        Запасы продовольственные. Продовольственные запасы составляли, конечно, вопрос первостепенной важности. У нас, как и в караванах туземцев, они состояли из трех главных предметов: баранов, которых гнали живьем, кирпичного чая и дзамбы, т. е. поджаренной ячменной или пшеничной муки. Мука эта, завариваемая в виде толокна горячим чаем с прибавкой соли, масла или бараньего сала, хорошо заменяет хлеб, притом долго сохраняется и весьма удобна для перевозки вьюком. Затем, где возможно, мы покупали во время путешествия рис и просо; иногда же китайскую финтяузу и гуамян,[144 - То и другое род вермишели, только финтяуза приготовляется из гороховой [или картофельной] муки, а гуамян из пшеничной.] а также пшеничную муку, из которой, обыкновенно на дневках, пекли лепешки в горячей золе. Из Зайсана было взято сверх того семь пудов сахара, около пуда сухих прессованных овощей, по ящику коньяка и хереса и два ведра спирта для коллекций.
        Презервов[145 - Презервы (пресервы) - нестерилизуемые консервы в острой заливке.] мы с собой не брали, так как, во-первых, их надо было бы слишком много; во-вторых, они возбуждают сильную жажду; затем портятся при сильных жарах в пустыне. Не годятся здесь также водоочистители. Лучшее питье при путешествии - это чай, в особенности если к нему прибавлять лимонной кислоты или клюквенного экстракта. Тем и другим можно запастись вдоволь, без излишнего обременения вьючного багажа. Табак ни я, ни офицеры не курим, так что в этом отношении не предстояло заботы.
        Кухонная наша посуда состояла из большой медной чаши, где варились суп и чай, медного котелка, двух небольших, также медных, чайников, кастрюли, сковороды, железной миски и двух железных ведер для черпания воды. Запас последней летом всегда возился в двух плоских деревянных бочонках, вмещавших в себя девять ведер.
        Столовые принадлежности также гармонировали с кухонными. Каждый из нас имел деревянную чашку, в которую попеременно наливался то суп, то чай; складные ножи служили для разрезывания мяса, а пальцы рук заменяли вилки; ложки имелись вначале, но впоследствии поломались и растерялись, так что заменены были самодельными деревянными лопаточками.
        Один из казаков назначался поочередно на месяц поваром, - уменье в расчет не принималось - тем более что наш обед и ужин почти всегда состояли из одного и того же бараньего супа, с приложением жареной или вареной дичины, если таковую удавалось добыть на охоте. Рыба попадалась редко, как исключение. Продовольствовались мы вместе с казаками из общей чаши одной и той же пищей. Только сахар к чаю, за невозможностью достать его в пустыне, давался казакам лишь изредка, по праздникам. На случай заболевания взята была небольшая аптека. Но так как никто из нас не знал медицины, то в дороге мы не прибегали ни к каким другим средствам, кроме хины и желудочных капель, да притом и не заболевали серьезно.
        Боевые и охотничьи. Боевое и охотничье снаряжение нашей экспедиции было вполне удовлетворительное. Каждый из нас имел винтовку Бердана за плечами и два револьвера Смита и Вессона у седла; за поясом же штык к винтовке и два небольших патронташа с двадцатью патронами в каждом. Охотничьих ружей имелось семь. К ним взято было, для стрельбы птиц в коллекцию и для охоты вообще, три пуда пороха и двенадцать пудов дроби. Для винтовок отпущено нам было шесть тысяч патронов, а для револьверов - три тысячи. Патроны возились в цинковых ящиках, нашей войсковой укладки, по 870 штук в каждом. Ящики эти, весом около двух с половиною пудов, взамен деревянной форменной обложки обшивались толстым войлоком, обвязывались веревками и в таком виде отлично сохранялись в дороге. Порох сохранялся в жестянках, уложенных в деревянный ящик. Дробь же размещалась вместе с другими вещами по кожаным сумам и служила прекрасным материалом для уравновешивания вьюков.
        Для научных работ. Для научных работ имелись: два хронометра, небольшой универсальный инструмент, барометр Паррота с запасными трубками и ртутью, три буссоли[146 - Буссоль - прибор для измерения магнитного азимута направлений на местности.] Шмалькальдера, несколько компасов, шесть термометров Цельсия, гипсометр[147 - Гипсометр (гипсотермометр) - прибор для измерения атмосферного давления по температуре кипящей жидкости.] и психрометр.[148 - Психрометр - прибор для измерения температуры и влажности воздуха, состоящий из двух термометров, у одного из которых («влажного») резервуар обернут смоченной тканью. Температура определяется по «сухому» термометру, влажность - по разности показаний «сухого» и «влажного» термометров.] Сверх того сделаны были запасы для препарировки зверей и птиц, как то: пинцетки, ножики, мышьяковое мыло, квасцы, гипс, несколько пудов пакли и ваты. Для сбора рыб и пресмыкающихся уложены были в особый ящик с гнездами стеклянные квадратные банки с притертыми пробками; наливались они спиртом. Впоследствии спирт можно было заменить крепкой китайской водкой. Для гербария запасено
было полторы тысячи листов пропускной бумаги, которой, впрочем, не хватило на два летних сбора. Пришлось экономить перекладкою растений между листами и добавить весьма плохой бумаги китайской.
        Одежда, обувь и жилище. В путешествии форменного военного платья мы не носили. Тем не менее с нами везлись наши мундиры, которые иногда приходилось надевать для визитов к крупным китайским властям. Казакам на тот же случай были сшиты из плиса русские костюмы. Затем во время самого пути как мы, так и казаки носили ситцевое белье, летом парусиновые блузы и панталоны; зимою же панталоны суконные или теплые из бараньего меха и полушубки. Обувью служили охотничьи сапоги. Казаки же нередко шили себе из сыромятной кожи сибирские унты, чирки и ичиги.[149 - Унты (эвенк.) - меховые сапоги у народов Восточной Сибири. Чирки - грубые утепленные башмаки без шнурков, сшитые из одного куска кожи. Ичиги (тюрк.) - мужские и женские высокие сапоги из мягкой кожи у татар, башкир, народов Средней Азии, Северного Кавказа и др.] Вообще как одежды, так и обуви изнашивалось очень много; поэтому запасы того и другого были немалые.
        Постелью всем нам служили войлоки, постилавшиеся на землю; в изголовьях клались кожаные подушки. Покрывались летом байковыми одеялами; зимой теплыми одеялами из бараньего меха. Впрочем, казаки ни подушек, ни одеял не имели; покрывались же всегда своими шубами, а изголовье устраивали из снятого на ночь верхнего платья.
        Походным нашим жилищем были две парусиновые, монгольского образца, палатки - одна для нас, другая для казаков. Впоследствии, зимою в Тибете, одна из таких палаток заменена была войлочной юртой.[150 - Описание юрты см. в моей «Монголия и страна тангутов», т. I.]
        Подарки туземцам. Для подарков туземцам, без чего невозможно обойтись в Азии, закуплено было в Петербурге на 1400 рублей: несколько охотничьих ружей, револьверов, игральных машинок, карманных часов, складных нейзильберных [мельхиоровых] зеркалец, ножей, ножниц, бритв, бус, ожерелий и гармоний; сверх того иголки, магний, сусальное золото, несколько магнитов, кусок плису, стереоскоп, калейдоскоп, две маленькие электрические батареи и, наконец, телефон. Последний, впрочем, не производил впечатления, так как требовал для своей оценки достаточно умственного развития. Зато электрическая батарея и раскрашенные карточки актрис (да простят они мне это) везде производили чарующее впечатление на туземцев Монголии и Тибета.
        Деньги. Наконец, чтоб довершить перечисление нашего экспедиционного багажа, скажу, что в нем находилось еще десять пудов купленного в Семипалатинске китайского серебра в больших (около 4^1^/^2^ фунтов) и маленьких слитках, так называемых ямбах, и мелко нарубленных кусочках. Серебро это, принимаемое на вес, заменяет собою ценную монету на всем обширном пространстве Китайской империи. Здесь единицей монетного веса служит, как известно, лан, ценою равняющийся, средним числом, двум нашим металлическим рублям, а по весу заключающий в себе 8,7 золотника серебра. Впрочем, вес лана бывает троякий: казенный, рыночный и малый. Десятая часть лана называется цян, а десятая часть цяна - фын. Мелкая монета, так называемая чжосы или чохи, состоит из сплава чугуна с цинком и имеет бесконечно различные счет и курс. Средним числом таких монет, величиною с нашу прежнюю копейку, только с квадратным отверстием для нанизывания на нитки, приходится около тысячи на наш металлический рубль. В Пекине и в других больших городах существуют в обращении бумажки, выпускаемые солидными торговыми домами; только эти бумажки не
принимаются вне городских стен.
        Укладка багажа. Как ни старались мы ограничиться в своих запасах только самым необходимым и притом в умеренном количестве, все-таки багаж наш с укупоркой весил около двухсот пудов. Распределено было все это на 46 вьюков, которыми предназначалось завьючить 23 верблюда. Сортировка вьюков и их упаковка произведены были самым тщательным образом - от этого очень много зависит как благополучное сохранение самих вещей, так и вьючных животных.
        Наиболее подверженные порче вещи размещены были в двенадцать больших и средней величины деревянных ящиков, большая часть которых, сверх того, наполнялась ватой и паклей для набивки чучел птиц, укладывающихся в те же самые ящики. Две пары из них определены были под растения; еще в одной паре, всегда вносившейся в нашу палатку или юрту, сохранялись дневники, инструменты, походная аптека и такие вещи, которые необходимо было всегда иметь под рукой.
        Кожаные сумы, числом восемь, вмещали в себя белье, платье, обувь, дробь, серебро и пр., словом, те предметы, которые не требовали тщательной укладки и не портились от случайных ударов. Наконец патронные ящики и мешки с продовольствием дополняли собою ту кладь, которая ежедневно возлагалась на спины наших верблюдов.
        Экспедиционные животные. Понятно, что от качества этих последних много зависел самый успех путешествия, тем более при крайней затруднительности, даже почти невозможности достать вьючных животных по нашему пути через Джунгарию и в Хамийской пустыне. Да и ни на каких других животных, кроме верблюдов, нельзя пройти по этим местностям, нередко представляющим на многие сотни верст бесплодную пустыню. В этой-то пустыне, на своей родине, верблюд действительно составляет для путешественника самую надежную движущую силу, пожалуй, даже более удобную, нежели сила любой машины. Для последней необходима вода и топливо, не говоря уже о других приспособлениях. Верблюд же разыщет себе корм в самой бесплодной местности и обойдется без воды в течение нескольких суток. Умейте только обращаться с этим животным, и оно, не требуя почти ничего, перенесет благополучно и вас, и ваши вьюки через сыпучие пески, бесплодные солончаки и галечные равнины, словом, через самые дикие места пустыни.[151 - Подробно о верблюде см.: «Монголия и страна тангутов». Т. I.]
        Необходимость добыть не только хороших, но даже отличных верблюдов доставила нам немало хлопот. Только благодаря содействию военного губернатора Семипалатинской области генерала А. П. Проценко и начальника его штаба полковника В. Ф. Ильинского мы купили у зайсанских киргизов [казахов] 35 превосходных верблюдов. Из них 23 предназначались под вьюки, 8 под верх казакам; остальные 4 шли как запасные. Сверх того, при экспедиции состояло 5 верховых лошадей: для меня, моих помощников офицеров, препаратора и переводчика.
        Важность вооружения экспедиции. В продолжение более трех недель, проведенных в Зайсане, мы каждый день занимали казаков практической стрельбой из берданок и револьверов. Уменье хорошо стрелять стояло вопросом первостепенной важности - это была гарантия нашей безопасности в глубине азиатских пустынь, наилучший из всех китайских паспортов. Не будь мы отлично вооружены, мы никогда не проникли бы ни вовнутрь Тибета, ни на верховья Желтой реки. Мы не могли бы, как то нередко случалось во время настоящего путешествия, итти напролом, не спрашивая позволения, или, лучше сказать, не слушая китайских стращаний и запрещений. И если бы наша маленькая кучка не уподоблялась ощетинившемуся ежу, который может наколоть лапы и большому зверю, то китайцы нашли бы тысячи случаев затормозить наш путь или, быть может, даже истребить нас подкупленными разбойниками.
        Предположенный путь. Как выше сказано, более трех недель пробыли мы в Зайсанском посту, снаряжаясь в предстоящий путь. Правда, сборы наши окончились скорее, но выступлению мешала поздняя весна, наступавшая в этом году особенно лениво. В степи Зайсанской, вообще обильной снегом, в зиму 1879/80 года этого снега выпало более против обыкновенного, так что до половины марта не показывались даже проталины. Наконец, потеплело, снег быстро начал таять, и мы могли двинуться в путь. Последний избран был нами мимо оз. Улюнгура через город Булун-тохой и вверх по р. Урунгу а отсюда прямо на гг. Баркуль и Хами. Следуя этим направлением, мы выгадывали себе несколько верст движения вдоль реки; затем проходили по неизвестной местности между Алтаем и Тянь-шанем, наконец избавлялись от необходимости следовать между Гученом и Баркулем по довольно густому вдоль Тянь-шаня китайскому населению и по линии расположения китайских войск, где весьма легко могли встретить самые неприятные случайности со стороны грубых и недисциплинированных китайских солдат.
        Проводник Мирзаш. Проводником на первое время взят был нами киргиз Зайсанского приставства Мирзаш Аллиаров, тот самый, который осенью 1877 года водил нас из Кульджи в Гучен. Мирзаш отлично знал прилежащую к нашей границе западную часть Джунгарии, где много лет занимался барантою, т. е. воровством лошадей. Как известно, подобный промысел нисколько не презирается у киргизов; наоборот, искусный барантач считается удальцом, заслуживающим удивления и похвалы. Мирзаш своими подвигами снискал себе даже почетное прозвище батыр, т. е. богатырь. Этот богатырь сам сознавался нам, что в продолжение своей жизни (ему тогда было 53 года) украл более тысячи лошадей; неоднократно бывал в самом трудном положении, но обыкновенно выпутывался из беды. Впрочем, большой шрам на лбу, нанесенный топором хозяина украденной лошади, ясно свидетельствовал, что не всегда благополучно проходили нашему герою его воровские похождения. Как проводник, Мирзаш был очень полезен; только необходимо было его держать, как говорится, в ежовых рукавицах.
        Выступление из Зайсана. На восходе солнца 21 марта[152 - Все числа месяцев в настоящей книге по старому стилю.] караван наш был готов к выступлению. Длинной вереницей вытянулись завьюченные верблюды, привязанные один к другому и разделенные, для удобства движения, на три эшелона. Казаки[153 - Как уже было сказано, в составе экспедиции находились, кроме казаков, трое солдат; но для удобства я буду иногда и их называть также казаками.] восседали также на верблюдах. Остальные члены экспедиции ехали верхом на лошадях. Каждый эшелон сопровождался двумя казаками, из которых один вел передового верблюда, другой же подгонял самого заднего. Впереди всего каравана ехал я с прапорщиком Эклоном, проводником и иногда одним из казаков. Прапорщик Роборовский следовал в арьергарде, где также находились переводчик Абдул Юсупов, препаратор Коломейцев и остальные казаки. Здесь же, под присмотром казака, то шагом, то рысью, не забывая притом о покормке, двигалось небольшое стадо баранов, предназначенных для еды. Наконец волонтерами из Зайсана с нами отправилось несколько собак, из которых, впрочем, впоследствии
оставлено было только две; одна из них выходила всю экспедицию.
        Мысли у порога пустыни. Итак, мне опять пришлось итти в глубь азиатских пустынь! Опять передо мною раскрывался совершенно иной мир, ни в чем не похожий на нашу Европу! Да, природа Центральной Азии действительно иная! Оригинальная и дикая, она почти везде является враждебной для цивилизованной жизни. Но кочевник свободно обитает в этих местах и не страшится пустыни; наоборот, она его кормилица и защитница. И, по всему вероятию, люди живут здесь с незапамятных времен, так как пастушеская жизнь, не требующая особого напряжения ни физических, ни умственных сил, конечно, была всего пригоднее для младенчествующего человечества. Притом же, в зависимости от постоянного однообразия физических условий, быт номадов, конечно, не изменился со времен глубочайшей древности. Как теперь, так и тогда, войлочная юрта служила жилищем; молоко и мясо стад - пищей; так же любил прежний номад ездить верхом; так же был ленив, как и в настоящее время. Сменялись народы пустыни, вытесняя один другого; сменялась их религия, переходя от фетишизма и шаманства к буддизму, но самый быт кочевников остался неизменяемым.
Консерватизм Азии достиг здесь своего апогея.
        И надолго останется таковою большая часть Центральной Азии! Природа пустыни едва ли будет вполне побеждена даже при помощи науки. Конечно, со временем местности, пригодные для культуры, оседло населятся, и артезианские колодцы отнимут еще несколько клочков у бесплодной пустыни. Быть может, ее прорежет железная дорога, хотя бы сибирско-китайская. Вообще, район кочевой жизни в будущем значительно сократится, но все-таки большая часть Центральной Азии останется пустыней навсегда. Здесь не то, что в Северной Америке, где все прерии годны для обработки и где поэтому культура подвигается исполинскими шагами. Природа азиатской пустыни всего лучше и всего дольше защитит туземных номадов перед напором цивилизации. В далеком будущем эти номады останутся живыми памятниками исторического прошлого. Стада домашнего скота, антилопы, куланы, а на Тибетском нагорье дикие яки еще долго, долго будут бродить по пустыням Центральной Азии…
        Первые дни путешествия. Выступив из Зайсана, мы сделали первый переход в 25 верст до небольшого и весьма бедного казачьего селения Кендерлык, за которым невдалеке проходила государственная наша граница с Китаем.
        От с. Кендерлык колесная дорога ведет через урочище Майхабцагай на оз. Улюнгур и далее в г. Булун-тохой. По этой дороге от Зайсана до Улюнгура считается 175 верст. Мы же должны были сделать 15 верст лишних и итти от Кендерлыка до урочища Туманды обходным, более южным путем, где снегу в это время лежало меньше. Все-таки и на этом обходе мы немало натерпелись с своими верблюдами от грязи и снежных зимних наносов, встречавшихся в каждой попутной рытвине. Притом 26 марта нас угостило таким снежным бураном, какой впору было видеть лишь в глубокую зиму. При сильнейшей буре с запада и морозе в 9 °C снег, разбиваемый в мелкую пыль, залеплял глаза, а ветер сшибал с ног. Едва-едва мы могли добраться до места ночлега и поставить свои палатки. Верблюдов тотчас уложили возле вьюков; лошадей привязали здесь же. Ни тех, ни других невозможно было отпустить на покормку. Лошадям дано было только на ночь по гарнцу ячменя, взятого с собой из Зайсана. К утру снег сплошь покрыл землю, и грянул мороз в 16 °C; зима явилась настоящая, по крайней мере на этот день. Впрочем, в Центральной Азии подобные сюрпризы весной
довольно обыкновенны.
        Местность от Зайсана до оз. Улюнгур. Местность по пути от Зайсана до оз. Улюнгур довольно рельефно обрисована. На юге высокой стеной стоит хребет Саур, достигающий в вечноснеговой группе Мус-тау 12 300 футов абсолютной высоты; на севере вдали виден Алтай. Между этими хребтами расстилается обширная долина Черного Иртыша, изобилующая вблизи названной реки бугристыми сыпучими песками. Пески эти поросли мелкой березой, осиной и джингилом (Halimodendron argenteum); кроме того, здесь встречаются Calligonum mongolicum, Tragopyrum и Ephedra [джузгун монгольский, курчавка, хвойник]; нередок также песчаный тростник (Psamma arenaria); по лощинам, между буграми, растет довольно хорошая трава, доставляющая корм стадам кочующих здесь зимою киргизов. Вне песков описываемая равнина имеет почву глинисто-солонцеватую, в лучших местах покрытую высоким чием, или, по-монгольски, дырисуном (Lasiagrostis splendens). Ближе к горам местность начинает полого повышаться, а вместе с тем являются галька и щебень - продукты разложения горных пород Саура. Последний коротко и круто обрывается на юг; на север же имеет длинный,
изборожденный ущельями склон и непосредственно связывается здесь с другими меньшими горными группами, из которых Кишкинэ-тау стоит возле самого Зайсана. К северо-западу от Саура [ответвляется] невысокий хребет Манрак, а на западе [Саур] соединяется с Тарбагатаем. На востоке, от снеговой группы Мус-тау, описываемый хребет начинает быстро понижаться и, с поворотом к северо-востоку под именем Кара-адыр, небольшими возвышениями оканчивается возле западного берега оз. Улюнгура.
        Южный склон Саура безлесен. На северном же склоне этих гор, в которых, нужно заметить, побывать нам не удалось, в высоком поясе видны с долины довольно обширные площади лесов, состоящих, как говорят, почти исключительно из сибирской лиственницы. Другие древесные породы, как то: осина, береза, тополь, рябина, дикая яблоня и кустарники - смородина, жимолость, малина, боярка, черемуха, шиповник, таволга и пр., запрятаны в глубине ущелий, по дну которых, от вечных снегов Мус-тау, бегут многочисленные ручьи. Соединившись, эти ручьи образуют речки - Кендырлык, Уласты, Туманды и др., из которых лишь первая впадает в оз. Зайсан; остальные же пропадают в соседней равнине, образуя там местами болотистые разливы. На Зайсанскую равнину описываемый хребет имеет то неблагоприятное влияние, что заслоняет собою скоро нагревающуюся и малоснежную Джунгарскую пустыню. Поэтому зима на северной стороне Саура бывает суровее и обильнее снегом; весна же наступает позднее, в особенности вблизи самых гор, как, например, в селении Кендырлык и в Зайсане.
        К северу от гор Кара-адыр, но отделенные от них широкой и довольно высокой (до 2700 футов абсолютной высоты) долиною, стоят несколько связанных между собою небольших и невысоких горных кряжей, из которых самый восточный, называемый Нарын-кара, тянется по северной стороне оз. Улюнгура.
        Описание этого озера. Это озеро, по берегам которого в 1253 году проходил францисканский монах Рубруквис, посланный Людовиком IX к великому хану монголов в Кара-корум, имеет около 130 верст в окружности и лежит, по моему барометрическому определению, на абсолютной высоте 1600 футов.[154 - Собственно 1586 футов; но, принимая во внимание неминуемые погрешности абсолютных барометрических определений во время путешествия, я всегда буду при настоящем описании показывать цифры высот лишь в круглых сотнях, считая от 50 и выше за сто, а ниже 50 отбрасывая. По измерению подполковника Певцова оз. Улюнгур имеет 1740 футов абсолютной высоты, а по Рафаилову - 1530 футов.] С востока оно принимает довольно большую р. Урунгу; стока же вовсе не имеет. Вода в Улюнгуре светлая, слегка лишь солоноватая,[155 - Да и то, вероятно, лишь у берегов.] вполне пригодная для питья. Глубина озера, судя по наклону его южных, западных, и в особенности северных берегов, должна быть весьма значительная. На северной стороне Улюнгура стоят, как упомянуто выше, горы Нарын-кара. К западному и южному берегам, впрочем немного в
отдалении, подходят невысокими холмами отроги хребтов Кара-адыр и Салбурты. Между этими холмами и берегом самого озера, местами обрывистым, простирается бесплодная солончаковая равнина, поросшая редким саксаулом, тамариксом (Tamarix sp.), сугаком (Lycium sp.) и Suaeda sp. [шведка]. На восточном берегу, в особенности при устье р. Урунгу, раскидываются болота, покрытые высоким и густым тростником (Phragmites communis). Эти болота, мешаясь с песчаными буграми и солончаками, тянутся к юго-востоку верст на 15, до другого несравненно меньшего, но все-таки довольно значительного оз. Бага-нор.[156 - Это озеро имеет от 10 до 20 верст в длину и версты 4 в ширину.] Названное озеро некогда было частью нынешнего Улюнгура, но, отделившись от него в замкнутый резервуар, сделалось соленым. По этой причине в Бага-норе нет рыбы, которою столь изобилует оз. Улюнгур. Характерной особенностью этого последнего является невысокий и притом узкий (не более 4-5 верст в поперечнике) увал, который отделяет северо-восточный угол описываемого озера от Черного Иртыша, следовательно, от сообщения с бассейном Оби и Ледовитым        Мы пришли на Улюнгур 31 марта. Озеро еще сплошь было покрыто льдом,[157 - Поэтому мы и не могли изловить рыбы для определения видов, водящихся в Улюнгуре; впрочем, такая неудача вскоре вознаградилась рыболовством на р. Урунгу.] хотя уже непрочным; небольшие полыньи встречались только у берегов. Сверх ожидания, пролетных птиц, даже водяных, оказалось немного, хотя валовой пролет уток начался близ Зайсана еще в половине марта, и к концу этого месяца в пролете замечено было 37 видов птиц. На Улюнгуре же мы встретили в это время валовой пролет только лебедей (Gygnus bewickii), обыкновенно стадами в несколько сот экземпляров. Стада эти летели то довольно высоко, то очень низко и присаживались отдохнуть на льду озера. Притом все лебединые стаи направлялись не прямо на север, но с западного берега Улюнгура поворачивали к востоку на оз. Зайсан, конечно, для того, чтобы облететь высокий, в это время еще весьма обильный снегом, Алтай.
        Городишко Булун-тохой. Пройдя по западному и южному берегам оз. Улюнгура, караван наш направился к р. Урунгу близ устья которой расположен китайский городишко Булун-тохой, основанный в 1872 году на месте небольшого китайского же поселения. Несмотря на свое недавнее существование, Булун-тохой несколько раз подвергался нападениям дунган, ради чего большая часть жителей переселилась в окрестности Гучена и Чугучака. При нашем посещении в Булун-тохое находилась лишь сотня китайских солдат, да несколько десятков частных обывателей. В окрестностях кое-где встречались поля, обрабатываемые китайцами и тургоутами. Летом здешние жители сильно страдают от невообразимого обилия комаров.
        Река Урунгу. В четырех верстах за Булун-тохоем мы вышли на берег р. Урунгу, единственного, но вместе с тем весьма значительного притока оз. Улюнгур. Истоки Урунгу лежат в Южном Алтае; длина всего ее течения (принимая за вершину р. Чингил [Чингиль]) около 450 верст; общее направление восточно-западное с уклонением, в особенности в низовье, к северу В среднем и нижнем своем течении Урунгу проходит по северной окраине Джунгарской пустыни и не имеет ни одного, хотя бы маленького, притока. Ложе реки сильно врезано в почву, так что Урунгу течет как бы в глубокой рытвине. Дно этой рытвины, расширяющейся верст на пятнадцать в низовьях описываемой реки, футов на 300-400 ниже ее окрестностей. Последние представляют сначала, т. е. в нижнем течении Урунгу, необозримую, слегка шероховатую равнину, которая дальше к востоку начинает волноваться небольшими увалами, горками и скалистыми холмами, а затем, на верховьях той же Урунгу, переходит в настоящую горную страну Южного Алтая.
        Ее нижнее течение. Нижнее течение описываемой реки простирается верст на 70 вверх от ее устья; здесь лучшая и наиболее плодородная часть всей Урунгу. Она имеет от 35 до 40 сажен ширины; течение весьма быстрое; дно большей частью песчаное, иногда галечное; направление русла довольно извилистое. Глубина реки при малой воде (весной и осенью) невелика; броды часты, но также часты и омуты. Летом, в июне и июле, от дождей и таяния снегов в Алтае вода Урунгу сильно прибывает, и течение делается еще стремительнее. Тогда по реке несется множество карчей, т. е. деревьев, упавших с подмытых берегов. Это обстоятельство, вместе с быстротой течения, делает крайне затруднительным плавание даже в нижнем течении Урунгу, в средней же и верхней ее частях плавание вовсе невозможно.

        Дырисун
        Местная флора и фауна. Берега нижней Урунгу поросли довольно густыми рощами высоких осокорей (Populus nigra) и талом нескольких видов; реже здесь попадается серебристый тополь (Populus alba). Из кустарников обыкновенны: джида (Elaeagnus sp.), изредка встречающаяся деревом; шиповник (Rosa sp.), малина (Rubus idaeus), смородина (Ribes nigrum?), жимолость (Lonicera sp.) и боярка (Grataegus pinnatifida). Густой высокий тростник (Phragmites communis) часто сплошь зарастает значительные площади, в особенности ближе к оз. Улюнгуру. Вблизи наружной окраины долины реки, где почва более солонцевата и песчана, встречаются: джингил (Halimodendron argenteum), саксаул (Haloxylon ammodendron), тамарикс [тамариск] (Tamarix sp.) и обширные площади дырисуна (Lasiagrostis splendens), одного из самых характерных растений всех степей Внутренней, или так называемой Средней, Азии, от Каспийского моря до собственно Китая.
        Из зверей в береговых рощах Урунгу водятся кабаны (Sus scrofa арег), косули (Gervus pygargus) и волки (Ganis lupus), также лисицы (Canis vulpes), зайцы (Lepus sp.) и барсуки (Meles taxus). Среди птиц больше разнообразия, хотя все-таки здешняя орнитологическая фауна не может похвалиться своим богатством даже в период весеннего пролета. В большем обилии замечены нами были в апреле: орланы (Haliaetus albicilla, H. macei), скопы (Pandion haliaetus), коршуны (Milvus melanotis), черные вороны (Corvus orientalis), сороки (Pica leucoptera), галки (Corvus monedula), скворцы (Sturnus purpurascens), гнездящиеся во множестве в дуплах старых деревьев, пеночки (Phyllopneuste tristis), синицы-ремезы (Aegiathalus pendulinus), висячие гнезда которых часто попадались на глаза. Кроме того, обыкновенны были дятлы (Picus leuconotus, P. canus, P. minor), бородатые синицы (Panurus barbatus), бухарские синицы (Parus bucharensis) и серые куропатки (Perdix cinerea). Поближе к наружной окраине долины реки часто попадались сорокопуты (Lanius isabellinus), славки (Sylvia curruca) и чеканы (Saxicola atrogularis, S. mono). По
самой реке и на небольших болотцах или озерках, образованных пересохшими ее рукавами, встречались в достаточном числе гуси (Anser cinereus, A. cygnoides), утки (Anas boschas, A. crecca), гоголи (Bucephala clangula), крохали (Mergus merganser) и бакланы (Phalacroccrax carbo). Последние были в особенности обильны в первой половине апреля, так как встречали на Урунгу множество рыбы, которую нельзя было добывать на покрытом еще льдом оз. Улюнгур.
        Мы также усердно занимались рыболовством во все время двадцатидневного следования вверх по Урунгу, но добыли здесь только пять видов рыб. Вероятно, большего разнообразия не имеется и в самом Улюнгуре, в котором, нужно заметить, рыболовство вовсе не производится, хотя рыбы, по всему вероятию, великое множество. На Урунгу, из пяти найденных нами видов, голавли - Squalius sp. [елец] - встречались в невероятном обилии; сколько кажется, они направлялись вверх по реке для метания икры. В меньшем количестве, но все-таки обильны были, по заливам и озеркам, крупные (до 12 дюймов длиною) караси (Garassius vulgaris); здесь же изредка попадались и лини (Tinca vulgaris); в самой реке нередко излавливались пескари (Gobio sp.), реже окуни (Porca fluvialitis), из которых иные достигали 1^1^/^2^ футов в длину.
        Хотя, конечно, лесные и кустарные заросли по Урунгу производили отрадное впечатление, сравнительно с дикостью и бесплодием окрестной пустыни, но все-таки в этих рощах весенняя жизнь проявлялась далеко не в том обилии и прелести, в каковых мы привыкли встречать это время в лесах наших стран. Певчих птиц было немного, да и те не могли вдоволь петь при частых и сильных северо-западных ветрах, господствовавших здесь в апреле. Растительная жизнь развивалась также туго, несмотря на перепадавшие сильные жары. Вообще всюду заметно было, что только благодаря влаге, приносимой рекою, на узком пространстве ее берегов приютилась небогатая органическая жизнь среди мертвого царства окрестной пустыни.
        Соседняя пустыня. Эта пустыня залегла по обе стороны описываемой реки - к северу до Алтая, к югу до Тянь-шаня. В местностях, ближайших к берегам Урунгу, она несет один и тот же характер: то раскидывается необозримой гладью, то волнуется пологими увалами; лишь далее вверх по реке, в ее среднем течении, начинают появляться невысокие глинистые горки и каменистые холмы. Почва пустыни почти везде усыпана острым щебнем и нередко прорезана оврагами с сухими в них руслами дождевых потоков. Из растений только кое-где торчит уродливый кустик саксаула, бударганы (Kalidium) или Reaumuria songarica. Впрочем, весной растительная жизнь, правда также весьма бедная, пробуждается ненадолго даже и в описываемой пустыне. По каменистым скатам холмов тогда нередко встречается ревень (Rheum leucorhizum) и дикий лук (Allium sp.), а в пологих ложбинах, где более задерживается влаги, цветут молочай (Euphorbia blepharophylla) и тюльпаны (Tulipa uniflcra); здесь же, равно как иногда и в самой пустыне, внимание путника привлекается красивыми крупными листьями какого-то зонтичного растения, которое в апреле еще не цвело. Но и
весенние травы встречаются лишь врассыпную или небольшими кучками и нисколько не изменяют однообразного грязно-серо-желтого фона пустыни. Общий пейзаж здесь одинаков как весной, летом, так и поздней осенью, пока не выпадет снег. Только крайности климата отмечают собою времена года: страшные зимние морозы заменяются страшными летними жарами, и подобный переход весной делается быстро, почти без промежутка. Да, много нужно жизненной энергии, чтобы в таком климате и на такой почве не погибнуть окончательно даже той злосчастной растительности, которая развивается в пустыне весной на несколько недель. Недаром многие здешние травы до того упорны в сохранении влаги, что их весьма трудно высушить для гербария.
        Бедна растительность пустыни - еще беднее (в смысле разнообразия) ее животная жизнь. Даже весной, пройдя здесь целый десяток верст, только кое-где встретишь маленькую ящерицу (Phrynocephalus sp.), окрашенную как раз под цвет почвы, или непоседливого чекана (Saxicola atrogularis, S. morio); иногда быстро пролетит с своим обычным криком небольшое стадо больдуруков - Syrrhaptes paradoxus или плавно пронесется коршун (Milvus melanotis), высматривающий добычу. Мертво, тихо кругом днем и ночью. Только частые бури завывают на безграничных равнинах и еще более дополняют безотрадную картину здешних местностей…
        Площадь пустыни, как выше упомянуто, поднята от 300 до 400 футов над долиной р. Урунгу, к которой спускается то крутыми скатами, то высокими (60-80 футов) обрывами, так что долина, или, вернее, рытвина, в которой течет река, резко обозначена.
        Ширина этой рытвины в низовьях Урунгу достигает верст 15 или даже более. Затем, с поднятием вверх по реке, ее рытвина значительно суживается, и, наконец, в 70 верстах от оз. Улюнгура боковые обрывы впервые подходят к самой Урунгу, так что нередко вовсе не оставляют места для долины.
        Среднее течение Урунгу. Отсюда и начинается среднее течение описываемой реки, характеризуемое обилием ущелий, по которым Урунгу иногда проходит целые десятки верст. Затем береговые обрывы, то глинистые, то, реже, скалистые, снова отходят в стороны, даже довольно далеко, оставляя место для зеленеющего оазиса. В этих оазисах, равно как и на всей средней Урунгу, растительность вообще беднее, но та же самая, что и на низовьях реки; фауна также одинакова. Вообще на Урунгу встречается явление, свойственное всем степным рекам, именно однообразие растительного и животного царства вдоль течения, часто на многие сотни верст.
        Земледелия по долине Урунгу нигде нет; кочевники здесь также не живут летом по причине обилия комаров и оводов, мучающих стада. Зимой же на описываемую реку приходят урянхайцы и частью тургоуты из Южного Алтая.
        Путь наш вверх по этой реке. Придя на Урунгу, мы разбили свой бивуак в прекрасной роще на самом берегу реки. Место это показалось еще приятнее сравнительно с пустынными берегами оз. Улюнгур. Там всюду было мертво, уныло; здесь же, наоборот, можно было послушать пение птиц и подышать ароматом распускающихся почек высоких тополей; глаз приятно отдыхал на начинавшей уже пробиваться травянистой зелени; кое-где можно было встретить и цветущий тюльпан (Tulipa uniflora) - первый цветок, замеченный нами в эту весну. К довершению благодати вода в Урунгу в это время (5 апреля) уже имела +13 °C, так что можно было с грехом пополам купаться, тем более что в воздухе полуденное тепло достигало +16,8 °C в тени. Между тем всего восемь дней тому назад нас морозил сильный снежный буран и холод в -16 °C на восходе солнца. Впрочем, в данном случае быстрому увеличению тепла помогло и то обстоятельство, что мы уже миновали высокий снежный Саур и находились в районе скоро согревающейся Джунгарской пустыни.
        Рыболовство, которым мы тотчас же занялись по приходе на Урунгу и продолжали практиковать во все время следования по этой реке, давало результаты баснословные. Небольшой сетью, всего в пять сажен длины, мы нередко вытаскивали из реки за одну тоню 5-6 пудов голавлей, все, как один, около фута длиною. В меньшем количестве попадались и другие рыбы из числа пяти поименованных видов, водящихся в Урунгу. Несколько десятков экземпляров положены были в спирт для коллекций. Рыбы эти должны были пропутешествовать с нами всю экспедицию, а затем уже попасть в музей С. - Петербургской академии наук. В этом-то и великое затруднение собирания коллекций, да и снаряжения научной экспедиции в азиатские пустыни вообще, что каждая вещица, даже самая ничтожная, но часто необходимая, должна возиться тысячи верст на вьюке, прежде чем пригодится для дела.
        Обилие рыбы давало нам возможность иметь ежедневно отличную уху, а иногда и жаркое. Впрочем, подобная постная пища малопригодна для волчьего аппетита, каким все мы обладали во время путешествия. Баранина, обыкновенно вареная, составляет здесь незаменимую пищу, которая притом имеет то великое достоинство, что никогда не надоедает, подобно, например, разной дичине или мясу рогатого скота.
        Рядом с рыбной ловлей ежедневно производились и охотничьи экскурсии. Однако птиц добывалось для коллекции немного, при сравнительной бедности здешней орнитологической фауны. Еще меньше добывали мы зверей, хотя вместе с казаками усердно преследовали кабанов и косуль, довольно обильных в лесных зарослях на нижней Урунгу. Охотничьим экскурсиям много мешали частые и сильные северо-западные бури.
        Миновав низовья Урунгу, мы вступили в область ее среднего течения, где, как упомянуто выше, котловина реки сильно суживается скалами и окрайними обрывами соседней пустыни. Эти скалы и обрывы оставляют по берегам Урунгу лишь узкую полосу, обыкновенно поросшую лесом, часто же совершенно стесняют течение реки и только изредка отходят от нее на несколько верст в стороны. Дорога, все время колесная, не может уже следовать, как в низовьях Урунгу, невдалеке от ее берега, но большей частью идет по пустыне, где щебень и галька скоро портят подошвы лап вьючных верблюдов. Не меньше достается и сапогам путешественника, который хотя едет верхом, но все-таки нередко слезает с лошади, чтобы пройтись и размять засиженные ноги. Притом же и время перехода, при таком попеременном способе движения, проходит быстрее.
        Однако ночлеги по-прежнему располагаются на берегу Урунгу, где караваны находят все для себя необходимое, т. е. воду, топливо и корм животным. Впрочем, подножный корм на средней Урунгу не особенно обилен, да и лесная растительность гораздо беднее, нежели на низовье реки. Рощи, за небольшими исключениями, более редки; лугов и тростниковых зарослей мало, так что почва в лесах зачастую голая глина, из которой, при неимении другого материала, наши обыкновенные муравьи строят свои жилые кучи. Кочевников по-прежнему нам не встречалось, и только в расстоянии 25-30 верст друг от друга попадались китайские пикеты, на которых жили по нескольку человек тургоутов, исполнявших должность ямщиков при перевозке китайской почты.
        Зимовка бежавших киргизов. Но незадолго перед нами, в тех же самых местах, т. е. на средней Урунгу, провели целую зиму киргизы [казахи], убежавшие летом и осенью 1878 года из Усть-Каменогорского уезда Семипалатинской области в пределы Китая. Всего ушло тогда 1800 кибиток в числе, приблизительно, около 9000 душ обоего пола.
        Беглецы укочевали частью в Южный Алтай, частью на р. Урунгу. Впрочем, они попали сюда, попробовав сначала двинуться из Булун-тохоя прямой дорогой к Гучену. Пустыня оказалась непроходимой, и партия вынуждена была возвратиться на Урунгу, где провела зиму 1878/79 года, испытав страшные бедствия от бескормицы для скота. Мы шли по
        Средней Урунгу, как раз теми самыми местами, где зимовали киргизы, укочевавшие, незадолго перед нашим приходом, к верховьям описываемой реки. На этой последней, начиная верст за сто от ее устья и до самого поворота гученской дороги вправо от Урунгу, т. е. всего верст на полтораста, зимовые кочевья киргизов встречались чуть не на каждом шагу. На всем вышеозначенном пространстве положительно не было ни одной квадратной сажени уцелевшей травы; тростник и молодой тальник были также съедены дочиста. Мало того, киргизы обрубили сучья всех решительно тополей, растущих рощами по берегу Урунгу. Множество деревьев также было повалено; кора их шла на корм баранов, а нарубленными со стволов щепками кормились коровы и лошади. От подобной пищи скот издыхал во множестве, в особенности бараны, которые возле стойбищ валялись целыми десятками. Даже многочисленные волки не могли поедать такого количества дохлятины, она гнила и наполняла заразою окрестный воздух. Притом помет тысячных стад чуть не сплошной массой лежал по всей долине Средней Урунгу.
        Грустный вид представляла эта местность, довольно унылая и сама по себе. Словно пронеслась здесь туча саранчи, даже нечто худшее, чем саранча. Та съела бы траву и листья; на Урунгу же не были пощажены даже деревья. Их обезображенные стволы торчали по берегу реки, словно вкопанные столбы; внизу же везде валялись груды обглоданных сучьев. Местность обезображена была на многие годы.
        Так ознаменовали свой проход и временное стойбище несколько тысяч кочевников. Что же было, невольно думалось мне, когда целые орды тех же номадов[158 - Номады - кочевники.] шли из Азии в Европу! Когда все эти гунны, готы и вандалы[159 - Гунны - кочевой народ, сложившийся во II-IV вв. в Приуралье из тюркоязычных хунну и местных угров и сарматов. Массовое передвижение гуннов на запад в IV в. дало толчок Великому переселению народов. Подчинив ряд германских племен, гунны возглавили мощный союз племен, предпринимавший военные походы во многие страны. Этот союз распался в V в. после смерти вождя союза Аттилы. Готы - группа германских племен. В III в. жили в Северном Причерноморье. Вандалы - группа германских племен, известных по разграблению Рима в 455 г.] тучами валили на плодородные поля Галлии и Италии! Какой карой Божьей должны были они тогда казаться для культурных местностей Западной Европы! На наше счастье, молодая трава к половине апреля уже начала отрастать, и корма для вьючных животных нашлось достаточно, иначе мы не могли бы пройти вверх по Урунгу.
        За 260 верст от устья этой последней колесная дорога сворачивает от реки вправо и направляется к Гучену. Всего здесь восемь станций, расстояние же 275 верст. Местность сначала довольно гористая; затем пустынная, весьма бедная водой. Но все-таки здесь лежит лучший путь сообщения между Гученом и Зайсаном. Прямая дорога между этими пунктами, направляющаяся из Зайсана через кумирню[160 - Кумирня - языческий храм, жрище, капище.] Матеня, колодцы Бадан, Кашкыр и Сепкюльтай, хотя короче, но до того бедна подножным кормом, и в особенности водой, что летом вовсе непроходима даже для малых караванов.
        Верхняя Урунгу. Невдалеке от вышеупомянутого сворота гученской дороги начинается верхнее течение Урунгу, которая образуется здесь из трех рек: Чингила - главной по величине, и двух, близко друг от друга в тот же Чингил впадающих, - Цаган-гола и Булугуна [Булаган-гол]. От устья последнего соединенная река принимает название Урунгу и сохраняет это название до самого впадения в оз. Улюнгур. Впрочем, в своем низовье та же Урунгу нередко называется местными жителями Булун-тохой-гол, т. е. Булунтохойская река.
        Порешив еще заранее следовать в Баркуль не на Гучен, но через отроги Южного Алтая, а затем напрямик через пустыню, мы миновали сворот гученской дороги и, пройдя немного вверх по Урунгу, пересекли по хорде крутую дугу ее южного поворота. Здесь в последний раз ночевали мы на берегу описываемой реки, которая все еще имеет сажен 25 ширины и быстро катит по каменистому дну светлую воду. На берегах по-прежнему растут рощи высокоствольных осокорей; нередки также и кустарники, к которым здесь прибавляется акация. Вообще растительность на верхней Урунгу снова делается лучше, нежели в средних частях реки; притом же здешние рощи уцелели от обезображения их киргизами.

        Саксауловый лес
        Местность принимает вполне гористый характер на обеих сторонах верхней Урунгу - это Южный Алтай надвинулся сюда своими отрогами. В особенности высоки, дики и каменисты горы на южной стороне описываемой реки. Преобладающими породами являлись по нашему пути по правой стороне Урунгу сиенитовый гранит, сильно выветрившийся, и серый глинистый сланец, на левом же берегу преобладает серый гнейс. Но как там, так и здесь описываемые горы очень бедны водой и растительностью. Лесов нет вовсе, а из кустарников по ущельям встречаются свойственные соседней пустыне саксаул и тамарикс, рядом с небольшими площадками дырисуна; кое-где под скалами виднелись кустики невысокой таволги (Spiraea hypericifolia); по горным же склонам, большей частью оголенным, врассыпную росли дикий лук и несколько видов трав, которые во время нашего прохода еще не цвели.
        Река Булугун. Почти такая же бедность флоры царит и на берегах Булугуна, куда мы пришли 24 апреля. Местность поднялась здесь до 3500 футов абсолютной высоты, поэтому как молодая трава, так и тальник еще только начали зеленеть; между тем на Урунгу к этому времени деревья и кустарники уже вполне развернули свои листья. Ширина Булугуна не более 8-10 сажен; длиною же он менее Чингила. Так по крайней мере узнали мы из расспросных сведений. Рощи по Булугуну уже не встречаются; берега реки поросли высоким тальником, иногда же и джингилом; изредка попадается тростник, а на лучших местах долины растет дырисун. Окрестные горы высоки и крайне бесплодны.
        Пройдя верст сорок вверх по Булугуну, мы встретили невдалеке от реки небольшое озеро Гашун-нор, имеющее версты 4 в окружности и воду немного горьковатую. Глубина этого озера невелика; из рыб в нем водятся крупные караси и окуни. На Гашун-норе мы пробыли четверо суток и отлично поохотились на кабанов.
        Охота на кабанов. Последние в обилии держались невдалеке от нашей стоянки, по зарослям лозы и тростника на берегах Булугуна. Площадь этих зарослей была здесь не обширная - версты две в длину и около версты в ширину; притом лоза и тростник скучивались небольшими островами. Тем не менее кабанов собралось множество, вероятно потому, что здесь не было кочевников; на нижнем же и на верхнем Булугуне везде жили тургоуты. Самки [кабанов] в это время уже имели поросят, иногда довольно взрослых. Ходили обыкновенно стадами по нескольку выводов вместе; старые самцы держались в одиночку. Те и другие вообще были непугливы, хотя довольно чутки.
        Ранним утром, еще на заре, отправлялись мы с несколькими казаками в обетованные заросли и шли цепью, осторожно высматривая кабанов. Последние обыкновенно ранее замечали нас, бросались на уход и набегали на кого-нибудь из охотников. Иногда подобным образом наскакивало целое стадо, так что глаза разбегались, в которого зверя стрелять. При такой суматохе немало было промахов, еще более уходило раненых; но все-таки мы добыли несколько кабанов, в том числе одного старого самца длиною в 5 футов 8 дюймов, высотою в 3 фута и весом около 10 пудов. Больших экземпляров, по словам туземцев, здесь не встречается, чему можно верить, так как азиатский кабан вообще меньше европейского.
        Добытый на Булугуне старый кабан наскочил на меня очень близко, притом почти на чистом месте, так что я успел посадить в зверя четыре пули из превосходного двухствольного скорострельного штуцера Ланкастера, подаренного мне моими товарищами, офицерами Генерального штаба. Этот дорогой для меня подарок сопутствовал мне в двух экспедициях и немало послужил на различных охотах. Берданки же, с которыми охотились казаки, несмотря на свою меткость, весьма малоубойны, именно потому, что пуля имеет малый калибр и громадную начальную скорость. Рана, причиняемая зверю такой пулей, в большинстве случаев не бывает тотчас смертельна, если только снаряд не попадет в голову, сердце или в позвоночный столб. С простреленным же насквозь животом или грудью не только кабан, но и всякий другой зверь уходят иногда очень далеко. Даже заяц, пронизанный пулей берданки, нередко убегает; дикий гусь, с выбитыми той же пулей внутренностями, улетает за несколько сот шагов; пробитый орел делает то же самое. Для устранения, хотя отчасти, подобного недостатка, мы делали бердановские пули разрывными, просверливая цилиндрическое
гнездо в передней половине пули и наполняя его смесью бертолетовой соли с серой. Меткость стрельбы, по крайней мере шагов до пятисот, для подобного снаряда почти не уменьшалась, зато действие пули было лучше.
        Здесь кстати сказать, что стрельба зверей пулями на большом расстоянии мало приносит процентов удачи не только для берданок, но и для всяких других штуцеров. Средним числом можно положить, что при охоте в степях или в горах, при стрельбе с дистанции около 300 шагов, как всего чаще и случается, на десять выстрелов хорошего стрелка убиваются наповал лишь один или два зверя, хотя ранятся еще два-три экземпляра, которые обыкновенно уходят и пропадают для охотника. Такой незавидный результат выведен из многократных опытов наших охот в Центральной Азии.[161 - Исключение составляет лишь Северный Тибет, где зверей бесчисленное множество и они почти вовсе не боятся человека.] Правда, при стрельбе в мишень на отмеренное расстояние и при спокойном состоянии стрелка можно притти к выводам более утешительным; но при них всегда отсутствует весьма важный фактор - практическое живое дело, со всеми вариациями внешней обстановки.
        О тургоутах. Во время пути по Булугуну нам нередко встречались кочевья тургоутов [торгоутов], народа, принадлежащего к племени западных монголов. Эти тургоуты, как свидетельствует Потанин,[162 - Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 2.] исконные здешние жители и кочуют по pp. Чингилу и Булугуну, следовательно, на южном склоне Алтая. Они подчинены китайскому губернатору в Кобдо и делятся на пять сумо - почему называются табынсумын-тургоут, управляемых родовыми князьями различных степеней.
        Другая часть тургоутов, называемая цохор-тургоут, живет в Северо-Западной Джунгарии, к югу от Тарбагатая и Саура. Это те самые тургоуты, предки которых, будучи вытеснены джунгарами, прикочевали в конце XVII века в пространство между Уралом и Волгой и приняли наше подданство. Затем, в 1770 году, большая часть тургоутов с их соплеменниками - хошотами, дурботами, хойтами и олютами,[163 - Хошоты, дурботы, хойты, олюты - западномонгольские племена.] незадолго перед тем также прикочевавшими с р. Или на Волгу, всего около 460 000 кибиток,[164 - Иакинф. Описание Джунгарии.] под предводительством хана Убаши, неожиданно вновь ушли в глубь Азии, сначала на оз. Балхаш, а потом в Илийский край. Дорогой беглецы сильно натерпелись от бескормицы, равно как и от стычек с попутными кочевниками. Погибло множество людей и скота. Однако на Или пришло все-таки 280 000[165 - Там же. По Риттеру («Землеведение Азии», перев. Семенова, т. 2, стр. 161), на Или прикочевало тогда около 300 000 душ обоего пола, а через год пришли еще 180 000 человек.] человек обоего пола. Они приняли подданство Китая и были поселены в различных
местах провинции Или, а также на Юлдусе - высоком и обширном, притом весьма богатом пастбищами, степном плато Центрального Тянь-шаня. На Юлдусе тургоуты кочевали до последнего дунганского (магометанского) восстания. Затем, будучи разграблены инсургентами [повстанцами], ушли на юг Тянь-шаня, частью в окрестности г. Кара-шара, частью укочевали к своим собратьям в Джунгарию; в большом же числе поселились в долине верхней Или, в бывших наших кульджинских владениях. После окончательного покорения в 1878 году китайцами Кашгарского царства Якуб-бека тургоуты вновь убрались с Или на Юлдус и к Кара-шару.
        По своему наружному типу тургоуты резко отличаются от коренных монголов - халхасцев. Роста обыкновенно среднего или небольшого, сложения несильного, тонкие, сухопарые; в общем имеют вид изнуренный, в особенности женщины. Настолько же разнятся тургоуты от халхасцев и по своему характеру.
        Одежда тургоутов, как и вообще у монголов, состоит из халата, сшитого из синей китайской далембы (дриллинга)[166 - Далемба (дриллинг) - хлопчатобумажная материя, распространенная во времена Пржевальского в Монголии и Китае.] и подпоясанного кожаным ремнем, за которым висят огниво[167 - Огниво - железная или стальная пластина для добывания огня путем удара о кремень.] и небольшой китайский нож; сапоги тоже китайские; на голове низкая войлочная шляпа с отвороченными полями. Зимой халат заменяется шубой, шляпа - меховой шапкой с широкими наушниками и назатыльником. Голову свою тургоуты бреют, оставляя косу на затылке; бороду и усы, вероятно, выщипывают. Женщины-тургоутки носят платье, похожее на мужское; волосы на голове тщательно причесывают, нередко смазывая их шубным клеем.
        Язык описываемого народа, сколько кажется, мало отличается от халхаского. Религия буддийская, хотя, быть может, далеко не в той силе, как у других монголов, имеющих постоянные сношения с Тибетом. Жилищем служит, как и для всех монголов, войлочная юрта. Такие юрты располагаются в одиночку или по нескольку вместе, но не скучиваются в большие аулы, как то обыкновенно можно встретить у киргизов. Главное занятие тургоутов скотоводство. Земледелие хотя и существует в удобных для того местах, но служит лишь подспорьем к доходам от скота; притом подобное занятие весьма не нравится тургоутам, как и всем вообще номадам.



        Глава вторая
        От Алтая до Тянь-шаня



[2/14 мая -18/30 мая 1879 г. ]
        Джунгарская пустыня. - Форма ее поверхности. - Лёсс. - Орошение. - Климат. - Причины центральноазиатских бурь. - Флора описываемой пустыни: саксаул, дырисун. - Фауна: дикая лошадь, дикий верблюд. - Наш путь от озера Гашун-нор. - Обманчивость расстояний. - Равнина к югу от Алтая. - Состояние погоды. - Горы Хара-сырхэ и Куку-сырхэ. - Общий характер пройденной пустыни. - Предгорья Тянь-шаня. - Всегдашние затруднения с проводниками. - Выход в Баркульскую равнину


        Джунгарская пустыня. В пространстве между Алтаем на севере и Тянь-шанем на юге расстилается обширная пустыня, для которой, по общему названию этой части Центральной Азии, может быть приурочено название пустыни Джунгарской. На западе она также резко ограничивается Сауром и теми горными хребтами (Семиз-тау, Орхочук, Джаир и Майли), которые тянутся от Тарбагатая к Тянь-шаню. На востоке описываемая пустыня, много суженная тем же Алтаем и тем же Тянь-шанем, непосредственно соединяется со степями и пустынями Центральной Азии, известными под общим названием Гоби. Эта связь существовала и в те далекие времена, когда вся площадь нынешней Гоби была покрыта морем, о котором, под названием Хан-хая, знают и китайцы. Тогда пустыня Джунгарская представляла собой огромный залив этого моря, сообщавшийся в свою очередь с другим обширным морем - Арало-Каспийским. Но в позднейшую геологическую эпоху внутреннее азиатское море высохло; взамен же его явились или маловодные степи, или бесплодные пустыни. Джунгарское море превратилось также в пустыню, притом в одну из самых диких и неприветливых во всей Центральной Азии.
        Форма ее поверхности. Если исключить одинокие бесплодные группы холмов или невысоких гор, там и сям разбросанных по описываемой пустыне, то ее поверхность, в особенности на западе и севере, представляет в общем обширную волнистую равнину; в восточной части почва повышается и здесь являются горы более значительные.
        Абсолютная высота в диагональном направлении от Саура к г. Гучену не превосходит 2500 футов; но опускается до 2100 футов в северной и до 1800 футов в южной части того же пути. По дороге от р. Урунгу к Гучену (через колодец Кайче) наименьшая абсолютная высота найдена также в южной части пустыни и равняется 2100 футам; да и сам г. Гучен, лежащий у северного подножия Тянь-шаня, поднят лишь на 2300 футов над морским уровнем.
        Вообще самые низкие части Джунгарской пустыни лежат на ее юге. Здесь, в котловине оз. Эби-нор, местность ниспадает даже до 700 футов абсолютной высоты, т. е. на такую цифру, каковой уже нигде более не встречается в Центральной Азии.
        В северной и восточной частях Джунгарской пустыни почва состоит из острого щебня и гравия - продуктов разложения местных горных пород. На западе же, и в особенности на северо-западе, преобладают залежи лёссовой глины; на юге раскидываются сыпучие пески, которые в окрестностях оз. Аяр-нор мешаются с мелкими солеными озерами и обширными солончаками.[168 - Солончаками во всей Внутренней Азии называются более или менее обширные пространства влажной и вязкой от подземного питания водой лёссовой глины, на поверхности которой выделяются натр и сода, реже нечистая поваренная соль. По свойству этих выделений, называемых монголами гуджир, втягивать в себя влажность солончаки в сухую погоду обыкновенно белые перед дождем сыреют и через то темнеют на своей поверхности. В сильные же бури с них поднимаются тучи мельчайшей соленой пыли, которая издали кажется дымом или туманом. Почва настоящих солончаков непригодна для растительности; только по их окраинам, там, где процентное содержание соли меньше, обыкновенно растут невзрачные галофиты, т. е. солянковые растения.]
        Лёсс. Вышеназванная лёссовая глина, столь распространенная во Внутренней Азии[169 - Впервые лёсс, как известно, открыт на Рейне. Исследованием этой почвы в Китае занимались сначала английские геологи, но всего более барон Рихтгофен, изложивший результаты своих наблюдений в превосходном сочинении «China».] и известная китайцам под названием куанг-ту [хуан-ту т. е. желтозем], представляет собой серовато- или беловато-желтую массу, состоящую из мелкоземлистой глины, мельчайшего песка и углекислой извести. Вся масса лёсса проникнута, наподобие губки, множеством мельчайших, часто инкрустированных известью, трубочек или пор, происшедших от истлевших травянистых растений. Эти трубочки, вместе с известью, настолько крепко цементируют лёсс, что последний в сухом виде хотя и представляет породу нежную, мягкую, легко растирающуюся между пальцами, но тем не менее, под влиянием удобно просачивающейся внутрь воды, а также ветров и других атмосферных деятелей на готовые обнажения, образует вертикальные обрывы в несколько сот футов высотой и дает правильные параллелепипедальные оползни. Такое свойство обрываться
вертикальными оползнями, вместе с пористым сложением и отсутствием слоистости, составляет характерные особенности лёсса. Кроме того, в нем, благодаря присутствию той же извести, нередко образуются мергельные стяжения (конкреции). Наконец в лёссе встречаются ископаемыми лишь сухопутная и пресноводная фауны, но никогда фауна морская.
        О происхождении лёсса было высказано много мнений, но вероятнее всего, что он образовался в лишенных стока бассейнах из осадков атмосферной пыли, столь обильной и постоянной во Внутренней Азии. Местами эти воздушные осадки вымыты были из своего первоначального залегания водой и вновь отложены в озерах. Таким путем получился вторичный, озерный лёсс, который отличается от первичного, или сухопутного, более бледным цветом, отсутствием пористости, большим содержанием соли, а также включением прослоек песка и гальки.
        Благодаря чрезвычайной тонкости своих составных частей, прекрасному механическому их смешению и, по большей части, выгодному процентному содержанию солей, лёсс при орошении необыкновенно плодороден. Во всех культурных местностях Внутренней и Восточной Азии, до Китая включительно, он играет роль нашего чернозема. Из лёсса же возводятся там и все постройки, так как, будучи смоченной, эта глина делается весьма вязкой, а высыхая на солнце, твердеет как камень.
        На юго-восточной окраине Центральной Азии и в западных частях собственно Китая лёссовая почва, будучи размыта реками во всю свою толщину, обнажает мощные пласты, иногда до 2000 футов по вертикали. В Гобийской же пустыне, при крайней бедности атмосферных осадков и отсутствии стекающих к океану вод, лёссовые залежи лишь изредка и обыкновенно незначительно изборождены. Здесь лёссовый осадок то в чистом виде, то в смеси с продуктами разложения местных горных пород, то, наконец, покрытый массами сыпучего песка, выполняет глубокие котловины, трещины и впадины горного скелета, чем придает стране однообразный равнинный характер.
        Орошение. Орошение Джунгарской пустыни крайне бедное, да и то только по окраинам. На севере здесь протекает р. Урунгу; на юге, с Тянь-шаня, бегут многочисленные речки, но они оплодотворяют лишь узкую подгорную полосу и исчезают вскоре по выходе на равнину. Только два притока озера Аяр-нор - Цин-шуй и Улан-усу и р. Кийтын, впадающая в оз. Эби-нор,[170 - С запада в это озеро впадает еще р. Боро-тала, но она проходит по довольно плодородной долине, принадлежащей Тянь-шаню, а не пустыне.] пробегают на некоторое расстояние по южной части пустыни. В последней, кроме двух вышеупомянутых соляных озер и солончаков, перемешанных с мелкими озерками на юге, в западной части лежит также соленое оз. Орху, а в северо-западном углу - озеро Улюнгур, пресное и наибольшее по величине.
        Затем внутри описываемой пустыни весьма редки даже ключи, да и то, большей частью, они соленые; еще реже колодцы. Только во время случайных летних ливней или весной, при быстром таянии зимнего снега, образуются кратковременные потоки, вырывающие себе глубокие русла и разливающиеся иногда небольшими озерами на глинистых площадях.
        Климат. По своему климату Джунгарская пустыня не отличается от всей Гоби вообще. Как там, так и здесь главной характеристикой климатических явлений служат: огромная сухость воздуха при малом количестве атмосферных осадков в течение всего года; резкие контрасты летнего жара и зимнего холода; наконец, обилие бурь, в особенности весной.
        Точных метеорологических наблюдений в Джунгарской пустыне пока еще не делалось; поэтому для характеристики здешнего климата[171 - Подробности климатических явлений будут описываться в настоящей книге лишь настолько, насколько они служат для общей характеристики физической географии пройденных местностей.] можно воспользоваться лишь теми отрывочными данными, которые добыты здесь нами в октябре, ноябре и в первой половине декабря 1877 года,[172 - При следовании из Кульджи по западной окраине Джунгарии до Саура; отсюда через пустыню по диагонали к Гучену и обратно в Зайсан.] а затем в апреле и в первой половине мая 1879 года, т. е. при настоящем путешествии; сверх того кое-какие расспросные сведения заимствованы от туземцев.
        Если начать с осени, то это время года, как и для всей Центральной Азии, наилучшее. Сильных жаров нет, равно как и больших холодов; погода стоит постоянно ясная и тихая. Так, в течение всего октября 1877 года[173 - Сентябрь 1877 года был проведен мной в пути по западной гористой окраине Джунгарии, где климатические условия иные, нежели в пустыне.] облачных дней было только два; бурь также считалось две. Однажды шел дождь, и четыре раза падал снег, но всегда в небольшом количестве; сухость воздуха постоянно была очень велика. При наблюдениях в 1 час пополудни максимум тепла в первой половине описываемого месяца (11-го числа) равнялся +15 °C в тени; тем не менее 23 октября, после накануне выпавшего снега, мороз на восходе солнца достигал -23 °C. В ноябре минимум температуры, также при наблюдениях на восходе солнца,[174 - Наблюдения при восходе солнца делались каждодневно, при всех моих путешествиях в Центральной Азии, взамен показаний минимального термометра, который путешественнику невозможно устанавливать здесь на целую ночь.] равнялся -26,2 °C. В декабре же, с 5 до 10-го числа, следовательно,
пять суток сряду, ртуть в термометре по ночам замерзала, т. е. охлаждение переходило за 40 °C.[175 - К сожалению, я не имел тогда спиртового термометра, чтобы измерить, как велик был мороз. Ртутный же термометр 5, 6, 7 и 8 декабря замерзал как при наблюдении в 7 часов вечера, так и в 7 утра; следовательно, мороз не уменьшался в продолжение целой ночи.] И это происходило под 46° северной широты; притом же на абсолютной высоте, не превосходившей 2500 футов. Бурь в ноябре не было ни одной, в декабре только две; погода также стояла большей частью ясная. Снег шел девять раз в ноябре[176 - Сравнительно большое число снежных дней в ноябре произошло потому, что почти весь этот месяц мы стояли под Тянь-шанем возле города Гучена.] и четыре раза в первой половине декабря, но всегда в самом малом количестве. В южной части пустыни этот снег едва прикрывал землю; далее же к северу, в особенности ближе к Сауру, снежный покров достигал от 2 до 4 дюймов толщины; местами надуты были сугробы в 2-3 фута. Вообще Джунгарская пустыня, находящаяся под более близким влиянием Сибири, вероятно, обильнее атмосферными осадками,
нежели лежащие под одной с ней широтой средние части Гоби. По крайней мере киргизы нам сообщали, что в описываемой пустыне нередки дожди во время лета. Это последнее, как и следует ожидать, характеризуется сильными и продолжительными жарами, дающими себя чувствовать и в культурной полосе вдоль северной подошвы Тянь-шаня.
        Весна в Джунгарской пустыне, вероятно, наступает рано, так как оголенная почва, в особенности песчаная, быстро нагревается солнцем, стоящим уже в феврале довольно высоко на этой широте.
        Максимум температуры в апреле достигает +27,2 °C,[177 - При наблюдении в 1 час пополудни. Эти наблюдения заменяли, конечно приблизительно, показания максимального термометра, который невозможно употреблять при постоянных передвижениях.] но тем не менее утренние морозы в последних числах этого месяца, правда, на абсолютной высоте 3900 футов, возле оз. Гашун-нор, доходили до -7,8 °C. Даже в низкой котловине р. Урунгу случилось 8 апреля, что после полуденного жара в +22,5 °C следующею ночью шла снежная крупа. В первой половине мая, в восточной более возвышенной части пустыни, трижды случились морозы по -2,5 °C; притом 11-го числа термометр в 1 час пополудни показывал лишь +7,7 °C тепла.
        Рядом с резкими скачками температуры стояла страшная сухость воздуха.[178 - Изредка производившиеся психрометрические наблюдения в апреле давали иногда только до 10 % относительной влажности в атмосфере.] Хотя в апреле считалось 9 дождливых дней, а в первой половине мая 3, но дождь шел обыкновенно не подолгу и почти не увлажнял собою атмосферы, разве на самое короткое время. Погода стояла почти постоянно ясная; в апреле было 9 облачных дней, а в первой половине мая 6.
        Причины центральноазиатских бурь. Но самую характерную черту весеннего климата Джунгарии, как и всей вообще Центральной Азии, от Сибири до Гималаев, составляют частые и сильные бури, приходящие, почти исключительно, с запада и северо-запада. Зимой эти бури также обыкновенны, но редки летом, и в особенности осенью. Начинается буря часов около девяти или десяти утра, реже с полудня или после него, и почти всегда стихает к закату солнца. Сила ветра достигает огромной напряженности; атмосфера наполняется тучами пыли и песка, иногда затемняющих солнце. Таких бурь в Джунгарии мы наблюдали в апреле 10, в первой половине мая - 7; кроме того, в этот же период времени ветер, все так же западный или северо-западный, 6 раз достигал значительной силы, хотя и не превращался в настоящую бурю.
        Появление описываемых бурь почти исключительно днем, в определенные часы, притом в одинаковом направлении - с запада или северо-запада, наконец, преобладание их весной, наводят на мысль, что помимо общих, главных причин, обусловливающих в Восточной Азии воздушные течения, причины местные, истекающие из особенностей физического характера этих стран, играют в данном случае весьма важную роль.
        Известно, что зимой в Монголии и в Восточной Сибири, вследствие сильного охлаждения, а следовательно, и сгущения воздуха, барометр стоит очень высоко,[179 - В Восточной Сибири в это время барометр, приведенный к уровню моря, показывает 778 мм - так высоко, как нигде на земном шаре.] тогда как в океане, омывающем восточные и южные берега Азии, в это время, при значительной температуре, воздушное давление несравненно меньше. Летом же бывает наоборот: пустыни Монголии сильно нагреваются, и над ними образуется громадный восходящий ток расширенного воздуха, тогда как воздух над Восточным и Индийским океанами в это время нагрет менее, а потому и тяжелее. В обоих случаях для восстановления равновесия в атмосфере холодный воздух должен притекать к странам, где воздушная оболочка нагрета более; следовательно, зимой направляться изнутри азиатского материка к его восточным и южным морям; летом - наоборот.
        Такая главная причина обусловливает господство на востоке Азии зимой северных или северо-западных ветров; летом же - южных и юго-восточных. Первые приносят сухую, ясную погоду; последние, приходя с океана, несут тучи и дождь.
        Правильная смена воздушных течений и атмосферных осадков, словом, область муссонов, захватывает огромное пространство Восточной Азии от южной Кохинхины[180 - Кохинхина - название Южного Вьетнама в европейской литературе в период французского господства.] до северных частей Охотского моря. Внутри материка она распространяется, кроме побережья Охотского моря и частью Забайкалья, на весь бассейн Амура, Корею, восточную окраину Монголии, собственно Китай и восточную часть Индо-Китая. Нагорье Тибета и вся почти Гоби находятся вне этой области.[181 - Нагорье Северного Тибета находится летом под влиянием юго-западного индийского муссона. Об этом см. в девятой главе настоящей книги.] Между тем именно здесь, т. е. во всей Центральной Азии, замечается решительное преобладание весной и зимой западных и северо-западных ветров.
        Причина такого явления, мне кажется, местная и заключается в ежедневно, при ясной погоде, являющейся разности температуры всех вообще выдающихся предметов пустыни (гор, скал, холмов, песчаных бугров и пр.) на стороне, освещенной солнцем, и той, которая находится в тени. Известно, что в разреженном воздухе высоких плоскогорий, тем более при оголенной почве, как охлаждение ночью вследствие лучеиспускания, так и нагревание днем от солнца происходят весьма быстро. Освещенная взошедшим солнцем, т. е. восточная сторона каждого предмета в пустыне, скоро нагревается и сообщает свою теплоту ближайшему слою воздуха; тогда как на западной, теневой, стороне тех же предметов все еще остается гораздо низшая, ночная температура. Отсюда в тысяче тысяч пунктов является стремление воздуха уравновеситься, и образуется ветер, который, раз возникнув, уже не имеет препон на безграничных равнинах пустыни, но, постоянно усиливаясь, вскоре превращается в бурю. А так как более тяжелый холодный воздух находится на западной стороне предметов, то понятно, что и движение бури должно быть с запада на восток. Частое же уклонение
к югу, другими словами, северо-западное направление бурь можно отчасти объяснить тем, что пока солнце достаточно нагреет освещенные им предметы, само оно уже успеет подвинуться на юго-восток, оставляя теневую сторону на северо-западе.
        Вероятно, существуют и другие более общие причины центрально-азиатских бурь, но они весьма сильно маскируются причиной вышеизложенной. Эта последняя достаточно объясняет также, почему описываемые бури редки в облачную погоду[182 - Облачность нередко наступает после того, как буря уже началась.] и еще реже ночью; почему они, начинаясь поздним утром,[183 - Только в Северном Тибете бури начинаются большей частью после полудня. Причина тому будет объяснена в девятой главе настоящей книги.] оканчиваются обыкновенно к вечеру, когда обошедшее горизонт солнце восстанавливает равновесие в атмосфере. Наконец, так как сила ветра зависит от разности температур, нарушивших атмосферное равновесие, то, конечно, наиболее частые и сильные бури должны господствовать именно весной, когда разность ночного охлаждения и дневного нагревания, в особенности для пустынь Центральной Азии, наибольшая.
        Флора описываемой пустыни. Растительность Джунгарской пустыни крайне бедна и в общем мало отличается от наиболее бесплодных частей всей Гоби. Как там, так и здесь на почве песчаной, в особенности если к ней примешано немного лёссовой глины, флора все-таки разнообразнее, нежели на площадях чисто лёссовых или покрытых щебнем; солончаки еще того бесплоднее. В горных же группах, изобильных в восточной части описываемой пустыни, растительная жизнь несколько богаче. Деревьев в Джунгарской пустыне нигде нет. Из кустарников преобладает саксаул (Haloxylon ammodendron), маленькая Ephedra [хвойник] и низкорослая, издали похожая на траву, Reaumuria songarica [реамюрия]. Последняя растет почти исключительно на лёссовой глине; саксаул и Ephedra, напротив, изобилуют на песках. Здесь же обыкновенны: Hedysarum [копеечник] и Galligonum [джузгун], а из трав полынь и какой-то мелкий злак.[184 - Растения джунгарских песков не могли быть точно определены, так как мы проходили в этих песках только в ноябре 1877 года, следовательно, не имели возможности в такую позднюю пору года видеть даже листья, не говоря уже о сборе
гербария.] Вне песков к растениям описываемой пустыни прибавляются, хотя и не в особенном обилии: хармык (Nitraria Schoberi), золотарник (Caragana pygmaea [карликовая карагана]), Zygophyllum xanthoxylon [парнолистник], Atraphaxis compacta [курчавка скученная]; из трав же преобладают здесь различные солянки (Kalidium, Suaeda, Kochia ets. [поташник, шведка, кохия и др. ]); возле редких ключей кое-где растет дырисун (Lasiagrostis splendens). Затем разбросанно весной попадаются: Zygophyllum macropterum [парнолистник], Phelipaea salsa [заразиха], Cynomorium coccineum [циноморий]; в распадках же холмов - ревень (Rheum leucorhizum) и маленькие тюльпаны (Tulipa uniflora). Последние обыкновенно скучиваются небольшими обществами, цветут ранней весной и являются для путешественника неожиданной аномалией среди общего бесплодия пустыни.
        Из всех вышепоименованных растений самые замечательные, конечно, саксаул и дырисун. Оба они свойственны всей Внутренней Азии от пределов собственно Китая до Каспийского моря. Много раз придется еще нам встречаться с этими дарами Азиатской пустыни,[185 - Такими же «дарами пустыни» могут быть названы цульхир (Agriophyllum gobicum) и хармык (Nitraria Schoberi); первый для Ала-шаня, последний для Цайдама. Об этих растениях будет рассказано при описании вышеназванных стран в восьмой и восемнадцатой главах настоящей книги.] поэтому расскажем теперь о них несколько подробнее.
        Саксаул (Haloxylon ammodendron) принадлежит, как известно, к семейству солянковых растений, имеет безлистные, похожие на хвощ, и притом вертикально торчащие, ветви. Само растение, называемое монголами зак [дзак] является в форме корявого куста или дерева, иногда до двух сажен высотой, при толщине ствола у корня от ^1^/^2^ до ^3^/^4^ фута. Впрочем, подобных размеров саксаул достигает не часто и то в самых привольных для себя местностях, как, например, в северном Ала-шане, - там царство саксаула. Последний всегда растет на голом песке и притом врассыпную. Рядом с живущими экземплярами обыкновенно торчат или валяются экземпляры уже иссохшие, так что саксаульный лес, если только можно так его назвать, имеет самый непривлекательный вид, даже в пустыне, тем более что описываемое растение почти не дает тени; песчаная же почва саксаульных зарослей лишена всякой другой растительности и почти всегда выдута бурями в виде бесконечно чередующихся ям и бугров.
        Для номадов пустыни саксаул составляет драгоценное растение: дает хороший корм верблюдам[186 - Другие домашние животные саксаула не едят, разве козы и бараны в Ала-шане.] и доставляет превосходный материал для топлива. Древесина описываемого растения чрезвычайно тяжелая и крепкая, но до того хрупкая, что даже большой ствол разлетается на части при ударе обухом топора. Следовательно, на постройки саксаул не годен; да и не найти в нем хотя бы двухаршинного ровного бревна. Зато горит превосходно, даже сырые ветки, которые, как у многих солянковых растений, чрезвычайно обильны соком, вероятно, потому, что очень плотная наружная кожица препятствует даже в сухом климате пустыни испарению вытянутой корнями влаги. Саксаульные дрова, словно каменный уголь, горят очень жарко и, перегорев, еще надолго сохраняют огонь. Цветет саксаул в мае мелкими, чуть заметными желтыми цветочками; семена также мелкие, плоские и крылатые, серого цвета, густо усаживают ветви и поспевают в сентябре.
        Географическое распространение саксаула во Внутренней Азии весьма обширно. С запада на восток это растение встречается от Каспийского моря до пределов собственно Китая. Северная граница проходит в Джунгарии под 47^1^/^4^° северной широты (на оз. Улюнгур), а южная - в Цайдаме под 36^1^/^2^° северной широты; здесь саксаул растет на высоте около 10 000 футов.[187 - Близ болота Иргыцык в Восточном Цайдаме.] Впрочем, описываемое растение принадлежит всего более Гоби (главным образом северному Ала-шаню и Джунгарии) да нашему Туркестану; на Тибетском нагорье встречается лишь в Цайдаме. Замечательно, что саксаул не растет на Лоб-норе и нижнем Тариме,[188 - Во время Лобнорского путешествия (1876-1877 годы) мы встретили на нижнем Тариме лишь несколько кустиков саксаула, взамен которого в Таримской пустыне преобладает тамарикс (Tamarix loxa).] хотя обширные здешние пески, по-видимому, совершенно одинаковы с теми, которые залегают в Северном Ала-шане; нет также саксаула по пескам южной половины того же Ала-шаня. Саксаульные заросли дают пищу и приют для некоторых животных пустыни. В них укрываются волки и
лисицы, но всего обильнее песчанки (Meriones), которые выкапывают норы в песчаных буграх; питаются же влажными ветками описываемого растения, следовательно, могут обходиться без воды. Кроме того, саксаул едят антилопы хара-сульты (Antilope subgutturosa),[189 - У киргизов кара-курюк; то и другое название означает «чернохвостая» [джейран].] зайцы и (в Джунгарии) дикие верблюды. Вероятно, им также пользуются при сильной засухе и другие травоядные звери пустыни.
        Оседлых птиц в саксаульниках держится немного. Всего чаще здесь встречаются саксаульный воробей и саксаульная сойка. Летом по саксаулу также мало гнездится пернатых, но на пролете в саксаульных зарослях находят для себя временный отдых и кое-какую пищу многочисленные пташки. Пресмыкающиеся (ящерицы, змеи) в саксаульниках редки; земноводные не живут вовсе.
        Дырисун. Другое, еще более важное для обитателей пустыни, растение принадлежит к семейству злаков и называется монголами дырисун, киргизами - чий; научное же его название Lasiagrostis splendens.
        Подобно саксаулу, дырисун распространен по всей Внутренней Азии: к северу заходит до 48° северной широты, южная же его граница в местностях, нами исследованных, проходит по окраине Северного Тибета к Цайдаму, немного южнее 36° северной широты. Здесь описываемое растение, правда уже чахлое, поднимается до 13 000 футов абсолютной высоты.[190 - Последний дырисун найден был нами в Северном Тибете в урочище Дынсы-обо, у южной подошвы гор Бурхан-Будда. В горах Нань-шань, к югу от оазиса Са-чжеу дырисун поднимается до 11 200 футов абсолютной высоты.]
        В Монголии дырисун растет всего обильнее по долине Желтой реки, там, где она огибает Ордос; встречается спорадически и всегда лишь небольшими площадями. На Тариме, в Гань-су и Северном Тибете дырисун не растет вовсе; на Куку-норе и в Цайдаме довольно редок.
        Везде описываемый злак избирает для себя почву глинисто-соленую и притом хотя немного влажную, но настоящих солончаков избегает. Растет дырисун отдельными кустами и достигает от 5 до 6, иногда даже от 7 до 9 футов вышины. Каждый такой куст, у своего основания, представляет кочкообразную массу от 1 до 3 футов в диаметре. Отсюда весною выходят новые побеги; старые же стебли, обыкновенно объеденные скотом, торчат подолгу. Пространство между отдельными кустами дырисуна - почти всегда голая глина. Как видно на приложенном рисунке, кусты дырисуна обыкновенно развешиваются немного в стороны своими длинными, но жидкими серовато-коричневыми метелками. Собственно зелени такой куст показывает немного, так что площадь, поросшая дырисуном, имеет даже летом зелено-серый цвет. Человеку, забравшемуся в высокий дырисун, ничего не видно, кроме неба да ближайших кустов самого растения; если заросль обширна, то легко заблудиться.
        В дырисуне находят для себя приют фазаны, куропатки, перепела, жаворонки, а также зайцы, лисицы, волки и барсуки. Для домашнего скота описываемое растение составляет превосходный корм. Кроме того, из чрезвычайно крепких, почти как проволока, стебельков дырисуна китайцы делают летние шляпы и метелки; киргизы же плетут прочные цыновки, которыми обставляют бока своих войлочных юрт или кибиток.[191 - У монголов такого обыкновения нет.]
        Фауна. Животное царство Джунгарской пустыни так же бедно, как и ее флора. Правда, фауна этой местности мало исследована. В оба раза, которые нам привелось здесь проходить, мы шли быстро и притом не могли посвящать себя, как вообще в путешествии, исключительно зоологическим занятиям. Тем не менее при однообразии физических условий пустыни, даже при сравнительно быстрых караванных передвижениях, можно сделать достаточно наблюдений над флорою и фауною, по крайней мере для общей характеристики страны.
        Всего в Джунгарии нами найдено 27 видов млекопитающих, кроме домашних. Но если исключить из этого числа виды, свойственные горам западной и северной частей той же страны, равно как долину р. Урунгу то собственно для пустыни останется только 13 видов. Из них наиболее характерными могут считаться: антилопа хара-сульта (Antilope subgutturosa), свойственная всем вообще пустыням Центральной Азии, но везде не особенно обильная; антилопа сайга (Antilope saiga), обитающая, и в достаточном числе, лишь в западной части Джунгарской пустыни; два вида песчанок (Meriones), многочисленных в песчаных буграх; дикий верблюд (Camelus bactrianus ferus), живущий также в песках южной части пустыни; наконец, три вида однокопытных: джигетай (A inus hemionus), кулан (вероятно, Asinus onager) и дикая лошадь (Equus przevalskii n. sp.). Из перечисленных животных самые замечательные, конечно, дикий верблюд и дикая лошадь. Немного ниже о них будет рассказано подробнее.
        Птиц в Джунгарии нами найдено около 160 видов, считая пролетных, гнездящихся и оседлых. Но такая значительная цифра относится главным образом к горам, в особенности западным, к оз. Улюнгур и р. Урунгу. В самой пустыне едва наберется десяток оседлых видов, из которых более обыкновенны: больдуру, или больдурук - Syrrhaptes paradoxus [копытка, саджа], весьма характерная птица для пустынь всей Внутренней Азии; саксаульная сойка (Podoces hendersoni), пустынный вьюрок (Frythrospiza mongolica), ворон (Corvus corax) и рогатый жаворонок (Otocoris albigula); реже встречаются мохноногий сыч (Athene plumipes) и саксаульный воробей (Passer ammodendri).

        Больдурук
        Пролетные птицы являются здесь также в весьма ограниченном числе, так как многие виды, главною своею массою, облетают описываемую пустыню, захватывая отчасти лишь западную ее окраину. Действительно, Джунгарская пустыня представляет весьма невыгоднее место для пролета птиц как по своему собственному бесплодию и безводию, так и потому, что далее на юг, вплоть до Индии, лежат самые непригодные пролетным птицам местности: сначала высокая стена Тянь-шаня, далее Таримская пустыня, а за нею громадное плоскогорье Тибета. Вот почему многие виды пернатых направляются с Енисея и верхней Оби, вероятно, не прямо на юг, но облетают Джунгарскую и другие названные пустыни, вдоль западных подножий Алтая и Тянь-шаня, на верховья Сыр- и Аму-дарьи и уже отсюда, через Памир и Гиндукуш, попадают в Индию. Этим, более удобным, путем, вероятно, пользуются даже сильные птицы, каковы лебеди и журавли. Те и другие замечены нами на пролете в пустынях Джунгарии и Лоб-нора только как редкость; между тем весьма обыкновенны на оз. Зайсане, а лебеди и на оз. Улюнгуре. Правда, громадная масса уток, появляющихся раннею весною на
Лоб-норе, летит отсюда прямо через Тянь-шань и пустыню на север; но эти утки находят на рано вскрывающемся Тариме прекрасное для себя место отдыха и все-таки, как показали мои наблюдения весною 1877 г., попадают на Лоб-нор с юго-запада и запада, т. е. пересекают из Индии Тибетское нагорье в самом узком его месте. Осенью же, по словам лобнорцев, на их озере пролетных уток бывает гораздо меньше, вероятно, потому, что, возвращаясь обратно, они не пускаются напрямик через Джунгарскую пустыню.
        Рыбы в этой последней нигде нет, за исключением р. Урунгу и оз. Улюнгура. Земноводные нами также не найдены. Из пресмыкающихся же обильны ящерицы, принадлежащие исключительно к двум родам - Phrynocephalus и Рodarces.
        Теперь о дикой лошади и о диком верблюде.
        Дикая лошадь. Дикая лошадь, единственный экземпляр которой находится в музее С. - Петербургской академии наук, недавно описана нашим зоологом И. С. Поляковым и названа моим именем - Equus Przewalskii.[192 - Статья Полякова о дикой лошади, вместе с ее рисунком, помещена в «Известиях императорского Русского Географического общества», 1881, т. XVIII, выпуск 1; издана также и отдельною брошюрою.] Она хотя и представляет некоторые, даже значительные, признаки (отсутствие длинных волос на верхней половине хвоста, отсутствие чолки, короткая, прямостоячая грива), свойственные ослам, но по общности других, более важных, зоологических отличий (по форме черепа и копыт, присутствию мозолей на задних ногах, чего не бывает у ослов, неимению спинного ремня, наконец, по общему складу) весьма приближается к домашней лошади и в зоологической системе должна быть поставлена рядом с этою последнею. Таким образом, новооткрытый вид представляет, по исследованию Полякова, промежуточную форму между ослом и лошадью домашней; быть может, и весьма даже вероятно, составляет уцелевшего еще родоначальника некоторых пород
домашней лошади, много уклонившейся от первоначального типа под влиянием давнишнего приручения человеком.
        По своей наружности Equus Przewalskii роста небольшого. Голова сравнительно велика, с ушами, более короткими, нежели у ослов; грива короткая, прямостоячая, темно-бурого цвета, без чолки; спинного ремня нет. Хвост на верхней половине мохнатый, но без длинных волос и только в нижней своей половине покрыт черными, длинными, как у лошадей, волосами. Цвет туловища чалый, на нижних частях тела почти белый; голова рыжеватая; конец морды белый. Шерсть (зимняя) довольно длинная, слегка волнистая. Ноги сравнительно толстые; передние - снаружи, в верхней половине, беловатые, над коленями рыжеватые, далее вниз черноватые и возле копыт черные; задние - беловатые, возле копыт также черные; копыта круглые и довольно широкие.

        Дикая лошадь
        Новооткрытая лошадь, называемая киргизами кэртаг,[193 - А не зуртакэ, как сказано у Полякова, заимствовавшего такое название от д-ра Брэма. Суртагом киргизы называют джигетая - Asinus hemionus.] а монголами также [тахи], обитает лишь в самых диких частях Джунгарской пустыни. Здесь кэртаги держатся небольшими (5-15 экземпляров) стадами, пасущимися под присмотром опытного старого жеребца. Вероятно, такие стада состоят исключительно из самок, принадлежащих предводительствующему самцу. При безопасности звери эти, как говорят, игривы. Кэртаги вообще чрезвычайно осторожны; притом одарены превосходным обонянием, слухом и зрением. Встречаются довольно редко; да притом, как сказано выше, держатся в самых диких частях пустыни, откуда посещают водопои. Впрочем, описываемые животные, как и другие звери пустыни, вероятно, надолго могут оставаться без воды, довольствуясь сочными солончаковыми растениями.
        Охота за дикими лошадьми чрезвычайно затруднительна; притом на такую охоту можно пускаться лишь зимою, когда в безводной пустыне выпадает снег. Тогда, по крайней мере, нельзя погибнуть от жажды. Зато в это время охотников будут донимать день в день сильнейшие морозы. Чтобы укрыться от них хотя бы ночью, необходимо взять с собою войлочную юрту; затем следует запастись продовольствием и вообще снарядить небольшой караван, так как на подобной охоте придется выездить многие сотни верст и потратить месяц времени. Мне лично удалось встретить только два стада диких лошадей.[194 - Экземпляр дикой лошади, доставленный мною в музей Академии наук, убит охотниками-киргизами в песках Южной Джунгарии и подарен мне бывшим начальником Зайсанского поста А. К. Тихановым.] К одному из этих стад можно было подкрасться на меткий выстрел, но звери почуяли по ветру, по крайней мере за версту, моего товарища и пустились на уход. Жеребец бежал впереди, оттопырив хвост и выгнув шею, вообще с посадкою совершенно лошадиного; за ним следовали семь, вероятно, самок. По временам звери останавливались, толпились, смотрели в мою
сторону и иногда лягались друг с другом; затем опять бежали рысью и, наконец, скрылись в пустыне. Замечательно, что в упомянутом стаде два экземпляра были какие-то пегие - хорошенько нельзя было рассмотреть.
        За исключением Джунгарии кэртаг нигде более не водится. Таким образом, прежний обширный, как показывают палеонтологические изыскания, район распространения дикой лошади в Европе и Азии ныне ограничен лишь небольшим уголком центральноазиатской пустыни. В других ее частях диких лошадей нет. Об этом я могу теперь утверждать положительно. Рассказы монголов, слышанные мною в Ала-шане еще во время первого (1870-1873 годы) путешествия в Центральной Азии, о стадах диких лошадей на Лоб-норе, оказались выдумкою.[195 - Монголия и страна тангутов. Т. I.]
        Дикий верблюд. Противоположно дикой лошади, о существовании которой в Центральной Азии до сих пор ничего не знали, дикий верблюд (Gamelus bactrianus ferus), обитающий в той же центральноазиатской пустыне, известен был по слухам уже шесть веков тому назад, со времен Марко Поло, который первым из европейцев упоминает об этом животном. Еще ранее, по словам синологов, неоднократно говорится о нем в китайских летописях. В более близкие нам времена о диком верблюде упоминают Дюгальд и Паллас, а из новейших путешественников - Шау, Форзейт, Беллю, Элиас, Певцов и другие. Но ни один из них лично не видал и не наблюдал дикого верблюда; сообщались только рассказы, слышанные от туземцев. Даже вопрос о существовании истинно дикого верблюда подлежал сомнению, так как многие натуралисты, и в том числе знаменитый Кювье,[196 - Кювье Жорж (1769-1832) - французский зоолог, почетный член Петербургской академии наук. Установил принцип «корреляции органов», на основе которого реконструировал строение многих вымерших животных. Ввел понятие типа в зоологии. Не признавал изменяемости видов, объяснял смену ископаемых фаун
исходя из теории катастроф.] полагали, что верблюды, живущие на свободе в некоторых местностях Центральной Азии, суть только одичавшие животные, ушедшие от своих хозяев или выпущенные ими на свободу по обычаю буддистов. Впрочем, Паллас держался противоположного мнения и полагал найти в верблюдах, живущих на свободе, вполне диких животных.
        На мою долю выпало счастье отыскать дикого верблюда на его родине, в пустынях Лоб-нора, и наблюдать здесь это замечательное животное. Его нрав и образ жизни описаны были мною тогда же, в отчете о путешествии на Лоб-нор.[197 - От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор.] Вместе с тем я высказался, что найденные мною верблюды суть дикие животные. Мнение это подтверждено И. С. Поляковым, сделавшим специальное зоологическое описание дикого верблюда[198 - К сожалению, статья Полякова «О диком верблюде», давно уже приготовленная для печати, до сих пор еще не могла быть напечатана. [Эта статья как будто так и не увидела света.]] по экземплярам и черепам, привезенным мною с Лоб-нора, а также добытым в 1878 году охотниками-киргизами в песках Южной Джунгарии.
        По исследованию Полякова зоологические отличия дикого верблюда от домашнего (также двугорбого) невелики и заключаются главным образом в малых горбах диких экземпляров; затем в отсутствии у этих последних мозолей на коленях передних ног.[199 - И. С. Поляков даже не придает особого значения последнему признаку. Но мне кажется, что отсутствие мозолей на коленях передних ног составляет также характерное отличие дикого верблюда от домашнего; хотя, конечно, можно объяснить подобное явление тем, что дикий верблюд, обитающий почти исключительно в песках, выбирает для себя лежбища всегда мягкие, тогда как домашнему верблюду часто приходится ложиться на твердой почве.] Черепа диких верблюдов, при сравнении их с черепами прирученных двугорбых, представляют различия лишь в мелочах. Но, с другой стороны, весьма также схожи черепа двугорбого и одногорбого верблюдов и их ископаемого собрата, недавно найденного на Волге.[200 - Череп этого верблюда отличается, по словам Полякова, лишь громадною величиною.]
        Подобное явление можно объяснить лишь одинаковостью пищи, климата, местности, словом, всех тех физико-географических условий, среди которых жили и живут как домашние верблюды, так и дикие. Понятно, что при отсутствии изменяющих причин не могло произойти каких-либо значительных изменений в типе животного, изменений, которые, по законам «соотношения развития», отразились бы и на устройстве черепа. Только спины верблюдов домашнего и дикого, как справедливо указывает Поляков, находятся уже много веков не в одинаковых условиях. Домашний верблюд целые тысячелетия таскает на себе кладь; дикий же его собрат не знает этого. Вот почему малые горбы диких верблюдов, находящиеся, быть может, в связи с меньшим развитием или даже несколько измененным положением тех отростков на спинных позвонках, которые образуют горб, составляют весьма важный зоологический признак. К сожалению, скелета дикого верблюда еще нет в музеях.
        Не буду повторять здесь уже сказанного мною в вышеупомянутом отчете о путешествии на Лоб-нор относительно образа жизни и привычек дикого верблюда. Во время нынешнего путешествия в Тибет мы не охотились (по недостатку времени) за этим животным, хотя и проходили районы, им обитаемые.
        Теперь можно с точностью указать местности Центральной Азии, где еще доныне живет дикий верблюд. Везде эти местности обозначаются недоступными сыпучими песками, в которых описываемое животное укрывается от человека. Вообще район распространения дикого верблюда несравненно обширнее, нежели район жительства дикой лошади. Остатки этой последней сохранились только в Джунгарии. Дикий же верблюд занимает пустыни нижнего Тарима, Лоб-нора и Хамийскую; затем обитает, в достаточном числе, в песках Южной Джунгарии, к северу от городов Гучена и Манаса; наконец, на Тибетском нагорье живет в Северо-Западном Цайдаме - в песках близ урочища Сыртын и в пустынных окрестностях оз. Хыйтун-нора.
        Наш путь от озера Гашун-нор. Начнем снова о путешествии.
        Простояв четверо суток на оз. Гашун-нор, мы наняли себе проводника-тургоута и направились к югу прямым путем на г. Баркуль. Киргиз Мирзаш, до сих пор провожавший нас из Зайсана, но далее не знавший дороги, был отпущен обратно и награжден за свои услуги. С новым проводником мы выступили в путь 2 мая и в тот же день оставили позади себя Южный Алтай. Его отроги, сопровождавшие до сих пор левые берега Булугуна и верхней Урунгу резко окончились. Впереди нас раскинулась необозримая равнина, ограниченная на юге довольно высоким[201 - До 8000 футов абсолютной высоты, по свидетельству Певцова. (Записки Западно-Сибирского отдела географического общества. Кн. 1.)] хребтом Байтык и его более низкими восточными продолжениями, носящими имена Хаптык и Барлык. К востоку упомянутая равнина уходила за горизонт; на западе же, т. е. вправо от нашего пути, виднелись невысокие горы, составляющие, быть может, продолжение хребта Кутус, расположенного на левом берегу Урунгу, близ сворота гученской дороги.
        От ключа Холусутай-булык предстоял безводный переход в 74 версты. Поэтому мы запаслись водою и тронулись с места после полудня, чтобы ночевать, пройдя треть пути; на следующий день прошли остальные две трети и сильно усталые, уже почти ночью, разбили свой бивуак на ключе Хыльтыге, в восточном подножии гор Байтык. Эти последние видны были нам совершенно ясно еще верст за пятьдесят. Казалось, вот-вот скоро доберемся до желанного места. А между тем проходили час, другой, третий в непрерывном движении - и все-таки горы не приближались заметно.
        Обманчивость расстояний. Так везде обманчивы, еще более для новичка, расстояния в пустынях Центральной Азии, конечно, если только атмосфера свободна от поднятой ветром пыли. В особенности ясно видны бывают на громадном расстоянии высокие горы. Так, например, Тянь-шань из Джунгарской пустыни виден довольно хорошо верст за двести. Громадную же вершину того же Тянь-шаня - Богдо-ула, стоящую близ Гучена, мы могли заметить с высот на р. Урунгу, близ сворота гученской дороги, следовательно, за 250 верст. Причины такой дальности, а вместе с тем и обманчивости обозреваемых расстояний в равнинных местностях пустыни, заключаются: во-первых, в разреженности, сухости, следовательно, и прозрачности воздуха, в особенности на больших высотах; затем в отсутствии большей частью промежуточных предметов; наконец, в контрасте равнин и гор, обыкновенно являющихся рядом, без постепенного перехода.
        Равнина к югу от Алтая. Вышеупомянутая равнина, по которой мы проходили от Алтая до Байтыка, имеет около 3500 футов абсолютной высоты и кой-где испещрена небольшими группами холмов. Почва в северной ее половине глинисто-солончаковая, достаточно поросшая травою, удобною для корма скота. Здесь зимовые кочевья тургоутов. Местами соль лежит сплошными кусками в дюйм толщиною. Солончаки эти составляют продолжение речек Уюнчи [Уинчи] и Барлык, которые выбегают из Алтая и теряются в описываемой равнине. Южная, большая, ее половина состоит из гальки и гравия, по которым растут редкий саксаул и Ephedra [эфедра]. Зелени и цветов, несмотря на май, здесь не имелось. Зверей также мы не видали, кроме небольшого стада диких лошадей и нескольких антилоп хара-сульт; из птиц же встретили несколько пролетных, быть может заблудившихся, розовых скворцов (Pastor roeus) и синиц-ремез (Aegithalus pendulinus). Зато на ключе Хыльтыге, где мы дневали, нашлось, сверх ожидания, достаточно мелких пташек - Erythrospiza mongolica, Saxicola atrogularis, Corydalla richardii, Budytes flava etc. [пустынный снегирь, пустынная каменка,
степной конек, желтая трясогузка и др. ], несколько десятков которых убиты были для коллекции. Окрестные горы оказались совершенно бесплодными. Но в них, невдалеке от нашего бивуака, встретились лежащие совсем наружу залежи каменного угля довольно хорошего качества.
        Состояние погоды. Несмотря на перепадавшие до сих пор довольно сильные жары (до 27 °C в тени), утром 8 мая случился мороз в -2,5 °C, так что вода на болоте Тала-окчин, где мы тогда ночевали, замерзла. Затем, лишь только взошло солнце, как по обыкновению, началась буря. Эти бури, все с запада и северо-запада, сильно донимали нас во время пути от Гашун-нора через Джунгарскую пустыню. При таких бурях, если они начинались рано утром, обыкновенно становилось холодно; если же буря поднималась перед полуднем, когда солнце уже достаточно нагревало почву, то порывы ветра не охлаждали значительно атмосферу.
        Во время бури воздух наполнялся тучами мелкого песка и соленой пыли. От последней обыкновенно страдали глаза; самый же ветер, в особенности если он был встречным, сильно мешал ходу вьючных верблюдов, да и людям надувал в лицо и уши до головной боли. Притом в такую погоду трудно было делать дорогой съемку, а по приходе на место бивуака иногда вовсе нельзя было итти на экскурсии. В редкие затишья, при ясном небе, всегда становилось жарко. Сухость воздуха постоянно была очень велика.[202 - В конце апреля в атмосфере наблюдалось только 10 % относительной влажности.] Словом, погода стояла та же самая, как и вообще во всей Гоби весною.
        Горы Хара-сырхэ и Куку-сырхэ. От урочища Талаокчин, довольно обильного кормом и ключевой водою, нам снова предстояло пройти 50 безводных верст. Вышли после полудня, ночевали с запасною водою на полпути, а на завтра, без особенного труда, сделали остальную часть дороги. Впрочем, последней здесь нигде нет; нет даже тропинок; вожак вел нас напрямик по известным приметам местности. Пустыня была дика, как и прежде. Почва залегала та же: галька и гравий, реже песок или песок с лёссовою глиною. Из растений встречались только саксаул и Ephedra, да и то не в обилии.
        Во второй половине того же безводного перехода среди пустыни встретилась невысокая горная группа, известная в западной своей части под именем Хара-сырхэ, а в восточной Куку-сырхэ. На северном склоне эти горы бесплодны, как Хаптык, предгорья Байтыка и посещенные нами части Южного Алтая; но на южной стороне тех же гор почва делается глинисто-песчаною (с небольшою примесью гальки) и довольно плодородною. Из кустарников здесь в небольшом количестве найдены: золотарник - Caragana pygmaea [карликовая карагана], сплошь залитый своими желтыми цветками, и Zygophyllum xanthoxylon [парнолистник желтодревесный]. Из трав же цвели: молочник (Tragopogon ruber), лапчатка (Potentilla bifurca), три вида Astragalus, узколистный касатик (Iris tenuifolia), молочай (Euphorbia subcordata), Sterigma sulphureum, Dontostemon perennis; кроме того, обильны были лук (Allium sp.) и кипец (Festuca sp.).
        Абсолютная высота описываемых гор, вероятно, не превосходит 5000 футов. Из зверей здесь попадались нам довольно часто куланы, привлекаемые в это время из пустыни молодою травою; изредка встречались хара-сульты; по валявшимся рогам видно было, что здесь водятся и архары, т. е. горные бараны.
        Общий характер пройденной пустыни. По обе стороны гор Куку-сырхэ и Хара-сырхэ, к востоку и западу, раскидывается необозримая равнина, совершенною гладью убегающая за горизонт, - это Джунгарская пустыня в последний раз являлась перед нами. Здесь, сколько кажется, проходит главный рукав описываемой пустыни, которым она соединяется с остальною Гоби. Вообще вся местность к югу от Алтая до предгорий Тянь-шаня в пройденном нами направлении представляет высокую пустынную равнину, по которой разбросаны большею частью невысокие горы. Ближе к этим горам почва обыкновенно взволнована пологими увалами и прорезана сухими руслами дождевых потоков. В лучших местах, там, где почва сырее от влаги, просачивающейся изнутри и иногда выходящей наружу в виде тощего ключа, являются дырисун, тростник, джингил, тамариск; изредка шиповник и золотарник. Возле самого ключа иногда выдастся зеленая площадка травы в несколько десятков квадратных сажен; покажутся птички - Anthus aquaticus, Budytes citreola, Budytes flava, Corydalla richardii, Totanus ochropus, Totanus calidris [горный конек, желтоголовая трясогузка, желтая
трясогузка, степной конек, черныш, травник], которых нигде до сих пор не было видно; иногда встретится гнездящаяся пара турпанов (Casarca rutila) или отсталая утка. Но и подобные оазисы попадаются лишь изредка. Безжизненная пустыня заполнила все собою; даже на горах везде лежит ее мертвая печать.
        Встречаются оазисы и безводные, обыкновенно солончаковые. Здесь если найдется ямка воды, то она негодна для питья. Растительность в таких местах еще беднее; птиц обыкновенно нет; из зверей же изредка попадется пугливое стадо куланов, а иногда и диких лошадей. Издалека почуют они караван и умчатся в пустыню. Вообще, сколько можно было заметить, все звери в Джунгарии гораздо пугливее, нежели в Монголии, на Куку-норе и в Тибете; вероятно, потому, что реже видят человека, но усерднее им преследуются.
        Жителей как в этой части, так и во всей Джунгарской пустыне нет; даже привычному ко всяким лишениям номаду здесь невозможно кочевать. Лишь по окраинам той же пустыни, в более плодородных гористых местностях на западе и севере, кочуют тургоуты и киргизы. К ним, на верховьях Урунгу в небольшом числе примешиваются урянхайцы. Наконец, подгорная полоса вдоль Тянь-шаня занята оседлым китайским и частью мусульманским (дунганы, таранчи) населением.
        Предгорья Тянь-шаня. Сделав от гор Куку-сырхэ два небольших перехода, мы опять вошли в горы, которые, по словам туземцев, составляют предгорья Тянь-шаня, но не носят общего определенного названия. Впрочем, местность здесь не имеет вполне гористого характера; скорее же представляет обширное, довольно высокое (приблизительно до 6000 футов абсолютной высоты) плато, на котором густо рассыпаны без всякого порядка отдельные горки и небольшие хребтики. Ближе к наружной окраине, откуда мы вошли, описываемые горы скалисты и довольно дики. Преобладающей в них породой, как и в горах Куку-сырхэ, является серый гнейс. На самом плато отдельные вершинки ниже скал и меньше. Узкие долины, или по-сибирски пади, встречаются очень часто, более редки ущелья; ключей довольно и вода в них прекрасная; по горным скатам и в падях отличные пастбища. Из трав преобладают: кипец, низкорослая полынь и дырисун; изредка попадается ковыль. Сверх того, найдены цветущими, кроме уже поименованных для гор Куку-сырхэ: герань (Geranium pseudosibiricum), дымянка (Fumaria officinalis), Nonnea caspia, Hypecoum erectum [житник] и др. Из
кустарников встречены: казачий можжевельник (Juniperus Sabina), довольно обыкновенный; таволга (Spiraea hypericifolia), также обыкновенная; жимолость (Loniceramicrophylla var. Sieversiana) и карагана (Caragana tragacanthoides), довольно редкие; шиповник (Rosa sp.), попадающийся лишь изредка, и еще более редкая дикая яблоня (Pyrus sp.), растущая в узких ущельях небольшим деревцем от 5 до 7 футов высотою. Вообще флора описываемых гор была настолько разнообразна, что в один день (13 мая) мы собрали в свой гербарий 32 вида цветущих растений, тогда как до сих пор, в течение всего апреля и почти всей первой половины мая, нами найдено было лишь 52 вида цветов. Впрочем, далее к г. Баркулю горы становятся гораздо бесплоднее.
        Из млекопитающих в тех же горах мы встретили много архаров (Ovis heinsii?), но не могли взять в коллекцию ни одной их шкуры, так как звери находились в сильном линянии; добыта была каменная куница (Mustela foina); попадались лисицы, а по широким долинам - куланы и хара-сульты. Норы мелких грызунов встречались часто; самих же зверьков мы не видали.
        Из птиц обыкновенны были: стренатка (Emberiza huttoni), прекрасно поющий чекан (Saxicola isabellina), каменный дрозд (Petrocincla saxatilis), горный и пустынный вьюрки (Montifringilla leucura, Erythrospiza mongolica).
        В описываемых горах впервые встретилось и население, которого мы не видали от оз. Гашун-нора. То были китайцы, живущие оседло возле ключевых ручьев и занимающиеся земледелием. Прежде этих китайцев обитало здесь больше, чем можно было видеть по разоренным во время дунганского восстания фанзам. Кочевников же в горах, несмотря на привольные пастбища, нигде не было; вероятно, китайцы не позволяют им здесь жить.
        Всегдашние затруднения с проводниками. Проводник-тургоут, взятый нами с Гашун-нора и плохо вообще знавший даже до сих пор направление пути, теперь окончательно сбился с толку, войдя в горы, не имеющие никаких резких примет для ориентировки. Тем не менее монгол не сознавался в своем неведении и водил нас наугад из одной пади в другую. Так, блуждая, сделали мы целый переход. На следующий день повторилось то же самое. Тогда я прогнал негодяя-проводника, который и раньше того не один раз обманывал нас, за что, конечно, получал должные внушения.
        Вообще путешественнику в Центральной Азии редко когда удается иметь хорошего проводника. Обыкновенно бывает одно из двух: или плут, или дурак. Притом же тот и другой одинаково получают от китайцев приказания следить за тем, что мы делаем, не говорить ничего лишнего и возможно больше обманывать нас во всем, чего мы не можем увидеть собственными глазами. Поэтому все расспросы, в особенности про окрестную страну, ее производительность, быт населения и т. п., из десяти раз на девять приводят к совершенно отрицательным результатам. Даются показания ложные, а если проводник глуп, да притом еще усердствует отличиться перед своим начальством, то обыкновенно рассказывает совершенную галиматью.
        При этом нужно правду сказать, что расспросы через переводчика также немало влияют на суть самого рассказа. Такое неудобство чувствуется всего сильнее при разговоре о предметах более или менее отвлеченных. Тут нужно сначала втолковать своему толмачу, а затем уже немало ждать, пока он, конечно по-своему, разъяснит монголу и получит от него ответ, который также передаст по собственному разумению. В результате обыкновенно получается такая ахинея, что только махнешь рукою и перестанешь понапрасну тратить время.
        Выход в Баркульскую равнину. Прогнав вожака-монгола, мы расспросили у китайцев про дальнейший путь и спустя немного вышли на колесную дорогу, которая ведет из Гучена в Баркуль. Следуя по ней, мы и без проводника не могли заблудиться. Впрочем, это была только боковая ветвь главной дороги, направляющейся вдоль всего северного подножия Тянь-шаня. Снега последнего совершенно ясно виднелись вправо от нас. С каждым днем мы понемногу к ним приближались. Местность же, по которой мы теперь шли, была по-прежнему усыпана мелкими горами; только горы эти сделались бесплоднее и вода в них стала редкостью. Наконец, 18 мая караван наш вышел в обширную равнину и расположился бивуаком близ китайской деревни Сянто-хуаза, в 20 верстах от города Баркуля.



        Глава третья
        От Баркуля до Хами



[20 мая/1 июня -26 мая/7 июня 1879 г. ]
        Объеденный порядок нашей походной жизни: ночевка; снимание бивуака; движение в пути; устройство нового стойбища; продовольствие и ежедневные занятия; двойные переходы, дневки. - Баркульская равнина. - Город Баркуль. - Дальнейшее наше движение. - Дороги вдоль Тянь-шаня. - Прелестная стоянка. - Пройденный Тянь-шань. - Леса северного его склона. - Их фауна. - Перевал. - Южный склон. - Переход до Хами


        Обыденный порядок нашей походной Как ни разнообразна, по-видимому, почти ежедневно изменяющаяся обстановка путешественника во время его движения с караваном, но все-таки, несмотря на частую новизну в том или другом отношении, на постоянную смену внешних впечатлений, общее, внутреннее, так сказать, течение жизни принимает однообразный характер. Почти одинаково проводили мы свои дни как в Джунгарской пустыне, так и близ ледников Нань-шаня, на высоком плоскогорье Тибета, на берегах Куку-нора или Желтой реки и в песках Ала-шаня. Разница, если случалась, то только в мелочах. Перенеситесь теперь, читатель, мысленно в центральноазиатскую пустыню к нашему бивуаку и проведите с нами одни сутки, - тогда вы будете иметь полное понятие о нашей походной жизни во все время путешествия.
        Ночевка… Ночь. Караван наш приютился возле небольшого ключа в пустыне. Две палатки стоят невдалеке друг от друга; между ними помещается вьючный багаж, возле которого попарно спят казаки. Впереди уложены верблюды и привязана кучка баранов; несколько в стороне наарканены верховые лошади. Утомившись днем, все отдыхают. Только изредка всхрапнет лошадь, тяжело вздохнет верблюд или бредит сонный человек…
        В сухой, прозрачной атмосфере ярко, словно алмазы, мерцают бесчисленные звезды; созвездия резко бросаются в глаза; Млечный Путь отливает фосфористым светом; там и сям промелькнет по небу падучая звезда и исчезнет бесследно… А кругом дикая, необъятная пустыня. Ни один звук не нарушает там ночной тишины. Словно в этих сыпучих песках и в этих безграничных равнинах нет ни одного живого существа.
        Снимание бивуака. Но вот забрезжила заря на востоке. Встает дежурный казак и прежде всего вешает в стороне на железном треножнике термометр,[203 - Для измерения температуры на восходе солнца, взамен ночного показания минимального термометра.] затем разводит огонь и варит чай. Когда последний готов, поднимаются остальные казаки; встаем и мы. В прохладной утренней атмосфере сначала немного пробирает дрожь, но чашка горячего чая хорошо и быстро согревает. Завтрак же, обыкновенно в виде оставшегося с вечера куска вареной баранины или уцелевшей лепешки, тщательно прячется в карман на дорогу; но казаки теперь наедаются дзамбы с чаем, зная, что следующая еда будет только на следующем бивуаке. Затем начинается седлание верховых лошадей и вьюченье верблюдов; на кухне и у нас в палатке в это время идет уборка разбросанных вещей. Наконец, наши ящики уложены, постель собрана и оружие вынесено вон из палатки; тогда эта палатка снимается и укладывается в войлочный футляр. Казаки давно уже сняли свою палатку и привязали ее поверх более легкого вьюка. Половина верблюдов уже завьючена; остальные завьючиваются еще
быстрее, так как теперь и мы, т. е. я и офицеры, принимаем участие в этой работе. «Готово!» - наконец восклицает один из казаков. Все они идут тогда за своими ружьями, отложенными пока в сторону; затем направляются к непотухшему огню и закуривают трубки. Тем временем мы надеваем на себя оружие и садимся на верховых лошадей; казаки, с трубками во рту, спешат садиться на своих верблюдов. Караван выстраивается и трогается в путь в порядке, уже описанном в первой главе.
        Движение в пути. Выходим мы с места ночлега обыкновенно на восходе солнца. Средний переход занимает около 25 верст - иногда меньше, иногда немного больше. В удобных для себя местах, т. е. вообще в равнинах пустыни, верблюд, с вьюком в десять пудов, идет, средним числом, 4^1^/^2^ версты в час. Но если принять во внимание нередкие остановки, чтобы поправить искривившийся вьюк, или привязать оторвавшегося верблюда, или помедлить на дурном спуске и подъеме в каком-нибудь неожиданно встретившемся овраге, то можно положить время от 6 до 7 часов, необходимое на переход от одного бивуака к другому. Весь этот путь едешь шагом, вперемежку с пешим хождением. Нередко приходится также слезать с лошади для засечек главного пути и более важных боковых предметов буссолью, которая для простоты и удобства держится при этой работе прямо в руках без штатива. Результаты таких засечек, как вообще вся съемка, заносятся сейчас же в небольшую записную книжечку, которая постоянно имеется в кармане и в которой отмечается все наиболее важное и необходимое в виду самого предмета. По приходе на бивуак из таких заметок
составляется дневник, записывается что нужно в отделах специальных исследований, а съемка переносится на чистый планшет. Дорогою мы также собираем для коллекции растения, ловим ящериц, а иногда и змей, стреляем попадающихся зверей и птиц. Впрочем, все это делается мимоходом, так как долго медлить нельзя. Только иногда случается увлечься преследованием какой-нибудь раненой антилопы или, встретив большое стадо тех же антилоп, пустить в них залп из всех наличных берданок.
        Первый десяток верст пути всегда проходит как-то незаметно; но на втором десятке, в особенности к его концу, начинает уже чувствоваться небольшая усталость, тем более что в это время обыкновенно наступает жара или поднимается буря. Разговоры в караване также смолкают; даже верблюды и лошади идут лениво, апатично. Чаще повторяется спрос у проводника, далеко ли до места остановки, и не один раз бранят того же проводника за его бестолковые ответы.
        Но вот, наконец, показывается вдали желанное место - колодец или ключ, возле которого иногда бродит монгольское стадо, ожидая водопоя. Оживляются тогда силы всего каравана: быстрее пойдут верблюды, вскачь побегут собаки к воде, рысью еду и я туда выбирать место для бивуака. Дело это привычное, тем более что и выбирать в пустыне обыкновенно не из чего. Смотришь только, чтобы место остановки не было каменисто или не чересчур загрязнено скотом и чтобы поблизости нашлось хотя сколько-нибудь травы для наарканенных на ночь верховых лошадей.
        Устройство нового стойбища. Через несколько минут является к колодцу весь караван. В три ряда укладываются три эшелона вьючных верблюдов. Их быстро развьючивают; затем отводят немного в сторону и связывают попарно, чтобы перед покормкою дать выстояться часа полтора или два. Тем же способом связываются и верховые лошади. Затем устанавливаются две палатки: одна для нас, другая для казаков.
        Если жарко, то эти палатки покрываются сверху войлоками, а задняя их половина приподымается, чтобы продувал ветерок.
        В нашу палатку вносятся наши ружья, револьверы, постель, а также два ящика с дневниками, инструментами и другими ценными или необходимыми вещами. Все это раскладывается известным, раз определенным образом: постельный войлок расстилается посредине палатки, между двух вертикальных стоек, ее поддерживающих; к задней из этих стоек, где у нас изголовье, складываются подушки и одеяла; по другую сторону той же стойки, т. е. в самой задней половине палатки, также на разостланном войлоке, укладываются оружие, патронташи, охотничьи сумки, вынутые из ящиков дневники и другие мелочи. Тут обыкновенно просушиваются и препарированные птицы; растения же для гербария сушатся на солнце, на войлоках, разостланных вне палатки. В казачью палатку также вносятся ружья и револьверы, патронташи к тем и другим и постельные войлоки, которые вместе с тем служат вальтрапами[204 - Вальтрап - суконная покрышка, надеваемая на седло или под него.] под седлами верховых верблюдов. Впрочем, летом казаки всегда предпочитали спать вне своей палатки.
        Продовольствие и ежедневные занятия. Пока совершается вся вышеописанная процедура установки бивуака, казак, заведывающий кухней, наскоро разводит огонь и варит чай. Топливом, как и везде почти в пустыне, служит сухой помет домашних животных, называемый монголами аргал. Лучшим считается аргал рогатого скота, затем верблюжий и лошадиный; при нужде употребляется и бараний. Зажигать подобное топливо нужно с уменьем, тогда оно горит хорошо.
        Едва ли какой-либо гастроном ест с таким аппетитом разные тонкости европейской кухни, с каким мы принимаемся теперь за питье кирпичного чая и за еду дзамбы с маслом, а за неимением его - бараньим салом. Правда, последнее, будучи растоплено, издает противный запах сальных свечей, но путешественнику в азиатских пустынях необходимо оставить дома всякую брезгливость, иначе лучше не путешествовать. Цивилизованный комфорт, даже при больших материальных средствах, здесь невозможен: никакие деньги не переменят соленой воды пустыни на пресную, не уберегут от жаров, морозов и пыльных бурь, от грязи, а иногда и паразитов. В самом себе должен искать путешественник сил для борьбы со всеми этими невзгодами, а не стараться избавиться от них разными паллиативными мерами.
        Во время чаепития, заменяющего завтрак, обыкновенно являются к нам ближайшие монголы, которые тотчас же заводят знакомство, а иногда и дружбу с нашими казаками. Эти последние, живя в Забайкалье, по соседству Монголии, почти все говорят по-монгольски и до тонкости знают обычаи монголов. В тех местах, где возле нашего бивуака кочевников встречалось побольше, посетители обыкновенно приходили и приезжали целыми толпами и невыносимо надоедали своим нецеремонным любопытством. Нередко приходилось чуть не силою выпроваживать подобных гостей или, как мы их называли, «зрителей», так как сами они на вопрос: зачем пришли? обыкновенно давали один и тот же ответ: «смотреть на вас». Впрочем, монгольские зрители вели себя далеко не так нахально и вдесятеро меньше надоедали, чем китайцы в тех городах, которые нам приходилось посещать.
        Окончив чаепитие и утолив голод, все принимаются за работы. Одни казаки идут собирать аргал; другие, которым сегодня очередь пасти караванных животных,[205 - Для такой цели ежедневно назначались по два казака.] возятся около верблюдов; третьи обдирают зарезанного на обед барана. В нашей палатке также все заняты: я перевожу на чистый планшет сегодняшнюю съемку и пишу на свежую память дневник, Роборовский рисует, Эклон и Коломейцев препарируют убитых дорогою птиц. В час пополудни делается третье метеорологическое наблюдение,[206 - Первое - на восходе солнца; второе - в 7 часов утра во время пути.] а затем можно, в ожидании обеда, отдохнуть, если не слишком жарко. Тем временем казаки расседлывают, поят и пускают на покормку верблюдов и лошадей; с ними отправляются два человека с винтовками за плечами. Свободные же люди каравана теперь также отдыхают, улегшись в тени между большими багажными ящиками.
        Наконец обед готов. Он всегда один и тот же: суп из баранины с рисом или просом, изредка финтяузою и гуамяном. Иногда казак-повар, желая устроить сюрприз, сделает лапшу из запасной пшеничной муки или напечет в золе лепешек из той же муки; случается, обыкновенно на дневках, что мы сделаем себе пирожков или сварим рисовую кашу. После удачной охоты обыкновенно жарится дичь или, в редких случаях рыболовства, варится уха из пойманной рыбы. Словом, мы никогда не пропускали случая полакомиться тем или иным способом. Только случаи эти в пустыне, к сожалению, представляются довольно редко; в горах же или на реке в этом отношении гораздо привольнее.
        Зато баранина, которой главным образом приходится продовольствоваться путешественнику в Монголии, всегда бывает превосходного качества, а главное, никогда не надоедает, подобно другому мясу, даже дичине. Ну и поедали же мы этой баранины во время путешествия! Каждый день уничтожался целый баран, который дает средним числом полтора пуда мяса. Нередко к такому барану еще делались приложения в виде застреленных фазанов, уток, гусей или куропаток. Теперь мне даже самому не верится, как мог быть у нас такой волчий аппетит.
        Когда велено подавать обед, тогда один из прислуживающих при нас казаков[207 - При нас постоянно находились один из солдат и один из казаков.] приносит нам часть мяса и супа. Мы обедаем отдельно вчетвером[208 - Я, Эклон, Роборовский и препаратор Коломейцев.] в своей палатке; казаки же, переводчик и проводник едят обыкновенно возле огня на кухне. Там у них свое общество и свои беседы. Иногда к обедающим казакам пристраивается тот или другой из посетителей монголов, которые всегда рады полакомиться куском жирной баранины. Впрочем, подобное угощение казаки производили обыкновенно не даром. Смотришь - после еды обедавший монгол снаряжен таскать воду, собирать аргал или послан пригнать разбредшихся верблюдов.
        Завершив всегда чаем свою обеденную трапезу, мы отправлялись на экскурсии или на охоту. Если поблизости стоянки водились звери, то на охоту отпускались также и казаки. Почти все они весьма любили это удовольствие, поэтому охотились поочередно. Впрочем, в самой пустыне зверей вообще мало, так что в подобной местности лишь изредка удавалось добыть антилопу хара-сульту, шкура которой поступала в коллекцию, а мясо отправлялось на кухню. Зато в привольных для дичи местах - в горах, луговых степях, по рекам или озерам - наши охоты иногда бывали баснословно удачны.
        Возвратясь перед закатом солнца к своему стойбищу, мы укладывали в листы пропускной бумаги собранные растения, клали в спирт пойманных ящериц или змей и наскоро обдирали убитых птиц, если случалось добыть более редкие экземпляры.
        Между тем наступают сумерки и караванные животные пригоняются к бивуаку. Здесь их снова поят; затем лошадей привязывают на длинных арканах (для покормки) немного в стороне от бивуака; верблюдов же, расседланных днем, опять седлают и, уложив в два ряда, мордами друг к другу, привязывают бурундуками[209 - Бурундуком называется тонкая веревочка, заменяющая для верблюда повод и привязанная к деревянному костыльку продетому сквозь ноздри животного.] к общей веревке. На кухне разводится потухший огонь и снова варится чай. Этим чаем, с приложением дзамбы и изжаренной дичины или, чаще, оставшейся от обеда баранины, мы ужинаем. Потом вывешивается для вечернего наблюдения термометр, и, в ожидании его показания, мы болтаем с казаками у огня. Наконец в нашей палатке зажигается стеариновая свеча,[210 - Таких свечей в экспедиции полагалось по одной на неделю.] записываются по раз принятой форме метеорологические наблюдения - и тем оканчивается работа дня. Расстилаются один на другом два войлока, в изголовье кладутся кожаные подушки, и мы втроем ложимся рядом, покрывшись, если не жарко, своими одеялами. Казаки
летом обыкновенно спали вне палатки, возле багажа; укладывались попарно, чтобы экономить для подстилки войлок, а в холодную погоду - для тепла. Каждую ночь наряжался дежурный казак, который спал, не раздеваясь. На его обязанности лежало: по временам осматривать бивуак, а утром вставать раньше всех и варить чай. В опасных от воров или разбойников местах, как например, в Тибете, на Желтой реке и на оз. Куку-норе, ночью поочередно дежурили на часах казаки, на две или на три смены, смотря по состоянию погоды и времени года. Но всегда, в течение всей экспедиции, мы и казаки спали, имея возле себя оружие. Так мною было заведено с самого начала путешествия по пословице, что «береженого и Бог бережет». Мы же в большой части случаев не могли рассчитывать на доброжелательство местного населения.
        После того как все улягутся, несколько времени еще слышатся разговоры и смех; но мало-помалу они стихают, и через полчаса все уже спят здоровым, крепким сном.
        Двойные переходы, дневки. Когда предстоял большой безводный переход, что, впрочем, случалось довольно редко, тогда мы разделяли его пополам и в средине останавливались часа на два. Иногда же, чтобы избавиться от сильной жары или осенью при коротких днях, мы выступали с места после полудня и ночевали, пройдя половину пути или немного более; другая половина приходилась на следующий день. Воду брали с собою в запасных бочонках. Если же их оказывалось недостаточно, то запасали еще воду в бурдюках, сделанных из свежих шкур убитых для еды баранов.
        На дневках или при более продолжительных остановках в удобных для естественно-исторических исследований местностях порядок нашей жизни несколько изменялся. Тогда, вставши с рассветом и напившись чаю, мы отправлялись на экскурсии или на охоту и проводили так время часов до десяти утра. Затем обедали; после обеда час или два отдыхали. Потом каждый принимался за свою работу до вечера, смотря, впрочем, по имевшимся материалам. На дневке обыкновенно окончательно укладывались препарированные птицы и высушенные растения, писались специальные заметки о том или о другом и вообще очищались все накопившиеся работы. Казаки на тех же дневках, помимо охоты, занимались починкою своей или нашей одежды и обуви, верблюжьих седел и вьючных принадлежностей; иногда подковывали и расковывали лошадей или подшивали кожею протершиеся пятки верблюдов. Одним словом, для казаков и для нас в течение всего путешествия вдоволь было работы.
        Зимою процедура нашей походной жизни в общем оставалась та же, что и летом, только палатка заменялась войлочного юртою, да и то не для казаков, так как другой юрты негде было достать.[211 - Подробности о нашей зимней жизни будут изложены при описании пути по Северному Тибету в десятой, одиннадцатой, двенадцатой и тринадцатой главах.]
        Вернемся снова к путешествию.
        Баркульская равнина. Равнина, в которую мы вышли близ города Баркуля, лежит между восточною оконечностию Тянь-шаня и другим параллельным ему хребтом, который называется монголами Мачин-ула. Эти горы ниже Тянь-шаня, хотя все-таки довольно высоки, так как во второй половине мая еще были покрыты местами снегом, даже на южном склоне.
        В восточной своей части Баркульская равнина, протянувшаяся верст на 100, значительно уже, нежели в западной половине, где лежит невдалеке от г. Баркуля обширное соленое озеро того же названия. Это озеро, по словам местных жителей, имеет в окружности около 50 верст. Берега его состоят из тонких солончаков; в средине же залегает хорошая осадочная соль. С запада в названное озеро впадает небольшая речка Ирды-хэ, которая протекает большую часть описываемой равнины. Почва этой последней глинистая, частью солончаковая, но вообще плодородная, в особенности в западной половине. Здесь везде превосходные пастбища, живо напоминающие лучшие места центрального Тянь-шаня, как, например, Юлдус. Кроме того, в Баркульской равнине, несмотря на то, что она имеет больше 5 000 футов абсолютной высоты, хорошо родятся различные хлеба - ячмень, пшеница, просо и др., поэтому здесь прежде местами жило довольно много китайцев. Но магометанское или, как его обыкновенно называют, дунганское восстание, пронесшееся в начале шестидесятых годов ураганом по всему Западному Китаю,[212 - Магометанское восстание в Западном Китае
вспыхнуло, как известно, в начале шестидесятых годов и окончательно было подавлено лишь в 1878 году после покорения китайцами Кашгарского царства Якуб-бека.] оставила и здесь памятные следы своего неумолимого разрушения. Все китайские деревни были разорены дотла инсургентами,[213 - Инсургент - участник восстания, повстанец.] уцелел лишь г. Баркуль. Ныне все это быстро восстанавливается, и окрестности названного города во время нашего посещения были уже достаточно заселены. Переселенцы являются сюда из Гань-су и других провинций Внутреннего Китая; нередко они приходят пешими с киркою в руках и мешком пожитков за плечами.
        Город Баркуль. Самый Баркуль нам посетить не удалось. Туда послан был только переводчик Абдул Юсупов и с ним один из казаков сделать кой-какие покупки и предъявить наш пекинский паспорт для дальнейшего пути. Главным лицом в описываемом городе в это время был некий Чжен-тай, который принял наших посланцев не особенно дружелюбно, однако же согласился дать проводника до Хами. Покупок посланные сделали очень мало, так как дороговизна на все, в особенности на съестные продукты, стояла страшная. Она обусловливалась малым местным производством этих продуктов и большим на них спросом для китайских войск. Последних в Баркуле в это время было много - частью гарнизоны, частью отряды, направлявшиеся к Кульдже.
        С места нашей стоянки возле деревни Сянто-хауза Баркуль был виден довольно хорошо. Расположен он под самым Тянь-шанем и весьма обширен. Состоит из двух частей: военной и торговой. Каждая из них обнесена высокою глиняного стеною; но внутри этих стен немало также пустырей и развалин. В торговом городе много лавок с товарами, привозимыми главным образом из Пекина. Основан Баркуль китайцами в 1731 году и до последнего дунганского восстания принадлежал в административном отношении, вместе со своим округом, к провинции Гань-су [ныне к Синьцзян-Уйгурскому району].
        Дальнейшее наше движение. На другой день после того, как наши посланные съездили в Баркуль, к нам явился проводник и шестеро солдат, назначенных провожать нас до Хами. Хотя нам и объяснили, что конвой из солдат означает почет, но для нас лично стократ покойнее и приятнее было бы следовать с одним только проводником. Солдаты составляли лишнюю обузу и невыносимо надоедали своим наглым любопытством и попрошайничеством. Притом, имея постоянно возле себя стольких соглядатаев, я не мог, как до сих пор при одном вожаке, делать съемку,[214 - К счастью, местность от Баркуля до Хами была снята раньше капитаном Матусовским в 1875 году и поручиком Рафаиловым в 1877 году.Матусовский 3. Л. - русский топограф, путешественник по Монголии и Китаю. Автор первого систематического описания Китая «Географическое обозрение Китайской империи» (1888). Рафаилов П. А. - топограф, сопровождавший Г. Н. Потанина в его путешествиях по Западной Монголии и Джунгарии.] которую необходимо производить секретно, ибо на это дело весьма подозрительно, даже враждебно, смотрят как китайцы, так и в особенности туземцы Центральной Азии.
        Тронувшись в путь, мы сделали первый переход только в 12 верст по случаю сильного дождя, падавшего по временам со снегом. Температура в полдень упала до +8,8 °C; на Тянь-шане снег укрыл все горы до самой их подошвы. Высокое поднятие местности давало себя чувствовать и малым развитием растительной жизни: весенние посевы хлебов только что начинали зеленеть, а листья на тополях, несмотря на 20 мая, развернулись лишь в половину.
        На следующий день необходимо было сначала обождать, пока просохнет грязь, по которой почти вовсе не могут ходить верблюды - они скользят и падают. Затем, выступив перед полуднем, мы вышли к концу дня на большую колесную дорогу, которая пролегает вдоль всей северной подошвы Тянь-шаня.
        Дороги вдоль Тянь-шаня. Это так называемая северная дорога - бэй-лу по-китайски. Другая такая же дорога пролегает вдоль южной подошвы того же Тянь-шаня и известна под названием нань-лу, т. е. южной дороги. Обе они ведут из Хами на крайний запад китайских владений: северная дорога, перевалив Тянь-шань, направляется на Баркуль, Гучен, Урумчи, Манас, Шихо, Джинхо и далее через Талкинское ущелье, в Кульджу; южная же дорога из Хами идет на Пичан, Турфан, Карашар, Курлю, Куча, Бай, Аксу в Кашгар. Тот и другой пути существовали с глубокой древности,[215 - Устроены еще были при династии Хань, в первых двух веках нашей эры. (К. Риттер. Землеведение Азии. Т. II.)] но были вновь устроены во второй половине прошлого столетия при императоре Цун-люне, после окончательного завоевания китайцами Джунгарии и Восточного Туркестана. Впрочем, особенных работ на улучшение этих дорог не требовалось, так как сама местность, обыкновенно ровная, с почвою из твердой глины или щебня дает возможность почти везде удобно проехать на колесах. Северный путь только на двух перевалах - через Тянь-шань у Хами и близ оз. Сайрам
ущельем Талки - представляет естественные препятствия; на пути южном подобных препятствий не имеется. Сами дороги и теперь не лучше наших обыкновенных проселочных. На известных расстояниях устроены почтовые станции, в виде тесных и грязных глиняных помещений как для людей, так и для животных. На этих станциях, со времени последних военных действий, помещались китайские пикеты.
        Прелестная стоянка. Третий переход привел нас к перевалу через Тянь-шань. Хребет этот в последние два дня нашего пути крутою стеною тянулся невдалеке вправо и соблазнительно манил своими темно-зелеными лесами; но конвойные солдаты всячески старались помешать нам завернуть в горы. Наконец теперь, когда стоянка выпала возле самых этих гор, мы не послушали проводников, свернули с дороги немного в сторону, в лес, и разбили там свое стойбище.
        Трудно передать радостное чувство, которое мы теперь испытывали. Вокруг нас теснился густой лес из лиственниц, только что распустившихся и наполнявших воздух своим смолистым ароматом; вместо солончаков явились зеленые луга, усыпанные различными цветами, всюду пели птицы… В таком благодатном уголке решено было передневать. Это решение объявлено нашим провожатым таким тоном, что они рассудили лучше не перечить и уехали на ближайший пикет, чем, конечно, помимо своего желания, несказанно нас обрадовали. Остаток дня и весь следующий день были посвящены экскурсиям и охоте. Нового и интересного встретилось много. К сожалению, мы не могли остаться здесь подольше, но должны были спешить в Хами по приглашению тамошнего амбаня (губернатора), от которого явились сюда к нам посланцы.
        После дневки в один прием мы перешли через Тянь-шань: поднялись на перевал и спустились по южному склону до выхода из гор в Хамийскую пустыню.
        Теперь о пройденном Тянь-шане.
        Пройденный Тянь-шань. В крайней восточной части этот хребет теряет свою характерную черту - расширение высокими плоскогорьями - и превращается в узкую гряду, не более 25-30 верст в поперечнике. Но грандиозный характер исполинского хребта все еще сохраняется: его гребень и вершины уходят в облака, местами за снеговую линию, а боковые скаты круто обрываются к югу, в Хамийскую пустыню, и еще круче на север, в Баркульскую равнину.
        Здесь, т. е. к стороне равнины Баркульской, Тянь-шань стоит высокой, чуть не отвесной стеною. Бока его изборождены короткими, узкими и скалистыми поперечными ущельями; долин нет вовсе и вообще характер гор дикий, вполне альпийский. Гребень хребта поднят так высоко, что отдельные вершины, даже самые большие, мало выдаются над общею массою гор. Эти последние переходят за снеговую линию[216 - По определению подполковника Певцова, верхний предел хвойных лесов на северном склоне Богдо-ула лежит на высоте 9500 футов, а нижний - 5500 футов. В Центральном Тянь-шане, при следовании из Кульджи на Лоб-нор в 1876 году нижний предел хвойных лесов найден был мною на р. Цанма на абсолютной высоте 6000 футов, а верхний - 8000 футов или немного более.] только в крайней восточной группе, лежащей восточнее перевала к Хами и называемой китайцами Баши-дао [Баркуль-даван]. Названною группою высокий Тянь-шань и оканчивается. Но, по сообщению местных китайцев, на продолжении описываемого хребта еще далеко тянутся к юго-востоку невысокие горы, которые теряются в пустыне в двух днях пути севернее города Су-чжеу.
        Леса северного его склона. Подножия северного склона Тянь-шаня луговые, но приблизительно от 6000 футов абсолютной высоты появляются хвойные леса (лиственных здесь нет) и сразу густо одевают собою горные склоны. Эти леса поднимаются вверх до 9000 футов,[217 - Высота снеговой линии Восточного Тянь-шаня от меридиана Кульджи была определена до сих пор только однажды, подполковником Певцовым 16 июля 1876 года на горе Богдо-ула близ Гучена. Полученная цифра равняется 12 100 футов. (Записки Западно-Сибирского отдела географического общества. Кн. 1.)] затем, как обыкновенно в высоких горах, следует луговая альпийская область. Она была посещена нами лишь мимоходом; леса же исследованы несколько подробнее. Нижний пояс этих лесов состоит почти исключительно из сибирской лиственницы (Larix sibirica), достигающей средних размеров - футов 40-50 высоты, при толщине ствола в один, редко в два фута. Немного повыше является, также невысоким (25-40 футов) деревом, ель (Abies Schrenkiana),[218 - Оба дерева - лиственница и ель - встречались нам лишь средних размеров, вероятно потому что здешние леса издавна
опустошаются китайцами. Судя по оставшимся пням, здесь некогда росли лиственницы более 3 футов в диаметре ствола.] которая чем далее вверх, тем чаще встречается, хотя нигде исключительно не преобладает. По дну ущелий, впрочем лишь в самых их устьях, изредка попадается тополь (Populus sp.). Других древесных пород в этой части Тянь-шаня нет.
        Кустарники, как обыкновенно в горах, всего лучше развиваются в ущельях, на дне которых бегут по гранитным валунам быстрые, светлые ручьи. На их берегах, хотя узкой, но густой каймой, растут два вида жимолости (Lonicera microphylla var. Sieversiana, L. hispida), желтоцветный шиповник (Rosa pimpinellifolia), таволга (Spiraea hypericifolia), лоза (Salix sp.), реже крыжовник (Ribes aciculare) и черная смородина (Ribes nigrum). Те же кустарные породы встречаются и в самых лесах, в нижнем их поясе, но только не бывают здесь густо скучены. Сверх того в лесах растут: рябина (Sorbus aucuparia), шомпольник (Cotoneaster vulgaris), вьюнец (Atragene alpina var. sibirica), обыкновенный можжевельник (Juniperus communis) и на открытых площадках можжевельник казачий (Juniperus Sabina); последний, впрочем, преобладает в альпийской области южного склона Тянь-шаня. В верхнем поясе лесов обширные площади деревьев истреблены пожарами. В подобных местах обгорелые деревья навалены в таком хаосе, что человеку, да, пожалуй, иногда и зверю, невозможно пробраться.
        Травянистая флора описываемых лесов весьма разнообразна, но в конце мая многие травы еще не расцвели. Украшением лесных лужаек в это время служили: великолепный желтый касатик (Iris Bloudowi), голубой прострел (Pulsatilla vulgaris), мелкая голубая фиалка (Viola sylvestris var.rupestris) и незабудка (Myosotis sp.); на сырых местах - первоцвет (Primula sibirica), водосбор (Aquilegia sibirica), желтоголовник (Trollius asiaticus), анемон (Anemone sylvestris) и пионы (Paeonia anomala); последние только что начинали цвести.
        В альпийской области гор цвели пока еще немногие виды: лютик (Ranunculus affinis), тюльпан (Tulipa uniflora), тот же, что и в пустыне Джунгарской, голубой прострел (Pulsatilla vulgaris), Callianthemum rutaefolium - часто рядом с нерастаявшими пластами зимнего снега.
        Их фауна. Животная жизнь лесов северного склона Тянь-шаня не слишком разнообразна. Из крупных зверей здесь водятся в изобилии маралы (Gervus sp.), но нет косуль, столь обыкновенных в лесах центральной и западной частей того же хребта; говорят, что нет также и медведей. В альпийской области живут архары и дикие козлы, или тэки (Capra sp.); но ни тех, ни других видеть нам не удалось. Из птиц всего более попадались пеночки (Phyllopneuste viridana?), пискливый голос которых слышался в течение целого дня; затем обыкновенны были синицы (Parus piceae?), славки (Sylvia cinerea), красные вьюрки (Carpodacus erythrinus) и овсянки (Emberiza pithyornus); изредка слышался голос нашей кукушки (Cuculus canorus). В верхнем поясе лесов часто встречались: трехпалый дятел (Picoides tridactylus), огненнолобый вьюрок (Serinus ignifrons) и ореховка (Nucifraga caryocatactes); реже - дубонос (Mycerobas carnipes), дрозд деряба (Turdus viscivorus), поползень (Sitta uralensis) и горлица (Turtur auritus).
        Перевал. Подъем на перевал через Тянь-шань с северной стороны тянется около 5 верст и сравнительно весьма удобен по своему природному характеру; только близ самого гребня хребта вырыты в крутом скате искусственные аппарели.[219 - [Въезд, спуск с военного укрепления.]] На высшей точке перевала, называемого Кошеты-дабан, при абсолютной высоте, по моему барометрическому определению, в 8700 футов,[220 - По барометрическому определению Матусовского, абсолютная высота этого перевала 8980 футов.] выстроена небольшая кумирня и фанза для отдыха. Отсюда открывается отличный вид на Баркульскую равнину, но Хамийская пустыня заслонена горами. Во время нашего прохода (24 мая) снег еще лежал в верхнем поясе гор и отдельными пластами спускался футов на 600-700 ниже перевала как на северном, так и на южном его склонах. Леса снизу поднялись до самого перевала.
        Южный склон. Южный склон описываемой части Тянь-шаня втрое длиннее северного; притом горы здесь еще более дики, более изборождены ущельями, гораздо беднее лесами и, в общем, бесплоднее. Всего от высшей точки перевала до выхода в Хамийскую пустыню 18 верст. Первые 6-7 верст спуск довольно пологий и местность луговая. Затем начинается ущелье, весьма узкое, с боков же обставленное громадными скалами сначала зеленоватого глинистого сланца, потом кремнистого глинистого сланца, а в нижней части крупнозернистого гранита. Для проложения здесь колесного пути требовалось много работы; нередко приходилось пробивать дорогу в боковых скалах. Впрочем, здешняя дорога весьма дурная и притом настолько узкая, что две встречные телеги только кой-где могут разъехаться. Наклон местности крутой; разница между высшею точкою перевала и выходом из гор составляет около 3300 футов.
        Леса по горам, окрестным описываемому ущелью, несравненно беднее, чем на северном склоне Тянь-шаня. Лиственница спускается только на 1000-1500 футов ниже перевала; далее следует одна ель, да и то лишь до 7000 или до 6500 футов абсолютной высоты. Отсюда, вниз по берегу протекающей ущельем речки, появились опять желтоцветный шиповник, золотарник, лоза (Salix sp.) и новые кустарники: ломонос (Clematis crientalis, С. songarica var. integrifolia), Cotoneaster multiflora, Dodortia crientalis. Из трав в том же ущелье, в особенности ближе к его устью, найдены были цветущими многие виды, не встреченные нами на северном склоне Тянь-шаня, а именно: черенковый ревень (Rheum rhaponticum), бузульник (Ligularia macrophylla), медовая трава (Pedicularis comosa), альпийский мак (Papaver alpinum), касатик (Iris ensata), подмаренник (Galium verum), герань (Geranium collinum), Dracocephalum nutans, Parrya stenocarpa; на мокрых местах возле ключей: прикрыт (Aconitum Napellus), дягиль (Archangelica sp.), гулявник (Sisymbrium brassicaeformae), ятрышник (Orchis salina) и др. На устье ущелья, в наружной окраине гор,
найдены свойственные уже пустыне: Convolvulus Gortschakowii, Gymnocarpos Przewalskii, Lagochilus diacanthophyllus, Marrubium lanatum, Arnebia guttata.
        Зверей при спуске с Тянь-шаня мы не видали. Из птиц, кроме прежде названных, вновь были замечены: ягнятник (Gypaetus barbatus), каменная куропатка (Caccabis chukar), каменный дрозд (Petrocincla saxatilis), горная завирушка (Accentor montanellus), индейская пеночка (Phyllopneuste indica), водяная щеврица (Anthus aquaticus), горихвостка (Ruticilla phoenicura), стренатка (Emberiza cioides) и ласточка (Chelidon lagopoda).
        В общем, хотя южный склон Тянь-шаня близ Хами бесплоден, но далеко не в такой степени, как тот же склон того же хребта в его центральной части, при спуске с Юлдуса в Карашарскую равнину.[221 - Где я проходил дважды: в октябре 1876 года и в мае 1877 года, при следовании на Лоб-нор и обратно.] Вероятно, здесь, близ Хами, и на южном склоне Тянь-шаня кой-где падают водяные осадки, задержать которые сполна, подобно Юлдусу, не может узкий северный склон описываемых гор.
        Переход до Хами. Спустившись с Тянь-шаня, остановились ночевать возле китайской станции Нан-шань-кэу [Нань-шань-ку или Хашутэ-караул], лежащей при выходе из гор и состоящей из нескольких грязных лачужек. Сюда вновь явились посланные хамийского губернатора с приглашением спешить в Хами, для какой цели - нам не объясняли. Между тем, важно было хотя передневать близ упомянутой станции, чтобы сколько-нибудь обследовать окрестные горы. Но к нам так неотступно приставали с просьбою спешить, что я принужден был отказаться от дневки; только утром следующего дня мы успели сходить на кратковременную экскурсию;[222 - На этой экскурсии добыт был весьма крупный (более фута длиною) экземпляр ящерицы (Stellio sp.), к сожалению, разбитой выстрелом, так как поймать ее между камнями было невозможно.] затем, в сопровождении толпы солдат и китайского офицера, двинулись далее. Пройдя полпути, остановились ночевать, среди совершенно бесплодной равнины, которая покато спускается к югу от подножия Тянь-шаня; назавтра, наконец, добрались до Хами. От Зайсана пройдено было 1067 верст.



        Глава четвертая
        Оазис Хами и Хамийская пустыня



[27 мая/8 июня -12/24 июня 1879 г. ]
        Общие условия образования оазисов Центральной Азии. - Описание оазиса Хами. - Туземцы. - Стратегическое и торговое значение Хами. - Наше там пребывание. - Осмотр города. - О китайских войсках. - Их безобразное состояние. - Сборы в дальнейший путь. - Выступление. - Топографический рельеф Хамийской пустыни. - Ее ужасающая дикость. - Памятный ночной переход. - Станция Ку-фи. - Горы Бэй-сянь. - Кое-что о переходе через пустыню. - Река Булюнцзир. - Прибытие в оазис Сачжеу


        Общие условия образования оазисов. Знаменитый с глубокой древности оазис Хами, или Комул, составляет крайний восточный пункт той группы оазисов, которые тянутся вдоль северной и южной подошвы Тянь-шаня. Такие же оазисы сопровождают западное подножие Памира и прерывчатою цепью являются вдоль Куэн-люня, Алтын-тага и Нань-шаня, словом, вдоль всей северной ограды Тибетского нагорья. Эти разбросанные уголки намечают собою в громадной центральноазиатской пустыне те места, где возможна оседлая, земледельческая жизнь, которая действительно и водворилась здесь с незапамятных времен.
        Горные хребты, вдоль которых исключительно расположены оазисы Центральной Азии, обусловливают собою как их происхождение, так и дальнейшее существование. Со снеговых вершин этих хребтов бегут более или менее значительные речки, которые выносят к подошвам своих родных гор вымытую с них же плодородную землю и, осаждая здесь ее в течение веков, накопляют пригодную для культуры почву. Этим путем, а также орошением уже готовых подгорных лёссовых залежей образовались все оазисы, которые и ныне продолжают орошаться и оплодотворяться теми же горными речками. Последние обыкновенно разводятся жителями по полям на множество мелких канав, так называемых арыков, и не выходят за пределы оазиса; только более крупные реки выбегают дальше в пустыню. Но везде в оазисах, как и во всей Внутренней Азии, лишь щедрое орошение пробуждает на здешнем жгучем солнце богатую растительную жизнь. Сплошь и кряду можно видеть по одной стороне оросительного арыка прекрасное хлебное поле или фруктовый сад, а по другой, тут же рядом, оголенную почву, которая протянулась иногда на многие десятки верст.

        Хамийская пустыня
        Таким образом, центральноазиатские оазисы, площадь которых даже вместе взятых очень невелика сравнительно с пространством всей Гоби, являются как бы островами в обширном море пустыни. Эта пустыня непрерывно грозит им гибелью от своих сыпучих песков, от всей страшной засухи. Только заботливая рука человека бережет, да и то не всегда успешно, те плодородные зеленеющие уголки, которые, словно иной, отрадный мир, являются перед истомленным путником…
        Описание оазиса Хами. К таким счастливым уголкам пустыни принадлежит и оазис Хами. Он расположен в 40 верстах от южной оконечности Тянь-шаня, с которого орошается небольшою речкою; абсолютная высота местности падает здесь до 2600 футов.[223 - 3150 футов, по определению Матусовского, анероидом и точкою кипения воды; на карте Северо-Западной Монголии Рафаилова абсолютная высота Хами показана 2810 футов.]
        В сущности, описываемый оазис не оправдывает своей исключительной славы и ничем не лучше некоторых других оазисов Центральной Азии. В сравнении же с недавно уступленным нами китайцам Кульджинским краем, оазис Хами не более как маленькое поле. Впрочем, Илийский, или Кульджинский, край - это перл в Центральной Азии, и не даром так много и долго хлопотали за него китайцы.
        Собственно Хамийский оазис, т. е. местность орошенная и, следовательно, удобная для возделывания, занимает небольшое пространство - верст на 12-15 с востока на запад и еще менее того, с севера на юг. Почва здесь глинисто-песчаная, весьма плодородная. Хлеба (пшеница, просо, ячмень, овес, горох) родятся очень хорошо,[224 - В прежние времена в Хами процветало и скотоводство, в особенности разведение лошадей.] равно как огородные овощи, арбузы и дыни. В особенности славятся последние, так что некогда их посылали в Пекин ко двору. В конце мая хлеба уже колосились; арбузы и дыни начинали цвести.
        Деревьев и садов в Хамийском оазисе теперь нет.[225 - Исключая магометанской части города Хами, в которой еще есть старые деревья и небольшие сады.] Все они истреблены во время магометанской инсуррекции; что уцелело от дунган, то докончили потом китайские солдаты. Между тем в прежние времена садоводство находилось здесь в цветущем состоянии. Ныне же всюду видны лишь разоренные деревни, которые, впрочем, начинают возобновляться переселенцами из Западного Китая. Полей же засеяно довольно много; засорившиеся арыки расчищаются; сады будут разведены впоследствии, и местность в недалеком будущем, вероятно, примет свой прежний вид. Ничто тогда не будет напоминать о страшной резне, которая здесь происходила. Так неоднократно случалось не в одном Хамийском оазисе, но и во всей Центральной Азии: уничтожались войнами целые народы; на их места оседали другие, которые, в свою очередь, были истребляемы впоследствии.
        Некультурные флора и фауна Хамийского оазиса весьма бедны. В гербарий нами собрано было здесь только 37 видов цветущих растений. Из них наиболее обыкновенны: солодка (Glycyrrhyza glandulifera), сугак (Lycium ruthenicum), софора (Sophora alopecuroides), мышьяк (Thermopsis lanceolata), [буян] Sphaerophysa salsula, [вьюнок полевой] Convolvulus arvensis, [девясил] Jnula ammophila; реже попадаются [каперцы] Capparis herbacea; по окраине пустыни обильна дикая рута (Peganum harmala).
        Крупных зверей в Хамийском оазисе нет вовсе. Птиц также мало; всего замечено нами 32 вида. Чаще других встречаются сопровождающие культуру: полевой воробей (Passer montanus), деревенская ласточка (Hirundo rustica) и хохлатый жаворонок (Galerida magna); реже - горлица (Turtur auritus), сокол-пустельга (Falco tinnuncuius), коршун (Milvus melanotis), черногорлый чекан (Saxicola atroguiaris), саксаульный воробей (Passer timidus, n. sp.), полуночник (Caprimulgus sp.?) и желтоголовая плисица (Budytes citreola). В окрестной пустыне кишат ящерицы: Phrynocephalus - двух или трех видов, Eremias pylzowii [ящурка], Eremias sp. Teratoscincus keyserlingii [геккон], Gymnodactylius sp. [геккон]; нередки змеи - Taphrometopon lineolatum [стрела-змея], Eryx jaculus [степной удавчик]. Притом множество фаланг (Galeodes sp.), укушению которых, в иных случаях даже смертельному, легко подвергнуться. Не один раз мы ловили этих страшных пауков в своей палатке, даже в постели; к счастию, никто из нашего каравана укушен не был.
        Туземцы. Коренные жители Хами - потомки древних уйгуров, смешавшихся впоследствии частью с монголами, частью с выходцами Туркестана. Все они магометане. По наружности весьма напоминают наших казанских татар. Сами себя называют, по крайней мере нам называли, таранча.[226 - От слова «тара», т. е. пашня. Таранча, следовательно, означает вообще «землепашец». Под тем же названием известны в Кульдже таджики (туркестанские иранцы), выселенные сюда в прошлом столетии из Кашгара.] Китайцам те же хамийцы известны под именем чан-ту или хой-хой; впрочем, последнее название общее для всех мусульман Китая.

        Таранча из Хами
        Национальная одежда хамийцев состоит из широкого цветного халата и особенной, надеваемой на затылок, шапки, имеющей форму митры. Эта шапка шьется из сукна или из бархата, красного или зеленого, и украшается вышивными цветами; сверху нее прикрепляется черная кисть. Подобный головной убор носят как мужчины, так и женщины. Последние вместо халата надевают длинный балахон, а поверх его кофту без рукавов. Чалмы хамийцы не носят. Некоторые из них, не исключая и женщин, надевают всю вообще китайскую одежду. Мужчины бреют головы; те же, которые состоят на службе, оставляют косу подобно китайцам. Женщины носят свои роскошные волосы опущенными на спину и заплетенными на конце в две косы после свадьбы и в одну до нее. Замуж выходят рано, иногда лет двенадцати. По своей наружности хамийки довольно красивы: все черноглазые, чернобровые и черноволосые, с отличными белыми зубами; роста среднего или, чаще, небольшого. К сожалению, они, по обычаю китаянок, нередко сильно румянят себе лицо. На улице ходят без покрывала и вообще пользуются большою свободою от своих мужей; поведения весьма легкого.
        Управляются описываемые таранчи наследственным князем из местных ходжей. Князь этот получает от китайцев титул цзюнь-вана, т. е. князя 3-й степени. Во время нашего пребывания в Хами правительницею была жена старого вана, погибшего, как нам сообщили, в войне с дунганами. Эта ванша имела 54 года от роду. Под ее ведением состояло до 8000 таранчей, значительная часть которых во время дунганской смуты разбежалась из Хами в разные города Восточного Туркестана и ныне водворяются китайцами на прежние места. До дунганского восстания, в котором описываемые таранчи не принимали участия, число их много превосходило цифру нынешнюю. Влияние хамийских ванов на дела в Хами тогда было очень велико; но теперь вся власть находится в руках китайцев, к которым поступают и подати с таранчей. Сама же правительница получает из Пекина ежегодно 40 ямбов серебра[227 - 4000 наших металлических рублей.] «на румяны», как хитро мотивируют китайцы это содержание.
        Не знаю, насколько то верно, но, по словам нашего переводчика Абдула Юсупова, уроженца Кульджи, язык хамийских таранчей почти не отличается от говора таранчей кульджинских.
        Стратегическое и торговое значение Хами. По своему положению Хамийский оазис весьма важен как в военном, так и в торговом отношениях. Через него пролегает главный и единственный путь сообщения из Западного Китая на города Са-чжеу и Ань-си, в Восточный Туркестан и Джунгарию. Других путей в этом направлении нет и быть не может, так как пустыня пересекается проложенною дорогою в самом узком месте на протяжении 380 верст от Ань-си до Хами,[228 - Здесь собственно две параллельные дороги; обе для колесной езды.] да и здесь путь весьма труден по совершенному почти бесплодию местности. Справа же и слева от него расстилаются самые дикие части Гоби: к востоку песчаная пустыня уходит через Ала-шань до Желтой реки; к западу та же недоступная пустыня потянулась через Лоб-нор до верховьев Тарима.[229 - На верблюдах можно пройти в Хами с востока: из Ала-шаня через город Сого (близ озера того же имени) и от северного изгиба Хуан-хэ напрямик через Гоби. Но тот и другой пути весьма затруднительны для караванного движения; притом лежат в стороне от прямого сообщения внутренних провинций Китая с притянынаньскими
землями.]
        Таким образом, Хами составляет с востока, т. е. со стороны Китая, ключ ко всему Восточному Туркестану и землям притяньшаньским. Раз этот пункт будет занят неприятелем - вся китайская армия, находящаяся к западу, будет отрезана от источников своего снабжения, т. е. от собственно Китая. Для нее останется только весьма кружной и трудный северный путь через г. Улясутай, но и тот, конечно, будет занят неприятелем, наступающим с севера.
        Трудно сказать, почему притяньшаньские мусульмане, освободившись в начале шестидесятых годов от китайского владычества, не поняли всей важности стратегического значения Хамийского оазиса и не напрягли все свои силы, чтобы утвердиться в нем, как не сделал этого и умный Якуб-бек кашгарский, тем более, что из Турфана ему было уже недалеко до Хами. А между тем, доколе описываемый оазис находился бы в руках инсургентов, дотоле китайцы ничего не могли им сделать с той стороны, несмотря на свое численное превосходство. Им пришлось бы вести свою армию через Улясутай, тратить многие месяцы времени и миллионы денег.
        Не менее важно значение оазиса Хамийского и в торговом отношении. Через него направляются товары, следующие из Западного Китая в Восточный Туркестан и Джунгарию, а также идущие отсюда в Западный Китай. Этот транзит еще более усилится, если только упрочится и разовьется, согласно недавно заключенному трактату, наша торговля в застенных владениях Китая. Тогда в густонаселенных притяньшаньских оазисах для нее найдется более широкое поприще, чем в пустынной Монголии. Притом весьма возможно, что путь через Хами и Су-чжеу ко внутренним провинциям Китая, как более короткий и пролегающий, кроме небольших исключений, по местностям населенным, сделается со временем важною артерией наших сухопутных сношений со Срединным государством. Но для этого прежде всего, конечно, необходимо, чтобы китайцы не на одной только бумаге, а в действительности желали вступить с нами в торговые сношения; затем чтобы с нашей стороны взялись за это дело люди опытные и солидные, но не аферисты, мечтающие лишь о быстрой наживе. Будущее, быть может недалекое, покажет, насколько оправдаются или поблекнут эти надежды.
        Наше там пребывание. Придя в Хами, мы разбили свой бивуак в полутора верстах от города на небольшой лужайке, по которой протекал мелкий ручеек. На нем тотчас была устроена запруда, чтобы иметь возможность хотя кое-как купаться, а то сильная жара, доходившая днем до +35,8 °C в тени, давала сильно себя чувствовать, в особенности после прохладной, даже холодной, погоды, какую мы имели еще так недавно на высокой Баркульской равнине и в Тянь-шане.
        Тотчас по приходе к нам явились китайские офицеры с приветствием от командующего войсками и военного губернатора в Хами, титулуемого чин-цаем. К этому титулу, или правильнее чину, китайцы прикладывали слово да-жень, т. е. «большой человек»; собственное же имя хамийского чин-цая было Мин-чун. Как обыкновенно в Китае, посланные осведомились, между прочим, о том, не имеем ли мы продажных товаров и привезли ли подарки чин-цаю. Последний, как нам тут же сообщили, большой приятель главнокомандующего западной армией, наместника провинции Гань-су и всего западного края, знаменитого Цзо-цзун-тана или Цзо-гун-бо. Этот Цзо-цзун-тан уже несколько лет жил в Су-чжеу и оттуда прежде руководил военными операциями против магометанских инсургентов, а по усмирении мятежа заправлял вверенною ему страною. Вместе с тем нам сказали, что чин-цай очень желает поскорее меня видеть, но, как и прежде, не объясняли, для какой именно цели. Так эта цель осталась неразъясненного и впоследствии. По-моему, желание скорого свидания обусловливалось просто любопытством, а затем нетерпением получить подарки, без которых нигде
невозможно отделаться в Азии. Хамийский же чин-цай-да-жень был так же жаден на эти подарки, как и все вообще китайские сановники. Впрочем, этот чин-цай оказался наилучшим из всех когда-либо виденных мною китайских генералов - был к нам внимателен, вежлив и немало расспрашивал о Европе, хотя, конечно, эти расспросы имели самый ребяческий характер. Ласковому же с нами обращению хамийского начальника, вероятно, немало способствовало ходатайство на этот счет в пекинском цзун-ли-ямыне (палате внешних сношений) со стороны нашей дипломатической миссии в Пекине, заведывавший в то время которою А. И. Кояндер во все продолжение настоящего нашего путешествия горячо ратовал перед китайским правительством о возможных облегчениях трудностей нашего пути. В Хами же мне было передано и письмо от уважаемого А. И. Кояндера, посланное им сюда еще в 1877 году и дожидавшееся меня более года.[230 - Так как в конце 1877 года я принужден был по болезни вернуться из Гучена и не дошел до Хами.]
        Перед вечером того же дня, когда мы пришли в Хами, я отправился верхом в город, в сопровождении переводчика и двух казаков, с визитом к чин-цаю. Встреча была довольно парадная. Во дворе губернаторского дома стояли несколько десятков солдат со знаменами; чин-цай вышел на крыльцо своей фанзы и пригласил в приемную. Здесь, как обыкновенно, подали чай; затем начались обыденные расспросы о здоровье и благополучии пути, о том, сколько нас, куда идем и т. д. Сам чин-цай 51 года, но на вид выглядывает старше; держит себя довольно просто. Проведя у губернатора с ^1^/^2^ часа, я уехал обратно в свой лагерь.
        На другой день чин-цай явился к нам отдать визит и пригласил меня с обоими товарищами-офицерами обедать в свою загородную дачу. Эта дача находилась в одной версте от города и представляла собою самое лучшее место, какое только мы видели в Хами. На парадный обед приглашены были также высшие местные офицеры и чиновники, так что набралось всего человек тридцать. Офицеры младших чинов прислуживали и подавали кушанья. Обед состоял из шестидесяти блюд, все во вкусе китайском. Баранина и свинина, а также чеснок и кунжутное масло, играли важную роль; кроме того подавались и различные тонкости китайской кухни, как-то: морская капуста, трепанги, гнезда ласточки саланганы, плавники акулы, креветы и т. п. Обед начался сластями, окончился вареным рисом. Каждое кушанье необходимо было хотя отведать, да и этого было достаточно, чтобы произвести такой винегрет, от которого даже наши ко всему привычные желудки были расстроены весь следующий день. Вина за столом не было по неимению его у китайцев; но взамен того подавалась нагретая водка двух сортов: очень крепкая и светлая (шань-дзю) и более слабая, цветом похожая
на темный херес (хуань-дзю); та и другая - мерзость ужасная. Китайцы же пили ее в достаточном количестве из маленьких чашечек и, как всегда, подпив немного, играли в чет и нечет пальцев,[231 - Игра эта, называемая хуа-цюань, весьма распространена в Китае.] причем проигравший должен был пить. Наше неуменье есть палочками, в особенности питье за обедом холодной воды, сильно смешили китайцев, которые, как известно, никогда не употребляли сырой воды.
        На следующий день чин-цай опять приехал к нам в сопровождении своего помощника по гражданской части и целой толпы офицеров; с некоторыми из них мы познакомились накануне во время обеда. Свита эта держала себя крайне неприлично. Увидав какую-нибудь у нас вещь, офицеры тотчас же просили ее продать или подарить. Поданные для угощения сласти и даже сахар к чаю офицеры расхватали, как школьники, пользуясь тем, что этого не видит чин-цай, помещавшийся со мною и несколькими более важными лицами в нашей палатке; [тогда как] остальные за неимением места оставались на дворе. Не многим лучше оказался и сам чин-цай, наперед осведомившийся через своих адъютантов, какие у нас имеются вещи, в особенности оружие. И хотя, наученные прежними опытами, мы припрятали теперь все лишнее, но губернатор прямо просил показать ему такое-то ружье, револьвер или часы, словом, все то, что ранее видел у нас который-либо из его адъютантов. Таким образом улика имелась налицо, отнекиваться было невозможно. Осмотр же вещи обыкновенно завершался просьбою продать ее или намеком о подарке. Кончилось тем, что когда по отъезде
губернатора я послал ему в подарок револьвер с прибором в ящике, то чин-цай, «обзарившийся», как выражались наши казаки, на хорошее оружие, объявил посланному переводчику, что желает получить не револьвер, а двухствольное ружье. Возвращается наш Абдул и объявляет, в чем дело. Тогда, зная, что при уступчивости с моей стороны попрошайничеству не будет конца, я тотчас же отправил Абдула обратно с подарком к чин-цаю и приказал передать ему в резкой форме, что дареные вещи ценятся как память и что я принял двух баранов, присланных губернатором, вовсе не из нужды в них, а из вежливости. Абдул, всегда нам преданный, исполнил все как следует. Сконфуженный губернатор взял револьвер; на другой же день я послал ему еще несессер с серебряным прибором. Так наша дружба восстановилась; китаец же получил должное внушение. Чтобы сколько-нибудь замять свой поступок, чин-цай устроил другой для нас обед, опять на той же даче. Этот обед ничем не отличался от первого, только число кушаний было уменьшено до сорока.
        На втором обеде по просьбе чин-цая и других присутствующих я обещал показать им стрельбу нашего экспедиционного отряда. Действительно, когда опять явился к нам со свитою чин-цай, то мы, вместе с казаками, произвели пальбу из берданок и револьверов. В самый короткий срок было нами выпущено около двухсот пуль, мишенями для которых служили глиняные бугорки в степи. Ввиду отличного результата стрельбы чин-цай с улыбкою сказал: «Как нам с русскими воевать; эти двенадцать человек разгонят тысячу наших солдат». В ответ на такой комплимент я возразил, что нам воевать не из-за чего и что Россия еще никогда не вела войны с Китаем. Но чтобы довершить впечатление, я взял дробовик и начал стрелять в лет стрижей и воробьев. Похвалам и просьбам пострелять еще не было конца. Когда же напуганные птички улетели, пришлось, уступая общему желанию, разбивать подброшенные куриные яйца по одному и по два разом двойным выстрелом. Жаль было попусту тратить заряды, которых здесь нигде уже нельзя достать; но репутация хорошего стрелка весьма много мне помогала во все прежние путешествия. Это искусство производит на азиатцев
чарующее впечатление.
        Осмотр города. В антрактах губернаторских обедов и посещений нас чин-цаем мы осматривали, с его разрешения, город Хами. Как и везде в Китае, жители сбегались взглянуть на ян-гуйзы, т. е. на «заморских дьяволов», каковым именем окрещены в Китае все вообще европейцы без различия наций. Однако же толпа вела себя довольно сдержанно, благодаря присутствию с нами нескольких полицейских, которые не один раз пускали в дело свои длинные палки для уразумления наиболее назойливых из публики. Подробных сведений относительно г. Хами мы, конечно, не могли собрать, как невозможно это и в каждом китайском городе для проезжего европейца.
        В продолжение магометанской инсуррекции жители Хами оставались верными китайскому правительству, за что трижды подвергались нападению инсургентов. После таких посещений описываемый город наполнился развалинами, которые, во время нашего там пребывания, понемногу начинали восстанавливаться. Всего в Хами считалось при нас около 10 000 жителей, а именно: 1^1^/^2^ тысячи китайцев, по 2 тысячи дунган и таранчей, наконец, 4^1^/^2^ тысячи китайских солдат. В числе их состоял батальон из дунган, оставшихся верными китайскому правительству. Этот батальон, которому все-таки не доверяют китайцы, помещался особо.
        Хами состоит из трех городов: двух китайских (старого и нового) и одного таранчинского. В пространствах между ними расположены огороды, поля и разоренные жилища. Каждый из трех городов обнесен зубчатою стеною, до крайности плохого устройства. Это просто землебитная глиняная ограда квадратной формы; по углам ее и в средине размещены башни для продольного обстреливания стен.
        Внутри каждого города тесно скучены жилые глиняные фанзы,[232 - Фанзой называется глиняный китайский дом, помещающийся обыкновенно внутри глиняной же ограды.] из которых многие находятся еще в разрушенном состоянии, в особенности в таранчинском городе. В обоих китайских городах довольно много лавок, где торгуют почти исключительно китайцы. Товары привозятся из Пекина. Дороговизна на все страшная; местные продукты также очень дороги. «Дешево у нас только серебро», - комично говорили нам китайские лавочники. Действительно, серебро в Хами было в изобилии, так как его много получали войска. В таранчинском городе лавок нет вовсе; только раз в неделю здесь устраивается временный торг. В этом городе живет, в особом большом здании, частью также разоренном, нынешняя правительница таранчей.
        В обоих китайских городах нет ни садов, ни даже простых деревьев. В таранчинском же городе уцелели деревья (тополь, ива, шелковица) по уланам и, в небольшом числе, фруктовые в садах; но виноградники все истреблены окончательно. Теперь в Хами мы видели в саду ванши несколько стеблей некогда славившейся здешней виноградной лозы. Уцелело также в таранчинском городе знаменитое дерево джуга-лун, т. е. девять драконов. Это дерево - старая ива (Salix alba?), от корня которой идут наклонно над землею девять больших дуплистых, изогнутых стволов, формою своею представляющих в воображении туземцев девять драконов. Говорят, был еще десятый ствол, но его спилили, так как он мало походил на дракона. Лишь только ствол этот был срезан, гласит легенда, как из него тотчас же потекла черная вода, образовавшая целебный источник у корня дерева. Там действительно мы видели маленькую грязную лужу. Вода из нее, по сообщению наших провожатых, прежде вылечивала от всех болезней; ныне же спасает только от лихорадки. Описываемое дерево почитается святым как китайцами, так и таранчами. Между его стволами выстроена небольшая
молельня, рядом с которою похоронен какой-то святой.
        При осмотре таранчинского города нам прежде всего бросились в глаза вывешенные в клетках над входными воротами стены головы трех недавно казненных ваншею преступников, в том числе одной женщины. Как видно, в этом отношении власть правительницы по-прежнему очень велика; китайцы не поперечат, когда дело идет им на руку. Они очень бы были рады истребить не только таранчей, но и всех вообще своих подданных-мусульман. Самую ваншу мы не видали. Как обыкновенно в Китае, она отклонила свидание под предлогом болезни. Зато нам показали курьезную замечательность таранчинского города - «осужденные ворота», которые находятся на восточном фасе городской стены. В эти ворота некогда ворвались дунганы, осаждавшие город. В наказание за такое попущение виновные ворота по уходе неприятеля были навсегда заперты и заделаны вровень со стеною.
        Рядом с таранчинским городом, с западной его стороны, лежит довольно обширное мусульманское кладбище, на котором выстроен большой семейный склеп таранчинских ванов.
        О китайских войсках. Китайские войска, виденные нами в Хами, составляли один из отрядов той армии, которая под начальством Цзо-цзун-тана усмирила сначала магометанское восстание в Гань-су; затем возвратила под власть Китая занятые дунганами города (Манас, Урумчи) северной подошвы Тянь-шаня; наконец завоевала эфемерное царство Якуб-бека кашгарского. Численность этой армии точно определить было нельзя. Но, судя по некоторым данным, можно с большим вероятием утверждать, что цифра ее, даже впоследствии, когда китайцы намеревались воевать с нами из-за Кульджи, не превосходила 25-30 тысяч человек, разбросанных притом на огромном пространстве от Хами до Кашгара.
        Оставляя в стороне разбор вопроса, почему китайцы сравнительно быстро (с 1874 до 1878 года) вновь завоевали все свои западные земли - тогда как более десяти лет перед тем никаких серьезных операций против западных инсургентов не предпринималось - скажу только, что главными причинами, погубившими дело магометан, были раздоры между ними самими, а затем неожиданная (в мае 1877 года) смерть владетеля Кашгарии Якуб-бека. Притом китайцы давили численностью. Что же касается до военного искусства обеих сторон, то в этом отношении, как китайцы, так и их противники магометане, представляли так много ребяческого и так мало отличались друг от друга в способах ведения войны, что на вопрос, которая из сторон действовала лучше, можно дать только один русско-немецкий ответ: «оба лучше».
        Известно, что вся китайская армия состоит из двух отдельных частей: маньчжурских войск и войск собственно китайских. В недавнее время сверх того учреждена милиция. За исключением последней военное звание наследственно.
        Маньчжурские войска, лучшие в Китае, составляют потомков тех воинов, с помощью которых утвердилась в половине XVII века на китайском престоле ныне царствующая династия Да-цинь. До сих пор эти войска служат опорою престола. Они сохранили свое прежнее разделение на 8 знамен или отрядов, различающихся по цвету знамени. В состав знаменных войск, кроме собственно маньчжур, вошли также монголы и китайцы, помогавшие завоевателям. Все эти войска поселены на отведенных им землях в Пекине и важнейших городах империи. Общее число выставляемых ими солдат простирается по новейшим сведениям до 250 000 человек.
        Войска собственно китайские, или войска «зеленого знамени», расположены в провинциях, несут там всего более полицейскую службу и подчиняются местным губернаторам. Это войска территориальные. По числу провинций они разделяются на 18 отрядов или корпусов, в которых считается до 650 000 человек. Количество милиции определяют в 100 000, разбросанных также по различным провинциям государства.
        Таким образом, общее число людей, подлежащих военной службе, простирается в Китае до 1 000 000. Численность же войск, которые могут быть выставлены в поле, полагают до 600 000; но эта цифра, по всему вероятию, весьма преувеличена, так как из войск территориальных и милиции лишь малая часть поступает в строй регулярных частей.[233 - Кроме указанного количества 600 000, китайское правительство располагает контингентом монгольской и маньчжурской милиции, численность которой неизвестна, но, во всяком случае, невелика.] Затем следует помнить, что при обширности Поднебесной империи и при отсутствии паровых путей сообщения, китайская армия не способна к быстрому сосредоточению на известном театре военных действий.
        Вооружение китайских солдат состоит из ружей фитильных и гладкоствольных пистонных, луков со стрелами, пик и сабель. Небольшие сравнительно части, расположенные в Пекине, Тянь-дзине, Чи-фу, а также входящие в состав армии, действовавшей против дунган, вооружены скорострельными ружьями, нарезными орудиями и обучены европейскими инструкторами. В последнее время китайцы под руководством европейцев устроили у себя пять заводов (в Тянь-дзине, Шанхае, Нанкине, Кантоне и Ланчжоу) для выделки скорострельных ружей, пушек и пороха; кроме того делали большие заказы оружия в Европе.
        Вот что известно из официальных источников; теперь же расскажем о войсках китайских по личным нашим наблюдениям.
        Армия Цзо-цзун-тана, действовавшая против дунган, составлена была, главным образом, из знаменных маньчжурских войск. Форменная одежда этих солдат, виденных нами в Хами, состояла из красной, вроде кофты, курмы;[234 - Обмундирование китайских войск отличается от обыкновенной одежды китайцев только курмою, разноцветною (смотря по цвету знамени) в войсках маньчжурских. Офицеры в своих чинах (коих 9 классов) различаются по цвету и величине шариков на шляпах.] в этой курме на груди и спине, на круглом белом поле, словно на яблоке мишени, вышито название части, к которой солдат принадлежит. Под курму надевается далембовый халат; затем далембовые панталоны с плисовыми[235 - Плис - хлопчатобумажная ткань с ворсом («бумажный» бархат).] наколенниками и плисовые, с войлочными подошвами сапоги дополняют костюм описываемых воинов. На голову свою летом они повязывают большой пестрый платок, из-под которого сзади спускается, или иногда обматывается вокруг головы, длинная коса. В таком уборе, с безусым и безбородым лицом, притом с сильно развязными, даже нахальными манерами, маньчжурские солдаты много напоминают
наших разгульных деревенских женщин, на которых еще более походят своими неудобоописываемыми привычками. Вооружение этих воинов состоит из старых английских гладкоствольных пистонных ружей, большая часть стволов которых была урезана на ^1^/^3^ длины для удобства привешивания ружья к седлу, как объяснили нам сами солдаты. Последние, нужно заметить, хотя большею частью пехотинцы, но все ездят верхом на лошадях, отбитых у дунган или отнятых у мирных жителей. Скорострельных ружей у солдат в Хами мы не видали.
        Вероятно, количество этих скорострелок во всей армии Цзо-цзун-тана невелико, и их вовсе не было в Хами; иначе нам не преминули бы показать такую редкость. Обращаются со своими ружьями китайские солдаты крайне небрежно: помимо привешивания к седлу, бросают на землю где попало, чистят только снаружи. Понятно, что при таких условиях и самые лучшие скорострелки послужат недолго. Притом же не только солдаты, но даже и офицеры, нами виденные, почти вовсе не умели стрелять. Кроме ружей, у маньчжурских солдат имелись также сабли, обыкновенно заржавленные и из крайне плохого железа. Некоторые из этих воинов вооружены были длинными (аршина 4) бамбуковыми пиками, изукрашенными большими флагами. Вообще китайская армия всего более может похвалиться обилием различных флагов, значков и знамен.
        Их безобразное состояние. Во всех войсках китайских, нами виденных как ныне, так и в прежние путешествия по Центральной Азии, солдаты и офицеры почти поголовно преданы курению опиума, результатом чего является у людей, в особенности с летами, слабость физическая и угнетение нравственное. Известно, что каждый опийный курильщик делается чрезвычайно боязливым и впечатлительным; притом после всякого курения он проводит несколько часов в непробудном сне. Китайские же воины не покидают своей пагубной привычки даже перед глазами неприятеля.
        Но это еще далеко не все. Избалованные китайские солдаты, трусливые и невыносливые по самой своей природе, всячески стараются уклоняться от трудностей военного времени. В походе даже пехотинцы постоянно едут верхом или на подводах, или привешиваются сбоку седла во время верховой езды. При солдатах, в особенности маньчжурских, состоят прислужники (обыкновенно из монголов или пленных дунган), которые убирают лошадей, чистят амуницию, оружие и вообще исполняют обязанности наших офицерских денщиков. Бивуачная жизнь для воинов Поднебесной империи - великое наказание, в особенности при непогоде. На часах китайский солдат зачастую сидит и пьет чай или занимается починкою собственной одежды; в жар прохлаждает себя веером. На ученье, как, например, при стрельбе в цель, офицеры помещаются в палатке и пьют там чай; редкий из офицеров умеет сам выстрелить. Военного образования нет ни малейшего, даже у командиров крупных частей. Все искусство боя ограничивается фронтальною атакою или пассивною обороною за глиняными стенами городов. Дисциплина в армии существует лишь в наружном чинопочитании; воровство и
взяточничество развиты до ужасающих размеров;[236 - Приведу достаточный тому пример. Китайский главнокомандующий Цзо-цзун-тан во время своего долгого пребывания в Су-чжеу обыкновенно сразу закупал весь привозимый купцами опиум, затем запрещал на время привоз этого продукта, а сам продавал его солдатам по двойной цене. Если подобную аферу открыто производит главнокомандующий, то что же делают более мелкие начальники?] понятия о чести и долге неизвестны.
        При таком состоянии китайской армии, при известной вражде китайцев ко всяким нововведениям, тем более от ненавистных ян-гуйза, наконец, при отсутствии воинских наклонностей у всего китайского народа вообще, можно с большим вероятием сказать, что еще далеко то время, когда китайская армия будет в состоянии помериться с армиею какой-либо из держав европейских. Поклонники китайцев, конечно, возразят мне на это указанием на пороховые и оружейные заводы в Китае, на обученные по-европейски отряды в Пекине и главнейших приморских пунктах империи, на желание «благоразумных» (как, например, Ли-хун-чан) китайских военачальников следовать советам европейцев и т. д. Но на это я могу отвечать, во-первых, указанием, выше мною сделанным, на безобразное состояние лучшей, действующей китайской армии, а во-вторых, тем соображением, что если бы китайские заводы действительно наделали тысячи пушек, а также миллионы усовершенствованных ружей и снабдили бы последними всех до единого своих солдат, - то и тогда эти солдаты все-таки останутся теми же курилыциками опиума, теми же невыносливыми, неэнергичными и
безнравственными людьми, теми же трусами, как и ныне. Переделать внутренний дух армии, обусловливаемый нравственными качествами целого народа, конечно, невозможно одною переменою оружия или формы одежды, или даже обучением усовершенствованному строю. Для этого необходима назревшая потребность прогресса во всей нации или гениальная руководящая личность и благоприятные обстоятельства, а главное - здоровый материал в лице самого солдата. Без такого же нравственного очищения, для китайской армии весьма и весьма гадательного, эта армия и со всеми усовершенствованиями европейской военной техники все-таки не будет в состоянии успешно бороться даже против малочисленного, но сильного своим духом неприятеля.
        Сборы в дальнейший путь. В течение пяти суток, проведенных в Хами, продолжались наши сборы в дальнейший путь. В сущности, сборы эти, состоявшие в закупке на месяц провизии для себя и немного корму для пяти верховых лошадей, могли бы быть окончены в несколько часов; но не так-то просто совершалось это для нас в Китае. Никто без разрешения чин-цая не хотел ничего продавать; потребовалось испросить позволение сделать закупки. Назначен был для этого особый офицер, который взял себе помощника, и еле-еле, в продолжение пяти суток, устроилась столь обширная торговая операция, как покупка десяти баранов, пуда рису, трех пудов пшеничной муки, двухсот печеных булок, по полпуду финтяузы и гуамяну, наконец, двенадцати пудов ячменя для верховых лошадей. Обо всем этом много раз переспрашивалось, уверялось в готовности поспешить, постараться и купить все самого лучшего качества; а между тем переводчику внушалось, что «сухая ложка рот дерет», что за труды следует получить подарок. Подобная процедура надоедала невыносимо, в особенности в последние два дня, когда каждый к нам прикосновенный офицер или чиновник
старался что-нибудь для себя выпросить. Чин-цай также не отстал от своих подчиненных и получил складное нейзильберное зеркало.
        Наконец все необходимое для нас было доставлено по ценам, нужно заметить, чуть не баснословным в Китае; впрочем, в Хами в это время действительно все было очень дорого. Казаки принялись устраивать багаж. Я же тем временем съездил в город попрощаться с чин-цаем, который, повторяю опять, хотя был взяточник и попрошайка (без этого невозможно представить себе в Китае ни одного чиновника, тем более важного), но все-таки изображал собою лучшего из всех виденных мною китайских сановников. Прощальный визит продолжался недолго. В сумерки же чин-цай сам приехал к нам на бивуак. В это время я писал свой дневник и оканчивал его следующими строками: «Завтра двинемся далее. Перейти Хамийскую пустыню будет нелегко, в особенности теперь, при страшных дневных жарах. Зато отсюда начинается самый интересный путь, по местностям почти неведомым. Счастие по-прежнему благоволит мне: хорошо проскользнули мы в Баркуле, хорошо отделались в Хами. Теперь уже можно сказать, что мы одной ногой в Тибете». Как раз под этим местом дневника я попросил чин-цая сделать мне на память свою подпись. Он подписал по-китайски и
по-маньчжурски, словно официально утвердил нашу надежду пробраться в Тибет.
        Выступление. На восходе солнца 1 июня мы завьючили своих верблюдов и двинулись в путь по дороге, которая ведет из Хами в г. Ань-си.[237 - Как выше упомянуто, здесь две почти параллельные колесные дороги.] Этою колесного дорогою мы должны были итти четыре станции; потом свернуть вправо также по колесной дороге, направляющейся в оазис Са-чжеу.
        Первые десять верст от города Хами путь наш лежал по местности плодородной; здесь везде поля, арыки и разоренные жилища, из которых многие начинали возобновляться. Затем собственно Хамийский оазис кончился. Далее на несколько верст залегла голая галька и дресва, а потом явился песок, поросший всего более мохнатым тростником (Psamma villosa) и джантаком (Alhagi camelorum); много здесь также Cynanchum acutun [ластовень]. За этими песками, на довольно обширной площади, орошенной ключевою водою, снова встретились китайские деревни, и возле первой из них, называемой Хуан-лу-чуань, мы разбили свой бивуак. Корм был здесь хороший, и наши верблюды, голодавшие в Хами, могли до невозможности набить желудки своим любимым джантаком [верблюжьей колючкой].
        Здесь же нас догнали и провожатые в Са-чжеу посланные чин-цаем. Несмотря на мои неоднократные просьбы дать нам только двух вожаков, чин-цай все-таки командировал офицера и человек пятнадцать солдат. Положим, этот конвой означал почет, но для нас, преследовавших исключительно научные цели, подобные чествования были одною помехою. Поэтому я настоятельно просил прибывшего офицера оставить при себе лишь нескольких солдат, остальных же отправить обратно в Хами. После долгой нерешительности просьба эта была исполнена. С нами осталось только шестеро солдат и сам офицер по имени Шоу-фу-сянь. Этот последний оказался порядочным человеком, да и солдаты, сверх ожидания, мало надоедали нам, так как всегда уезжали вперед на станцию.
        Второй от Хами переход привел нас также к небольшой китайской деревне Чан-лю-фи. Местность, по которой мы на этот раз шли, представляла солончаковую равнину, кой-где поросшую мохнатым тростником; кроме того изредка попадался цветущий кендырь (Apocynum venetum, A. pictum); верст за пять до станции встретился небольшой лес из разнолистного тополя, или, по-местному тогрука (Populus diversifolia). Но птиц, как и прежде, было мало; из зверей же мы видели только нескольких хара-сульт [джейранов].
        Топографический рельеф Хамийской пустыни. Тотчас за деревнею Чан-лю-фи, следовательно в расстоянии 40 верст от собственного Хамийского оазиса, оканчивается площадь, покрытая хотя кое-какою растительностью и местами представляющая возможность оседлой жизни. Далее отсюда расстилается страшная пустыня Хамийская, которая залегла между Тянь-шанем с севера и Нань-шанем с юга; на западе она сливается с пустынею Лобнорскою, а на востоке с центральными частями великой Гоби.
        В направлении, нами пройденном, как раз поперечном, описываемая пустыня представляет в своей средине обширное (120 верст в поперечнике) вздутие, приподнятое над уровнем моря средним числом около 5000 футов[238 - И даже до 5500 футов близ колодца Ма-лян-чуань.] и испещренное на северной и южной окраинах двойным рукавом невысоких гор Бэй-сянь [Бэй-шань]. К северу от этого вздутия до самого Тянь-шаня расстилается слегка волнистая бесплодная равнина, дважды покатая: от подошвы Тянь-шаня к югу, а затем, достигнув наименьшей (2500-2600 футов) абсолютной высоты в оазисе Хами и прилегающей к нему полуплодородной площади, эта равнина снова начинает повышаться к горам Бэй-сянь, недалеко от которых, близ колодца Ку-фи, достигает уже 3700 футов абсолютного поднятия. Точно так же с южной подошвы гор Бэй-сянь протянулась к югу совершенная равнина, значительно (на 1000 футов) покатая до русла р. Булюнцзир, а затем до поднятия Нань-шаня выровненная в одинаковую абсолютную высоту 3700 футов. На этой последней равнине лежит и оазис Са-чжеу.
        Таков, в самых общих чертах, топографический рельеф Хамийской пустыни в ее поперечнике, занимающем с небольшим 300 верст от южной подошвы Тянь-шаня до подножия Нань-шаня. По нашему же пути, от Хами до Са-чжеу, вышло 346 верст, которые были пройдены в 14 дней с двумя в том числе дневками.
        Ее ужасающая дикость. На третьем и четвертом переходах от Хами, пустыня явилась нам во всей своей ужасающей дикости. Местность здесь представляет слегка волнистую равнину, по которой там и сям разбросаны лёссовые обрывы в форме стен, иногда столов или башен; почва же покрыта галькою и гравием. Растительности нет вовсе. Животных также нет никаких, даже ни ящериц, ни насекомых. По дороге беспрестанно валяются кости лошадей, мулов и верблюдов. Над раскаленною днем почвою висит мутная, словно дымом наполненная, атмосфера; ветерок не колышет воздуха и не дает прохлады. Только часто пробегают горячие вихри и далеко уносят крутящиеся столбы соленой пыли. Впереди и по сторонам путника играет обманчивый мираж. Если же этого явления не видно, то и тогда сильно нагретый нижний слой воздуха волнуется и дрожит, беспрестанно изменяя очертания отдаленных предметов.
        Жара днем невыносимая. Солнце жжет от самого своего восхода до заката. Оголенная почва нагревалась до +62,5 °C, в тени же, в полдень,[239 - Собственно в 1 час пополудни, когда именно делалось ежедневное метеорологическое наблюдение.] мы не наблюдали от самого прибытия в Хами меньше +35 °C. Ночью также не было прохлады, так как с вечера обыкновенно поднимался восточный ветер и не давал атмосфере достаточно охладиться через лучеиспускание. Напрасно, ища прохлады днем, мы накрывали смоченными войлоками свою палатку и поливали водою внутри ее. Мера эта помогала лишь на самый короткий срок: влага быстро испарялась в страшно сухом воздухе пустыни; затем жара чувствовалась еще сильнее и негде было укрыться от нее ни днем, ни ночью.
        Чтобы избавиться от жгучих солнечных лучей, при которых решительно невозможно долго итти ни людям, ни вьючным животным, мы делали большую часть своих переходов ночью и ранним утром. Обыкновенно вставали после полуночи, выступали около двух часов ночи и часам к девяти утра приходили на следующую станцию. При таких ночных хождениях делать съемку до рассвета было невозможно; приходилось лишь приблизительно наносить направление пути, ориентируясь по звездам.[240 - Эти съемочные пробелы были причиною того, что оазис Са-чжеу на карте, приложенной к настоящей книге, отнесен слишком далеко к западу - верст на 40-50, как то оказалось впоследствии, уже по напечатании нашей карты.] Днем же съемка производилась по-прежнему секретно, так как, к великому нашему благополучию, китайский офицер и конвойные солдаты, не желая тащиться с нами, всегда вперед уезжали на станцию. Оставался только один из солдат, который обыкновенно ехал с нашим переводчиком позади каравана.
        Памятный ночной переход. Дважды, ввиду больших переходов, мы выступали с вечера, чтобы сделать первую, меньшую, половину дороги до полуночи, а затем, отдохнув часа два, снова продолжать путь. Ну и памятен же остался нам один из таких двойных переходов, именно четвертый от Хами, между станциями Ян-дун и Ку-фи. Расстояние здесь 52 версты, на которых нет ни капли воды, ни былинки растительности. Мы тронулись с места в 8 часов вечера, лишь только закатилось солнце. Несмотря на наступавшие сумерки, термометр показывал +32,5 °C; дул сильный восточный ветер, который, однако, не приносил прохлады, наоборот, взбалтывая нижний, раскаленный днем, слой воздуха, делал атмосферу удушливою.
        Сначала все шли довольно бойко; в караване слышались разговоры и смех казаков. Наступившая темнота прикрыла безотрадный вид местности; ветер разогнал пыль, висевшую днем в воздухе, и на безоблачном небе зажглись миллионы звезд, ярко блестевших в сухой, прозрачной атмосфере. По торно набитой колее дороги моя верховая лошадь шла, не нуждаясь в поводьях; можно было вдоволь смотреть вверх на чудные звезды, которые, мерцая и искрясь, густо унизывали весь небосклон.
        Часа через три по выходе караван уже молча шел в темноте. Не слышно было ни крика верблюдов, ни говора казаков; раздавались только тяжелые шаги животных. Все устали, все хотят отдохнуть; но переход велик - необходимо сделать еще десяток верст. Чем ближе к полуночи, тем более начинает одолевать дремота; тогда слезешь с коня и идешь пешком или понюхаешь взятой у казака махорки. Чаще и чаще зажигаются спички, чтобы взглянуть на часы и узнать, скоро ли придет желанная минута остановки. Наконец, наступает и она. Караван сворачивает на сотню шагов в сторону от дороги и останавливается. В несколько минут развьючены верблюды, привязаны оседланные лошади; все делается быстро, каждый дорожит минутою покоя. Через полчаса все уже спит. Но слишком короткий достается отдых; чуть свет надо вставать, снова вьючить верблюдов и продолжать трудный путь.
        Станция Ку-фи. На станции Ку-фи [Кушуй], куда мы добрались часов около десяти утра, оказалось всего три или четыре плохих колодца с соленою притом водою, да и той оказалось немного. Проезжих же китайцев, дожидавшихся ночи, чтобы отправиться на следующую станцию, скопилось здесь столько, что из-за воды для животных произошла у них драка, в которой двое или трое были ранены. Благодаря протекции провожавшего нас офицера мы могли напоить своих верблюдов и купить (за три рубля, считая на наши кредитные деньги) пуд сухого тростника для лошадей. Такой же недостаток воды и такая же бескормица были и на предыдущей станции Ян-дун. Однако как там, так и здесь можно бы было накопать колодцев[241 - В Хамийской пустыне, как и во всей Гоби, воду можно достать неглубоко в почве: колодцы обыкновенно от 5 до 7, редко от 10 до 13 футов глубиною.] и достать хотя соленую воду, но в достаточном количестве. Китайцы же об этом до сих пор не позаботились. Между тем, по этой дороге и другой, ей параллельной, также не лучшей, прошла в 1874-1875 годах вся китайская армия, действовавшая против дунган и Якуб-бека кашгарского;
потом этим трактом подвозилось все необходимое для той же армии.
        Нам сообщали, что китайские солдаты ехали на подводах, верблюдах и мулах маленькими партиями и собирались в Хами. Теперь еще понятнее становится стратегическая важность этого оазиса, который, если бы был занят магометанскими инсургентами, то неминуемо бы сделался неодолимым их оплотом с запада.
        От станции Ку-фи дорога, по которой мы до сих пор шли, разделяется: одна ветвь направляется на юго-восток в г. Ань-си, другая же идет на юг в оазис Са-чжеу. Эта последняя также колесная; движение по ней довольно значительное, несмотря на страшное бесплодие пустыни и на бедность воды, которая встречается лишь на ночлегах. Здесь выкопаны скверные колодцы, очень неглубокие, дающие соленую, иногда даже горько-соленую воду. Хорошей пресной воды нет нигде до самого оазиса Са-чжеу. Нет здесь также станций и вообще какого-либо жилья человеческого; даже кочевникам невозможно жить. Китайцы, проезжая этою дорогою, запасаются кормом для своих мулов; верблюды же находят себе достаточно пищи и в подобной пустыне.
        Горы Бэй-сянь. Своротив на сачжеускую дорогу и пройдя по ней верст 20, мы неожиданно встретили горы Бэй-сянь, о которых было упомянуто выше. Эти горы, по сообщению китайцев, тянутся с запада от Карашара (составляя быть может, продолжение Курук-тага), а на востоке соединяются с юго-восточными отрогами Тянь-шаня.
        По своему характеру горы Бэй-сянь, за небольшими исключениями, представляют отдельные холмы или группы холмов, достигающих лишь незначительной (от 100 до 300 футов, редко более) относительной высоты и набросанных в беспорядке на высоком (около 5000 футов абсолютной высоты) поднятии этой части Хамийской пустыни. Определенного гребня в описываемых горах нет, хотя общее их направление, как сказано выше, от запада к востоку.
        Из горных пород здесь встречен темно-серый доломит, но исключительно преобладают наносные толщи глины с галькою. Сами горы совершенно бесплодны. Только по ущельям и долинам встречается крайне бедная растительность, характерная для всей вообще Южной Гоби: Calligonum mongolicum, Reaumuria songarica, Zygophyllum xanthoxylon, Tamarix Pallasii, Atraphaxis lanceolata, Nitraria Schoberi, Haloxylon Regelii? Ephedra sp. Artemisia campestris, Arnebia guttata, Arnebia fimbriata n. sp., Statice aurea,[242 - [Русские названия этих растений: джузгун монгольский, реамюрия джунгарская, парнолистник, тамарикс Палласа, курчавка кустарная, нитрария Шобера (хармык); следующий вид не имеет общепринятого русского названия; хвойник, чернобыльник; для двух следующих видов также нет русского названия, кермек.]] изредка попадался и ревень (Rheum leucorhizum) с семенами, совершенно сгоревшими от солнца. Но весьма замечательною находкою здесь был новый вид хармыка, названный известным нашим ботаником К. И. Максимовичем - Nitraria sphaerocarpa [селитрянка вздутоплодная]. Этот густоветвистый кустарник, высотою в полтора фута,
был усыпан беловатыми прозрачными ягодами величиною с крупную горошину; внутри они пустые и состоят лишь из продолговатого сухого зерна, окруженного тонкою, как бумага, оболочкою.
        Животная жизнь гор Бэй-сянь, равно как и всей Хамийской пустыни, крайне бедная. Даже ящериц, и тех сравнительно немного; между ними найдены: Prynocephalus sp., та же, что в Хами, и Stellio sp.
        Из зверей здесь встречались только зайцы (Lepus sp.), хара-сульты (Antilope subgutturosa), изредка куланы,[243 - Какой вид - не знаю, не добыли. Издали же невозможно отличить онагра (Asinus onager) [кулана] от кианга (Asinus kiang). [Ныне все эти формы систематиками объединены в один вид]] а также дикие верблюды, которые заходят сюда из пустыни Лобнорской. Мы сами видели, в южной части гор Бэй-сянь, поперек нашей дороги, следы небольшого стада этих животных, в числе которых были и молодые верблюжата.
        Птиц, за все время перехода через Хамийскую пустыню, замечено было только 9 видов, из которых чаще попадались: саксаульная сойка (Podoces hendorsoni), больдурук (Syrrhaptes paradoxus), пустынный вьюрок (Erythrospiza mongolica), пустынная славка (Sylvia aralensis), чекан (Saxicola atrogularis). Всюду царила гробовая тишина, лишь местами нарушаемая скрипучим писком многочисленных кобылок (Ephippigera vacca) и трещанием цикад (Cicada querula). Это были единственные певуны Хамийской пустыни.
        Вслед за пройденными вышеописанными горами раскидывается верст на 50 в поперечнике, бесплодная равнина, к востоку и западу убегающая за горизонт. За этою равниною вновь стоят горы с таким же характером и высотою, как предыдущие. Они также называются Бэй-сянь и, вероятно, составляют южную ветвь северной группы. Дорога идет поперек этих гор на протяжении 40 верст. По-прежнему здесь везде преобладают наносы глины с галькою. Только в южной окраине, там, где горы делаются несколько выше и круче, появляется сначала темно-серый доломит, а потом глинистый сланец.
        Кое-что о переходе через пустыню. На пятые сутки по выходе со станции Ку-фи мы разбили свой бивуак у колодца Шибен-дун, в южной окраине южной ветви гор Бэй-сянь. Далеко впереди нас, но совершенно ясно, виднелся громадный хребет Нань-шань с двумя обширными вечноснеговыми группами. С неописанной радостью увидели мы эти горы, рассчитывая, что там нас ждет богатая научная добыча и избавление от невыносимых жаров пустыни. Эти жары, вместе с большими каждодневными переходами, дурною водою и невозможностью отдохнуть хотя бы ночью, истомили как нас, так и наших животных, несмотря на сравнительно недолгое пребывание в пустыне. Постоянная жара отзывалась и на всей деятельности организма. Так, волосы на голове и бороде росли необыкновенно быстро, а у молодых казаков вдруг начали расти усы и борода. Особенных приключений во время перехода пустыни с нами не было. Только однажды неожиданно налетевший вихрь мгновенно разорвал половину нашей парусинной палатки, и вырванными из земли железными колышками, которыми эта половина была прикреплена, словно пулями, пробил уцелевшую противоположную сторону той же палатки.
По счастию, в это время никто из нас в ней не находился, а то можно было быть убитым наповал.
        Помимо жаров и сильной сухости как главных характерных явлений летнего климата Хамийской пустыни,[244 - Однако при наблюдениях в 1 час пополудни здесь не было замечено более +38,1 °C в тени; почва же нагревалась до +62,5 °C. Вообще при всех своих путешествиях в Центральной Азии я только однажды, именно 20 июля 1873 года в Ала-шане, наблюдал +45 °C в тени. Сильно чувствуется жара пустыни потому что она продолжается целый день, нередко даже круглые сутки, и негде от нее укрыться.] кратковременные наши наблюдения показывают, что днем здесь большею частью тихо, только пробегают частые вихри. Вечером же на закате солнца обыкновенно поднимается, иногда довольно сильный, восточный или реже северо-восточный ветер, который дует до утра. Этот ветер, как и западные весенние бури в Монголии, вероятно вызывается разностью температуры на стороне предметов, освещенных заходящим солнцем, и теневой; утром же, на восходе солнца равновесие атмосферы восстанавливается и ветер стихает на целый день.
        Река Булюнцзир. Переход в 30 верст по покатой, совершенно бесплодной галечной равнине, привел нас от гор Бэй-сянь к р. Булюнцзиру [Сулэй-хэ], которая вытекает из Нань-шаня и проходит сюда мимо г. Ань-си. На обширных хлебных полях возле этого города вода Булюнцзира вся разводится по арыкам, так что в продолжение четырех летних месяцев (с мая до сентября) русло описываемой реки в местностях, ближайших к оазису Са-чжеу бывает совершенно сухо. Осенью же вода в Булюнцзире стоит довольно высоко и даже иногда затопляет ближайшие окрестности. По сообщению китайцев, Булюнцзир течет к западу от перехода через него хамийской дороги еще верст на 70, затем теряется в обширных солончаках. Миновав эти солончаки, вода будто бы снова выступает на поверхность почвы и течет в Лоб-нор.
        Прибытие в оазис Са-чжеу. За Булюнцзиром, сухое русло которого мы перешли ночью, так что почти его не заметили, почва вдруг изменяется; взамен гальки является солонцовая лёссовая глина, покрытая, хотя бедною растительностью (саксаул, тамариск, хармык; там, где влажнее, - тростник), но все-таки не совершенно оголенная, как в соседней пустыне. Абсолютная высота местности падает до 3700 футов. Еще 20 верст пути - и мы остановились возле китайской деревни Маджэн-тэн, уже в северной окраине оазиса Са-чжеу. Этот оазис, прекрасный сам по себе, показался нам вдвое очаровательнее после ужасного бесплодия пройденной пустыни. Но, словно для того, чтобы еще раз напомнить нам о ней, после полудня того же дня, когда мы вошли в оазис Са-чжеу, поднялась сильнейшая буря от юго-запада. Тучи соленой пыли и песку наполнили воздух и густою пеленою заслонили солнце; атмосфера сделалась сначала желтою, но вскоре стало темно, как в сумерки. Бешеные порывы ветра грозили с корнем вырвать деревья и уничтожить всякую растительность. Между тем жара стояла в +34,7 °C. Все мы были в поту, и нас осыпало соленой пылью, которою
залепляло и глаза. Так продолжалось до самой ночи. К утру собрался дождь, падавший с промежутками весь следующий день. Температура понизилась до +13,8 °C в полдень; в воздухе чувствовалась прохлада и сырость. На дневке, которую мы в этот день устроили, можно было, впервые от самого Тянь-шаня, хорошенько выспаться и отдохнуть.



        Глава пятая
        Оазис Са-чжеу. Предгорья Нань-шаня



[14/26 июня -28 июня/10 июля 1879 г. ]
        Общая характеристика оазиса Са-чжеу. - Его флора, фауна и население. - Окрестности описываемого оазиса. - Наш в нем бивуак. - Назойливость городской толпы. - Недружелюбие китайских властей. - Закупка продовольствия. - Продолжение пути. - Святые пещеры. - Переход до р. Дан-хэ. - Обман проводников. - Передовой уступ Нань-шаня. - Среднее и верхнее течение р. Дан-хэ. - Разъездами отыскиваем путь. - Случайная встреча монголов. - Они указывают нам дорогу в Цайдам. - Прекрасная стоянка. - Причины подозрительности китайцев


        Общая характеристика оазиса Са-чжеу. Оазис Са-чжеу,[245 - Или Ша-чжеу по иному произношению начальной буквы этого названия; близлежащий хребет Нань-шань сачжеуские китайцы называют Нань-сянь.] называемый также Дун-хуан, один из лучших в Центральной Азии, лежит в южной окраине Хамийской пустыни у северной подошвы громадного хребта Нань-шань, с которого орошается быстро бегущею речкою Дан-хэ. До Булюнцзира эта речка не достигает, по крайней мере летом. Вся ее вода, весьма мутная, разводится по сачжеуским полям, на которых осаждает вымытую в горах лёссовую глину и, таким образом, из года в год, оплодотворяет почву оазиса. Этот последний лежит на абсолютной высоте 3700 футов и занимает площадь верст на 25 от севера к югу и верст на 20 с востока на запад.[246 - Кроме того, к северу до р. Булюнцзира кой-где также возможна обработка почвы; здесь, по нашему пути, встретилась китайская деревня Хуан-дунза.] Все это пространство почти сплошь заселено китайцами, фанзы которых, расположенные поодиночке, укрыты в тени высоких ив (Salix alba?), ильмов (Ulmus campestris) и пирамидальных тополей. По многочисленным
арыкам везде растут: джида (Elaeagnus hortensis v. spinosa), тальник (Salix sp.), реже тогрук (Populus diversifolia). В районе, ближайшем к самому городу Са-чжеу, расположенном в южной части оазиса, разведены многочисленные сады, в которых изобильны яблоки, груши и абрикосы; персиков же и винограда здесь нет.
        В пространствах между отдельными фанзами помещаются поля, разбитые красивыми, тщательно обработанными квадратными площадками и обсаженные кругом деревьями по берегам орошающих арыков. На этих полях засеиваются всего более: пшеница, горох, ячмень и лен; реже - рис, кукуруза, чечевица, фасоль, конопля, арбузы и дыни; возле самых фанз обыкновенно устроены небольшие огороды.
        В половине июня посеянные хлеба уже выколосились и наливали зерна. Урожай, по отзывам местных жителей, всегда бывает прекрасный. Вообще оазис Са-чжеу, после Илийского края, самый плодородный из всех мною виденных в Центральной Азии; притом обилие деревьев придает местности чрезвычайно красивый вид.
        Его флора. Но плодородный относительно культуры, описываемый оазис весьма небогат разнообразием как своей флоры, так и своей фауны. Кроме вышеназванных деревьев, засеваемых хлебов и нескольких видов трав, обыкновенно сопутствующих культуре (Medicago sativa, Gonvolvulus arvensis, Inula ammophila etc.) [люцерна, вьюнок полевой, девясил и др. ], здесь можно встретить лишь немного дикорастущих представителей флоры. Из них наиболее обыкновенны: солодка (Glycyrrhiza glandulifera), кендырь (Apocynum Venetum), джантак (Alhagi camelorum), касатик (Iris sp.), Sophora alopecuroides, Polygonum Bellardi [талхак обыкновенный, горец], реже попадаются Lycium ruthenicum, Gapparis herbacea [сугак или дереза, каперцы], Dodartia orientalis. На солончаковых необработанных площадках обильны: тамариск (Tamarix Pallasi) и мохнатый тростник (Psamma villosa); к ним, на северной окраине описываемого оазиса, вплоть до р. Булюнцзира, прибавляются - саксаул (Haloxylon ammodendron) и Atraphaxis compacta [курчавка скученная]. Вот и все наиболее замечательное здесь из царства растительного.
        Фауна. Не разнообразна также и фауна. Из зверей встречаются лишь волки, лисицы, зайцы и антилопы хара-сульты. Последние приходят из пустыни на китайские поля в окраинах оазиса и бесцеремонно поедают засеянный хлеб.
        Птиц найдено было нами только 29 видов, из которых обильны: грачи (Corvus frugilegus), голуби (Turtur auritus), стрижи (Cypselus murarius), ласточки (Hirundo rustica), камышевки (Salicaria turdoides), воробьи (Passer montanus, реже P. timidus n. sp.), сорокопуты (Lanius isabellinus), фазаны (Phasianus n. sp.), кукушки (Cuculus canorus), полуночники (Caprimulgus europaeus), хохлатые жаворонки (Galerida magna) и кулички (Aegialitis curonicus). Против ожидания в Са-чжеу вовсе нет перепелов, полевых жаворонков, мухоловок, иволги и мелких Silvia [славок], хотя местность для них, по-видимому, самая пригодная.
        Наилучшею же орнитологическою находкою был для нас здешний фазан, весьма близкий к Phasianus torquatus, но, сколько кажется, достаточно отличный, чтобы отделить его в особый вид, тем более принимая во внимание близкое сходство между собою и других центральноазиатских фазанов. С установлением этого фазана новым видом, который, пожалуй, можно назвать Phasianus satscheuensis, получится полный список центральноазиатских фазанов, всего семи или восьми видов.[247 - А именно: Phasianus mongolicus - в Джунгарии, Тянь-шане и на Или; Ph. torquatus - в Ордосе и Юго-Восточной Монголии; Ph. schawiet Ph. insignis - найденные не так давно англичанами в окрестностях Яркенда и Кашгара; оба, быть может, один и тот же вид. Затем четыре вида, мною найденные, Ph. tarimensis - на Тариме; Ph. satscheuensis - в Са-чжеу; Ph. strauchi - в Гань-су; Ph. vlangalii - Цайдаме. Других фазанов, по всему вероятию, не найдется в Центральной Азии; разве окажется новым видом тот фазан, который водится возле города Черчена, под горами Алтын-таг. [Перечисленные фазаны являются подвидами одного вида.]]
        Пресмыкающихся в оазисе Сачжеуском вообще немного; между прочими нами здесь была добыта небольшая (2^1^/^2^фута длиною) змея (Eryx jaculus) - единственный представитель семейства удавов в Северном полушарии.
        Население описываемого оазиса состоит исключительно из китайцев и прежде было гораздо многочисленнее. Об этом можно судить по многим заброшенным полям и опустошенным фанзам. Дунганы дважды приходили сюда, в 1865 и 1872 годах, разорили все деревни, но самого города взять не могли. При нас во всем оазисе, т. е. в городе и деревнях, считалось до 10 тысяч взрослых мужчин, в том числе 2 тысячи солдат; число женщин и детей было неизвестно.
        Наружным типом сачжеуские китайцы не отличаются, сколько кажется, от своих собратий, обитающих в других оазисах Центральной Азии, да и во всем Северном Китае вообще. Язык их, по отзыву нашего переводчика, тот же самый, каким говорят китайцы в Хами, Гучене и Кульдже. Городские жители имеют большею частью истасканные, противные физиономии; деревенское население выглядывает лучше, здоровее. Но у тех и у других одинаково нередки накожные болезни.
        Сам город Са-чжеу больше Хами. Снаружи обнесен глиняного зубчатою стеною; внутри состоит из скученных фанз и грязных тесных улиц; словом, одинаково похож на все китайские города. Торговля в нем небольшая, удовлетворяющая лишь нуждам местного населения. Этою торговлею занимаются купцы из Хами и Ань-си; в небольшом числе и местные. Все привозные товары очень дороги; некоторые даже дороже, чем в Хами. Цены на местные продукты при нас были также высоки.
        Окрестности описываемого оазиса. Окрестности оазиса Са-чжеу представляют собою дикую бесплодную пустыню. На южной его стороне, в расстоянии не более четырех или пяти верст от зеленеющих садов и полей, стоит высокая гряда холмов сыпучего песку. Гряда эта уходит к западу, но как далеко - мы не могли достоверно узнать от местных жителей. Быть может, эти пески тянутся до самого Лоб-нора и составляют таким образом восточный край Кум-тага,[248 - Как то и сообщали прежде мне лобнорцы.] посещенного мною в январе 1877 года.
        Недалеко я был тогда от Са-чжеу - менее чем за 300 верст. Но пройти это расстояние оказалось невозможным по многим причинам, а главное по неимению проводников. Пришлось возвратиться в Кульджу и отсюда предпринять обходный путь через Джунгарию на Хами в тот же Са-чжеу, т. е. сделать круговой обход по пустыням в три тысячи верст.[249 - И даже 4200 верст, если считать возвращение из Гучена по случаю болезни.] Между тем, пройти из Са-чжеу на Лоб-нор все-таки возможно. Известно, что здесь в древности пролегал караванный путь из Хотана в Китай. Тою же дорогою в 1272 году н. э. шел в Китай Марко Поло, а 150 лет спустя возвращалось из Китая в Герат посольство шаха Рока, сына Тамерланова.
        В близкие к нам времена, лет десять тому назад, из Са-чжеу на Лоб-нор прошли несколько небольших партий дунган. Начальник одной из них даже ехал в двухколесной телеге, разбиравшейся и укладывавшейся на вьюк в трудных местах.[250 - Я сам видел глубоко врезавшиеся в глинистой почве следы колес этой телеги в высоких долинах Алтын-тага в январе 1877 года.] Конечно, необходимо только иметь проводника, хорошо знающего местность; или, если пуститься самому, то выбрать для этого зиму и запастись льдом на продолжительное время.
        Наш в нем бивуак. Придя в оазис Са-чжеу, мы расположились, не доходя шести верст до города, в урочище Сан-чюшуй, на берегу небольшого рукава р. Дан-хэ, возле которого раскидывался обширный солонцеватый луг; на нем удобно могли пастись наши верблюды. Притом место это находилось несколько в стороне от проезжей дороги и густого населения, так что мы до известной степени избавлялись от «зрителей». Нужно на деле испытать всю назойливость этих последних в Китае, чтобы вполне оценить благополучие уединенной стоянки. Сачжеуские власти, выславшие к нам навстречу нескольких человек, предлагали остановиться в самом городе или возле него, но я решительно отклонил подобное предложение и сам выбрал место для бивуака. Если бы с нашим караваном забраться в китайский город, то можно ручаться, что дни, здесь проведенные, были бы днями истинных мучений от назойливой и грубой толпы. Я уже испытал это в 1871 году в городах Бауту и Дын-ху.[251 - Монголия и страна тангутов. Т. I.] С тех пор мы располагали свой бивуак всегда подальше от города и уже отсюда ездили за необходимыми покупками. Так поступили и в Са-чжеу. Зато
ежедневно посылаемые в город переводчик и один или двое казаков испивали до дна чашу нахального любопытства и грубого отношения китайцев к чужеземцам.
        Назойливость городской толпы. Обыкновенно, с первым же шагом посланных в городские ворота, являлись «зрители», которыми были все встречные китайцы. Иные, завидя чужеземцев издали, забегали в дома и давали знать о необыкновенном событии. Из этих домов, из лавок и из боковых улиц, словом, отовсюду сбегались любопытные, толкались, давили друг друга, лишь бы поближе взглянуть на «заморских дьяволов». В несколько минут скоплялась громадная толпа, запружавшая улицу и двигавшаяся следом за ян-гуйзами. Мальчишки и даже взрослые забегали вперед, останавливались, пристально смотрели, смеялись и громко передавали свои впечатления; по временам из толпы слышался возглас: «Ян-гуйзы!», иногда с приложением ругательств. Но вот наши посланные останавливаются, слезают с лошадей и входят в лавку или под навес рыночных лотков. Толпа также останавливается и плотною стеною окружает переводчика и казаков. Более назойливые начинают ощупывать платье, обувь, руки, ноги и снимать фуражки с головы; при этом общий смех и различные остроты. Наш переводчик Абдул, говорящий, хотя и плохо, по-китайски, с своей стороны не дает
спуску и ругает нахалов; но эта ругня возбуждает еще больший смех. По временам казак отмахивает в сторону то того, то другого из лезущих на него китайцев - опять смех и остроты. Между тем начинается покупка. Сначала торговец, увлеченный общим любопытством, только смотрит, вытаращив глаза, на чужеземцев, но потом смекает, что от ян-гуйзы можно поживиться, и обыкновенно запрашивает непомерную цену. Абдул вступает в торговлю, в чем принимают теперь участие и некоторые из «зрителей». Они кричат продавцу: «проси столько-то», «смотри, серебро у ян-гуйзы нехорошее, вески малы». Но торговец теперь уже сам не рад толпе, набившейся в его лавку, и старается поскорее отделаться, хотя все-таки не преминет взять лишнее и обвесить при получении платы. Последнюю необходимо производить, отвешивая серебро на маленьких весах вроде нашего безмена, так как в Китае не существует ни серебряной или золотой монеты, ни государственных кредитных бумажек. При подобном отвешивании европеец неминуемо передаст или недополучит серебра процентов на пять, даже на десять. Спорить бесполезно. Подобный обман практикуется китайскими
торговцами и с своими покупателями; поэтому споры, даже драки в китайских лавках и на базарах, составляют явление самое обыденное. Покончив в одной лавке, наши посланные отправляются в другую. Там и дорогою повторяется прежняя история; только наглядевшиеся «зрители» теперь заменяются новыми, не менее, конечно, назойливыми и нецеремонными. Так продолжается во все время пребывания посланных в городе; только за его воротами они могут вздохнуть свободнее и без помехи ехать к своему бивуаку.
        Недружелюбие китайских властей. Противоположно тому, как в Хами, в Са-чжеу мы встретили очень холодный прием со стороны китайских властей. Нам с первого же раза отказали дать проводника не только в Тибет, но даже в соседние горы, отговариваясь неимением людей, знающих путь. При этом китайцы стращали нас рассказами о разбойниках-тангутах, о непроходимых безводных местностях, о страшных холодах в горах и т. д. На все это я поставил один категорический ответ: дадут проводника - хорошо; не дадут - мы пойдем и без него. Тогда сачжеуские власти просили дать им время подумать и, вероятно, послали запрос, как поступить в данном случае, к главнокомандующему Цзо-цзун-тану, проживавшему в то время в г. Су-чжеу.
        Закупка продовольствия. С своей стороны, мы занялись покупкою и заготовлением продовольствия на весь дальнейший путь в Тибет. Статья эта была весьма важная, так как, будучи обеспечены продовольствием, мы могли уйти в горы без проводника и вообще действовать решительнее. Большую услугу оказал нам при этом провожавший из Хами офицер, за что и получил хорошие подарки. Этот офицер закупил для нас все, что было нужно, и с его помощью мы смололи себе из поджаренной пшеницы 35 пудов дзамбы, которой нельзя было достать в Са-чжеу. Дальнейшие же запасы нашего продовольствия состояли из 8 пудов рису, 5 пудов проса, 21 пуда пшеничной муки, 10 пудов пшеницы для корма лошадей, 4 пудов соли для себя и для верблюдов в горах, 1^1^/^2^ пуда кирпичного чая, 1 пуда китайского сахара, 1 пуда финтяузы и 15 баранов.
        Для приобретения всего этого потребовалась целая неделя времени, которая, однако, не прошла бесполезно относительно естественно-исторических исследований. Что же касается населения оазиса или окрестной страны, то об этом мы решительно ничего не могли узнать: от нас все скрывали, нас обманывали на каждом шагу. При этом местные власти постоянно уговаривали нас отложить дальнейший путь, и в подкрепление своих доводов указывали на пример венгерского путешественника графа Сечени, посетившего за два месяца до нас тот же Са-чжеу и отказавшегося от дальнейшего следования на Лоб-нор или в Тибет.
        Продолжение пути. План моих дальнейших действий состоял в том, чтобы итти в соседние к Са-чжеу части Нань-шаня и провести там месяц или полтора. Необходимо это было для того, чтобы подробнее обследовать самые горы, дать отдохнуть и перелинять нашим верблюдам, отдохнуть самим и, наконец, подыскать за это время проводника в Тибет или, по крайней мере, в Цайдам. Для того же, чтобы китайцы не распорядились послать впереди нас запрещение давать нам провожатых, я объяснил сачжеускому начальству, что иду в горы лишь на время, а затем опять вернусь в Са-чжеу; просил, чтобы нам приготовили к тому времени и проводника в Тибет. Сколько кажется, сачжеуские власти поверили тому, что мы еще вернемся к ним и, после нескольких настоятельных с моей стороны внушений, согласились, наконец, дать нам проводников в ближайшие горы; но и тут покривили душою, как оказалось впоследствии.
        Ранним утром 21 июня мы направились с места своего бивуака к Нань-шаню. Провожатыми явились офицер и трое солдат из Са-чжеу. Мы прошли возле стены этого города, где, конечно, не обошлось без многочисленных зевак; затем, сделав еще три версты к востоку, достигли окраины оазиса. Здесь, как и везде в Центральной Азии, культура и пустыня резко граничили между собою: не далее пятидесяти шагов от последнего засеянного поля и орошающего его арыка не было уже никакой растительности - пустыня являлась в полной наготе. Кайма деревьев и зелени, убегавшая вправо и влево от нас, рельефно намечала собою тот благодатный островок, который мы теперь покидали. Впереди же высокою стеною стояли сыпучие пески, а к востоку, на их продолжении, тянулась гряда бесплодных гор - передовой барьер Нань-шаня. Снеговые группы этого последнего резко белели на ярком летнем солнце и темно-голубом фоне неба. В особенности грандиозною представлялась более обширная восточная снеговая группа. К ней мы теперь и направились, с лихорадочным нетерпением ожидая той минуты, когда, наконец, подойдем к самому подножию нерукотворных гигантов.
Заманчивость впереди была слишком велика. Перед нами стояли те самые горы, которые протянулись к востоку до Желтой реки, а к западу - мимо Лоб-нора, к Хотану и Памиру, образуя собою гигантскую ограду всего Тибетского нагорья с северной стороны. Вспомнилось мне, как впервые увидел я эту ограду в июне 1872 года из пустыни Алашанской, а затем, четыре с половиною года спустя, с берегов нижнего Тарима. Теперь мы вступали в середину между этими пунктами - и тем пламеннее желалось поскорее забраться в горы, взглянуть на их флору и фауну…
        Святые пещеры. Пройдя 12 верст от оазиса Са-чжеу к юго-востоку, мы круто повернули на юг и, войдя в ущелье, отделяющее сыпучие пески от гряды вышеупомянутых бесплодных гор, неожиданно встретили прекрасный ручей, протекавший под сенью ильмовых деревьев. Оказалось, что это весьма замечательное место, изобилующее святыми буддийскими пещерами и называемое китайцами Чэн-фу-дун, т. е. «тысяча пещер». До сих пор нам никто единым словом не намекнул об этой замечательности,[252 - Впоследствии мы узнали также, что подобные пещеры, только в гораздо меньшем числе, находятся еще в пяти верстах прямо на юг от Са-чжеу, в окраине сыпучих песков, возле ключа Яо-чуань.] которую, как оказалось впоследствии, посетил из Са-чжеу также и граф Сечени.
        Все пещеры выкопаны людскими руками в громадных обрывах наносной почвы западного берега ущелья. Расположены они в два неправильных яруса; ближе к южному концу прибавлен третий ярус. Нижние ряды сообщаются с верхними посредством лесенок. Все это тянется на протяжении почти версты, так что здесь действительно наберется, если не тысяча, то, наверное, несколько сот пещер, больших и малых. Немногие из них сохранились в целости; остальные же более или менее разрушены дунганами, дважды здесь бушевавшими. Кроме того, разрушению помогло и время; многие карнизы и даже целые половины верхних пещер обвалились, так что помещавшиеся внутри их идолы стоят теперь совсем наружу.
        На южной оконечности пещер находится кумирня, где живет монах (хэшен), заведующий всей этою святыней. Он сообщил нам, что пещеры устроены весьма давно, еще при династии Хань,[253 - Старших или младших Ханей - объяснить нам не могли. [Китайская императорская династия Хань существовала в период с 206 г. до н. э. до 220 г. н. э.]] и что постройка их стоила очень дорого. Действительно, работы при этом было гибель. Необходимо было каждую пещеру выкопать в отвесном обрыве почвы (правда, нетвердой), а затем внутри оштукатуривать глиною. Кроме того, верхние своды и стены всех пещер покрыты, словно шашками, маленькими изображениями какого-либо божка; местами же нарисованы более крупные лица богов и различные картины.
        Каждая из малых пещер имеет от 4 до 5 сажен в длину, 3-4 сажени в ширину и сажени 4 в высоту. Против входа в углублении стены помещен в сидячем положении крупный идол, сам Будда; по бокам его стоят несколько (обыкновенно по трое) прислужников. У этих последних лица и позы изменяются в различных пещерах. Большие пещеры вдвое обширнее только что описанных. В них идолы гораздо крупнее, иногда вдвое более роста человеческого; стены же и потолок отделаны старательнее. Притом в больших пещерах главные идолы поставлены посредине на особом возвышении; идолы же помельче расположены сзади этого возвышения и по бокам стен.

        Идол в одной из пещер Чэн-фу-дун
        В особом помещении находятся два самых больших идола всех пещер. Один из них, называемый Да-фу-ян, имеет около 12-13 сажен высоты и от 6 до 7 толщины; длина ступни 3 сажени; расстояние между большими пальцами обеих ног 6 сажен. Этот идол обезображен дунганами. Другой большой идол, называемый Джо-фу-ян, по величине почти вдвое меньше первого. Наконец в двух пещерах, вдоль задней стены, помещены в каждой по одному очень большому идолу в лежачем положении. Один из этих идолов изображает женщину. Другой, называемый Ши-фу-ян, окружен своими детьми, числом 72. Голова этого идола, кисти рук, сложенных на груди, и босые ноги вызолочены, одеяние же выкрашено в красный цвет. Все идолы, как большие, так и малые, сделаны из глины с примесью тростника.
        Перед входом в главные пещеры, а иногда внутри их, помещены глиняные же изображения разных героев, часто с ужасными, зверскими лицами. В руках они держат мечи, змей и т. п.; в одной из пещер такой герой сидит на слоне, другой на каком-то баснословном звере. Кроме того, в одной из пещер поставлена большая каменная плита, вся исписанная по-китайски; вверху ее и на сторонах видны какие-то крупные надписи, непонятные для китайцев, как нам сообщал провожавший хэшен. При больших пещерах, а иногда и при малых, висят большие чугунные колокола; внутри же находятся особые барабаны. Все это, конечно, употреблялось прежде при богослужении.
        Таинственный мрак царствует в особенности в больших пещерах; лица идолов выглядывают какими-то особенными в этой темноте. Понятно, как сильно должна была действовать подобная обстановка на воображение простых людей, которые некогда, вероятно во множестве, стекались сюда, чтобы поклониться воображаемой святыне.
        Переход до р. Дан-хэ. Та речка, близ устья которой расположены вышеописанные пещеры, называется Шуй-го и образуется из ключей в верхних частях ущелья, прорезывающего окрайнюю гряду гор. Пройти по этому ущелью в его нижней части оказалось невозможно; мы должны были сделать трудный шестиверстный обход по сыпучим пескам, а затем опять опустились в самое ущелье. Его боковые скалы отвесны, довольно высоки и состоят из серого мелкозернистого гнейса. Ширина окрайней гряды в этом месте около двенадцати верст; затем горы, и без того невысокие, еще более мельчают; наконец, раскрывается обширная равнина, на противоположной стороне которой высится главный кряж Нань-шаня.
        На упомянутую равнину мы вышли возле ключа Да-чуань, близ которого некогда стояла китайская фанза и обрабатывалось небольшое поле. Все это было заброшено, вероятно, со времени дунганского разорения.
        От ключа Да-чуань двое из наших провожатых, именно офицер и один из солдат, отправились обратно в Са-чжеу. С нами остался только полицейский и его помощник. Эти вожаки объявили, что впереди лежит большой безводный переход. Поэтому мы только пообедали возле ключа Да-чуань, а затем двинулись далее. Дорогою ночевали с запасною водою; назавтра же, еще довольно рано утром, добрались до р. Дан-хэ, той самой, которая орошает оазис Са-чжеу.
        Обман проводников. Но не на радость пришли мы к этой речке. В ее крутых, часто отвесных, берегах едва отыскалась тропинка, по которой можно было спуститься к воде с вьючными верблюдами. Затем проводники, заведя нас, совершенно умышленно, как оказалось впоследствии, в столь трудное место, объявили, что далее не знают дороги. Опять-таки это была ложь, исполненная, вероятно, по приказанию сачжеуских властей, рассчитывавших, что, не имея проводников, мы не пойдем в горы и вернемся в Са-чжеу. Однако китайцы ошиблись в своем расчете. Проводники были прогнаны, и мы решили сами поискать пути в горы, до которых теперь уже было недалеко. С большим трудом выбрались мы со своим караваном из глубокого ущелья Дан-хэ, с тем чтобы итти равниною вверх по этой реке; но глубокие балки с отвесными боками сразу преградили нам дальнейший путь. Пришлось вернуться, спуститься опять в ущелье Дан-хэ и, переправившись через эту чрезвычайно быструю и довольно глубокую (до 3 футов на переправе) реку, остановиться на противоположном берегу ее, так как крутой подъем, спуск и переправа заняли более трех часов времени и утомили
наших верблюдов. На следующий день мы направились вверх уже по левому берегу Дан-хэ, притом в некотором от нее расстоянии. Итти было гораздо удобнее, и через 17 верст мы достигли того места, где Дан-хэ выходит из высоких гор. Здесь я решился остановиться и серьезно позаботиться о дальнейшем пути. Пока же опишем местность, уже пройденную.
        Передовой уступ Нань-шаня. Обширная равнина, по которой в последние дни лежал наш путь, составляет в этом месте передовой уступ Нань-шаня к стороне Хамийской пустыни. Поперечник этой равнины, по нашему пути, заключал в себе более 50 верст; абсолютная же высота, поднявшаяся близ ключа Да-чуань более чем на 5000 футов, достигла, постепенно прибавляясь, до 7600 футов при выходе р. Дан-хэ из высоких гор. Северною оградою этой, покатой от юга к северу, плоскости служит, как сказано выше, гряда невысоких бесплодных гор, которые западнее речки Шуй-го заменяются холмами, или, пожалуй, даже горами сыпучего песка; наконец, еще западнее, далеко на горизонте, чуть виднеются в том же направлении горы, которые, вероятно, составляют один из отрогов лобнорского Алтын-тага.[254 - Быть может - восточный край Алтын-тага. (См. «От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор».)]
        По своему характеру описываемая высокая равнина у подножия главного кряжа Нань-шаня совершенно напоминает пустыню. Почва состоит из солонцеватой глины с галькою. Растительность та же, что и в пустыне: саксаул, хармык, сульхир (Agriophyllum gobicum), [джузгун, хвойник, полынь-чернобыльник] - Galligonum, Ephedra, Artemisia campestris; ближе к Нань-шаню эта растительность гуще покрывает почву.
        Воды нет вовсе, за исключением лишь р. Дан-хэ, которая вытекает далеко из восточных снеговых гор и перед прорывом гряды сыпучих песков принимает, как нам сообщили впоследствии монголы, другую речку, приходящую от западной снеговой группы.
        Среднее и верхнее течение р. Дан-хэ. В среднем своем течении, принадлежащем вышеописанной высокой равнине, р. Дан-хэ[255 - У монголов Данхын-гол.] имеет сажен 10, местами 15 ширины, при глубине во время высокой летней воды от 2^1^/^2^до 4 футов. Течение чрезвычайно быстрое, так как наклон местности очень велик. Вода до того мутная, что кажется густою и имеет грязно-желтый цвет. Подобная мутность обусловливается тем, что описываемая река в большей части своего течения проходит по лёссовой почве, которую размывает своими быстрыми волнами. Разрушительное действие такого размывания всего сильнее проявляется в среднем течении Дан-хэ. Здесь она промыла себе очень глубокое ложе, так что течет словно в коридоре или траншее. Отвесные бока этого коридора имеют от 20 до 30 сажен высоты; верхний их пояс, приблизительно на толщину от 4 до 7 сажен, состоит из округленной гальки. Пониже этого наносного водою слоя обрывы берегов Дан-хэ состоят из желтоватой лёссовой глины, которая здесь, как и везде, проявляет особенную способность к вертикальному растрескиванию. Результатом этого растрескивания являются
многочисленные, также с отвесными боками, балки, которые сбегают к описываемой реке от окрайних гор правого берега в верхней части ее среднего течения.
        Здесь ширина той траншеи, в которой течет Дан-хэ, не более 300, местами 500 шагов. Сама река беспрестанно ударяется то в правый, то в левый берег своего коридора, бока которого постоянно обваливаются, иногда огромными глыбами. Свободные площадки, образуемые излучинами реки, сплошь почти поросли кустарниками - тальником, джидою и облепихою; реже встречаются барбарис (Berberis integerrima), чагеран (Hedysarum multijugum, n. sp.), сугак (Lycium turcomanicum) и ломонос (Clematis orientalis). Из трав обыкновенны: дырисун и тростник; местами прокидываются два-три вида Astragalus [астрагал], на мочежинах Orchis и Gentiana [кукушкины слезки или ятрышник и горечавка]; кой-где встречается Cynomorium coccineum [циноморий], достигающий весьма большого роста.[256 - Над землею ствол 11 дюймов высоты при толщине 2^1^/^4^ дюйма.]
        Птиц по кустарникам и обрывам, против ожидания, мы нашли немного. Сачжеуский фазан сюда не заходит. Чаще же других встречались: сорокопут (Lanius isabellinus), славка (Sylvia curruca), стриж (Cypselus murarius) и горная куропатка (Gaccabis chukar); реже попадались каменный голубь (Columba rupestris), пустынный воробей (Passer timidus n. sp.), плисица (Motacilla paradoxa), a по самой реке горные гуси (Anser indicus) с выводками молодых.
        Жителей нигде не было, хотя местами встречались заброшенные поля и разоренные фанзы.
        Верхнее течение р. Дан-хэ принадлежит вполне горам. Исследовано оно нами лишь в местности ближайшей к наружной окраине этих гор. Здесь грязные волны быстро несутся по огромным валунам, которыми усеяны дно и берега реки; кустарников уже мало. Береговые же обрывы часто заменяются крутыми скатами гор, также состоящих на своей поверхности почти исключительно из лёссовой глины и галечного наноса. Местами эти наносы имеют от 8 до 12 сажен толщины; в нижнем их поясе попадается много крупных гранитных валунов.
        Вся местность на верхней Дан-хэ, как и вообще в этой части Нань-шаня, изобилует золотом. В прежние времена, до дунганского восстания, это золото усердно разрабатывалось китайцами. Старые шахты встречались нам часто; обыкновенно они имели от 5 до 10 сажен глубины. Рабочие жили тут же в небольших пещерках, выкопанных в обрывах наносной почвы. Местами в горах видны были также следы прежних канав, иногда проведенных издалека для промывки золотоносного песку.
        Разъездами отыскиваем путь. С места нашей стоянки, при выходе р. Дан-хэ из гор, мы предприняли розыски дальнейшего пути. Для этого снаряжены были два разъезда на верховых лошадях. В один из этих разъездов послан был казак Иринчинов с препаратором Коломейцевым. Им приказано было ехать возможно далее вверх по Дан-хэ. В другой разъезд, в горы на юг, отправился я сам с унтер-офицером Урусовым.
        Все мы поехали налегке, захватив с собою по небольшому котелку для варки чая и по нескольку фунтов дзамбы; войлок из-под седла должен был служить постелью, седло изголовьем. При таком снаряжении, на привычной верховой лошади, и проходя трудные места пешком, можно пробраться решительно везде, даже в самых диких горах. При больших летних днях нетрудно проехать верст пятьдесят, делая в полдень отдых часа на два-три. Следовательно, дня в три-четыре можно обследовать местность далеко и разыскать более удобный путь. Подобный способ практиковался нами много раз впоследствии и почти всегда приводил к благоприятным результатам. Главное - делаешься сам хозяином пути и не нуждаешься в проводниках, по крайней мере в тех местах, где этих проводников затруднительно или вовсе невозможно достать.
        Лишь только, отправившись в разъезд, заехали мы в горы, как поднялась гроза, и хотя дождь был не очень велик, но тем не менее выпавшая влага не могла удержаться на оголенных глинистых скатах. Отовсюду побежали ручьи, мигом образовавшие на дне ущелья, по которому мы ехали, ручей, сажени в две ширины и около фута глубиною. С шумом бежала навстречу нам, по совершенно сухому перед тем руслу, густая от грязи вода, которая прыгала через камни, местами же на обрывах образовывала водопады. Но лишь только окончился дождь, как через полчаса или даже того менее ручей исчез, и только полосы нанесенной грязи свидетельствовали о его непродолжительном существовании.
        Случайная встреча монголов. Отъехав еще немного и перебравшись через крутой отрог гор, мы неожиданно услышали недалеко в стороне от нас в боковом ущелье людские голоса. Минуту спустя оттуда выехали верхом двое монголов; у каждого из них была еще запасная лошадь. Испугавшись неожиданной встречи, монголы хотели было удрать назад, но мы уже стояли возле них и, поздоровавшись, начали расспрашивать, кто они такие, куда едут, знают ли дорогу в Цайдам. Все еще не оправившиеся от страха, монголы объяснили сначала, что они охотятся за сурками, а потом стали утверждать, что они пастухи и ищут потерявшихся лошадей. Весьма вероятно, что то и другое было ложь и что встреченные нами монголы промышляли воровством лошадей. Но для нас в эту минуту было решительно все равно, какою профессией занимаются эти монголы. Встреча с ними в данных обстоятельствах оказалась счастливою находкою, упустить которую было невозможно. Люди эти, несомненно, отлично знали окрестные горы и могли показать нам путь в Цайдам. Поэтому, поговорив немного, мы ласково пригласили встреченных ехать вместе с нами к нашему бивуаку. Монголы
наотрез отказались от этого. Напрасно обещана была хорошая плата и подарки - ничего не действовало. Тогда я объявил монголам, что поведу их насильно в свой лагерь, и велел ехать с нами; на случай же бегства предупредил, что по ним будут стрелять. Волею-неволею, дрожа от страха, монголы поехали под нашим конвоем. Дорогою, видя, что мы ничего дурного не делаем, наши пленники немного успокоились и прежде всего начали расспрашивать, кто наш начальник и какую имеет он на шляпе шишку, т. е. чин, нисколько не подозревая, что сам начальник едет с ними в простой парусинной рубашке. Поздно ночью приехали мы к своему бивуаку, где монголы были напоены чаем, накормлены, но для предупреждения бегства посажены под караул. На следующий день утром эти простаки сильно удивлялись, что приведший их из гор «орос-хун», т. е. русский человек, был сам начальник отряда. Видя безысходность своего положения, плененные монголы, сначала отговорившиеся незнанием пути в Цайдам, объявили, наконец, что покажут нам туда дорогу.
        Они указывают нам дорогу в Цайдам. И вот, после полудня того же дня, мы отправились с своими новыми провожатыми в дальнейший путь. На случай, если бы нам не встретились посланные в другой, еще не вернувшийся, разъезд, мы оставили записку, куда идем, и прикрепили эту записку в расщеп палки, воткнутой в землю на месте покинутого бивуака.
        Оставив его, мы должны были переправиться, с большим опять трудом, на правую сторону Дан-хэ; затем следовали верст пять по горной долине; наконец, повернули вправо на перевал через хребет, который невдалеке отсюда отделяется от главного и уходит к северо-востоку. Подъем и спуск были круты, но тропинка хорошо проложена, местами даже выбита в скалах; видно было, что по этой дороге прежде часто ездили. Спустившись опять к Дан-хэ, мы остановились ночевать. На следующий день утром, пройдя около пяти верст вверх по берегу той же Дан-хэ, мы встретили перекинутый через нее мостик, возле которого стояла заброшенная фанза, - то был некогда китайский пикет, как сообщили провожавшие нас монголы. Однако по мостику могли проходить только люди и лошади; верблюдов опять пришлось переводить в брод через быструю Дан-хэ, которая и здесь имеет 6-8 сажен ширины при глубине от 2 до 3 футов.
        Прекрасная стоянка. От этой последней переправы мы пошли вверх по речке Куку-усу левому притоку Дан-хэ. Отойдя менее трех верст, встретили довольно обширное (десятины две-три) луговое место, обильное ключами и превосходным кормом. Кроме того, по берегу Куку-усу здесь рос тамариск, годный на топливо; даже солонцы - и те нашлись для верблюдов. Словом, место выпало такое, лучше которого невозможно было бы найти в здешних горах. Конечно, мы здесь остановились, благословляя судьбу, неожиданно пославшую нам столь благодатный уголок. В нем мы могли спокойно отдохнуть и поправить своих животных, а между тем исследовать окрестные горы.
        Двое казаков были посланы дальше с провожатыми монголами узнать дорогу в Цайдам. Посланные возвратились на следующий день и объявили, что монголы указали им желанную тропинку, которая вела на южную сторону Нань-шаня. Там уже жили монголы Цайдама. Наши же невольные проводники, получив плату, уехали куда-то далее.
        Таким образом, благодаря счастливой случайности, мы так легко отыскали себе отличную стоянку в горах и узнали дальнейший путь в Цайдам. Теперь, на радостях, решено было сначала хорошенько отдохнуть, а затем уже отправиться в ближайшие снеговые горы.
        Давно мы не видали такой благодати, какая была теперь вокруг нас: палатка наша стояла на зеленом лугу, мы пили ключевую воду, купались в светлой речной воде,[257 - Вода в р. Куку-усу, противоположно воде в Дан-хэ, совершенно чистая.] отдыхали в прохладе ночи. Кругом нас не было ни китайцев, ни монголов, а это тоже благо великое. Наши животные могли каждый день наедаться сочной зеленой травы; их не беспокоили ни мошки, ни оводы. Только одно печалило нас - именно то, что окрестные горы имели совершенно пустынный характер и не предвещали обильной добычи ни в растительном, ни в животном мире. Лесов, на которые мы так рассчитывали, не оказалось вовсе. Только одна альпийская область могла вознаградить бедность нижнего и среднего пояса этой части Нань-шаня: но и эта надежда исполнилась впоследствии только отчасти.
        Посланные в разъезд Иринчинов и Коломейцев вернулись только на пятый день. Они рассказали, что ездили верст за сто вверх по Дан-хэ, которая все время течет близ северной подошвы громадного снегового хребта. Хребет этот уходит еще далее к востоку-юго-востоку, но везде одинаково безлесен и бесплоден. До истоков Дан-хэ посланные не добрались, хотя до них, вероятно, оставалось уже недалеко.
        Дорога, хорошо проложенная, не терялась все время. В одном месте посланные встретили трех китайцев, которые, вероятно тихомолком, промывали золото. Один из этих китайцев, говоривший по-монгольски и ранее виденный нами по пути из Са-чжеу сообщил Иринчинову и Коломейцеву, что дорога, по которой они едут, ведет к большим рудникам золота, ныне заброшенным. По этой дороге наши посланные нередко встречали, также заброшенные, китайские пикеты и даже небольшие глиняные крепостцы, которыми, вероятно, обеспечивалось движение к золотым рудникам из Са-чжеу.
        Причины подозрительности китайцев. Тот же китаец в минуту откровенности сообщил Иринчинову и Коломейцеву, что когда он повстречался с нами близ пещер Чэн-фу-дун, то наши провожатые из Са-чжеу тотчас объявили ему, чтобы он ничего не смел рассказывать про горы; в противном случае грозили отрубить голову Наше начальство и весь народ говорят, продолжал китаец, что вы ходите здесь, чтобы разыскать золото; от вас велено все скрывать, вас велено постоянно обманывать. Таким образом объяснилось, почему сажчеуские власти так упорно не хотели пускать нас в горы и даже прибегли к умышленному обману в пути, посредством данных нам проводников. К опасению относительно золота присоединилось и другое опасение, чтобы русские не проведали новый путь в Тибет, как известно, не слишком-то подчиненный Китаю.
        Неутешительны были такого рода сведения. Теперь можно было наверное рассчитывать, что китайцы постараются всеми средствами затруднить нам дальнейший путь в столицу Далай-ламы. Оставалось только уповать на самих себя и на свое счастье, так много раз выручавшее меня в различных трудных обстоятельствах совершенных путешествий.



        Глава шестая
        Хребет Нань-шань

        Две характерные части Центральной Азии. - Хребты Гумбольдта и Риттера в Нань-шане. - Связь этого последнего с Алтын-тагом. - Нань-шань близ Са-чжеу. - Средний пояс северного склона описываемых гор. - Его флора. - Фауна. - Область альпийских лугов. - Пояс каменных россыпей. - Область вечного снега. - Фауна альпийской области. - Климат Западного Нань-шаня. - Сравнение этих гор с их восточною окраиною.


        Две характерные части Центральной Азии. Открытием мною в конце 1876 года громадного хребта Алтын-тага близ Лоб-нора определилась неизвестная до тех пор связь между Куэн-люнем и Нань-шанем и выяснилось, по крайней мере в общих чертах, положение северной ограды всего Тибетского нагорья. Это последнее на меридиане Лоб-нора обогатилось придатком почти в 3° широты; Цайдам оказался замкнутою высокою котловиною, а знаменитый Куэн-люнь, протянувшийся, под различными названиями, от верховьев Яркендской реки внутрь собственно Китая, только западной своей частью оградил высокое Тибетское плато к стороне низкой Таримской пустыни. Дальнейшею оградою того же Тибетского плато служит новооткрытый Алтын-таг, соединяющийся с одной стороны посредством Тугуз-дабана с Куэн-люнем, а с другой - как то теперь уже смело можно утверждать - примыкающий к Нань-шаню, протянувшемуся от Са-чжеу до Желтой реки.
        Таким образом, является непрерывная, гигантская стена гор от верхней Хуан-хэ до Памира. Эта стена огораживает собою с севера самое высокое поднятие Центральной Азии и разделяет ее на две, резко между собою различающиеся, части: монгольскую пустыню - на севере и Тибетское нагорье - на юге.
        Нигде более на земном шаре нельзя встретить, на таком обширном пространстве, столь резкого различия двух рядом лежащих стран. Горная гряда, их разделяющая, часто не превосходит нескольких десятков верст в ширину, а между тем по одну и по другую ее стороны лежат местности, совершенно различные по своему геологическому образованию и топографическому рельефу, по абсолютной высоте и климату, по флоре и фауне, наконец, по происхождению и историческим судьбам народов, здесь обитающих.
        Хребты Гумбольдта и Риттера в Нань-шане. Хребет этот, как выше сказано, тянется к западу от верхней Хуан-хэ и, состоя из нескольких параллельных цепей,[258 - По крайней мере из трех, как то было по нашему пути 1872-1873 годов от города Даджина до кумирни Чейбсен.] образует горную альпийскую страну, наиболее расширенную к северу и северо-западу от озера Куку-нора. Здесь же описываемые горы местами переходят за пределы вечного снега; от Южно-Кукунорского хребта они отделяются долиною р. Бухайн-гола.
        На меридиане оазиса Са-чжеу Нань-шань суживается верст на 40 и даже более близ снеговой группы Анембар-ула. Но перед таким сужением, в 90 верстах восточнее вышеназванной снеговой группы и также на главной оси описываемых гор, встает громадный вечноснеговой хребет, протянувшийся более чем на 100 верст в направлении от запада-северо-запада к востоку-юго-востоку. На восточной окраине этого хребта к нему примыкает от юго-юго-запада почти под прямым углом другой хребет, также вечноснеговой и немного разве меньший по длине. Южною своею частью этот хребет упирается в пустыню Северного Цайдама близ озера Ихэ-цайдамин-нор. Ни тот, ни другой из указанных снеговых хребтов не имеют общего названия у местных жителей, различающих, как обыкновенно, названия лишь отдельных частей гор и их главных вершин. Пользуясь правом первого исследователя, я назвал, там же на месте, снеговой хребет, протянувшийся по главной оси Нань-шаня - хребтом Гумбольдта, а другой, ему перпендикулярный, - хребтом Риттера, в честь двух великих ученых, столь много работавших для географии Центральной Азии.[259 - В китайских географиях, быть
может, и существуют названия для новоокрещенных хребтов, но этих названий, равно как и самых хребтов, нет ни на одной из европейских карт.] Отдельные вершины хребта Гумбольдта поднимаются на абсолютную высоту до 19 000 футов.[260 - Быть может, и выше - в средней и восточной частях этого хребта. При этом следует оговорить, что направление обоих хребтов нанесено на моей карте приблизительно, насколько то можно было определить издали буссолью.]
        Связь этого последнего с Алтын-тагом. Снеговая группа Анембар-ула, гораздо меньшая по величине, нежели хребет Гумбольдта, составляет крайний западный пункт Нань-шаня. Отсюда лишь немного более 150 верст до той части лобнорского Алтын-тага,[261 - Близ ключа Галечан-булык.] которая посещена была мною в январе 1877 года. Связь тех и других гор несомненна. Только какое приурочить название для этой промежуточной части, если такого названия не существует? Мне кажется, удобнее оставить и для нее название Алтын-таг, так как горы эти своим характером, по всему вероятию, не отличаются от гор, ближайших к Лоб-нору.
        Что же касается до снегового хребта Чамен-таг, о котором рассказывали мне лобнорцы,[262 - См. «От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор».] то, весьма вероятно, что этот хребет принадлежит к системе Алтын-тага и составляет северную ограду западной части цайдамской котловины. Южною же оградою всей этой котловины стоит, на продолжении хребта Бурхан-Будда, громадная цепь гор, прямо уходящая к западу, и, по всему вероятию, составляющая главную ось Куэн-люня. Но об этом речь впереди. Теперь же подробно о Нань-шане близ Са-чжеу.
        Нань-шань близ Са-чжеу. Хребет этот состоит здесь из двух, рядом почти лежащих, цепей, отделяющихся близ западной оконечности гор Гумбольдта и вновь соединяющихся в снеговой группе Анембар-ула. Северная, т. е. ближайшая к Са-чжеу, цепь должна быть принята за главную. От нее, при выходе р. Дан-хэ из гор, отделяется новая широкая гряда гор, уходящих к северо-востоку. Между этою грядою и горами, расположенными на правой стороне верхней Дан-хэ, расстилается обширная высокая равнина с совершенно пустынным характером. Такого же свойства равнины, только меньших размеров, залегают и между двумя вышеупомянутыми цепями Нань-шаня; наконец, передний его уступ к стороне Са-чжеу[263 - Описанный в предыдущей главе.] представляет также высокую пустынную равнину. Таким образом, Нань-шань в своей крайней западной части, подобно Тянь-шаню, имеет ту особенность, что изобилует высокими обширными плоскостями, несущими совершенно пустынный характер. Сходен он в этом отношении с Алтын-тагом и вообще с горами Северного Тибета, где местности равнинные являются не более, как обширными долинами между горными хребтами.
        Средний пояс северного склона описываемых гор. Впрочем, весь почти средний пояс Нань-шаня, в описываемой части его северного склона, несет пустынный характер. Почва гор этого пояса, лежащего приблизительно между 7^1^/^2^-11 тысяч футов абсолютной высоты, состоит исключительно из лёссовой глины и мелкой гальки; в последней часто встречаются сильно округленные гранитные валуны. Скал очень мало; они состоят из сиенита, серого гнейса и темного глинистого сланца; кой-где попадается белый мрамор. Горные скаты везде очень круты; местами, в узких ущельях, почти отвесны.
        Вообще описываемый пояс Нань-шаня несет весьма дикий характер и трудно доступен. Орошение его, вследствие сухости климата, очень бедное. Эта-то причина обусловливает, главным образом, отсутствие лесов и скудость флоры вообще.
        Его флора. Всего беднее и однообразнее эта флора по вышеупомянутым высоким равнинам. Их глинистая почва нигде не прикрыта зеленым ковром; наоборот, равнины эти издали кажутся совершенно серыми. Скудная растительность обыкновенно рассажена здесь редкими кустиками. Только повыше, в соседстве альпийского пояса, становится немного лучше. Здесь в большом количестве появляются мелкая полынь (Artemisia pectinata) и ковыль (Stipa sp.). Из других же растений, свойственных описываемым равнинам, можно назвать только представителей пустынной флоры: бударгану (Kalidium gracile), [реамюрию] - Reaumuria songarica, Reaumuria trigyna n. sp. и кой-где дырисун (Lasiagrostis splendens). Не богаче растительность и на горных скатах среднего пояса Нань-шаня. Там, на глинистой, также большей частью оголенной почве, врассыпную растут вышеназванные невзрачные представители флоры, к которым прибавляются: Salsola abrotanoides n. sp., Sympegma Regelii [солянка и бударгана], Tanacetum sp. [по В. Л. Комарову Pyretrum, т. е. ромашник], изредка Astragalus monophyllus [астрагал однолистный], а повыше на лучших местах курильский
чай (Potentilla fruticosa) и кипец (Festuca sp.).
        По горным долинам, в особенности там, где бегут речки, растительность, как и следует ожидать, разнообразнее. Здесь встречаются, хотя и в небольшом числе, кустарники: чагеран (Hedysarum multijugum, n. sp.), изредка попадающийся по горам почти до 11 тысяч футов абсолютной высоты; тамариск (Tamarix elongata?), хармык (Nitraria Schoberi), который на этой высоте в начале июля еще только цветет; красивый сабельник (Gomarum Salessowii); Caryopteris mongolica, растущая также и в пустыне Алашанской; наконец, кой-где тальник (Salix sp.) и облепиха (Hippophae rhamnoides), поднимающиеся лишь до 8^1^/^2^тысяч футов абсолютной высоты; ломонос (Clematis orientalis) нередко обвивает эти кустарники и покрывает их густою шапкою своих желтых цветов. Из трав в тех же долинах встречаются: злаки (Hordeum pratense, Triticum strigosum, Poa sp. [ячмень, пырей, мятлик]), лапчатки (Potentilla dealbata, P. bifurca), [астра] - Calimeris alyssoides, колокольчик (Adenophora Gmelini), [молокан] - Mulgedium tataricum, лук (Allium tennissimum), изредка ревень (Rheum spiciforme var.) и красивая генциана (Gentiana barbata). Местами,
в орошенных долинах, попадаются ключи, а возле них небольшие площадки тростника (Phragmites communis) и зеленеющие болотистые лужайки, на которых произрастают: синий зверобой (Pleurogyne rotata), [млечник приморский] - Glaux maritima, [кобрезия] - Elyna n. sp., два-три вида [лютика] - Ranunculus, [горец сибирский] - Polygonum sibiricum.
        Фауна. Бедный своею флорою средний пояс Нань-шаня не богат и животного жизнью. Из крупных зверей, по высоким долинам, здесь живут, местами даже в большом количестве, куланы[264 - Подробности о кулане см. в моей кн. «Монголия и страна тангутов».] (Asinus kiang), изредка попадаются хара-сульты (Antilope subgutturosa); в самих горах обыкновенны зайцы (Lepus sp.) и волки (Ganis lupus), но лисиц мало; немного также и мелких грызунов.
        Птиц в среднем поясе Нань-шаня также очень мало. Чаще других встречаются: скалистая куропатка (Caccabis chukar), завирушка (Accentor fulvescens), чечетка (Linota brevirostris), чекан (Saxicola salina), сокол пустельга (Falco tinnunculus), ворон (Lervus corax); возле речек - плисица (Motacilla paradoxa), горихвостка (Ruticilla rufiventris), кулик-красноножка (Totanus calidris) и кулик-черныш (Totanus ochropus). Все эти птицы, даже мелкие пташки, весьма осторожны, вероятно потому, что редко видят человека.

        Кулан
        В речках и ключах среднего пояса Нань-шаня нет ни рыб, ни лягушек; змеи же - Trigonocephalus intermedius [подкаменщик] попадаются нередко по долинам до 9^1^/^2^ тысяч футов абсолютной высоты; обыкновении здесь также и ящерицы, но одного только вида - Phrynocephalus sp. [круглоголовки].
        Жителей в описываемых горах во время нашего там пребывания не было вовсе. Между тем, местами попадались старые монгольские стойбища, а по р. Дан-хэ, как уже было говорено выше, прежде расположены были китайские пикеты, оберегавшие дорогу из Са-чжеу к золотым рудникам.
        Область альпийских лугов. Верхний альпийский пояс Нань-шаня обнимает собою все горы выше 11 тысяч футов и, как вообще в громадных хребтах, представляет три характерные части: область альпийских лугов, область каменных россыпей и область вечного снега.
        Начнем по порядку с альпийских лугов.
        Поднимаясь вверх по сухим, волнистым долинам или по бесплодным глинистым скатам Нань-шаня, путешественник приближается к диким, грандиозным вершинам, венчающим главный гребень описываемого хребта. Здесь горные громады теснятся сплошною стеною; их боковые скаты чрезвычайно круты и обыкновенно усеяны каменными россыпями; там же, где горы поднимаются еще выше, они покрыты белою шапкою вечного снега. Между бесплодным средним поясом и совершенно оголенными россыпями лежит область альпийских лугов, где, благодаря сравнительно большему орошению, травянистая растительность довольно обильна и разнообразна.
        Собственно пояс альпийских лугов занимает в вертикальном отношении неширокую полосу от 11 до 12^1^/^2^ или до 13 тысяч футов абсолютной высоты, да и то в верхней своей части нередко изборожден оголенными россыпями, а внизу иногда уступает место бесплодным глинистым площадям и вершинам. Всего привольнее раскидываются альпийские луга Нань-шаня там, где они укрыты горами и притом орошены горными речками или ключами. Во время нашего посещения этих местностей, в июле, стояла пора самой энергичной жизни описываемого пояса, и пестрый ковер цветов часто сплошь покрывал довольно значительные площади.
        По количеству на первом месте стояли горошки (Oxytropis, Astragalus), которых нами было здесь собрано 11 или 12 видов. Из них везде преобладал Astragalus alpina affinis [астрагал альпийский]; затем обыкновенны были: Astragalus confertus, Oxytropis falcata, Oxytropis kansuensis, Oxytropis strobilacea [астрагал плотный и три вида остролодки] и др. Между ними пестрели: крупная темно-синяя и крошечная голубенькая генциана (Gentiana decumbens, G. prostrata), желтый лютик (Ranunculus affinis), желтая лапчатка (Potentilla multifida) и белые головки чесноку (Allium platyspathum) [правильно: лук широкочехольный]. Там, где сочились небольшие ключи, цвели: розовый мытник (Pedicularis labellata), мякир (Polygonum viviparum), одуванчик (Taraxacum glabrum), осока (Carex ustuiata) и маленький Calamagrostis sp. [вейник]. По берегам речек встречались: сабельник (Comarum Salessowii) с крупными белыми цветами и курильский чай (Potentilla fruticosa) с цветами желтыми; генциана (Gentiana tenella), [колокольчик гималайский] - Adenophora Gmelini и красивенькая [скерда] Voungia flexuosa; по лугам же касатик (Iris sp.), в
то время уже отцветший.
        Таковы альпийские луга Нань-шаня, лежащие в области вечноснеговых вершин. Там же, где горы не переходят за снеговую линию и где они сравнительно обильнее скалами, там на площадках лугов, залегающих между этими скалами, преобладают другие растения: кипец (Festuca sp.), обыкновенный и в верхней области долин среднего пояса гор; превосходно пахучая Sterigma sulfureum, дикий лук (Allium Szovitsi) и ярко-желтая скерда (Crepis Pallasii); из кустарников же - курильский чай (Potentilla fruticosa) и низкая колючая [остролодка трагантовая] - Oxytropis tragacanthoides с лиловыми и розовыми цветками.
        Пояс каменных россыпей. Выше 12^1^/^2^ тысяч футов абсолютной высоты луга альпийского пояса начинают быстро беднеть и чем далее вверх, тем более и более заменяются голыми каменными россыпями, которые вскоре вытесняют всякую растительность и сплошь покрывают собою горы до самых вечных снегов. Крайний предел растительности на северном склоне снегового хребта Гумбольдта лежит на абсолютной высоте 13 700 футов.[265 - На южном склоне тех же гор предел растительности лежит на абсолютной высоте 15 000 футов. Об этом будет сказано в следующей главе.] Последними представителями растительной жизни мы нашли здесь: камнеломку (Saxifraga n. sp.), Saussurea sorocephala, Pyretrum sp., Thylacospermum n. sp.; последний растет небольшими кочковидными массами и поднимается даже на несколько сот футов выше означенного для растительности предела. Все эти растения составляют обыденные формы в нижних частях россыпей, там, где эти россыпи перемешиваются с альпийскими лугами, т. е. приблизительно в полосе от 12 до 13^1^/^2^ тысяч футов абсолютной высоты. В нижней части этого пояса, следовательно, в ближайшем соседстве с
настоящими альпийскими лугами, встречается довольно разнообразная горная флора. Кроме четырех вышеупомянутых видов растений, здесь обыкновенны: ревень (Rheum spiciforme var.), стелющий по земле кружками свои некрупные листья и едва поднимающий из них цветочные стебли, хохлатка (Corydalis stricta?), красиво пестреющая между камнями кучами своих желтых цветов, очиток (Sedum quadrifidum), обыкновенный спутник здешних гор, альпийская астра (Aster alpinus), Werneria nana, найденная и на Гималае, мелкий лилово-белый горошек (Oxytropis sp.), миниатюрные василистник (Thalictrum alpinum) и валериана (Valeriana Jaeschkei), мытник (Pedicularis pilostachya n. sp.) с темно-вишневыми цветами, мохнатая крупная Saussurea n. sp., растущий обыкновенно по скалам Isopyrum grandiflorum, довольно, впрочем, здесь редкий, Physolychnis alaschanica, Arenaria formosa [песчанка], Anaphalis Hancockii n. sp., Draba alpina var. algida [крупка], Leontopodium alpinum [эдельвейс].
        Эти растения проводят свою кратковременную жизнь, по-видимому, в самых неблагоприятных условиях; теснятся под камнями, или на крутых скатах, где иногда едва находят несколько шагов глинистой почвы, подвергаются в самой средине лета морозам и непогоде, но все-таки не покидают своей родины и не спускаются в более низкую область гор.
        В верхнем поясе каменных россыпей прекращается всякая растительная жизнь. Там царствует настоящий хаос. Разрушение здесь очень велико, только силы, им заправляющие (морозы, дождь, снег, ветры), действуют медленно, бесшумно, хотя и постоянно. Перед глазами путника является их вековая работа, и результаты ее поразительны. Громадные гранитные массы расколоты на куски, которые близ своих родных твердынь, и вообще на верху гор, имеют несколько футов и длину и толщину, но чем далее вниз, тем более и более мельчают. Только изредка валяется здесь гранитный великан, пока еще устоявший против всеобщего разрушения.
        Наклон россыпей обыкновенно весьма крутой (45-60°), иногда чуть не отвесный. В их ложбинах почти всегда журчит вода, но ее не видно под камнями. Здесь начало горных ручьев и речек, которые затем, соединившись, образуют потоки более значительные. Ходьба по россыпям чрезвычайно затруднительна; нужна большая к тому привычка и крепость физическая. Тем более, что камни, в особенности мелкие, лежат непрочно и за каждым шагом человека катятся вниз. Острые, неокругленные бока этих камней быстро уничтожают обувь.
        Вообще те горы, которые изобилуют россыпями, но бедны скалами, всегда трудно доступны; так в Нань-шане, по крайней мере в той части его, которую мы теперь исследовали; здесь настоящих скал очень мало, в особенности в снеговом хребте Гумбольдта; даже на самых высоких его гребнях и вершинах встречаются только россыпи, несмотря на то, что гранит составляет исключительно преобладающую породу.
        Область вечного снега. Царство каменных россыпей доходит до 14 700 футов абсолютной высоты и отсюда начинается уже пояс вечного снега. Впрочем, вышеозначенная цифра представляет лишь среднюю высоту нижнего края ледников на северном склоне хребта Гумбольдта; отдельные пласты льдистого снега местами спускаются футов на 200, а в более укрытых ущельях, быть может, и еще ниже означенного предела. На южном склоне того же хребта нижний край ледников поднят на 15 700 футов абсолютной высоты, за исключением, конечно, укрытых ущелий, где эти ледники опять-таки спускаются на несколько сот футов ниже. Притом здесь, т. е. на южном склоне описываемых гор, вечного снега гораздо меньше, нежели на их склоне северном.
        Обе вышеприведенные цифры могут быть приняты и за среднюю высоту снеговой линии хребта Гумбольдта, так как здешние ледники, при их близком соседстве с высокими обширными долинами, малом пополнении атмосферными осадками и быстром таянии летом в сухом воздухе на жгучем солнце этой широты, едва ли могут продвигаться значительно ниже снеговой линии. Такое явление, вероятно, общее и для всего Северного Тибета.

        Ледник на южном склоне хребта Гумбольдта
        Фауна альпийской области. Животная жизнь альпийского пояса Сачжеуского Нань-шаня вообще небогатая, можно даже сказать бедная, сравнительно с фауной (в особенности орнитологическою) Кукунорских гор или с обилием зверей в Северном Тибете. Но в Нань-шане являются уже представители млекопитающих, свойственных исключительно Тибету. Они находят здесь, подобно тому как и в лобнорском Алтын-таге, северную границу своего географического распространения. Из крупных тибетских зверей в альпийской области описываемых гор водятся куку-яман (Pseudois nahoor) и дикий як (Poephagus mutus).[266 - Об этих зверях не один еще раз будет упоминаться впоследствии. Подробное же описание характера и образа его жизни см. «Монголия и страна тангутов». О куку-ямане, правда алашанском (Pseudois burrhei), но весьма близком к описываемому рассказано в той же книге.] Первый из них держится исключительно в каменных россыпях и довольствуется маленькими площадками скудной растительности. Дикие же яки, всегда требующие прохлады, летом уходят к вечным снегам, но зимою спускаются в более теплый и менее снежный средний пояс гор. Затем,
на альпийских лугах Нань-шаня живет архар (Ovis sp.), убить которого для определения вида нам не удалось. Здесь же, т. е. в альпийской области, несмотря на ее безлесность, водится марал (Cervus albirostris), представляющий собою новый вид.[267 - Об этом марале рассказано в следующей главе.] Далее в альпийском поясе Нань-шаня держится медведь (Ursus sp.), нами также не добытый. Медведь этот питается отчасти сурками (Arctomys roborowskii), норы которых местами весьма здесь многочисленны.
        Из других млекопитающих по альпийским лугам много зайцев (Lepus sp.), изредка бродят волки (Ganis chanko?). Из мелких грызунов обыкновенны два вида пищух (Lagomys): один из них живет в норах по лугам, а другой в каменных россыпях.
        Из птиц, кроме трех видов грифов: ягнятника (Gypaetus barbatus), грифа бурого (Vultur monachus) и грифа снежного (Gyps himalayensis),[268 - Об образе жизни грифов и охоте за ними см. «Монголия и страна тангутов».] а также ворона (Corvus corax), в верхнем поясе альпийской области изобильны: тибетский улар (Megaloperdix thibetanus), клушица (Fregilus graculus), альпийская галка (Pyrrhocorax alpinus) и горный вьюрок (Leucosticte haematopygia); изредка гнездится здесь горихвостка (Ruticilla erythrogastra). Пониже, собственно в луговой области, обыкновенны: чечетка (Linota brevirostris) и горихвостка (Ruticilla rufiventris); реже встречается [саксаульная сойка] - Podoces humilis, а возле речек сифаньская куропатка (Perdix sifanica). Пресмыкающихся, земноводных и рыб в альпийской области Нань-шаня нет вовсе. Насекомых здесь также мало.
        Климат Западного Нань-шаня. Климат Сачжеуского Нань-шаня, несмотря на огромную его высоту, характеризуется прежде всего сухостью. Даже в альпийской области дожди падают сравнительно редко; зимою снег, вероятно, здесь также необилен. По нашим наблюдениям, в течение июля, в среднем и альпийском поясах описываемых гор, дождливых дней считалось только 8, да и из этого числа на долю среднего горного пояса пришлось лишь 3 сильных дождя. Затем погода стояла большею частью ясная,[269 - Всего в июле считалось 22 ясных дня, из которых 5 дней были ясны только наполовину.] хотя, собственно говоря, только после дождя атмосфера становилась совершенно прозрачной и небо являлось ярко-голубым. Большей же частью воздух был наполнен пылью, поднятою из соседней пустыни ветрами, которые, при умеренной силе, дули почти исключительно от северо-запада, притом всегда лишь днем - часов с 10 утра до заката солнца. Если же этот ветер иногда становился сильным, то он приносил тучи пыли, наполнявшей мглою всю атмосферу. Даже вечные снега делались серыми после такой погоды, обыкновенно разрешавшейся дождем, очищавшим воздух.
        В среднем поясе гор температура днем в июле поднималась до 20 °C в тени; ночи же всегда стояли прохладные. В альпийской области, конечно, было еще прохладнее, и по ночам, несмотря на июль, здесь иногда перепадали морозы до -2,5 °C на абсолютной высоте 11 700 футов. Росы в горах не падало вовсе,[270 - В течение всего лета 1879 года мы наблюдали росу только в оазисе Са-чжеу.] даже в альпийской области. Грозы, вероятно, также здесь очень редки. Нами наблюдалась в течение июля только одна гроза, да и то небольшая.
        Таким образом, летняя погода в Западном Нань-шане совершенно иная, нежели в восточной части тех же гор, лежащих к северу и северо-востоку от озера Куку-нора, в расстоянии всего 500-600 верст от Са-чжеу. Там, т. е. в Восточном Нань-шане, или как я его называл, в горах Гань-су,[271 - «Монголия и страна тангутов», глава девятая. Название «горы Гань-су» приурочено было мною в 1872 году Восточному Нань-шаню, потому что эти горы лежат в пределах провинции Гань-су впервые тогда мною посещенной. Хотя, как известно, весь Нань-шань лежит в пределах Гань-су однако для устранения сбивчивости я оставлю за восточной частью этих гор их прежнее название «гор Гань-су», тогда как западную часть тех же гор буду называть «Сачжеуским Нань-шанем».] летом постоянные дожди и затишья или ветры юго-восточные; часты также и жары, по крайней мере в июле. В Сачжеуском же Нань-шане, наоборот, преобладают ветры северо-западные, гроз почти не бывает, дожди редки и сухость воздуха очень велика.
        Обусловливается подобный контраст тем, что Восточный Нань-шань находится еще под влиянием летнего юго-восточного китайского муссона, который осаждает здесь свою последнюю влагу и прекращается. На верховьях же Хуан-хэ, и отчасти на озере Куку-норе, сильные летние дожди, как то показали мои последние наблюдения, приносятся западными или, вернее, западо-юго-западными ветрами из Тибета. Это, по всему вероятию, юго-западный индийский муссон, приносящий свою влагу из-за Гималаев.[272 - О нем будет изложено подробнее в девятой главе.] Но район его распространения не захватывает местностей к западу от Куку-нора. Таким образом, Западный Нань-шань, вероятно также и Алтын-таг, находятся вне области периодических дождей. Наоборот, они подвержены непосредственному влиянию близких пустынь Хамийской и Лобнорской. Там летом воздух ежедневно сильно нагревается; образуется восходящий ток, который, отливая к северу и югу, является в Сачжеуском Нань-шане в виде постоянного северо-западного ветра, а в верхнем поясе южного склона Тянь-шаня - в виде ветра южного и юго-западного.[273 - Во время моего пребывания в 1877
году во второй половине мая на Малом Юлдусе в Тянь-шане, там действительно преобладали слабые юго-западные ветры. Не чисто южное их направление, равно как и не чисто северное для Нань-шаня, можно объяснить положением долин и ущелий в горах.] Там и здесь, т. е. в Тянь-шане и Нань-шане, эти ветры одинаково сухи и одинаково невелики по силе своей напряженности.
        Сравнение этих гор с их восточною окраиною. Если будем продолжать сравнение Восточного и Западного Нань-шаня, то найдем еще большую между ними разницу. В общем, Восточный Нань-шань весьма походит на соседние горы Западного Китая, тогда как Сачжеуский Нань-шань представляет, подобно Алтын-тагу, хребет центральноазиатской пустыни.
        При одинаковом почти направлении с запада на восток, с небольшим притом уклонением к югу, Сачжеуский Нань-шань выше, нежели Нань-шань восточный, и поэтому гораздо обильнее вечными снегами. Притом здесь, как уже было говорено ранее, везде высокие пустынные долины, которых нет в Восточном Нань-шане.[274 - Обширная равнина, залегающая в Восточном Нань-шане по р. Чагрын-гол, представляет плодородную степь, а не пустынное плато, каковыми являются почти все значительные долины Сачжеуского Нань-шаня.] Этот последний изобилует скалами, состоящими из гнейса, сланцев, известняков и фельзита; изредка встречается красный гранит. В Сачжеуском же Нань-шане скал очень мало; каменные породы в среднем и нижнем поясе гор замаскированы наносною галечною и лёссового почвами. В альпийской области хребта Гумбольдта исключительно преобладает крупнозернистый сиенитовый гранит, которого нет в Восточном Нань-шане.
        Далее, в зависимости от резкого различия климата, возникает и огромная разница растительности тех и других гор. Восточный Нань-шань, в особенности на своих северных склонах, покрыт густыми лесами разнообразных деревьев и кустарников; альпийская его область изобилует рододендрами и превосходными лугами. В горах же сачжеуских нет ни одного дерева, всего с десяток видов большей частью уродливых кустарников, а среди трав мало разнообразия даже в альпийской области. В ней и в среднем поясе гор мы собрали в самую горячую пору летней жизни всего лишь 120 видов цветущих растений, тогда как в Восточном Нань-шане добыто нами около 450 растительных видов. Из них только весьма немногие общи обеим оконечностям Нань-шаня.
        Велика также разница тех и других гор относительно фауны. Правда, млекопитающими не богат и Восточный Нань-шань, т. е. так называемые горы Гань-су, но зато леса их полны различных птиц, в особенности певчих. Всего нами найдено там 150 видов пернатых; тогда как в Сачжеуском Нань-шане число найденных нами птиц простирается только до 59 видов. Из них лишь 28 видов встречаются и в восточном Нань-шане. В речках этого последнего водится рыба, хотя и не в обилии; между тем, в речках Западного Нань-шаня, стремительно бегущих и иногда чрезвычайно грязных, рыбы нет вовсе.
        Вообще, Нань-шань близ Са-чжеу и тот же Нань-шань к северу и северо-востоку от озера Куку-нора так различны по своему топографическому и отчасти минералогическому характеру, в особенности же по климату, флоре и фауне, как будто это горы двух совершенно различных систем, удаленных между собою на тысячи верст. С первого же шага в описываемый хребет со стороны Са-чжеу мы увидели, что сильно обманулись в своих ожиданиях. Взамен тенистых лесов, пахучих лужаек и светлых ручьев, густо обросших кустарниками; взамен неумолкаемого пения птиц, как то некогда было в горах Гань-су мы встретили в Сачжеуском Нань-шане дикие каменные россыпи, голые глинистые горы и серые безжизненные долины. Не на чем было отдохнуть глазу, нечего послушать для уха… Только однообразный шум горных потоков нарушал гробовую тишину здешних местностей, а из живых звуков изредка слышалось клокотанье каменных куропаток, карканье ворона или пискливый крик клушиц; в альпийской же области раздавался громкий голос уларов и свист сурков…



        Глава седьмая
        Наше пребывание в Нань-шане



[29 июня/11 июля -9/21 августа 1879 г. ]
        Отдых в горах. - Новый марал. - Перебираемся в альпийскую горную область. - Неудачные здесь охоты. - Посещение ледника. - Возвращение на прежнюю стоянку. - Переход за главный кряж Нань-шаня. - Описание его южного склона. - Новая поездка к ледникам. - Пропажа унтер-офицера Егорова; его поиски; неожиданная встреча. - Переход в равнину Сыртын. - Оригинальные подножья центральноазиатских гор


        Отдых в горах. Забравшись в Нань-шань, мы расположили свой бивуак в прелестном ключевом оазисе, о котором было уже упомянуто в конце пятой главы. Место это, привольное во всех отношениях, окрещено было нами прозвищем «Ключ благодатный», чего и действительно вполне заслуживало. Устроились мы здесь даже с известным комфортом. Обе палатки, наша и казачья, были поставлены на зеленой лужайке; постельные войлоки, насквозь пропитанные соленою пылью пустыни, были тщательно выколочены; вьючный багаж уложен в порядке, а кухня, как притон всякой нечистоты, отведена несколько поодаль. На противоположном берегу тут же протекавшей речки Куку-усу в глинистом обрыве казаки вырыли печку и в ней пекли довольно сносные булки из муки, купленной в Са-чжеу. Ели мы сытно, спали вдоволь и спокойно в прохладе ночи; далеких экскурсий по окрестным горам вначале не предпринимали; словом, отлично отдыхали и запасались новыми силами.
        Спустя несколько дней переводчик Абдул и двое казаков с семью верблюдами посланы были обратно в Са-чжеу забрать остальные запасы дзамбы, риса и пшеничной муки. Сразу мы не могли перетащить в горы всю эту кладь, имея ограниченное число верблюдов. Для нас же необходимо было запастись продовольствием, по крайней мере, на четыре месяца, т. е. на все время пребывания в Нань-шане и на весь путь через Северный Тибет.
        Посланные возвратились через неделю и привезли все в исправности. Сачжеуские власти, уже знавшие о том, что мы прошли в Нань-шань, помирились с совершившимся фактом. Вместе с тем они объявили Абдулу что по распоряжению главнокомандующего Цзо-цзун-тана нам не велено давать проводников в Тибет, но предлагается или совсем возвратиться, или направиться в страну Далай-ламы через Са-чжеу и Синин, т. е. как раз тем путем, по которому выпровожен был незадолго перед нами граф Сечени с своими спутниками. Однако такая услуга для нас со стороны китайцев немного опоздала. Имея теперь под руками открытый путь в Цайдам, а в крайнем случае через верховье Дан-хэ на Куку-нор, с запасом продовольствия на четыре месяца и даже более, мы могли располагать собою помимо желаний Цзо-цзун-тана. Для нас важно только было, чтобы китайцы заранее не запретили давать нам провожатых в самом Цайдаме. Поэтому Абдул опять уверил китайских начальников, что через месяц мы вернемся из гор в Са-чжеу Для вящего же отвода глаз заказано было в одной из сачжеуских лавок приготовить к нашему возвращению на 5 лан дзамбы и деньги заплачены
вперед.
        Почти две недели провели мы на «Ключе благодатном», и мирное течение нашей жизни ничем здесь не нарушалось. Вскоре мы совершенно свыклись с своим милым уголком и понемногу изучили его окрестности. Последние бедны были как флорою, так и фауною; экскурсии мало давали научной добычи. Только однажды казак Калмынин, хороший охотник, убил двух маралов, оказавшихся новым видом. Находка была прекрасная. Но так как маралы эти были убиты перед вечером и далеко от нашего стойбища, то их пришлось оставить на месте до следующего дня. Ночью волки испортили шкуру молодого экземпляра. Другой же, взрослый самец, уцелел и красуется ныне в музее нашей академии наук. Мясо убитых маралов, которое с большим трудом мы на себе вытаскали из ущелья и привезли к стойбищу на верховых лошадях, изрезано было на тонкие пласты, посолено и развешено для просушки на солнце. Этот запас очень пригодился впоследствии, когда были съедены бараны, взятые из Са-чжеу.

        Марал
        Новый марал. Добытый марал характерно отличается от других своих собратий белым концом морды и всего подбородка до горла, почему может быть назван Cervus albirostris, т. е. марал беломордый. Ростом он не из самых крупных: общая длина, меряя от конца носа до основания хвоста, около 7 футов; высота у загривка 4 фута 3 дюйма. Туловище в летней шерсти рыжевато-бурое; каждый отдельный волосок темно-бурого цвета с рыжеватым кольцом близ своей вершины. По хребту, от загривка далее середины спины, шерсть растет в обратную сторону, так что здесь образуется как бы подобие седла.[275 - Ради такого признака, если только он не составляет единичного исключения, описываемый марал может быть назван также Cervus sellatus [от латинского sella - стул, кресло].] Вокруг хвоста на крестце и ляжках большое округленное пятно светло-охристого цвета с малозаметною черноватою каймою; хвост длиною (без волос) 5 дюймов, покрыт также светло-охристыми волосами. Грудь и брюхо беловато-рыжеватые. Ноги, в верхней своей половине, снаружи одноцветные с туловищем, снутри - с брюхом; нижняя половина как передних, так и задних ног
цвета рыжеватого, более темного на передней стороне. Пучки волос на задних ногах небольшие, одноцветны с окраскою той же части ног. Голова сравнительно небольшая, рыжевато-бурого цвета, несколько темнее туловища. Нос, обе губы и весь подбородок до горла белые. По бокам переносья и вокруг глаз также рассыпаны белые волосы. Ниже (на 3^1^/^2^дюйма) заднего угла обоих глаз лежит по небольшому белому пятну. Уши сзади темно-бурые с проседью; внутренняя кайма белая. Рога у описываемого экземпляра (добытого в июле) кровянистые, сверху покрытые пушистою грязно-серою шерстью. В длину по изгибу эти рога имеют 3 фута 7 дюймов; глазной отросток лежит на 3 дюйма от корневого пня; затем в 16 дюймах выше глазного отростка на правом роге отходит другой отросток одинаковой длины с лопаткою, оканчивающею главный ствол. На левом роге второй отросток отломан, но этот рог также оканчивается лопаткою, составляющей, как и на правом роге, не развившийся от главного ствола третий отросток.
        Подобные не вполне еще выросшие кровянистые рога всех азиатских маралов, называемые в нашей Сибири «панты», имеют огромный сбыт в Китай. Там они идут на приготовление каких-то возбудительных лекарств, что, впрочем, тщательно скрывается китайцами от европейцев. Лучшими считаются не слишком старые, не начинающие еще твердеть и не слишком молодые панты. Если они притом велики, имеют, например, по пяти или шести боковых отростков, то китайцы платят за пару таких пантов от 80 до 100, иногда даже до 150 рублей.[276 - Панты меньших размеров ценятся различно, обыкновенно от 10 до 50 рублей.] Такая приманка заставляет всех сибирских охотников, русских и инородцев, усердно преследовать маралов в пору назревания их молодых рогов, т. е. в мае и июне. Тысячи самцов убиваются в это время в громадных лесах Сибири и отчасти Туркестана. Тысячи пар пантов закупаются в различных местах нашей китайской границы и прямо отправляются внутрь Поднебесной империи или свозятся, обыкновенно на почтовых, в Кяхту и отсюда отсылаются в Пекин. В пределах Китая маралы также везде преследуются туземцами из-за тех же пантов.
        Приготовляются эти панты следующим образом: у убитого марала тотчас же отрубают рога с частью черепа, наблюдая притом, чтобы кровь из рогов не вытекла; для этого их держат постоянно отрезанною частью кверху. Затем по возвращении с охоты обмазывают добытые рога известью и подвешивают в тени на просушку, иногда же предварительно обваривают соленой водой.
        Что касается до географического распространения марала в Центральной Азии, то здесь этот зверь, заменяющий, как и в Сибири, европейского оленя (Cervus elaphus), встречается не только в лесных гористых местностях, например: на Тянь-шане, Муни-ула, горах Алашанских, в Восточном Нань-шане и в лесных ущельях на верховьях Желтой реки, но живет также в горах, совершенно безлесных, каковы: Нань-шань Сачжеуский, хребет Шуга и горы за хребтом Тан-ла в Северном Тибете. Притом, даже в лесных горах, он нередко забирается в безлесный альпийский пояс, и я встречал маралов близ ледников Тянь-шаня и Нань-шаня вместе с архарами и горными козлами.
        Марал нередок также в долине Тарима, где иногда, за неимением густых лесных или кустарных зарослей, он держится в тростниках с кабанами и тиграми или прячется с антилопами хара-сультами по бугристым зарослям тамариска в соседней пустыне.
        Везде этот зверь очень чуток и осторожен. Образ его жизни, конечно, сообразуется с условиями обитаемой им местности. На Тариме марал ест свежие побеги тростника, джингил и тамариск; в альпийской области высоких гор пасется на превосходных лугах, а в лесах Тянь-шаня лакомится яблоками вместе с медведями и кабанами. Несомненно, в громадном районе географического распространения азиатского марала, называемого в Восточной Сибири изюбром, обитают несколько видов этого животного, еще мало изученного научно. В Сачжеуском Нань-шане маралов сравнительно немного, как и других крупных зверей вообще.
        Перебираемся в альпийскую горную область. Поотгулявшись в продолжение почти двух недель на «Ключе благодатном», мы перебрались повыше в альпийскую область гор. Предварительно я съездил туда для рекогносцировки местности. Но поездка эта была неудачна, так как вблизи снеговых вершин нас захватил дождь со снегом и в течение ночи вымочил до костей. Продрогли мы хуже, чем зимой, и вернулись обратно к своему стойбищу едва успев взглянуть на альпийские луга.
        Новая наша стоянка была расположена в небольшой горной долине на абсолютной высоте 11 700 футов, в расстоянии 4-5 верст от вечноснеговых вершин, называемых монголами Мачан-ула и составляющих западный край хребта Гумбольдта. Здесь под рукою у нас было все, что нужно: россыпи, скалы и альпийские луга. На последние мы и набросились с жадностью. В первый же день собрали около 30 видов цветущих растений - недоростков или даже карликов, как обыкновенно в альпийской области. Назавтра ботаническая добыча была также обильна; а затем, увы, нового почти ничего не встречалось. Напрасно В. И. Роборовский, страстный коллектор по части ботанической, лазил целые дни по россыпям и скалам; его труды лишь скудно вознаграждались какими-нибудь двумя-тремя видами невзрачных растений.
        Погода в альпийской области стояла прохладная; по ночам, несмотря на июль, случались иногда морозы; по временам в воздухе появлялась пыль из соседней пустыни. Иногда падал дождь, но лишь только проглядывало солнце, все быстро высыхало. Тем не менее наши верблюды, не привыкшие к сырости и притом облинявшие, чувствовали себя весьма неловко на этой высоте.
        Неудачные здесь охоты. Охоты наши были также весьма неудачны, в особенности за крупными зверями. Последних водилось здесь мало; однако кой-где можно было увидеть в горах стадо куку-яманов, архара, иногда и медведя; местами попадались следы диких яков. Все мы весьма усердствовали убить какого-нибудь зверя, как для его шкуры в коллекцию, так и затем, чтобы иметь свежее мясо на еду Бараны, взятые из Са-чжеу в это время уже все были прикончены, и мы продовольствовались сушеною маралятиною.
        Обыкновенно рано утром, иногда еще до рассвета, отправлялись мы на охоту Я брал с собою двуствольный охотничий штуцер; товарищи же офицеры и казаки ходили с берданками. Охоту все страстно любили, поэтому между казаками, отпускаемыми в горы, соблюдалась очередь, так как за вычетом охотников и пастухов у верблюдов, половина наличного состава экспедиции всегда оставалась на стойбище - «дома», как мы обыкновенно говаривали. Впрочем, лучшим стрелкам делалось иногда исключение, и они отпускались за зверями не в очередь.
        И вот на завтра утром назначена охота. С вечера приготовлены ружья и патроны; каждому приблизительно указано, куда итти. На этот счет помехи друг другу мы не делали; кругом горы были огромные, нашлось бы место и для многих десятков охотников. Дежурному казаку, назначавшемуся на каждую ночь и спавшему не раздеваясь, приказано встать в потемках, развести огонь, сварить чай и будить нас. Если таким дежурным приходилось в эту ночь быть одному из участников охоты, в особенности охотнику страстному, то он обыкновенно усердствовал и будил нас чуть не с полночи. Нехотя проглатывалась чашка горячего чая, и мы тихонько оставляли свой бивуак. Сначала шли вместе кучею, но вскоре рассыпались по ущельям. Каждый спешил не потерять дорогое для охоты время раннего утра. Но поспешность возможна была лишь до тех пор, пока не приходилось лезть на крутую гору. Тут уже начиналось иное хождение - медленное, с частыми расстановками, иногда ползком. Но здесь же и место жительства дикого зверя, который утром выходит из своих убежищ пастись на скудных лужайках. С замирающим сердцем начинается высматривание из-за каждой
скалы, с каждого обрыва, с каждой новой горки. Вот-вот, думаешь, встретится желанная добыча, - но ее нет как нет. А между тем беспрестанно видишь старые следы и помет то яков, то куку-яманов. Но ведь зверь бродит долго и много, так что несколько штук способны наследить немало в большом районе. Однако это соображение не принимается тогда в расчет. Все помыслы направлены к одному: поскорее увидеть зверя и выстрелить по нему. Так проходит час, другой… Ноги начинают чувствовать усталость, разочарование в успехе понемногу закрадывается в душу.
        Между тем, охотник незаметно поднялся чуть не до вечных снегов. Дивная панорама гор, освещенных взошедшим солнцем, расстилается под его ногами. Забыты на время и яки и куку-яманы. Весь поглощаешься созерцанием величественной картины. Легко, свободно сердцу на этой выси, на этих ступенях, ведущих к небу, лицом к лицу с грандиозною природою, вдали от всей суеты и скверны житейской. Хоть на минуты становишься действительно духовным существом, отрываешься от обыденных мелочных помыслов и стремлений…
        Солнце быстро пригревает. Необходимо снять теплую рубашку, далеко не лишнюю в прохладное, часто здесь даже морозное, утро. Остаешься в одной парусинной блузе и после отдыха снова лезешь в горы. Опять начинается осматривание скал и ущелий, то простым глазом, то в бинокль; опять сотни раз делается все это даром. Но вот в соседней россыпи зашумели и покатились вниз камни… Мигом настораживаешься в ту сторону, всматриваешься, но ничего еще не видишь; камни же продолжают катиться вниз с небольшими перемежками. Несомненно, их сбрасывает ногами убегающий зверь, которого не видно среди громадных гранитных обломков. Темно-серая, как раз под цвет горных пород, окрашенная шкура не выдает куку-ямана даже там, где он и открывается глазу охотника, поэтому нередко зверь уходит даже незамеченным. Только иногда, уже много спустя, заметишь далеко на вершине скалы его стройную фигуру и еще более пожалеешь о своей неудаче. В лучшем случае, если и придется выстрелить, то обыкновенно далеко. Сделанный промах обиден еще тем, что гул выстрела, с перекатами разносящийся по ущельям, пугает всех окрестных зверей.
        Ходьба по каменным россыпям, каковыми усеяны все горы верхнего пояса Нань-шаня, в буквальном смысле адская. Там, вверху, в соседстве вечных снегов, эти россыпи обыкновенно состоят из крупных гранитных обломков. Словно искусственно наколоты такие плиты, величиною каждая в несколько десятков кубических футов. И лежат здесь эти глыбы сотни, тысячи лет, дожидаясь своей очереди скатиться вниз, разбиться на куски, измельчать, истереться в пыль… Трудность ходьбы увеличивает еще и громадная высота. В разреженном воздухе чувствуется, в особенности с непривычки, одышка и какая-то особенная усталость. Через каждую сотню шагов останавливаешься вздохнуть на минуту-другую, иногда же и присядешь на более удобном месте. Набежит облако - обдаст сыростью; дунет ветер со снегов - станет холодно. Но не знает и не должен знать охотник простуды. Полезешь вновь по камням и живо снова согреешься.
        Между тем время близится к полудню. Залегли накормившиеся звери и смолкли улары, неумолкаемо кричавшие все утро по россыпям. Пора возвратиться к бивуаку. Присядешь еще раз, еще раз осмотришь внимательно окрестные горы и, убедившись, что ничего не видно, начнешь спускаться вниз. Теперь дело это идет гораздо спорее, в особенности, когда выберешься на мелкие россыпи. Быстро, чуть не бегом, шагаешь по рыхлой осыпи все вниз и вниз; целые кучи мелких камней с дребезжащим шумом катятся вслед. Незаметно очутишься и на лугах, по которым идешь уже спокойно до самого бивуака. Другие охотники также вернулись и также с пустыми руками, как то обыкновенно случалось для нас в Нань-шане.
        Причина таких неудач объяснялась малым количеством зверей в тамошних горах, а затем труднодоступностью этих гор. Зверей мало водилось в них потому, что мало было скал, доставляющих надежное убежище, и мало имелось высоких альпийских лугов для пастбищ; в среднем же поясе гор отсутствовали леса. Наконец, до дунганского восстания описываемые горы были далеко не так безлюдны, как ныне. Только одни сурки (Arctomys sp.) местами в изобилии водились по альпийским лугам; немало встречалось их и возле нашего стойбища. С утра до вечера, в особенности вначале, можно было видеть этих зверьков, осторожно сидящих у своих нор, и слышать их пискливый свист. Что же касается до птиц, то их мало было даже в альпийской области. Притом, несмотря на июль, линяние для большей части видов здесь еще не началось. Понемногу пернатые все-таки попадались в нашу коллекцию. Стреляли мы их обыкновенно вблизи своего стойбища по лугам, в соседних россыпях и скалах. Здесь всего более нас дразнили улары (Megaloperdix thibetanus),[277 - Об этой замечательной птице будет рассказано в тринадцатой главе.] всегда начинавшие громко кричать
еще на ранней заре и тем, конечно, не дававшие покою страстным охотникам.
        Посещение ледника. На седьмой день нашего пребывания в альпийской области я отправился с Роборовским, препаратором Коломейцевым и одним из казаков посмотреть поближе на вечные снега и ледники. Поехали мы верхами рано утром и, сделав верст десять к востоку от нашей стоянки, увидели вправо от себя снеговое поле. Лошади, под присмотром казака, были оставлены на абсолютной высоте 12 800 футов, и мы втроем отправились пешком вверх по небольшой речке, бежавшей от снегов. До последних, по-видимому, было очень недалеко, но на деле расстояние это оказалось почти в четыре версты. Подъем по ущелью был довольно пологий; только сплошные груды камней сильно затрудняли ходьбу. На высоте 13 700 футов исчезла растительность, а еще через тысячу футов вертикального поднятия мы достигли нижнего края самого ледника.[278 - Небольшие отдельные массы льдистого снега местами спускались футов на 200 ниже передельной линии главного ледника.] Этот последний составлял лишь малую часть обширных масс вечных льдов хребта Гумбольдта и, будучи расположен в распадке между двумя горными вершинами, простирался от 2 до 2^1^/^2^верст с
запада на восток. Кверху, в направлении к главному гребню гор, ледник был немного шире; по вертикальному же поднятию занимал 2400 футов. Наклон льда в нижней половине имел (на глаз) от 30 до 40°; в верхней части 50-60°, местами и более; но совершенно отвесных обрывов нигде не было.
        В самом нижнем поясе лед имел едва несколько футов толщины, тогда как в середине ледника эта толщина превосходила, быть может, сотню футов. Трещин на леднике нами замечено было только три или четыре и притом поперечных. Эти трещины, прикрытые недавно выпавшим снегом, имели вверху не более фута в поперечнике, но в глубину значительно расширялись; на внутренних их боках висели сосульки.
        Боковых морен на леднике не было, так как восточный его край поднимался на самый гребень горы и только западная часть упиралась в обнаженный горный скат. Здесь кой-где виднелись упавшие камни. На нижнем же крае ледника, там, где отдельные его мысы вдавались в ущелье, нами встречены были два или три небольших поперечных каменных вала, образованных, вероятно, прежними моренами. Из-под ледника в ущелье бежали три ручья; поверх льда небольшие ручейки струились лишь в самой нижней его окраине. Весь ледник сверху был прикрыт снегом, слой которого внизу достигал от 1 до 3 дюймов, тогда как в верхней половине ледника снежный покров имел в толщину около трех футов. Старый снег казался серым, от осевшей на него из воздуха пыли, но верхний снежный слой, недавно выпавший, притом покрытый тонким ледяным налетом, блестел яркою белизною.
        Погода во время нашего восхождения на описываемый ледник стояла отличная - теплая, тихая и ясная. Тем не менее, само восхождение сопряжено было с большим трудом, так как помимо предварительного пути па протяжении почти четырех верст по каменистому ущелью, на самом леднике, в особенности в верхней его половине, пришлось подниматься зигзагами, беспрестанно проваливаясь в глубокий снег. Для отдыха необходимо было садиться на тот же снег, отчего нижнее платье вскоре сделалось совершенно мокрым.
        Хотя для облегчения мы оставили свои ружья внизу ледника и взяли с собою только барометр, но тем не менее едва-едва могли взойти на самую высшую точку горы, покрытой ледником. Барометр показал здесь 17 100 футов абсолютной высоты. В это время было 5 часов пополудни; между тем, от своих лошадей мы отправились в 11 часов утра и больших остановок нигде не делали. Зато же поднялись в это время на 4300 футов по вертикали и сделали верст 7-8 по направлению пройденного пути.
        На самом леднике мы не видали ни птиц, ни зверей, даже не было никаких и следов; заметили только несколько торопливо пролетавших бабочек и поймали обыкновенную комнатную муху, бог весть каким образом забравшуюся в такое неподходящее для нее место.
        С вершины горы, на которую мы теперь взошли, открывался великолепный вид. Снеговой хребет, на гребне коего мы находились, громадною массою тянулся в направлении к востоку-юго-востоку верст на сто, быть может, и более. На этом хребте, верстах в десяти впереди нас, выдвигалась острая вершина,[279 - Гора эта посещена была нами впоследствии по переходе на южную сторону главного хребта Нань-шаня.] вся покрытая льдом и превосходившая своей высотою примерно тысячи на две футов ту гору, на которой мы стояли. Сами по себе высокие второстепенные хребты, сбегавшие в различных направлениях к северу от снеговых гор, казались перепутанными грядами холмов, а долины между ними суживались в небольшие овраги. Южный склон снегового хребта был крут и обрывист. У его подножия раскидывалась обширная равнина, замкнутая далеко на юго-востоке громадными также вечноснеговыми горами, примыкавшими к первым почти под прямым углом. Оба эти хребта, как уже сказано в шестой главе, названы мною именами хребтов Гумбольдта и Риттера. Помимо них, снеговая группа виднелась далеко на горизонте к востоку-северо-востоку, а еще далее, в
прямом восточном направлении, видна была одинокая вечноснеговая вершина;[280 - Обе эти снеговые группы, как оказалось впоследствии при составлении карты, лежали в окрайнем, к стороне пустыни, хребте.] наконец позади, на западе, рельефно выделялась, на главной оси того же Нань-шаня, также вечноснеговая группа Анембар-ула.
        Приближавшийся вечер заставил нас пробыть не более получаса на вершине посещенной горы. Тем не менее, время это навсегда запечатлелось в моей памяти. Никогда еще до сих пор я не поднимался так высоко, никогда в жизни не оглядывал такого обширного горизонта. Притом открытие разом двух снеговых хребтов наполнило душу радостью, вполне понятной страстному путешественнику.
        Обратный спуск по леднику был довольно удобен; мы только старались удерживать излишнюю скорость движения. Взрытые ногами кусочки льдистой снежной коры сотнями катились впереди нас по скользкой поверхности ледника. Незаметно очутились мы опять у его подножия, забрали здесь свои ружья и сначала в сумерках, а потом в темноте продолжали путь по каменистому ущелью. К лошадям своим вернулись в 9 часов вечера. Здесь ожидал нас казак, сваривший чай и приготовивший скромный ужин. Но сильно усталые, мы вовсе не ощущали голода, напились только чаю и крепко заснули на разостланных войлоках, с седлами в изголовьях. Назавтра, еще довольно рано утром, вернулись к своему бивуаку.
        Возвращение на прежнюю стоянку. Привезли мы с собой только три вида растений, еще не собранных в коллекцию; но ни птиц, ни зверей новых не видали. Ясно было, что альпийская область гор уже достаточно обследована. Притом подходило время подумать и о дальнейшем пути к Тибету. Результатом всего этого явилось решение вернуться к прежнему стойбищу на «Ключе благодатном», пооткормить там еще несколько дней верблюдов, а между тем послать за горы к монголам разведать насчет проводников. В случае же отказа в этих последних, я рассчитывал обследовать разъездами местность к истокам р. Дан-хэ, выйти этим путем к озеру Куку-нору и уже отсюда направиться в Тибет той самой дорогой, по которой мы шли в 1872 и 1873 годах.
        Легко и быстро сделан был переход с высокой стоянки в альпийской области на прежнее «благодатное» местечко. С радостью мы здесь опять устроились бивуаком. На следующий день Коломейцев и Иринчинов снаряжены были верхами за горы, на ту равнину, которую мы видели со снеговых вершин и на которой, по полученным от первых невольных проводников сведениям, жили монголы Цайдама. В ожидании результатов этой поездки мы по-прежнему отдыхали и ленились на своей прекрасной стоянке. Только теперь насчет продовольствия, именно мясной пищи, было не особенно привольно. Уже давно питались мы сухой маралятиной, из которой варили скверный суп, а теперь и эта маралятина оказалась на исходе. Правда, посланным за горы велено было купить у монголов баранов, но еще стоял вопрос, насколько возможно будет это исполнить. Как назло, и охота вокруг нашей стоянки была плохая. Не жалея ног, разыскивали мы несчастных зайцев и куропаток; иногда доставали даже из гнезд каменных голубей и из такой постной дичи варили себе суп.
        Здесь кстати сказать, что ежедневная мясная пища совершенно необходима в путешествии, при постоянных усиленных трудах. Притом же аппетит всегда бывает удивительный. Зато мучной пищи мы употребляли сравнительно немного, главным, впрочем, образом потому, что не на чем и не из чего было испечь хороший хлеб; жареная же мука, или дзамба, обыкновенно заменявшая нам этот хлеб, несмотря на привычку, все-таки не особенно была привлекательна для еды.
        Переход за главный кряж Нань-шаня. На пятый день посланные за горы люди вернулись и привезли радостную весть, что монголы приняли их хорошо, обещали дать нам проводника, продали баранов и масла. По всему видно было, что из Са-чжеу никаких внушений насчет нас еще не последовало, оттого и монголы, всегда вообще добродушные, так ласково обошлись с нашими посланцами. Узнали мы также, что обширная равнина, виденная нами с гор, называется, по крайней мере в западной своей части, Сыртын, и на ней живут цайдамские монголы, принадлежащие к хошуну князя Курлык-бэйсе.
        На следующий день мы покинули свое облюбленное местечко и двинулись вверх по р. Куку-усу. Переход через главный кряж Нань-шаня сделан был по ущелью, образуемому глубоким прорывом этой речки. Самая дикая часть ущелья тянется версты на три, при ширине от 50 до 60 сажен, а иногда и того менее. По бокам здесь громадные, чуть не отвесные горы, покрытые россыпями; возле самой речки стоят небольшие гранитные скалы. Тропинка узкая, весьма трудная для верблюдов.
        Тотчас за ущельем горы вдруг оборвались и раскрылась довольно широкая (4-5 верст) долина, выйдя на которую, мы опять остановились возле хорошего ключа и недалеко от берега Куку-усу. Место это находилось на абсолютной высоте 10 600 футов, в 15 верстах от прежней нашей стоянки. Впереди нас, на противоположной стороне упомянутой долины, высился другой окрайний, к стороне Сыртына, хребет, который примыкает к главному верстах в тридцати юго-восточней прорыва Куку-усу, близ самого истока этой речки. К западу же окрайний хребет тянется самостоятельно до снеговой группы Анембар-ула.
        Описание его южного склона. Южный склон главного кряжа Нань-шаня в окрестностях новой нашей стоянки был весьма крут и бесплоден. Притом минералогический состав гор изменился. Взамен гранита, исключительно преобладавшего в верхнем поясе северного склона, здесь появился темно-серый глинистый сланец, который, вместе с хлоритовым сланцем, преобладал и в окрайнем к Сыртыну хребте, вверх от 11^1^/^2^тысяч футов абсолютной высоты. Породы эти редко образуют здесь небольшие скалы, но все разбиты на тонкие пластинки различных величин; из таких пластинок состоят и россыпи. В горах по-прежнему встречается золото, старые разработки которого изредка видны по берегам речек.
        Не только сами горы, но даже долины и ущелья этой части Нань-шаня весьма бесплодны; небольшие зеленые лужайки можно встретить лишь возле ключей. Почва долин состоит из соленой глины, кое-где поросшей мелким злаком, в конце июля уже совершенно иссохшим, затем врассыпную здесь попадаются: касатик (Iris sp.), лук (Allium Szovitsi), [кермек] - Statice aurea, Saussurea n. sp., а из кустарников - бударгана (Kalidium gracile), [реамюрия] - Reaumuria trigyna, n. sp. и низкая колючая [остролодка трагантовая] - Oxytropis tragacanthoides; по берегам же речек: сабельник (Gamarum Salessowii), курильский чай (Potentilla fruticosa) и облепиха (Hippophae rhamnoides) менее фута высотой.
        За исключением трех последних кустарников, исчезающих на абсолютной высоте 11^1^/^2^ тысяч футов, растительность долин поднимается вверх еще на тысячу футов. Затем начинается собственно альпийская область, в которой изредка, на лучших местах, встречаются растительные виды, свойственные альпийской области северной стороны тех же гор. Крайний предел растительности на южном склоне Нань-шаня лежит на абсолютной высоте 15 000 футов. Впрочем, Saussurea sorocephala и Thylacospermum sp. поднимаются, как и на склоне северном, почти до вечного снега.
        Новая поездка к ледникам. С места новой стоянки предпринята была новая поездка к ледникам, чтобы определить на южном склоне Нань-шаня пределы растительности и высоту снежной линии. Поехал я опять с Роборовским и одним из казаков. Рано утром мы направились верхами от своей стоянки вверх по р. Куку-усу, до истока которой из ледника оказалось 26 верст. В первой половине пути пролегала довольно хорошая тропинка, которая привела нас к большим, ныне заброшенным, разработкам золота. Здесь выкопано сотни две неглубоких (от 1 до 3 сажен) шахт. Рабочие жили в маленьких фанзах, сложенных из камней. Выстроена была даже небольшая кумирня, в которой уцелела писанная на полотне картина, изображавшая группу богов. Эту картину я взял себе на память.
        Вторую половину пути мы ехали все по берегу той же Куку-усу и, благодаря весьма удобному подъему, верхами добрались до самого ледника. Этот последний покрывал собой весь южный склон той самой островершинной горы, которую мы видели при первом восхождении на ледник северного склона Нань-шаня. Спускаясь с вершины названной горы, описываемый ледник расползался по нескольким ущельям и сплошь наполнял их своей массой. Общее протяжение ледника с востока на запад, т. е. вдоль оси гор, простиралось версты на три или немного более. Наклон в нижней части был пологий - от 15 до 20°, в средине же и вверху весьма крутой.
        В том же ущелье, где мы были, ледник вдавался полукругом, хорда которого имела в длину около 30 сажен. Толщина льда достигала почти такой же цифры, и по его обрыву красиво низвергались водяные каскады. Так как день уже клонился к вечеру, то мы не могли взойти на самую вершину горы и поднялись лишь футов на шестьсот вверх по леднику. Последний был покрыт неглубоким свежим снегом; с западной стороны набросана была довольно большая морена.
        По барометрическому измерению, нижний край описываемого ледника лежал на абсолютной высоте 16 000 футов; кверху же ледник простирался не менее, чем тысячи на три футов вертикального поднятия. Таким образом, и по вновь полученным данным островершинная гора в хребте Гумбольдта поднимается до 19 000 футов абсолютной высоты. Погода во время нашего посещения ледника стояла отличная. Несмотря на огромную высоту, термометр в тени возле самого ледника показывал в 4 часа пополудни 8 °C тепла; летали мухи, по камням ползали пауки.
        Проведя на леднике около двух часов, мы поехали обратно и с закатом солнца остановились ночевать на небольшой лужайке возле р. Куку-усу. Здесь наши лошади, не евшие целый день, могли в течение ночи пощипать хотя бы скудной травы. Мы сами также достаточно проголодались. Живо набран был сухой помет диких яков и из него разведен огонь, на котором сначала вскипячен чай, а потом изжарена взятая с собой баранина. Затем мы крепко заснули под пологом звездного неба. Холод раннего утра заставил подняться на рассвете. Снова вскипячен был чай, оседланы лошади, и мы, не торопясь, поехали к своему бивуаку.
        Здесь мне приготовлен был сюрприз, именно добыт недалеко от нашей стоянки, в окрайнем к Сыртыну хребте, гималайский улар (Megaloperdix himalayensis), обитающий кроме Гималаев, на Тянь-шане и Сауре. На Тибетском же нагорье этот вид найден был нами только в одном вышеназванном небольшом уголке Нань-шаня. Здесь гималайский улар живет рядом с уларом тибетским (Megaloperdix thibetanus), весьма обыкновенные в Северном Тибете, в горах Куку-нора и Гань-су.
        Из двух добытых экземпляров новых уларов самец оказался совершенно разбит выстрелом, так что не годился на чучело; самка же находилась в сильном линянии. Между тем, казак Калмынин, убивший этих птиц, сообщил мне, что видел довольно много уларов с выводками молодых. Тогда я решил пробыть еще день-другой на той же стоянке, чтобы поохотиться за заманчивыми птицами. Обождать было необходимо еще и потому, что наш переводчик Абдул простудился и серьезно захворал; но усиленные приемы хины через несколько дней поставили опять Абдула на ноги.
        Пропажа унтер-офицера Егорова. Между тем нежданно-негаданно на нас грянула беда, чуть было не окончившаяся погибелью одного из лучших людей экспедиции - унтер-офицера Егорова. Но, видно, и теперь фортуна хотела мне только погрозить, не лишая своей постоянной благосклонности.
        Вот как случилось это памятное для нас событие.
        В тот самый день, когда Калмынин убил пару тибетских уларов, он встретил в горах дикого яка, по которому выстрелил из винтовки четыре раза. Сильно раненый зверь убежал, но Калмынин не стал его следить, потому что время уже близилось к вечеру На другой день - это было 30 июля - я послал того же Калмынина и вместе с ним унтер-офицера Егорова искать раненого яка. Так как последний иногда бросается на охотника, то посланным велено было для безопасности ходить вместе.
        Опираясь на рассказы Калмынина и охотившегося с ним тогда Коломейцева о лужах крови, истекавшей на следах яка, я был вполне уверен, что зверь не уйдет далеко и издохнет в течение ночи; поэтому приказал посланным охотникам ехать до ущелья на верблюдах и на них привезти часть мяса, а главное - часть яковой шкуры. Последняя необходима была на подметки всем казакам, уже сильно износившим свою обувь.
        Отправившись утром с места бивуака, Калмынин и Егоров проехали верст восемь до входа в ущелье, привязали там верблюдов, а сами направились в горы. Здесь вскоре отыскали след раненого яка и пошли этим следом. Оказалось, что зверь, вопреки рассказам, был не слишком сильно ранен, поднялся на гребень окрайнего к Сыртыну хребта и спустился на южную сторону этих гор. Наши охотники, увлекшись, также пошли за ним. Сделав версты две или три от перевала, они встретили стадо архаров, по которым выстрелили залпом. Рассчитывая, что который-нибудь из архаров ранен, Калмынин пошел посмотреть следы; Егоров же снова отправился за яком, уверяя, что он пройдет только немного и вернется на это место.
        Калмынин осмотрел архарьи следы, убил здесь случайно подвернувшегося кулана, а затем начал криком звать Егорова, но ответа не было. Между тем солнце склонялось к закату. Рассчитывая, что Егоров пошел к верблюдам прямым путем, Калмынин поднялся снова на перевал и спустился к тому месту, где дожидались привязанные верблюды. Егорова здесь также не оказалось, а уже стало темнеть. Тогда Калмынин, предполагая, что Егоров, быть может, прямо пешком пошел к бивуаку, отправился с верблюдами туда же и приехал на наше стойбище часов в десять вечера.
        Сначала я не слишком беспокоился, думая, что Егоров вернется ночью, как то не раз случалось с нашими казаками, ходившими на охоту Но наступило утро, а Егоров не возвращался. Между тем погода стояла холодная и сильно ветреная. Егоров же отправился на охоту в одной рубашке, оставив при верблюдах свой сюртук; огня с собой у Егорова не было, так как он не курит. Дело становилось серьезным; нельзя было медлить ни минуты.
        Его поиски. Тотчас же снарядил я прапорщика Эклона, препаратора Коломейцева и трех казаков (Калмынина, Телешова и Румянцева) в поиски Егорова. Все пятеро поехали верхами до ущелья, в котором вчера дожидались верблюды. Здесь Эклон и Телешов должны были искать в ближайших окрестностях; остальным же велено было итти на то место, где Егоров расстался с Калмыниным, и отсюда начать поиски. Сам я остался на бивуаке и в тревожном ожидании провел целый день.
        Поздно вечером вернулись Коломейцев с Телешовым и объявили, что поиски оказались неудачными, поэтому Эклон с двумя казаками остался ночевать в горах в ожидании моих распоряжений на завтра. О поисках же нынешнего дня Коломейцев объяснил следующее.
        Придя втроем на то место, где Егоров разошелся с Калмыниным, посланные направились по следам яка, рядом с которыми кое-где на глине неясно были видны и следы Егорова, обутого в то время в самодельные чирки, т. е. сапоги без каблуков. Версты через две встретилось место, где лежал раненый як, к которому Егоров, вероятно, неожиданно подошел близко, так как зверь огромными прыжками бросился с места лежки. Егоров пустился за ним и начал переходить из одного ущелья в другое. Нужно заметить, что окрайний хребет пускает к стороне Сыртынской равнины частые и довольно длинные гривы, каменистые и крутые; между этими отрогами лежат глубокие, узкие ущелья. Вся местность изборождена. Заблудиться здесь человеку, непривычному к горам, весьма легко, тем более, что Егоров, преследуя яка по горячим следам, конечно, не обращал внимания на местность и не старался ориентироваться.
        Продолжая итти далее следами яка, посланные встречали кое-где и следы Егорова, но версты через три от того места, с которого вскочил як, эти следы пропали окончательно. Вероятно, Егоров здесь бросил преследовать зверя и решил вернуться к верблюдам или прямо к нашему бивуаку; но, видя перед собой дикие скалистые хребты, все похожие друг на друга, не попал на истинный путь, а пошел, всего вероятнее, или поперек боковых горных отрогов, или к стороне Сыртынской равнины. Между тем наступила холодная ночь. Егоров, щеголявший в одной рубашке, поневоле должен был проплутать всю эту ночь, и, вероятно, зашел куда-нибудь далеко.
        Потеряв след Егорова, Коломейцев, Калмынин и Румянцев до вечера лазили наудачу по ущельям, стреляли там для сигналов, но ничего не нашли. Не было даже никаких признаков, жив ли Егоров, или нет, в горах ли он, или на Сыртынской равнине. Уже после заката солнца все трое, сильно усталые, вернулись к ожидавшим их Эклону и Телешову, которые также ничего не нашли.
        С рассветом следующего дня я сам отправился продолжать поиски. Взял с собой, кроме Телешова, Калмынина и Румянцева, свежих людей - Урусова и Гармаева. Прапорщик же Эклон, ночевавший в горах с двумя казаками, возвратился на стойбище.
        Отъехав верст двенадцать к юго-востоку от нашего бивуака, мы неожиданно встретили в горах нескольких монголов, которые гнали из Цайдама в Са-чжеу стадо баранов на продажу. Разумеется, к монголам тотчас же было приступлено с расспросами, не видали ли они где-нибудь Егорова. Получился ответ отрицательный, но вместе с тем мы узнали, что верстах в 20 или 25 от южной подошвы окрайнего хребта в Сыртынской равнине кой-где встречаются монгольские стойбища. Тогда у меня мелькнула мысль: не зашел ли туда заблудившийся Егоров? Сейчас же Калмынин и Гармаев отправлены были за горы в монгольские кочевья по тропинке, указанной встреченными монголами. Я же с Телешовым и Урусовым отправился пешком продолжать поиски с того места, откуда вчера вернулись Коломейцев и казаки; Румянцев остался при лошадях.
        До вечера бродили мы по горам, стреляли в каждом ущелье, но ничего не нашли. Вместе с тем убедились, что если Егоров заболел или оборвался со скалы, или, наконец, погиб каким-либо иным образом, то его невозможно отыскать в этих гигантских горах, сплошь усеянных каменными россыпями. На расстоянии нескольких сот шагов мы сами с трудом замечали здесь друг друга даже в движении. Умаялись мы сильно, и, переночевав в горах, на следующий день вернулись к своему бивуаку.
        Таким образом, в течение двух дней горы были обшарены, насколько возможно, верст на двадцать пять к востоку от нашей стоянки до того места, где окрайний хребет соединяется со снеговым. Далее Егорову, если бы даже со страху он совсем потерял голову, ни в каком случае нельзя было итти. Думалось нам одно из двух: или Егоров, выбившись из сил, погиб в горах, или ушел в Сыртынскую равнину и, быть может, отыскал там монголов. Разъяснить последний вопрос должны были посланные казаки. В тягостном ожидании их возвращения мы провели еще трое суток на прежнем стойбище.
        Между тем в горах уже наступала осень, и морозы на восходе солнца достигали -7,0 °C на нашей стоянке. Повыше же температура, конечно, упала градусов до 10, а быть может, и более; днем дули северо-западные ветры, наполнявшие воздух пыльной мглой. Словом, как нарочно, климатические условия сложились теперь самым неблагоприятным образом.
        Поздно ночью 4 августа посланные за горы казаки возвратились и рассказали, что они объездили верст полтораста, отыскали кочевья монголов, но об Егорове нигде ничего не слыхали. Участь несчастного теперь, по-видимому, была разъяснена: его погибель казалась несомненной, тем более, что прошло уже пять суток с тех пор, как Егоров потерялся. Тяжелым камнем легло на сердце каждого из нас столь неожиданное горе. И еще сильнее чувствовалось оно при мысли, что погиб совершенно бесцельно и безвинно один из членов той дружной семьи, каковой мог назваться наш экспедиционный отряд.
        Неожиданная встреча. Назавтра мы покинули роковое место и направились к западу по высокой долине, которая залегла между главным и окрайним хребтами. Пройдя верст 25, встретили ключ, отдохнули на нем часа два, а затем пошли опять, с целью уйти в этот день как можно дальше. Караван шел в обычном порядке, все ехали молча в самом мрачном настроении духа. Спустя около часа после того, как мы вышли с привала, казак Иринчинов, по обыкновению ехавший во главе первого эшелона, заметил своими зоркими глазами, что вдали, вправо от нас, кто-то спускается с гор по направлению нашего каравана. Сначала мы подумали, что это какой-нибудь зверь, но вслед за тем я рассмотрел в бинокль, что то был человек и не кто иной, как наш, считавшийся уже в мертвых, Егоров. Мигом Эклон и один из казаков поскакали к нему, и через полчаса Егоров был возле нашей кучки, в которой в эту минуту почти все плакали от волнения и радости…
        Страшно переменился за эти дни наш несчастный товарищ, едва державшийся на ногах. Лицо у него было исхудалое и почти черное, глаза воспаленные, губы и нос распухшие, покрытые болячками, волосы всклокоченные, взгляд какой-то дикий… С подобной наружностью гармонировал и костюм или, вернее сказать, остатки того костюма, в котором Егоров отправился на охоту. Одна злосчастная рубашка прикрывала теперь наготу; фуражки и панталон не имелось; ноги же были обернуты в изорванные тряпки.
        Тотчас мы дали Егорову немного водки для возбуждения сил, наскоро одели, обули в войлочные сапоги и, посадив на верблюда, пошли далее. Через три версты встретился ключ, на котором мы разбили свой бивуак. Здесь напоили Егорова чаем и покормили немного бараньим супом. Затем обмыли теплой водой израненные ноги и приложили на них корпию, намоченную в растворе арники, из нашей походной аптеки; наконец больному дано было пять гран хины, и он уложен спать. Немного отдохнув, Егоров вкратце рассказал нам о своей пропаже следующее.
        Когда 30 июля он разошелся в горах с казаком Калмыниным и пошел по следу раненого яка, то вскоре отыскал этого зверя, выстрелил по нему и ранил еще. Як пустился на уход… Егоров за ним - и следил зверя до самой темноты; затем повернул домой, но ошибся и пошел в иную сторону. Между тем наступила холодная и ветреная ночь. Всю ночь напролет шел Егоров, и когда настало утро, то очутился далеко от гор в Сыртынской равнине. Видя, что зашел не туда, Егоров повернул обратно к горам, но, придя в них, никак не мог обознать местность, тем более, что, как назло, целых трое суток в воздухе стояла густая пыль. Егоров решился итти наугад и направился к западу (вместо севера, как следовало бы) поперек южных отрогов окрайнего хребта. Здесь блуждал он трое суток и все это время ничего не ел, только жевал кислые листья ревеня и часто пил воду. «Есть нисколько не хотелось, - говорил Егоров, - бегал по горам легко, как зверь, и даже мало уставал».
        Между тем плохие самодельные чирки износились в двое суток; Егоров остался босым. Тогда он разорвал свои парусинные панталоны, обвернул ими ноги и обвязал изрезанным на тонкие пластинки поясным ремнем. Но подобная обувь, конечно, весьма мало защищала от острых камней, и вскоре обе пятки Егорова покрылись ранами. А между тем ходить и ходить было необходимо - в этом только и заключалась возможность спасения. Застреливши из винтовки зайца, Егоров содрал с него шкуру и подложил эту шкуру, вместе с клочками случайно найденной бараньей шерсти, под свои израненные, обернутые в тряпки ноги. Болели они сильно, в особенности по утрам, после ночи. Невозможно даже было тогда встать, так что Егоров выбирал себе ночное логовище на скате горы для того, чтобы утром ползти сначала на четвереньках, «размять свои ноги», как он наивно выражался. Не менее муки приносили и ночные морозы, доходившие в горах, как сказано выше, по крайней мере до 10 градусов, да еще иногда и с ветром. Забравшись где-нибудь под большой камень, Егоров с вечера разводил огонь, добывая его посредством выстрела холостым патроном, в который
вкладывал, вместо ваты или трута, оторванный кусок фуражки. При выстреле этот кусок загорался, потом тлел, и Егоров раздувал огонь, собирая для него помет диких яков. Но поддерживать огонь всю ночь было невозможно - одолевали усталость и дремота. Вот тут-то и начинались вдобавок к страданьям израненных ног новые муки от холода. Чтобы не замерзнуть совершенно, Егоров ухитрялся туго набивать себе за пазуху и вокруг спины сухого помета диких яков и, свернувшись клубком, тревожно, страдальчески засыпал… В это время пропотевшая днем рубашка обыкновенно примерзала к наложенному помету, зато по крайней мере не касалась своей ледяной корой голого тела.
        На четвертые сутки своего блужданья Егоров почувствовал сильную усталость и голод. Последний был еще злом наименьшим, так как в горах водились зайцы и улары. По экземпляру того и другого застрелил Егоров и съел сырой часть улара; зайца же, также сырого, носил с собой и ел по маленькому кусочку, когда сильно пересыхало горло.
        В это время Егоров блуждал возле тропинки, которая ведет из Сыртына в Са-чжеу. Несколько раз пускался он в безводную степь, но, мучимый жаждой, снова возвращался в горы. Здесь, на пятые сутки своего блужданья, Егоров встретил небольшое стадо коров, принадлежавших, несомненно, кочевавшим где-либо поблизости монголам; но пастухов при коровах не оказалось. Вероятно, они издали заметили незнакомого странного человека и спрятались в горах. Конечно, Егорову следовало застрелить одну из коров, добыть таким образом себе мяса, а кожей обвернуть израненные ноги. Однако он не решился на это; хотел только взять от коров молока, но и тут неудача - коровы оказались недойными.
        Оставив в покое этих соблазнительных коров, Егоров побрел опять по горам и переночевал здесь шестую по счету ночь. Между тем силы заметно убывали… Еще день-другой таких страданий - и несчастный погиб бы от истощения. Он сам уже чувствовал это, но решил ходить до последней возможности; затем собирался вымыть где-нибудь в ключе свою рубашку и в ней умереть. Но судьба судила иначе… Егоров случайно встретил наш караван и был спасен.
        И как не говорить мне о своем удивительном счастии! Опоздай мы днем выхода с роковой стоянки или выступи днем позже, наконец, пройди часом ранее или позднее по той долине, где встретили Егорова, - несчастный, конечно, погиб бы наверное. Положим, каждый из нас в том был бы не повинен, но все-таки о подобной бесцельной жертве мы никогда не могли бы вспомнить без содроганья, и случай этот навсегда остался бы темным пятном в истории наших путешествий…
        Переход в равнину Сыртын. Невольных двое суток простояли мы опять на одном месте. Все ухаживали за Егоровым. К общей радости, у него не сделалось ни горячки, ни лихорадки; только сильно болели ноги, на которые по-прежнему прикладывалась корпия, намоченная в растворе арники. Аппетит у больного был хороший, но сначала мы кормили его понемногу. Через двое суток Егоров уже мог, хотя с трудом, сидеть на верблюде, и мы пошли далее.
        В двух верстах от нашего ключа пролегала вьючная тропа, которая, как оказалось, вела из Са-чжеу в Сыртын. По этой тропинке мы взошли на перевал через окрайний хребет. Абсолютная высота этого перевала 13 200 футов. Подъем с севера весьма пологий. Спуск на южную сторону, также пологий и удобный, идет широким безводным ущельем на протяжении 15 верст. Это ущелье, равно как горы, его обставляющие, да и весь южный склон окрайнего к Сыртыну хребта совершенно бесплодны. В верхнем горном поясе преобладали здесь по нашему пути россыпи; в среднем - глина, а в нижнем, ближе к наружной окраине, явились скалы из слюдосодержащего глинистого сланца.
        Переночевав с запасной водой, но без корма для животных, на устье вышеописанного ущелья, с восходом солнца следующего дня мы направились на юго-запад к озеру Бага-сыртын-нор, до которого оставалось около 25 верст. Шли все время по покатой от гор голой галечной равнине.
        Оригинальные подножия центральноазиатских гор. Такие покатости, часто с большим наклоном, составляют характерную принадлежность горных хребтов центральноазиатской пустыни. Они обыкновенно сопровождают широкой каймой подножие гор, имеют почву из глины с галькой, совершенно бесплодны и местами прорезаны глубокими руслами дождевых потоков. Образование подобных оригинальных равнин обусловливается разрушением тех же горных хребтов пустыни, в которой нет ни обильных водяных осадков, ни текучих вод для перенесения продуктов разложения. Они осыпаются с гор возле их подножий, закрывая мало-помалу нижние каменные пласты и образуя постоянно увеличивающуюся пологую осыпь. Ее размеры и наклон зависят, конечно, от большей или меньшей разрушаемости и самого времени разрушения той каменной породы, из которой состоит хребет. В некоторых небольших хребтиках, там и сям разбросанных по Гоби, можно наблюдать, как постоянно увеличивающаяся осыпь уже замаскировала собой почти всю прежнюю площадь гор, уцелевших только небольшим островком на вершине своего куполообразного пьедестала.



        Глава восьмая
        Цайдам



[10/22 августа-11/23 сентября 1879 г. ]
        О Цайдаме вообще. - Местные монголы. - Грабежи их оронгынами. - Северный Цайдам. - Его флора. - Фауна. - Равнина Сыр-тын. - Ее жители. - Избранный нами путь. - Мираж. - Большой безводный переход. - Местность до оз. Ихэ-цайдамин-нор. - Описание этого озера. - Дальнейшее наше движение. - Пашни цайдамских монголов. - Хармык. - Тамарикс. - Князь Курлык-бэйсе. - Крутое наше с ним об ращение. - Комическая закупка продовольствия. - Озера Курлык-нор и Toco-нор. - Климат августа. - Крайне бесплодная местность. - Река Баян-гол. - Невольные ошибки. - Выход на старый путь. - Возня с князем Дзун-засаком. - Результаты первого периода путешествия


        О Цайдаме вообще. Цайдамом называется страна, лежащая на передовом северном уступе Тибетского нагорья, невдалеке к западу от оз. Куку-нора. С севера ее отражают хребты, принадлежащие к системам Нань-шаня и Алтын-тага. С юга еще более рельефной границей служит громадная стена гор, которые от Бурхан-Будда на востоке тянутся, под различными названиями, далеко к западу. Здесь, т. е. на западе, граница Цайдама неизвестна; быть может, она намечается отрогами южных и северных окрайних гор. Наконец, на востоке описываемую страну окаймляют горы, служащие крайним западным продолжением некоторых хребтов верхней Хуан-хэ.
        С востока на запад Цайдам тянется верст на восемьсот; ширина же его, не переходящая сотни верст в восточной части, значительно увеличивается к средине. Вся эта страна, поднятая от 9 до 11 тысяч футов над уровнем моря, состоит из двух, довольно резко между собой различающихся частей: южной - к которой, собственно, и приурочено монгольское название Цайдам, - несомненно бывшей недавно дном обширного соленого озера, а потому более низкой, совершенно ровной, изобилующей ключевыми болотами, почти сплошь покрытой солончаками, и северной - более возвышенной, состоящей из местностей гористых или из бесплодных глинистых, галечных и частью солончаковых пространств, изборожденных невысокими горами.
        Местные монголы. За исключением небольшого числа тангутов, обитающих в Восточном Цайдаме, население этой страны составляют монголы, принадлежащие, подобно значительной части кукунорцев, к олютам, но ныне сильно утратившие свой родовой тип. Всего чаще здесь встречается помесь с тангутами, в особенности в Восточном и Южном Цайдаме; иногда перепадают и китайские физиономии.
        Для одежды цайдамские монголы обыкновенно употребляют собственного приготовления войлоки. Из них шьют халаты, которые носят как мужчины, так и женщины. Рубашек и вообще нижнего белья ни те, ни другие не знают; тела никогда не моют; нечистоплотны до крайности. Панталоны из бараньих шкур носят только зимой; тогда же надевают и бараньи шубы. Голову покрывают зимой бараньей шапкой с отвороченными полями, а летом обвертывают красным кушаком наподобие чалмы. Сапоги носят китайские или самодельные, так называемые гутулы. Костюм женщин вообще не отличается от костюма мужчин. У тех и других обычай, перенятый, впрочем, от тангутов, спускать с правого плеча надетую шубу или халат, так что правая рука и часть груди остаются голыми. Делается это не только дома, но даже и во время пути, если не слишком холодно; в присутствии же старшего лица или при разговоре с ним подобной вольности не допускается.
        Обычное занятие цайдамских монголов составляет скотоводство - разведение баранов, лошадей и рогатого скота; в меньшем количестве содержатся здесь яки и верблюды. Последние гораздо хуже верблюдов халхаских: мельче ростом и слабосильней. В Цайдаме для этих животных местность неблагоприятна, как по неимению в достаточном количестве пригодного корма, так и по обилию болот, на которых летом роятся тучи мошек, комаров и оводов, весьма вредных для скота вообще, а для верблюдов в особенности. Бараны цайдамские не курдючные или с весьма маленьким продолговатым курдюком, ростом невелики. Рогатый скот довольно хорош. Лошадей здесь много, но порода малорослая, некрасивая. Все стада летом обыкновенно угоняются в горы, как северные, так и южные. Здесь животным прохладнее и нет муки от насекомых, зато корм большей частью скудный. Осенью стада возвращаются в равнины на болотистые луга и откармливаются выросшей в течение лета травой.
        Обитая вдали от культурных местностей Китая и не имея часто возможности, в особенности в период дунганского восстания, добывать себе хлеб покупкой от китайцев, цайдамские монголы сами кое-где начали заниматься земледелием. Таких местностей мы видели две: возле озера Курлык-нор и на р. Номохун-гол; кроме того слышали, что пашни есть на верховье р. Булунгира. Способ обработки земли самый жалкий; занятие это ненавистно цайдамским монголам, как и всем номадам вообще. Притом же количество распаханной земли ничтожно: оно едва ли достигает сотни десятин во всем Цайдаме. Засевается ячмень с голым зерном, и, в меньшем количестве, пшеница; урожай бывает довольно хороший. Хлеб идет на приготовление дзамбы для собственного пропитания. Важной статьей в этом отношении служит хармык, ягоды которого едят свежими и сушат впрок. Затем обыденную пищу составляют: чай, молоко, масло и баранина; последняя, впрочем, не редкость лишь у зажиточных.
        В административном отношении Цайдам подчинен кукунорскому вану [князю] и разделяется на пять хошунов:[281 - Хошун - древняя монгольская административно-территориальная единица, владение князя.] Курлык-бэйсе и Куку-бэйле - на севере, Барун-засак - на востоке, Дзун-засак - на юге и Тайджинер-хошун[282 - Вторые названия у первых четырех хошунов обозначают родовые степени князей, управляющих этими хошунами; пятый хошун - Тайджинерский - назван прямо по родовой степени своего князя.] - на западе. Узнать правду о количестве населения для нас было невозможно. Одни из рассказчиков (мне кажется это более вероятным) говорили, что во всех пяти хошунах Цайдама около тысячи юрт; другие же сообщали, что число этих юрт переходит за две тысячи. Но во всяком случае население крайне ничтожно сравнительно с обширностью страны.
        Грабежи их оронгынами. Далеко не спокойно живут цайдамские монголы. Каждогодно они подвергаются, то в одном, то в другом хошуне, набегам хара-тангутов с верховьев Желтой реки и голыков,[283 - О тех и других будет рассказано впоследствии.] также тангутского племени, обитающих на р. Мур-усу в Северном Тибете. Те и другие разбойники слывут у цайдамцев под общим именем оронгын. В особенности страдает от них население Южного Цайдама. Грабители приезжают сюда обыкновенно поздней осенью, партиями в несколько десятков человек, разыскивают стойбища монголов, отнимают у них скот, хлеб и разное имущество. Для защиты от подобных набегов цайдамцы выстроили в каждом хошуне по небольшой квадратной загороди, обнесенной глиняными стенами. Подобная постройка, примитивный образчик наших крепостей, носит громкое название хырма, т. е. крепость. Сюда складываются лишние пожитки и хлеб, а при нападении оронгын, если успеют их вовремя заметить, загоняется скот. Притом в каждой хырме живут поочередно человек двадцать или тридцать защитников-монголов, вооруженных саблями, пиками и изредка фитильными ружьями. Для оронгын
подобная хырма с тонкими глиняными стенами сажени три высотой, при длине сажен в тридцать каждого фаса, составляет преграду неодолимую. Разбойники обыкновенно и не думают заниматься штурмом или осадой, но едут далее, рассчитывая захватить где-нибудь врасплох.
        Конечно, не все обитатели хошуна могут воспользоваться защитой хырмы, так как оронгыны появляются обыкновенно внезапно. Поэтому монголы, кочующие вдали от хошунной хырмы, зарывают хлеб, масло и лишние пожитки в землю. Сами же при появлении разбойников прячутся в зарослях тамариска и хармыка; сюда загоняют на время и стада. Но оронгыны имеют волчье чутье и нередко разыскивают спрятанное, в особенности скот, его забирают и гонят восвояси.
        Сопротивление вооруженной силой разбойники почти никогда не встречают, во-первых, вследствие трусости самих монголов, а во-вторых, потому, что за каждого убитого оронгына платится большой штраф его семейству. Такой порядок узаконен сининскими амбанями (губернаторами), с которыми разбойники, вероятно, делятся своей добычей.
        Цайдамцы страшно ненавидят оронгын. Это слово служит здесь ругательством. Так, например, когда цайдамский монгол бранит свою лошадь, то взамен нашего пожелания в подобном случае быть съеденной волком, он обыкновенно говорит: «Чтоб тебя оронгын украл». Про дурную местность цайдамцы говорят: «Здесь жить только оронгынам»; маленьких детей пугают также оронгынами.
        Северный Цайдам. Теперь более подробно о Северном Цайдаме.
        Южной границей обширной равнины Сыртынской служит горный хребет средней высоты (не имеющий общего названия у местных жителей), протянувшийся от южной оконечности снеговых гор Риттера к западу до оз. Хыйтун-нор, лежащего, как сообщали нам монголы, верстах в 60-70 западней оз. Ихэ-сыртын-нор. Туда же, т. е. к Хыйтун-нору, тянется и равнина Сыртынская, западное продолжение которой уходит еще далее на запад, но куда именно - сказать нам не могли. По уверению сыртынских монголов, в тех местах, крайне бесплодных, состоящих из голых глинистых площадей, никто не бывал, и места эти никому не принадлежат.
        На продолжении окрайних южносыртынских гор, к юго-востоку от южной оконечности хребта Риттера, тянутся также горы, которые, однако, вскоре мельчают и окончательно расплываются пологими глинистыми холмами. Но вслед за тем, в том же восточном направлении, встает новый хребет, протянувшийся непрерывной стеной к ставке кукунорского вана (Дулан-киту), и далее по южную сторону оз. Куку-нор. На меридиане оз. Курлык-нор эти горы, сколько кажется, достигают снеговой линии, впрочем, лишь отдельными своими вершинами.
        К югу от вышеописанных окрайних гор, вплоть до болотистых и солончаковых равнин, наполняющих собой юг Цайдама, залегают местности, крайне бесплодные и безводные, состоящие то из волнистых пространств, то из небольших горных хребтов и в общем напоминающие собой худшие части Гоби. Здесь даже кочевая жизнь почти невозможна. Она ютится под окрайними северными горами, с которых кое-где бегут речки, теряющиеся затем в солончаках или впадающие в озера, весьма богатые превосходной осадочной солью. По берегам этих озер, речек и кое-где у подножия гор образуются подземной водой, стекающей с тех же гор, иногда довольно обширные ключевые болота, представляющие собой хорошие пастбищные места.
        Его флора. На таких болотах растут европейские знакомцы: ситовник (Scirpus maritimus var. affinis), осока (Carex sp.), тростник (Phragmites communis), водяная сосенка (Hippuris vulgaris), пузырчатка (Utricularia vulgaris), изредка куга (Typha stenophylla), по окраинам же местами изобилен колосник (Elymusjunceus).
        Берега рек почти всегда сопровождаются узкой полосой кустарников, но только трех видов; из них преобладают: балга-мото (Myricaria alopecuroides) и хармык (Nitraria Schoberi), более редок сугак (Lycium turcomanicum). Затем эти кустарники обыкновенно исчезают, лишь только речка выбегает подальше от гор.
        В пространствах между орошенными, сравнительно весьма небольшими, местностями расстилается бесплодная пустыня. Иногда на многие десятки верст почва совершенно оголена; также голы и все здесь горы. Только на солончаках встречаются уродливые кусты бударганы (Kalidium gracile, Sympegma Regelii), невзрачные солянки (Salsola kali, Salsola n. sp., Halogeton sp., изредка Kochia millis), а там, где почва делается глинисто-песчаной, появляются: белолозник (Eurotia ceratoides), кустарный чернобыльник (Artemisia campestris), [полынь] - Artemisia n. sp., [курчавка кустарная] - Atraphaxis lanceolata, [реамюрия джунгарская] - Reaumuria songarica, Tanacetum sp. [при проверке оказалось - ромашник - Pyrethrum], кое-где [реамюрия] - Reaumuria trigyna n. sp. и [остролодка] - Oxytropis aciphylla.
        Фауна. Царство животных Северного Цайдама также весьма бедное. Здесь нет вовсе ни рыб, ни земноводных. Для первых - речки слишком быстры и мелки; для последних - болота солены.
        Среди млекопитающих встречаются только два представителя северно-тибетской фауны: кулан (Asinus kiang) и пищуха (Lagomys ladacensis), оба свойственные также степям Куку-нора. В песках восточной части Сыртынской равнины (в урочище Куку-сай) и близ озера Хыйтун-нор водятся дикие верблюды. Затем обыкновении: хара-сульта (Antilope subgutturosa), заяц (Lepus sp.), волк (Canis lupus), лисица (Canis vulpes) и полевка (Arvicola sp.); реже попадаются: песчанка (Meriones sp.), тушканчик (Dipus sp.) и Myodes sp. Всего вообще в Цайдаме, как в Северном, так и Южном, нами найдено было только 15 видов млекопитающих, кроме домашних.
        Орнитологическая фауна описываемой страны может похвалиться большим разнообразием. За оба путешествия мы наблюдали в Цайдаме (Северном и Южном) 97 видов птиц.[284 - Распределяющихся приблизительно следующим образом: оседлых - 28 видов, пролетных - 56 (из них около 17 остаются гнездиться), зимующих - 13 видов.] Впрочем, если исключить окрайние горы, то число это значительно уменьшится.
        По своему характеру цайдамская орнитологическая фауна гораздо более сходствует с монгольской, нежели с севернотибетской, и резко отличается от фауны соседних кукунорских гор, не говоря уже о лесной области Восточного Нань-шаня (гор Гань-су). Своего собственного представителя птиц Цайдам имеет только одного,[285 - Или, быть может, двух, если при специальной обработке орнитологического отдела окажется новым найденный на болотах Северного Цайдама жаворонок, которого, в таком случае, можно назвать Alaudula zaidamensis [это оказался A. arvensis].] именно фазана (Phasianus vlangalii), весьма обыкновенного по тростниковым зарослям южной половины этой страны.
        К характерному явлению по части цайдамской орнитологии можно указать еще на то, что на тамошних болотах, несмотря, по-видимому, на полную их пригодность, вовсе не гнездятся ни утки, ни гуси, да и на осеннем пролете (за исключением турпанов) попадаются в этих местах весьма редко.
        Из оседлых птиц Северного Цайдама наиболее обыкновенны: саксаульная сойка (Podoces hendersoni), ворон (Corvus corax), тибетский жаворонок (Melanocorypha maxima), жаворонки чернолобый и малый (Otocoris nigrifrons, Calandrella brachydactyla?), больдурук (Syrrhaptes paradoxus).
        Осенний пролет, наиболее здесь сильный во второй половине августа и в начале сентября, был вообще далеко не обилен. Нами отмечено за это время только 29 пролетных видов, из которых в большем количестве встречались: плисицы (Motacilla baikalensis, Budytes citreola, Calobates boarula) [белая, желтоголовая и горная трясогузки], славки (Sylvia curruca), стрижи (Cypselus murarius), удоды (Upupa epops), сорокопуты (Lanius isabellinus), турпаны (Casarca rutila), ржанки (Charadrius xanthocheilus), кулички-воробьи (Tringa temminckii) и кулики красноножки (Totanus calidris); последние в большом числе также гнездятся па северноцайдамских болотах.
        Равнина Сыртын. Наиболее обширное из этих болот раскидывается в равнине Сыртын,[286 - Монгольское название «Сыртын» обозначает вообще сырое или болотистое место.] представляющей собой лучшее место во всем Северном Цайдаме. Строго говоря, равнина эта, носящая в своей восточной части название Куку-сай, принадлежит Нань-шаню и составляет переход от него к Цайдаму. В западной ее части, т. е. собственно в Сыртыне, лежат два больших соляных озера: Бага-сыртын-нор (Малое Сыртынское озеро) и Ихэ-сыртын-нор (Большое Сыртынское озеро). Последнее, как само название показывает, больше первого, но посетить его нам не удалось. Мы были только на оз. Бага-сыртын-норе, которое расположено в западной окраине большого ключевого болота, образуемого подземной водой, сбегающей, вероятно, со снеговой группы Анембар-ула, с хребтов Гумбольдта и Риттера. В самом низком месте равнины, раскинувшейся между вышеназванными горами, вода, доставляемая почве ручьями и речками, бегущими от снегов, снова выходит на поверхность в виде многочисленных пресных ключей. В промежутках между ними залегают, обыкновенно в небольших ямках,
отложения соли, слоями от 2 до 4 дюймов толщины. Соль эта часто белая и отличного вкуса. На оз. Бага-сыртын-нор, по крайней мере в восточной его части, соляных отложений нет; здесь даже вода почти пресная, так как она постоянно обновляется ключевыми ручейками. На противоположном же западном берегу видны голые солончаки; там, быть может, на дне самого озера, залегают отложения соли.
        В восточной части сыртынского болота соляных отложений мало, поэтому и травянистая растительность гораздо лучше. Ее представителями служат немногочисленные виды, общие всем северноцайдамским болотам; по окраинам же, на влажной глинисто-песчаной почве, в изобилии растет колосник (Elymus junceus). Здесь пасутся многочисленные стада куланов; обильны и хара-сульты. Из птиц на болотах Сыртына мы встретили много только куликов красноножек (Totanus calidris), которые, несмотря на август, все еще возились со своими детьми и с тревожным криком преследовали охотника. Кроме того, обыкновенны были: крачки (Sterna hirundo), плисицы (Budytes citreola) и кулички (Tringa temminskii, Aegialites cantianus); изредка попадались журавли (Grus nigricollis), которые здесь гнездятся. Из местных видов преобладали жаворонки: малый (Calandrella brachydactyla?), чернолобый (Otocoris nigrifrons) и тибетский (Melanocorypha maxima). Этот последний, впервые здесь появившийся, как известно, самый большой между всеми своими собратьями - ростом с крупного дрозда; поет громко и хорошо [он так и называется - большой жаворонок].
        Абсолютная высота оз. Бага-сыртын-нор равняется 9600 футам. Цифру эту можно принять за среднюю и для всей Сыртынской равнины, которая в восточной своей половине, именуемой, как выше сказано, Кукусай, делается безводной и отчасти изобилует сыпучими песками.
        Ее жители. В Сыртыне на восточной части вышеописанного ключевого болота мы встретили довольно много монголов, подведомственных цайдамскому князю Курлык-бэйсе, стойбище которого находилось на озере Курлык-нор в Восточном Цайдаме. Сыртынские монголы довольно зажиточны. Стада их плодятся обильно, так как корм здесь хороший и соли много; летом же, вероятно вследствие высокого, открытого положения местности и близости снеговых гор, не бывает ни мошек, ни комаров. Притом сбыт скота, в особенности баранов, всегда обеспечен в оазис Са-чжеу. С последним, вопреки уверенью нас тамошними китайскими властями, сношения бывают частые и постоянные. Несколько сачжеуских торговцев даже живут в Сыртыне, выменивая у монголов скот на чай, табак, дабу [мануфактуру] и другие товары. Для защиты от прежних грабежей дунган и нынешних набегов тангутов в Сыртыне выстроена глиняная хырма, куда жители прячутся при появлении разбойников.
        Избранный нами путь. Сыртынские монголы встретили нас довольно радушно; принесли молока, продали баранов и масла. Проводник на дальнейший путь также скоро отыскался, но не прямо в Тибет через Западный Цайдам, как нам того желалось, а дорогой окружной, через стойбище курлыкского князя. Вероятно, без разрешения своего властителя сыртынцы не посмели препроводить нас прямо в страну Далай-ламы; да кроме того, желали и прислужиться князю, показав ему не виданных еще здесь людей, от которых, притом можно получить подарки. Так нам сразу и объявили, что в Сыртыне нет проводника, знающего прямую дорогу в Тибет; притом же путь этот, говорили нам, лежит сначала по безводным местностям, а затем по обширным болотистым солончакам, на которых в то время года еще роились тучи мошек и комаров. Общим голосом советовали итти дорогой обходной, на что мы и должны были согласиться. Впрочем, для нас даже выгодней было итти окружным путем именно потому, что через это можно было лучше познакомиться с Северным Цайдамом; затем мы рассчитывали купить у курлыкского князя несколько новых верблюдов, или выменять их на более
плохих из своих и оставить, под надзором того же князя, весь лишний багаж после возвращения из Тибета.
        Около полудня 13 августа к нам явился проводник, весьма приличный монгол, по имени Тан-то. Впоследствии оказалось, что это был один из местных ловеласов, каковые ветречаются и между номадами. Вопреки своим собратьям, Тан-то каждый день умывался, чистил зубы и носил опрятную одежду. Человек он был хороший и услужливый. Впоследствии мы одарили Тан-то, соображаясь с его вкусами и привычками, кусочками мыла, бусами, ножницами и т. п. мелочами, которые, конечно, будут служить немаловажным подспорьем при атаках цайдамских красавиц.
        Выступив в тот же день в дальнейший путь, мы прошли только 18 верст и остановились на ночевку. Местность представляла по-прежнему равнину, но болото кончилось. Его заменила глинисто-соленая почва, поросшая редким колосником, по которому паслись большие стада куланов. Влево от нас расстилались голые глинистые площади; на них играл мираж.
        Мираж. Явление это, весьма обыкновенное в пустынях Монголии, всего чаще случается на гладких и голых глинистых площадях или на обширных солончаках. Поэтому в Северном Тибете, где таких местностей нет, мы ни разу не наблюдали миража. Последний всего чаще бывает весною и осенью; реже летом и еще более редок зимою. Само явление, как известно, состоит в том, что перед глазами путника неожиданно появляется более или менее обширная поверхность озера или вообще воды. Обман часто до того велик, что в появившихся волнах ясно видны отражения соседних скал, или холмов. Передняя рамка берега обозначается резко, но вдаль призрачная вода уходит, как бы сливаясь с горизонтом. Если мираж появится невдалеке, то ближайшие к наблюдателю предметы, иногда даже звери, кажутся подвешенными или плавающими в воздухе. С переменою угла зрения при движении каравана изменяются положения и очертания обманчивого озера: оно то убегает, то появляется сзади или с боков, то, наконец, вовсе исчезает. И по какому-то непонятному чувству всегда жалеешь расстаться с обманчивым виденьем, словно самый призрак воды отраден в пустыне…
        Большой безводный переход. На второй день пути от Сыртына нам предстоял безводный переход в 65 верст. Как обыкновенно в подобных случаях, мы прошли это расстояние в два приема: выступили в полдень, ночевали на половине дороги с запасною водой, а на следующий день добрались до речки Орегын-гол. На всем пути местность была отвратительная: сначала голая, глинистая, покрытая мелкою галькою равнина, полого повышавшаяся к южносыртынским горам; затем эти самые горы, также совершенно бесплодные. Они состоят из глины и темного глинистого сланца. Перевал весьма пологий, имеет 12 400 футов абсолютной высоты. Весь переход пройден был нами быстро и хорошо. Так вообще везде в Центральной Азии - в самых худших, бесплодных, но зато обыкновенно ровных местностях, за исключением сыпучих песков и влажных солончаков, итти с верблюдами легко и споро; но лишь только местность делается лучше, притом, конечно, пересеченнее - ход каравана затрудняется.
        На Орегын-голе мы дневали.
        Больной Егоров теперь почти совсем поправился; не зажили только еще раны на ногах и не позволяли надеть кожаного сапога. Зато с другим из экспедиционных казаков, именно со старшим урядником Иринчиновым, ветераном всех моих экспедиций в Центральной Азии, случилось на Орегын-голе маленькое несчастье, показывающее, насколько в путешествии подобного рода легко подвергнуться всякой случайности. Совершенно беззаботно, конечно, уже не в первую сотню, если только не тысячу раз, заколачивал Иринчинов в землю железный шорон (колышек в 1 фут длиною), к которому на общей веревке привязываются верблюды, как вдруг один из этих верблюдов, уже бывший на привязи, так сильно дернул веревку, что шорон выскочил из земли, со всего размаха ударил Иринчинова в губы и вышиб в верхней челюсти три передних зуба.
        Несколько ранее того, во время ловли для привязывания на ночь экспедиционных баранов, один из них случайно прыгнул на казака Калмынина и, ударив его рогом в лоб, чуть было не вышиб глаз, а опухоль и синяк присадил на продолжительное время.
        Местность до оз. Ихэ-цайдамин-нор. Передневав на Орегын-голе, мы направили свой путь к юго-востоку под окрайними северноцайдамскими горами, которые крутою стеною поднимались влево от нас. По-прежнему горы эти были совершенно бесплодны, зато сделались крупнее и скалистее. В наружной их окраине преобладающими породами являлись серый гнейс и кремнистый черный глинистый сланец.
        Вправо, т. е. к югу от нашего пути, виднелись небольшие неправильно разбросанные группы холмов, которые затем выравнялись в небольшой хребтик, протянувшийся на южной стороне обширного соленого озера Ихэ-цайдамин-нор. Та же местность, по которой мы шли до названного озера, в общем представляла высокую (около 11 000 футов абсолютной высоты) равнину, совершенно бесплодную. Только в 18 верстах восточнее Орегын-гола и на речке Бомын-гол встречены были солончаковые болота, представлявшие собою хорошие пастбищные места.
        На Бомын-голе жили монголы, недавно прикочевавшие сюда из северных гор, в которых они провели лето. Последнее уже, видимо, приближалось к концу, хотя в тихую и ясную погоду солнце все еще жгло очень сильно. Зато ночи стояли прохладные, и при ясной погоде по утрам перепадали заморозки не только в горах, но и в более низких равнинах. Пролет птиц, начавшийся с конца июля, тянулся вяло, тем более, что местностей, пригодных для остановки пролетных видов, было очень немного. Только на редких ключевых болотах и кой-где в кустарниках по берегам речек находили для себя временный приют и отдых летевшие на юг пернатые. Из последних, кроме видов, поименованных при общем описании фауны Цайдама, нередко встречались по болотам азиатские дупеля (Scolopax stenura, в меньшем числе S. heterocerca), которые, как и у нас в это время года, были очень жирны и по временам доставляли нам превосходное жаркое. Но замечательно, что все вообще пролетные птицы, даже мелкие пташки, держали себя весьма осторожно.
        Описание этого озера. На третий день пути от Орегын-гола мы пришли к обширному соленому озеру, называемому монголами Ихэ-цайдамин-нор, что означает в переводе «Большое цайдамское озеро». Впрочем, такое название не совсем верно, так как описываемое озеро может считаться большим разве относительно Сыртынских озер. Неподалеку же к югу от него лежащее озеро Бага-цайдамин-нор (т. е. Малое цайдамское озеро) лишь немногим уступает первому по своей величине, а более восточные озера - Курлык-нор и Тосо-нор даже превосходят его своими размерами.
        Ихэ-цайдамин-нор лежит на абсолютной высоте 10 800 футов и имеет в окружности около 35 верст. По берегам его неширокою (1-2 версты) каймою раскидываются солончаковые болота, на которых превосходного качества соль залегает в небольших ямках. Тут же рядом, но обыкновенно ближе к наружной окраине болот, из-под земли бьют многочисленные пресные ключи, окрест которых зеленеет хорошая трава. На ней пасутся монгольские стада; сами же монголы живут несколько поодаль, там, где почва суше. С восточной стороны Ихэ-цайдамин-нора в него впадает небольшая речка, приходящая из соседних северных гор. На самом озере вода чрезвычайно соленая, имеет у берегов лишь около фута глубины. На дне лежит осадочный соляной слой не более дюйма толщиною, но далее к средине соляной осадок, вероятно, гораздо значительнее. Кое-где близ берега описываемого озера выкопаны монголами небольшие бассейны, в которых соль, выпаренная солнцем, покрывает воду, словно лед, слоем от ^1^/^2^ до ^3^/^4^ фута толщиною. Вообще богатство превосходной соли огромное, но оно, как и в других местностях Цайдама, почти вовсе не эксплуатируется
человеком.
        На меридиане восточного берега Ихэ-цайдамин-нора, в расстоянии от него 15 верст к северу, высится южная оконечность хребта Риттера, который и здесь поднимается более чем на 16 000 футов абсолютной высоты. Такую цифру можно было определить на глаз, судя по положению вечного снега. Этот снег на южных склонах, ближайших к окраине гор, лежал в половине августа только близ самых вершин, но обильно покрывал собою склоны северные. Сами горы, сколько можно было видеть издали, совершенно здесь бесплодны.
        Дальнейшее наше движение. В 32 верстах на юго-восток от оз. Ихэ-цайдамин-нор, лежит другое, немного только меньшее по величине, также соленое, озеро Бага-цайдамин-нор. Его абсолютная высота 10 500 футов; берега - болотистые солончаки. С севера впадает небольшая речка. Про обилие соли на самом озере сказать не могу, так как наш бивуак был расположен в расстоянии шести верст от берега; притом, придя сюда уже довольно поздно, на следующий день рано утром мы двинулись далее.
        Вправо от нашего пути по-прежнему виднелись беспорядочные группы холмов, которые восточнее Бага-цайдамин-нора превратились в невысокий горный хребет, довольно далеко протянувшийся к востоку и служащий границею болотистых равнин Южного Цайдама. Северные же горы, в крупных размерах продолжавшиеся к юго-востоку от южной конечности хребта Риттера, немного восточнее меридиана оз. Бага-цайдамин-нор, вдруг измельчали и невысокими глинистыми холмами отошли к северо-востоку. Вдали на севере за ними виднелись другие высокие горы - вероятно, главный кряж Нань-шаня.
        Лишь только окончились высокие северные горы, близ которых мы до сих пор шли, тотчас исчезли и болотистые оазисы, образуемые подземными ключами и горными речками. Далее к востоку потянулась безводная и бесплодная местность, сначала довольно ровная. Затем вновь появились песчано-глинистые холмы, которые вскоре выравнялись в два хребта средней высоты. Южный из этих хребтов продолжается недалеко, но северный разрастается до громадных размеров и высокою стеною уходит на восток, к озеру Куку-нор. Близ оз. Курлык-нор, описываемый хребет поднимается, быть может, до 16 000 футов абсолютной высоты.[287 - Судя по тому, что в конце августа на южных склонах некоторых отдельных вершин виден был снег, быть может, не растаивающий и летом.] Здесь же впервые появляются и леса древовидного можжевельника, называемого монголами арца (Juniperus pseudo Sabina), дерева, столь характерного для многих горных хребтов Центральной Азии. По нашему же пути мы не видали лесов от самого Тянь-шаня. И по всему вероятию, меридиан оз. Курлык-нор служит западною границею древесной растительности для всего Нань-шаня вообще.
        Вместе с тем, с удалением к востоку, описываемые горы становятся несколько плодороднее, но вода в них по нашему пути встречалась весьма редко. По той же, вероятно, причине редки были и птицы; зверей мы не видали никаких, хотя сами горы, по-видимому, весьма пригодны для архаров и куку-яманов.
        От озера Бага-цайдамин-нор или, правильнее, от речки Сончжин-гол наш путь, направляющийся до сих пор к юго-востоку, принял совершенно восточное, местами даже северо-восточное, направление. Таким образом мы все более и более уклонялись в сторону от прямой дороги в Тибет. Но, как сказано выше, обход этот необходимо было предпринять, дабы побывать в стойбище князя Курлык-бэйсе. И вот, наконец, 25 августа, сделав 305 верст от Сыртына, мы добрались до вожделенной местности. Впрочем, местопребывание князя находилось на восточной стороне обширного оз. Курлык-нор. Мы же остановились по западную сторону того же озера на впадающей в него речке Балгын-гол, где встретили большую редкость тех стран, именно поля, обрабатываемые местными монголами.
        Пашни цайдамских монголов. Правду сказать, земледелие здесь весьма необширное: всего-навсего оно занимает несколько десятков или, много, с полсотни десятин земли. Зато слава про этот плодородный уголок гремит по всему Цайдаму. Сюда обыкновенно приезжают западноцайдамские (Тайджинерского хошуна) монголы за хлебом для дзамбы. Большая часть полей принадлежит самому князю Курлык-бэйсе; меньшая - его подданным. Обработка земли отвратительная. Местность не очищена даже от зарослей весьма изобильного здесь хармыка. Между кустами этого последнего взрыхлена почва и на ней засеян ячмень (с голым зерном), в меньшем количестве - пшеница. Вода для орошения выводится канавами из р. Балгын-гол. Урожай, по общим отзывам, всегда бывает хороший; сбор хлеба производится в конце августа. Работа эта была в полном ходу во время нашего прибытия в те места. Везде на полях виднелись мужчины и женщины, которые срезывали гладкими, без зазубрин, серпами стебли ячменя и пшеницы, выше чем на половину их роста и тут же обмолачивали на твердых глиняных площадках. Для безопасности от грабежей оронгын хлеб ссыпается в небольшие
ямы и земля на них так выравнивается, что разве только сам хозяин может узнать то место, где закопаны зерна. Последние добываются по мере надобности, поджариваются на огне и затем мелются для дзамбы на ручных жерновах, до того миниатюрных, что два работника в день едва успевают намолоть пуд муки.
        Вместе с культурою тотчас появился и полевой воробей (Passer montanus), который нигде не встречается на кочевьях в пустыне. Из других же птиц на Балгын-голе добыта была [кустарница] - Rhopophilus deserti n. sp., вертлявая птичка, впервые открытая мною в том же Цайдаме еще в 1872 году, а затем вновь найденная в 1876 году на нижнем Тариме. Кроме двух названных местностей, т. е. Цайдама и Тарима, описываемый вид нигде не встречается в Центральной Азии. Держится исключительно в густых зарослях хармыка (в Цайдаме) или джингила (на Тариме), по которым проворно лазает. По земле бегает быстро; летает же плохо, обыкновенно лишь от одного густого куста до другого. Пение - прекрасный громкий свист, который можно слышать в течение почти круглого года.
        Хармык. Местность по Балгын-голу весьма изобильна хармыком (Nitraria Schoberi) - кустарником, принадлежащим к семейству крушиновых (Rhamneae) и свойственным всей вообще Внутренней Азии от Каспийского моря до собственно Китая.[288 - Кроме того, хармык растет в Южной России и в Австралии.] Впрочем, в Тибете хармык не растет вовсе; его нет также на нижнем Тариме и на Лоб-норе. Царство описываемого растения - это обширные солончаковые болота Южного Цайдама. Изобилен хармык, кроме того, в Ала-шане, Ордосе и Средней Гоби. Но чем далее к северу, тем этот кустарник все более и более становится редок и мельчает в своих размерах; выше 47° северной широты в собственно Гоби не распространяется.[289 - В Алтае хармык поднимается несколько выше на север.]
        Растет хармык на влажной, глинисто-соленой почве, чаще врассыпную, нежели густыми зарослями. По внешней форме это кустарник корявый, густоветвистый, ростом в 2-3 фута; но в Цайдаме и в долине верхней Хуан-хэ достигает высоты от 5 до 7 футов и выглядит гораздо стройнее.
        Цветет хармык обыкновенно в мае, в начале или в конце этого месяца, смотря по местности. Небольшие, собранные в кисти, белые цветки густо усыпают все ветви. Также изобильны и ягоды, по величине и форме отчасти напоминающие черную смородину. Поспевают эти ягоды в конце августа и в первой половине сентября, но висят долго, даже после того, как опадут листья.[290 - Впрочем, такую особенность мы заметили лишь на цайдамском хармыке; в Гоби ягоды этого растения опадают вскоре после их созревания.] Цветом ягоды хармыка бывают красные, темно-вишневые и даже почти черные, вероятно, по степени зрелости. Впрочем, в Южном Ала-шане мы встречали, как исключение, зрелые ягоды описываемого растения розового и розовато-палевого цвета. Вкус всех этих весьма сочных ягод сладко-соленый; примесь соли бывает то в большей, то в меньшей степени, смотря по местности и качеству почвы. Быть может, под влиянием культуры, хармык исподволь совершенно потерял бы свою соленость; тогда эти ягоды сделались бы вполне пригодными для еды. Но и теперь ими не брезгуют монголы. Для обитателей же Цайдама хармык составляет важное
подспорье к пище; его собирают осенью и сушат впрок на зиму. В таком виде хармык едят, обыкновенно примешивая к дзамбе и предварительно сваривши; кроме того, пьют сладко-соленый отвар.
        Верблюды также весьма любят ягоды хармыка. Кроме того, в Цайдаме им питаются многие местные птицы,[291 - Замечательно, что перелетные птицы, даже дрозды, большей частью не едят ягод хармыка или едят его неохотно, по нужде.] не исключая даже воронов; волки, лисицы и медведи также усердно поедают хармык; им питаются даже ящерицы. Медведи для подобной лакомой пищи ежегодно осенью спускаются из Тибета в Южный Цайдам и проводят здесь месяц или два, специально занимаясь пожиранием ягод хармыка.
        Тамарикс. Другой кустарник, весьма изобильный в Южном Цайдаме и также свойственный всей вообще Центральной Азии, - это тамарикс, называемый монголами сухай-мото. Он представляет несколько видов, из которых наиболее распространен Tamarix Pallasii; на Тариме изобилен Tamarix laxa, а в Ордосе, по долине Желтой реки, кроме Т. Pallasii, встречается и Tamarix elongata. В Хамийской пустыне тамарикс (Tamarix Pallasii) попадается спорадически; в собственно Гоби и в Ала-шане его нет вовсе.
        Подобно хармыку, тамарикс произрастает на почве глинистой, лёссовой, только менее соленой и менее влажной. Само растение представляет стройный кустарник от 5 до 7 футов, даже до 10 футов высотою. Но в Цайдаме и по долине верхней Хуан-хэ, тамарикс (Т. Pallasii) иногда является деревом до 20 футов высотою при толщине ствола у корня от 1 до 1^1^/^2^ футов. Ярко-зеленые ветви описываемого растения в июне покрываются развесистыми метелками розовых цветов, скученных обыкновенно на вершине куста. Тогда и в пустыне подобные заросли напоминают собою сад.
        Тамарикс доставляет хорошее топливо. Кроме того, его ветви с охотою поедают верблюды,[292 - Верблюды в особенности любят близкий к тамариксу, обыкновенно растущий по горным долинам, кустарник Myricaria, называемый монголами балга-мото.] и эта пища весьма для них полезна, в особенности при кашле.
        Растет тамарикс обыкновенно довольно редким насаждением, хотя на более выгодных местах (например, в долине верхней и средней Хуан-хэ) нередки и густые заросли этого кустарника. Там же, где почва, им покрытая, состоит из рыхлой лёссовой глины, ветры выдувают промежуточный слой и наваливают эту пыль вместе с песком на соседние кусты, отчего почва под ними постоянно повышается. Мало-помалу из такого наноса и истлевших остатков самого растения образуются значительные бугры, на которых растут следующие поколения. Подобные бугры, образуемые также и хармыком, весьма изобильны в некоторых местах центральной азиатской пустыни - на нижнем Тариме, в Ордосе, Ала-шане и частью в Цайдаме.
        Князь Курлык-бэйсе. Через день после нашего прибытия на р. Балгын-гол сюда приехал с противоположной стороны оз. Курлык-нор местный князь бэйсе (т. е. князь 5-й степени), почему-то не пожелавший, чтобы мы сами пришли на его стойбище. В одной версте от нашего бивуака была поставлена юрта, в которой приехавший князь переоделся в свое парадное одеяние и тотчас явился к нам со свитою человек в десять. Сам бэйсе - молодой человек лет тридцати, немытый и грязный. Помимо парадного красного одеяния, он надел на себя, вероятно, желая хвастнуть перед нами, множество различных побрякушек, в особенности серебряных колец на руки, которые тем не менее были грязнее самого грязного сапога. Свита князя выглядела также под стать своему повелителю.
        После обычных приветствий и расспросов о благополучии пути разговор перешел на самые интересные для нас предметы: проводников, верблюдов, баранов и т. п. Все это необходимо было нам добыть для дальнейшего пути в Тибет. Но, к крайнему нашему удивлению и огорчению, курлыкский бэйсе, вероятно, уже получивший должные внушения от китайцев, сразу начал отказывать во всем, отговариваясь то своею неопытностью, то трудными для скотоводства годами, то, наконец, неимением в курлыкском хошуне людей, знающих дорогу в Тибет. Пришлось пока выжидать и предложить князю подумать, как бы устроить нас на дальнейший путь. С тем бэйсе и уехал в свою юрту.
        Немного погодя я сам отправился к нему отдать визит и возобновить переговоры. Князь вышел навстречу и ввел меня в свое временное обиталище. Это была грязная дырявая юрта, против лазейки в которую лежал на земле красный войлок; на нем я уселся вместе с бэйсе. Перед нами тотчас поставили чашки с чаем и дзамбою; сбоку же князя положили баранью требушину, наполненную маслом. Из столь прелестного сосуда князь доставал своими грязнейшими пальцами масло и клал его в чай как себе, так и своим приближенным. Предложено было и мне подобное угощение, но я от него отказался.
        Крутое наше с ним обращение. Затем опять возобновлен был разговор о нашем дальнейшем следовании в Тибет; опять начались со стороны князя и его приближенных рассказы о трудности дороги, неимении проводников, верблюдов и т. д. Чтобы сразу покончить эту вздорную болтовню, я велел своему толмачу монгольского языка и главному дипломату при всех сношениях с монголами, уряднику Иринчинову, передать князю, что уже не в первый раз путешествую в этих местах, знаю хорошо, что в Тибет из Цайдама постоянно ходят монголы и что, опираясь на свой пекинский паспорт, я не только прошу, но даже требую от бэйсе, конечно, не даром, снабдить нас проводником и всем необходимым на дальнейший путь. Срок такого ультиматума был назначен до завтра. В противном случае я грозил князю, во-первых, жаловаться на него в Пекин (конечно, бесполезно), а во-вторых, отнять силою необходимое нам продовольствие, если его не продадут по доброй воле. С тем я и уехал от бэйсе. Иринчинов же на несколько времени остался у князя и еще более напугал его относительно возможности завтрашней экзекуции.
        Утром следующего дня бэйсе приехал к нам и опять начал было прежние свои уверения в готовности, но невозможности исполнить наши требования. Тогда я разругал князя и его ближайших советников, велел им убираться вон из нашей палатки и грозил тотчас же прибегнуть еще к более крутым мерам. Как и везде в Азии, подобное обращение сразу отклонило все проволочки и привело к осязательным результатам. Прогнанные из нашей палатки бэйсе и его приближенные уселись, отойдя немного, в кружок на земле, несколько времени советовались и, наконец, объявили, что готовы исполнить наши требования, за исключением проводника прямо в Тибет, но обещали дать вожака до стойбища соседнего цайдамского князя Дзун-засака, того самого, у которого мы были в 1872 и 1873 годах при своем первом путешествии в Тибет. На такую комбинацию пришлось согласиться, тем более, что после подобных недоброжелательных сношений с Курлык-бэйсе уже невозможно было оставить у него на хранение нашу лишнюю кладь до возвращения из Тибета.
        Комическая закупка продовольствия. Остаток дня и весь следующий день употреблены были на покупку от Курлык-бэйсе войлочной юрты, необходимой при сильных зимних холодах Тибета, 15 баранов, 6 пудов дзамбы, 15 пудов ячменя для верховых лошадей, веревок, войлоков и других потребных при вьючной езде мелочей. Все это продавал лично сам князь, не стыдившийся даже выбирать наиболее плохих баранов из своих стад. Но всего комичнее производилась продажа ячменя. Для столь важной операции отправился также сам бэйсе в сопровождении свиты и трех посланных мною с мешками казаков. Приехав на то место, где было закопано в землю зерно, князь и его приближенные сошли с лошадей; рабочие же монголы начали откапывать землю. Когда добрались до глубоко спрятанного, словно великое сокровище, ячменя, тогда доверенный князя с небольшой меркой, шином,[293 - Около восьми наших фунтов.] залез в яму и нагребал там зерна. Князь же и его свита сообща вели счет, и лишь только наполненный ячменем шин показывался из ямы, все в один голос кричали: «гурбу» (третий), «дурб» (четвертый), «табу» (пятый) и т. д., словом, такой-то по счету.
Мои казаки хохотали до упаду при виде всей этой процедуры и даже внушали князю: «как, мол, тебе не стыдно заниматься такими пустяками». Но Курлык-бэйсе был не из особенно совестливых людей. Он даже не стеснялся выпрашивать табак у тех же казаков и на обратном пути пригласил их к себе в юрту пить чай. Здесь казаки стали с князем в самые короткие отношения. Когда же один из них спел русскую песню, то бэйсе пришел в такой восторг, что сам подносил запевале чай и заставлял своих приближенных закуривать ему трубку. На прощанье казаки подарили князю горсть табаку, серебряный гривенник и случайно найденный в кармане завалявшийся кусочек сахару; расстались полными друзьями.
        Право, видя подобных князей и подобные княжества воочию, как-то не верится, чтобы могло существовать что-либо похожее в действительности. Словно грезится все это во сне или слышится в сказке. И такова вся Внутренняя Азия со всеми своими Цайдамами, Куку-норами, Ала-шанями, да, пожалуй, и другими среднеазиатскими ханствами.
        Но, несмотря на неожиданно возгоревшуюся дружбу с казаками, князь бэйсе все-таки брал с нас за все самые крупные цены. Верблюдов же и вовсе не продал, отговорившись неимением хороших или запрашивая за сносных несообразные деньги. Поневоле пришлось отказаться от этой покупки, тем более, что надо было спешить к Дзун-засаку Присланный проводник оказался почти совершенным идиотом - опять уловка, к которой прибегли, конечно, для того, чтобы толковый человек не мог во время пути с нами быть подкупленным или вообще проговориться о чем не следует. Таких идиотов-вожаков мы не один раз получали и впоследствии.
        Озера Курлык-нор и Toco-нор. От места нашей стоянки на Балгын-голе до хырмы Дзун-засак, куда мы теперь направлялись, расстояние равнялось 120 верстам, и путь все время лежал почти в прямом южном направлении. Озеро Курлык-нор осталось влево; но зато мы побывали на южной оконечности другого, немного даже более обширного, озера Тосо-нор.
        Оба эти озера лежат рядом друг с другом и разделяются лишь узким перешейком, который перерезывается рукавом, служащим стоком воды из северного озера, т. е. Курлык-нора в Toco-нор. Вода в последнем соленая, но в Курлык-норе, куда впадают протекающие с северных гор речки Балгын-гол и Баян-гол, вода, по словам монголов, пресная или лишь немного солоноватая, годная для питья. Рыбы в описываемых озерах, по собранным сведениям, нет вовсе.
        На Toco-норе мы встретили довольно много пролетных уток, турпанов и лебедей (Cygnus bewickii?); последние, по сообщению монголов, здесь гнездятся. Во всяком случае Тосо-нор единственное в Цайдаме место, где замечено было довольно много пролетных водяных птиц.
        Окружность Курлык-нора занимает около 36 верст, Тосо-нор версты на три больше. На западной стороне первого озера, за береговыми солончаками, раскидывается обширная глинистая равнина, где и лежат вышеописанные пашни местных монголов; на восточной стороне того же озера, близ устья Баян-гола, обильны, как нам говорили, ключевые болота с хорошим кормом для скота. Берега Toco-нора большей частью солончаковые; окрестности его крайне бесплодны.
        Климат августа. Между тем наступил уже конец августа, первая треть которого проведена была нами в горах Нань-шаня, а остальные две трети в Северном Цайдаме. Сообразно различию физико-географических условий этих местностей различались и климатические их явления в течение описываемого месяца.
        С первых его чисел в горах Нань-шаня, в поясе вверх от 10 000 футов абсолютной высоты, уже начинала чувствоваться осень: погода днем стояла прохладная, в особенности при ветре; в ясные ночи выпадали морозы, доходившие до -7,3 °C; наконец 6-го числа целый день падала перемежками снежная крупа.
        В Северном Цайдаме, в двух последних третях августа, было гораздо теплее, несмотря на то, что местности, по которым мы проходили, все-таки были подняты от 9^1^/^2^до 11 тысяч футов над морским уровнем. Но здесь, т. е. в Северном Цайдаме, сравнительно высокая температура обусловливалась влиянием обширных, оголенных глинистых и галечных пространств, сильно нагревшихся солнцем, а также отчасти защитою с севера высокою стеною Нань-шаня.
        Впрочем, сильных жаров в августе не было, и термометр в тени при наблюдениях в 1 час пополудни не показывал выше +25,5 °C. Однако несмотря на то, что дневная температура в тени стояла не слишком высоко, само солнце грело очень сильно, просто жгло в тихую и ясную погоду. Обусловливалось подобное обстоятельство большим разрежением на такой высоте воздуха и весьма малым количеством содержавшихся в нем паров; другими словами - прозрачностью и сухостью атмосферы.
        По ночам охлаждение через лучеиспускание происходило быстро, и температура нередко падала ниже точки замерзания (до -3,3 °C). В общем погода стояла большей частью ясная; облачных дней в течение всего августа считалось 9, а полуоблачных 4. По ночам ясность еще более преобладала.
        Атмосферных осадков почти вовсе не падало; в течение всего месяца дождь трижды только крапал. Случалось, что дождь, посылаемый тучами (обыкновенно небольшими), не долетал до земли и испарялся вновь в страшно сухой атмосфере. Подобное явление и прежде замечено было мною в Южном Ала-шане. Вообще в Северном Цайдаме, как и в соседнем ему Нань-шане, летние дожди редки, и местность эта лежит вне влияния обильных влагою муссонов - китайского и тибетского. По той же, вероятно, причине редки в описываемом районе и грозы, которых в течение августа мы не наблюдали ни одной.
        Ветры в августе, в особенности в Северном Цайдаме, являлись часто и нередко (10 раз) достигали значительной силы, хотя собственно бурь было только три. Преобладающее, даже почти исключительное направление августовские ветры имели, как и в июле, северо-западное. Начинались они обыкновенно с полудня и стихали к вечеру, иногда же только к полночи. Сильный ветер всегда наполнял атмосферу пылью, более или менее густою. Но иногда пыль являлась в воздухе и при слабом сравнительно ветре, вероятно, в том случае, когда этот ветер, наиболее сильными своими порывами, проходил по глинистым или солончаковым местностям.
        Днем, почти всегда с полудня, на равнинах Северного Цайдама бегали частые вихри, достигавшие весьма большой высоты и различных форм. Подобные вихри, только обыкновенно меньших размеров, свойственны в летний период всем вообще пустыням Центральной Азии; но, как исключение, наблюдались нами иногда и зимою в Северном Тибете.
        Крайне бесплодная местность. Запасшись скверною соленою водою из ключа на южной оконечности Toco-нора,[294 - Запасную воду мы всегда возили в двух плоских деревянных бочонках; если же требовалось большее количество воды, то набирали ее в свежие бараньи шкуры, ободранные мешком.] мы прошли двойным переходом 42 версты и остановились ночевать неподалеку от р. Булунгира. Вся пройденная местность состояла из совершенно голых лёссовых и галечных площадей; местами залегали солончаки, на которых росли кой-где редкие корявые кусты саксаула. Всюду было мертво - ни птицы, ни зверя, ни даже ящериц, точь-в-точь [как] в худших местах Хамиискои пустыни.[295 - В моем дневнике записан на этом переходе следующий характерный случай. Во время пути на сильном зное, около полудня, ко мне на руку села большая мясная муха и не хотела улетать, несмотря на то, что я сгонял ее несколько раз. Я плюнул на руку, муха принялась с жадностью пить слюну, потом улетела. Видно, и насекомым подчас жутко приходится в безводной пустыне.]
        Несмотря на 1 сентября, жара в тени доходила до +26,8 °C, т. е. до такой температуры, какой мы ни разу не наблюдали в течение августа. Но тем не менее в следующую же ночь при сильной буре от юго-запада, перемежками с дождем, падал снег, принесенный сюда из недалеких уже заоблачных нагорий собственно Тибета. Утром 2 сентября буря свирепствовала с такой силой, что мы, несмотря на крайне неудобную стоянку, принуждены были обождать выступлением с бивуака почти до полудня. Затем ветер сразу стих, и наш караван двинулся в путь.
        Тотчас же перед нами раскинулась обширная глинисто-солончаковая площадь без малейшего даже признака растительности. Мы прошли 18 верст поперек этой площади, которая к востоку тянется до болота Иргицык и к западу продолжается также довольно далеко. Почва здесь состоит из влажной лёссовой глины, на поверхности твердой и гладкой, как пол. Только местами, ближе к южной окраине, глина эта, вероятно, от действия развивающихся внутри газов, взрыхлена, словно недавно вспаханное поле. По северной окраине описываемой площади, находящейся во владении князя Куку-бэйле, проходит р. Булунгир (т. е. мутная), которая вытекает из болота Иргицык и впадает в Баян-гол. Там, где мы переходили, Булунгир имеет сажени 3-4 ширины и глубину около фута; по берегам его растительности нет вовсе.
        Река Баян-гол. Тем отраднее было для нас добраться, наконец, до Баян-гола, лучшей и наибольшей во всем Цайдаме реки, на берегах которой встречается и лучшая растительность этих местностей.
        Баян-гол (в переводе «Богатая река») вытекает, по словам местных монголов, из оз. Toco-нор, лежащего в окрайних к Цайдаму Тибетских горах. Затем, выйдя в равнины Южного Цайдама, описываемая река течет здесь около 250 верст в северо-западном направлении и впадает в мелководное соленое озеро, название которого узнать мы не могли.[296 - В первое наше путешествие некоторые цайдамские монголы говорили нам, что это озеро называется Хара-нор.] В своем среднем и нижнем течении Баян-гол проходит срединою восточной части тех обширных солончаковых равнин, которые наполняют собою весь юг и отчасти запад Цайдама. Равнины эти состоят то из совершенно бесплодных шероховатых солончаков, местами покрытых слоем соли в дюйм и более толщиною, то (ближе к южной и восточной окраинам) из площадей, поросших кустами тамариска и хармыка, то, наконец, из ключевых и болотистых пространств, по которым растут тростник, осока и другие болотные травы, доставляющие подножный корм стадам местных жителей.

        Глиняные бугры в пустыне, образуемые корнями тамарикса и хармыка
        В том месте, где мы вышли на Баян-гол, река эта состоит из двух рукавов, лежащих в расстоянии около двух верст один от другого. Северный рукав, главный, имеет, при малой воде, от 7 до 10 сажен ширины, местами расширяется сажен на 15-20; глубина его от 1 до 2 футов; дно состоит из твердой глины, так что переходить вброд везде удобно. Южный же рукав еще меньше своими размерами.
        Берега Баян-гола довольно густо поросли кустарниками, среди которых решительно преобладают хармык (Nitraria Schoberi) и тамарикс (Tamarix Pallasii); в меньшем гораздо числе встречается сугак (Lycium ruthenicum, реже L. turcomanicum) и кой-где кендырь (Apocynum venetum?); на более влажных местах изобилен тростник (Phragmites communis). Из других же трав, кроме нескольких злаков, здесь обыкновенны: касатик (Iris sp.) и Salsola sphaerophysa; нередко также Cunomorium coccineum (солянка и циноморий).
        Рыбы в описываемой реке довольно много. Нами добыты: Schizopygopsis stoliczkai, Nemachilus stoliczkai и два новых вида того же рода Nemachilus [гольцы].
        Из птиц на Баян-голе впервые теперь нам встретился цайдамский фазан, новый вид, найденный мною здесь еще в 1872 году и описанный под названием Phasianus vlangalii. Кроме того, из оседлых видов обыкновенна была саксаульная сойка (Podoces hendersoni), а из пролетных: Lanius isabellinus, Motacilla baikalensis, Upupa epops [пустынный сорокопут, белая трясогузка, удод], но водяных пород по-прежнему почти не встречалось.
        Из зверей мы нашли на Баян-голе только хара-сульт (Antilope subgutturosa) и медведей (Ursus n. sp.).[297 - Медведь этот описан в десятой главе под названием Ursus lagomyiarius.] Последние, как выше было упомянуто, ежегодно осенью спускаются с нагорья Северного Тибета в равнины Южного Цайдама и кормятся здесь ягодами хармыка. Пища эта, вероятно от неумеренного ее употребления, действует расслабляющим образом на желудок медведя, который нередко оставляет на своих следах характерные признаки собственного обжорства.
        Некоторые места на Баян-голе пригодны для земледелия, но его здесь не имеется. Летом монголы также не живут на описываемой реке, по несметному обилию там насекомых, мучающих стада.
        Невольные ошибки. Таким образом оказывается, что Баян-гол, в сущности, река скромных размеров. Между тем, во время первого моего посещения этих местностей, в ноябре 1872 и в феврале 1873 годов, измеряя немного выше места нынешней переправы ширину того же Баян-гола, я нашел ее равной 230 саженям, т. е. почти полуверсте. Местные монголы уверяли, что такова ширина всей реки вообще и что летом ее невозможно переходить вброд, по причине топкого илистого дна. Подобной невзгоды мы сильно опасались, направляясь теперь к Дзун-засаку. Но, к великой нашей радости, опасения эти оказались ложными, и Баян-гол, к немалому также удивлению, вдруг явился небольшою сравнительно рекою. Правда, вода в это время стояла низкая. Во время же дождей в соседних тибетских горах Баян-гол разливается и затопляет свои плоские берега. При такой высокой воде описываемая река, вероятно, и замерзла осенью 1872 года, когда впервые мы производили здесь свои измерения.
        Не менее ложное понятие вынес я тогда и о самом Цайдаме, представляя себе, согласно уверению монголов, эту страну сплошным солончаковым болотом, тогда как подобная характеристика вовсе не пригодна для Цайдама Северного. Наконец, те же монголы единогласно уверяли меня, что цайдамские равнины тянутся, не прерываясь, до самого Лоб-нора - и опять-таки это оказалось вздором.
        Приведенные факты достаточно показывают, насколько трудно путешественнику в таких диких и малоизвестных странах, какова Центральная Азия, доверяться рассказам туземцев. Обман будет на каждом шагу, частью умышленный, частью по глупости рассказчиков или переводчика, наконец, по подозрительности к чужестранцу вообще. И если в чем-либо захотят вас обмануть, то, поверьте, все и везде будут говорить, как один человек, так что нет никакой возможности даже случайно, убедиться в неправде.
        Выход на старый путь. Переход в 23 версты привел нас от Баян-гола к хырме Дзун-засак, той самой, которая дважды была мною посещена при первом путешествии в Центральной Азии в 1871-1873 годах. Таким образом мы вышли на старую дорогу и сомкнули с ней линию нового пути.
        Более шести лет протекло уже с тех пор, как я был в этих местах, но теперь для меня так живо воскресло все прошлое, словно после него минуло только несколько дней. Помнилось даже место, на котором тогда расположен был наш маленький бивуак; помнилось ущелье, по которому вчетвером мы направились через хребет Бурхан-Будда в Тибет, без гроша денег, полуголодные, оборванные, словом, нищие материально, но зато богатые силою нравственною…

        Князь Дзун-засак и его приближенные
        Лишь только поставили мы палатки в трех верстах восточнее хырмы Дзун-засак, к нам тотчас явился давнишний ее обитатель Камбы-лама, с которым я и Иринчинов, как старые знакомые, встретились друзьями. От Камбы-ламы узнали мы, что наш тибетский проводник Чутул-дзамба умер; также умер тибетский посланник Камбы-нансу, который виделся с нами в 1872 году на Куку-норе и предлагал свои услуги в Лхасе; наконец, умер и молодой кукунорский ван, отправившийся на поклонение Далай-ламе и не выдержавший трудностей пути через Северный Тибет. Молодой ван скончался почти мгновенно, вероятно от разрежения воздуха, на горах Тан-ла. С его смертью пресекся род владетельных кукунорских князей Цин-хай-ванов. До выбора же и утверждения нового вана Куку-нором управлял тосалакчи, т. е. бывший помощник умершего князя.
        Возня с князем Дзун-засаком. Шесть дней простояли мы возле хырмы Дзун-засак, и все это время прошло в хлопотах по дальнейшему снаряжению в Тибет. Местный князь Дзун-засак, тоже один из старых знакомцев, вопреки нашему ожиданию и, невидимому, без всякой причины, встретился с нами далеко не радушно. Подобно Курлык-бэйсе, Дзун-засак сразу начал отговариваться неимением людей, знающих путь в столицу Далай-ламы. Конечно, это была явная ложь, так как из Цайдама в Тибет и обратно каждогодно ходят караваны богомольцев или торговцев, и местные монголы служат для них проводниками. Да, наконец, редкий из этих монголов сам не бывал в Лхасе в качестве богомольца. Дзун-засак несомненно знал все это очень хорошо, но, вероятно, получил заранее приказание всякими средствами затормозить наш путь в Тибет и пожелал отличиться перед китайцами.
        Сначала я ласково уговаривал засака найти нам проводника, а затем, видя, что просьбы и вежливое обращение ни к чему не ведут, наоборот - еще более утруждают дело, назначил князю двухдневный срок для приискания проводника. Опять с этим ультиматумом был отправлен к засаку урядник Иринчинов, который, как знаток дела, приложил еще несколько собственных внушений, даже весьма крутых, в особенности относительно ближайших княжеских советников. Дзун-засак просил дать ему несколько времени на размышление и послал за своим соседом Барун-засаком. После долгого совещания оба князя решили дать нам вожака и исполнить другие наши требования. Словно из земли вырос проводник, которого привели нам оба князя и рекомендовали как человека, хорошо знающего путь через Тибет. С нашей стороны этому вожаку обещано было 50 лан[298 - 150 кредитных наших рублей.] за проводы; но вместе с тем объявлено, что если он вздумает нас обманывать и заведет куда-либо, то будет расстрелян. Угроза эта, по-видимому, не произвела на вожака особенного действия; итти с нами он согласился.

        Хырма Дзун-засак
        Таким образом, главное дело уладилось. Теперь нужно было кончать вопросы второстепенные и развязаться с излишним багажом. Приятель Камбы-лама много помог нам в этом отношении. Он согласился принять к себе в хырму на хранение наши коллекции и лишний багаж, всего пудов тридцать клади. Затем оба засака, после опять-таки настоятельных с моей стороны требований, взяли от нас на сохранение 20 ямбов серебра. Теперь обоз наш значительно убавился, но все-таки оставшимся багажом необходимо было завьючить 22 верблюда; зато вьюки сделались легкими, не более как по 6-7 пудов весом на каждое животное.
        Счастье великое, что почти все наши верблюды, отдохнув в Нань-шане, чувствовали себя бодрыми и годились на переход через Тибет. Иначе мы не могли бы туда вовсе итти, по крайней мере теперь, так как ни у Дзун-засака, ни у Барун-засака хороших верблюдов не оказалось. Да их мало было, вероятно, и во всем Цайдаме, где, по словам монголов, уже три года сряду свирепствовал падеж на этих животных.
        Как бы там ни было, но мы удачно переформировали свой караван и 12 сентября, распрощавшись с Камбы-ламой, двинулись в Тибет. Начался второй период нашего путешествия, более интересный как по самому характеру впереди лежавших местностей, так и по их совершенной неизвестности.
        Результаты первого периода путешествия. Если же подвести итог первому, только что завершенному, периоду нашей экспедиции, то, откровенно говоря, мало у нас осталось отрадных о нем воспоминаний. Пустыня залегла сплошь от Зайсана до [хребта] Бурхан-Будда, более чем на две тысячи верст*. На всем этом пространстве мы только однажды, именно на Тянь-шане, встретили настоящий лес, в котором провели сутки. Понятно, что при таких условиях местностей, нами пройденных, в них не слишком обильна была научная добыча как среди царства растительного, так и среди царства животного. За пять весенних и летних месяцев нами наблюдалось 43 вида млекопитающих и 201 вид птиц; тех и других собрано в коллекцию около 600 экземпляров. Пресмыкающихся добыто было довольно много, но рыбы найдены только в реках Урунгу и Баян-голе. В гербарий собрано было 406 видов растений. Кроме того, по всему пройденному пути, интересному в особенности от Хами до Бурхан-Будда, где еще ни разу не проходил кто-либо из европейцев, добыто много данных, чисто географических: глазомерная съемка пути, несколько определений широты, барометрические
измерения высот и метеорологические наблюдения. Этнографические же исследования вообще были скудны, так как по пути мы встречали почти сплошь бесплодную пустыню, за исключением лишь оазисов Хамийского и Сачжеуского да немногих местностей Северного Цайдама.



        Глава девятая
        Северный Тибет

        О Тибете вообще. - Его малоизвестность. - Тому причины. - Различные части Тибета. - Окрайние горы северной половины этой страны. - Куэн-люнь. - Внутреннее плато. - Хребты на нем. - Их общий характер. - Равнины. - Озера и реки. - Климат. - Флора. - Фауна: млекопитающие; птицы; пресмыкающиеся и земноводные; рыбы. - Минеральное царство. - Жители


        Расстояние по нашему пути от Зайсана до хырмы Дзун-засак, у подножия гор Бурхан-Будда, равнялось 2060 верстам.
        О Тибете вообще. Грандиозная природа Азии, проявляющаяся то в виде бесконечных лесов и тундр Сибири, то безводных пустынь Гоби, то громадных горных хребтов внутри материка и тясячеверстных рек, стекающих отсюда во все стороны, - ознаменовала себя тем же духом подавляющей массивности и в обширном нагорье, наполняющем южную половину центральной части этого континента и известном под названием Тибета. Резко ограниченная со всех сторон первостепенными горными хребтами, названная страна представляет собою, в форме неправильной трапеции, грандиозную, нигде более на земном шаре в таких размерах не повторяющуюся, столовидную массу, поднятую над уровнем моря, за исключением лишь немногих окраин, на страшную высоту от 13 до 15 тысяч футов. И на этом гигантском пьедестале громоздятся сверх того обширные горные хребты, правда, относительно невысокие внутри страны, но зато на ее окраинах развивающиеся самыми могучими формами диких альпов. Словно стерегут здесь эти великаны труднодоступный мир заоблачных нагорий, неприветливых для человека по своей природе и климату и в большей части еще совершенно неведомых
для науки…
        Его малоизвестность. Действительно, если исключить Ладак и Балтистан на верхнем Инде, то весь собственно Тибет, к которому, в обширном смысле, по сходству физического характера, следует отнести также северный придаток, ограниченный Алтын-тагом и Нань-шанем, равно как бассейн оз. Куку-нора и страну си-фаней (тангутов) к югу от него, представляет собою столь обширную неведомую площадь, равной которой еще не найдется в Азии, да и с трудом отыщется даже на африканском материке. Лишь южные, лежащие в бассейне Брамапутры и более населенные части Тибета, равно как провинция Нгари-корсум на юго-западе этой страны, кое-где урывками исследованы европейскими путешественниками и в недавнее время (с 1865 года) пундитами [пандитами] (обученными съемке браминами), секретно снаряжавшимися англичанами из Индии. Вся же северная площадь Тибетского нагорья, приблизительно между 30-36°, а с прибавком к Алтын-тагу - 39° северной широты и от 52 до 72° восточной долготы от Пулкова, представляет собою полнейшую terra incognita, в деталях топографии менее известную, чем видимая поверхность спутника нашей планеты.[299 -
Известно, что все, даже новейшие, карты Тибета, за исключением немногих здесь местностей, посещенных европейцами и пундитами, копируются с карты д'Анвиля, основанной исключительно на китайских источниках, в данном случае весьма неполных.]
        Только поперек восточной части намеченного пространства, путем буддийских богомольцев, следующих из г. Синина в Лхасу, удалось, начиная с половины XVII века,[300 - Три века ранее того, именно в первой четверти XIV столетия, быть может, тем же путем пробрался в Лхасу со стороны Китая монах Odorico von Pordenone, бывший первым из европейцев в Тибете.] проехать нескольким европейцам. То были: в 1661 году миссионеры Грубер и Д'Орвиль, проследовавшие из Пекина через Лхасу в г. Агру на Ганге; в 1723-1736 годах голландец Самуил-ван-де-Путте, пробравшийся из Индии через Лхасу в Пекин и обратно; в 1845 году - миссионеры Гюк и Габе, следовавшие из Северного Китая в столицу Далай-ламы и проехавшие отсюда через Восточный Тибет и Южный Китай в Кантон. К сожалению, ни один из этих путешественников не оставил подробного географического описания своего пути по Северному Тибету. Несравненно важнее в данном отношении заслуга пундита Наин Синга, который в 1873 году совершил замечательнейшее путешествие из Ладака мимо оз. Тенгри-нор в Лхасу, сделал съемку своего пути, измерил абсолютную высоту 497 точек и определил
широту 276 пунктов. Другой пундит[301 - Обозначенный буквою D в отчете Монгомери, одного из членов Ост-Индского географического бюро. Вообще имена пундитов, для их личной безопасности, скрывались, и эти путешественники в отчетах из Индии обозначались цифрами или буквами. Так, Наин Синг известен был под № 9.] в 1871 и 1872 годах пробрался из Восточного Непала к оз. Тенгри-нор, обошел его с северной стороны и через Лхасу возвратился в Индию. В промежутке между странствованиями этих двух пундитов удалось и мне, в конце 1872 и начале 1873 года, при первом путешествии в Центральной Азии, пройти из Цайдама по Северному Тибету тем же путем буддийских богомольцев около 300 верст, до впадения р. Напчитай-улан-мурень в р. Мур-усу составляющую верхнее течение знаменитого Ян-цзы-цзяна. При вторичном посещении Центральной Азии в 1876 и 1877 годах я только коснулся севернотибетской окраины, именно хребта Алтын-таг близ Лоб-нора. Наконец в 1879 и 1880 годах мне удалось прорезать Тибетское нагорье от оазиса Са-чжеу по Северному и Восточному Цайдаму, а отсюда через верховья Голубой реки за хребет Тан-ла; кроме того,
исследовать часть местности на верхнем течении Желтой реки к югу от оз. Куку-нор. Вот перечень тех немногих и отрывочных изысканий, которые были произведены в Северном Тибете.[302 - В районе, выше мною указанном, но собственно в Восточном Тибете побывал в 1862 году из Батана до г. Ча-му-то миссионер де Годен («La mission du Thibet de 1855-1870, par С. Н. Desgodins»). Кроме того, во время печатания настоящей книги заявлено было в «Proceedings ef the Royal Geographical Soceity», London February, 1883, p. 99-101, что недавно возвратился в Индию из Тибета, после 4-летнего там пребывания, один из пундитов, которому удалось пробраться из Лхасы с караваном монгольских богомольцев на север до урочища Тингали, приблизительно под 36° северной широты и 96° восточной долготы от Гринвича. (Почти под теми же координатами на нашей карте лежит в Южном Цайдаме урочище Тенгелик, по всему вероятию то же самое.) Отсюда пундит прошел в Северо-Западный Цайдам в урочище Сайтанг (Сыртын на нашей карте) и далее в г. Сайту (Са-чжеу). Обратно через Сайтанг и Барун-цайдам (т. е. хошун князя Барун-засака в Восточном Цайдаме) тот
же пундит пробрался в г. Да-дзянь-лу в Сы-чуане. Попытавшись отсюда пройти прямо в Ассам, пундит принужден был предпринять окружный путь через г. Чамту на гг. Четанг и Гианце в Дарджелинг. Результаты этого путешествия еще не опубликованы, но важнейший из них, как заявлено, состоит в окончательном решении вопроса, что тибетская [река] Яру-цампо не составляет верховьев Иравадди.] Легко видеть, что громадная площадь этой страны остается почти совершенно неведомою и настоятельно ждет своих исследователей.
        Тому причины. Но рядом с столь высокою и заманчивою задачей много, даже очень много, различных невзгод поджидают здесь европейского путешественника. Против него встанут и люди, и природа. Огромная абсолютная высота и, вследствие того, разреженный воздух, в котором мускулы человека и вьючных животных отказываются служить как следует; крайности климата, то слишком сухого, то (летом) слишком влажного; холода и бури, отсутствие топлива, скудный подножный корм, наконец, гигантские ущелья и горы в восточной части страны - вот те препоны, бороться с которыми придется на каждом шагу. С другой стороны, в местах обитаемых туземное население подозрительно, или даже враждебно, будет смотреть на неведомого пришельца и, несомненно, постарается если не уничтожить его открытой силою, то всякими способами затруднить дальнейший путь. Совокупность всех этих причин и сделала Тибет столь неведомым до наших дней. Но, по всему вероятию, подобный мрак продолжится лишь немного, и та могучая сила, которая называется энергией духа, сломит все преграды и проведет европейских путешественников вдоль и поперек по загадочной
стране буддизма…
        Различные части Тибета. Если исключить северный придаток Тибетского нагорья, исследованный лишь по пути, нами здесь пройденному в 1879 году, и, обратившись собственно к Северному Тибету, свести в одно целое скудные географические сведения, имеющиеся об этой стране, то можно, хотя в самых крупных чертах, набросать ее общий характер, тем более, что местность здесь, как и во всей Азии, отличается отсутствием мелкой мозаики, но построена по широкоразмашистому плану.
        Границами обширной площади, нами рассматриваемой, служат на севере Куэн-люнь, а на юге северная Гималайская цепь; с запада же на восток эта площадь простирается от Каракорума и его юго-восточных продолжений до пределов Сы-чуани и Гань-су Восточная, меньшая по величине, половина отмеченного пространства по своему характеру резко отличается от половины западной. Приблизительная граница такого деления может быть обозначена диагонально[303 - Richthofen. China.] от озера Тенгри-нор к истокам Желтой реки. К западу от этой линии залегает сплошною массою столовидное плато, на своей поверхности почти вовсе лишенное резких рельефов и не имеющее, кроме небольшой восточной части, вод, стекающих к морю. К востоку же от проведенной черты все воды текут к океану, местность понемногу теряет свой столовидный характер и исподволь превращается в грандиозную альпийскую страну, в которой перемешиваются системы Центрального Куэн-люня, китайских и индокитайских хребтов.[304 - Richthofen, карты 2, 3, 8 и 9.] Здесь лежит страна тангутов, или си-фаней, и восточнотибетская провинция Кам - обе весьма мало известные и, по
всему вероятию, чрезвычайно богатые разнообразием как флоры, так и фауны.
        В общем весь Тибет, по различию своего топографического характера, равно как и органической природы, может быть разделен на три резко между собою различающиеся части: южную, - к которой относятся высокие долины верховьев Инда, верхнего Сетледжа и Брамапутры, северную - представляющую сплошное столовидное плато, и восточную - заключающую в себе альпийскую страну переходных уступов, далеко вдающуюся внутрь собственно Китая. Дальнейшее наше изложение всецело будет относиться к Севернотибетскому плато.
        Окрайние горы северной половины этой страны. Начнем с пограничных его окраин, каковыми, как уже было сказано выше, служат на севере - Куэн-люнь, а на юге - северная Гималайская цепь, составляющая раздел притоков верхней Брамапутры от вод, текущих на внутреннее плато. О существовании этой цепи узнали лишь недавно через пундита Наин Синга, который сообщил, что в центральной части, называемой Гандизри, пик Таргот-яп поднимается, быть может, до 25 000 футов абсолютной высоты. До такой же цифры достигают, по уверению другого пундита (D), и вершины в восточной части северной Гималайской цепи, лежащей невдалеке к югу от оз. Тенгри-нор. Подробных сведений об южных окраинах гор не имеется.
        В таком же мало известном состоянии находятся и горы западной окраины Северно-тибетского плато, служащие продолжением, или, вернее, связью Каракорума с Северными Гималаями и разделом внутренних вод от истоков Сетледжа и Инда. Отрывочные сведения об этих горах получены также от пундитов, дознавших, между прочим, что вершина Алин-гангри поднимается на 23 000 футов абсолютной высоты.
        Куэн-люнь. Наконец северные окрайные горы, т. е. Куэн-люнь, исследованы только в самой западной своей части до меридиана города Керии, а затем на 12° восточной долготы остаются совершенно неведомыми. К ним, немного западнее Керии, примыкает система Алтын-тага, протянувшегося высокою стеною мимо города Черчена к Лоб-нору; тогда как собственно Куэн-люнь, по всем данным, сохраняет свое прежнее восточное направление и является оградою высокого плато Северного Тибета к стороне цайдамской котловины. Здесь нам удалось проследить и частью исследовать описываемый хребет на протяжении 400 верст, между верховьями рек Баян-гол и Найджин-гол. На этом пространстве Куэн-люнь имеет прежнее западно-восточное направление и состоит из двух, местами же из трех, параллельных цепей, которые занимают в ширину от 60 до 90 верст, иногда переходят за снеговую линию и в различных своих частях несут различные названия. Так, горы передней цепи, от истока Баян-гола из оз. Toco-нор, до прорыва р. Номохун-гол, называются Бурхан-Будда; западнее их до р. Уныгын-гол стоит хребет Го-шили; далее до Найджин-гола - хребет Толай; еще
западнее тянется хребет Торай, которого дальнейшие продолжения к р. Утумурени называются Юсун-обо и Цаган-нир [Цаган-нур].
        Параллельно этой передовой цепи рассматриваемой части Куэн-люня стоит непосредственно прилегающая к высокому плато вторая ограда, которую на востоке составляют хребты Урундуши и Шуга, а далее к западу - Гурбу-гундзуга и Гурбу-найджи. Последний примыкает к третьей параллельной цепи, названной мною, в честь великого азиатского путешественника, хребтом Марко Поло. Этот хребет троит описываемую горную ограду лишь своей восточной частью; затем, соединившись с горами Гурбу-найджи, уходит на запад параллельно передовой цепи, т. е. горам Юсун-обо и Цаган-нир. По всему вероятию, подобная двойственность, а местами и тройственность, невдалеке друг от друга лежащих параллельных цепей, характеризуют и всю западную неизвестную часть Куэн-люня, вплоть до того узла, к которому примыкает Тугуз-дабан, составляющий юго-западное продолжение Алтын-тага. Этот последний, с своими параллельными хребтами - Безымянным[305 - Хребты, перечисленные Пржевальским, считаются принадлежащими к системе Куньлуня.] и Чамен-тагом, равно как со всем Нань-шанем и хребтом Южно-Кукунорским, окаймляют и прорезывают передовой уступ
Тибетского нагорья к стороне великой Гоби. Тогда как собственно Куэн-люнь, как сказано выше, служит на громадном протяжении северною оградою высокого Тибетского плато, затем перерезывает верховья Желтой реки и уходит далеко внутрь собственно Китая. Но представляют ли северные горы отдельную самостоятельную систему, или, как полагает барон Рихтгофен,[306 - China, гл. VII. К тому же Центральному Куэн-люню Рихтгофен причисляет и хребет Баян-хара-ула.] принадлежат к расширенному центральному Куэн-люню - вопрос этот могут решить лишь подробные геологические исследования, еще вовсе не коснувшиеся описываемых местностей, да и всей Центральной Азии вообще.
        Внутреннее плато. Внутри своих горных окраин - северной, западной и южной, а с востока - черты, проведенной от оз. Тенгри-нор на истоки Хуан-хэ, следовательно от 1000 до 1500 верст с востока на запад и более 500 верст с севера на юг, Северно-Тибетское плато представляет однообразную столовидную массу, поднятую над уровнем моря от 14 до 15 тысяч футов. Об этом теперь можно утверждать с большим вероятием, после измерений абсолютных высот пундитом Наин Сингом от оз. Пангонг до оз. Тенгри-нор, промеров другого пундита от того же оз. Пангонг в город Керию и, наконец, после моих барометрических определений в восточной части Северно-Тибетского плато.
        По пути Наин Синга абсолютная высота местности держалась средним числом между 79° и 85° восточной долготы от Гринвича от 14 до 15 тысяч футов,[307 - Изредка понижалась и до 13 700 футов.] а между 85° и 91° той же долготы от 15 до 16 тысяч футов. По нашему следованию от хребта Марко Поло до ключа Ниер-чунгу, за хребтом Тан-ла, равно как и по прежнему (1872-1873 годы) пути от р. Шуга к р. Мур-усу барометрические и гипсометрические определения нигде не показывали высоту над уровнем моря менее 14 000 футов, за исключением лишь глубже врезанной долины Мур-усу при впадении в нее р. Напчитай-улан-мурени.[308 - Здесь по гипсометрическому определению абсолютная высота равняется 13 100 футам. При этом следует оговорить, что во время моей экспедиции 1871, 1872 и 1873 годов абсолютные высоты определялись лишь точкой кипения воды (гипсометрически); в экспедициях же 1876, 1877 и 1879 и 1880 годов все измерения абсолютных высот производились посредством барометра.] Средним числом, по нашим путям на Северно-Тибетском плато, абсолютная высота долин держалась около 14 500 футов, хотя иногда достигала 15 000 футов и
даже превосходила эту цифру.[309 - Например, исток р. Уан-харза (15 300 футов) и ключ Ниер-чунгу (15 500 футов).] Перевалы же обыкновенно не превышали тысячи футов над долинами, расположенными у подошвы гор, и даже перевал через Тан-ла, самый высокий по нашему пути (16 700 футов), поднимался лишь на 2100 футов над долинами рек Мур-усу и Сан-чю. Наконец в самой западной части Северно-Тибетского плато измерения пундита от оз. Пангонг к г. Керии показали, что и здесь абсолютная высота местности колеблется между 15 700 и 17 000 футов; местами даже превосходит эту последнюю цифру.
        Таким образом, все имеющиеся до сих пор измерения по окраине Северно-Тибетского плато единогласно свидетельствуют о громадном и притом почти одинаковом поднятии над уровнем моря всей этой обширной страны. Но поверхность ее не представляет собою непрерывной равнины, хотя бы и волнистой, как, например, во многих местах Гоби. В Северном Тибете, наоборот, равнины являются только более или менее обширными долинами между горными хребтами, разбросанными по всему нагорью.
        Хребты на нем. По пройденным нами путям, на водоразделе истоков Желтой реки и верхнего течения Голубой (Мур-усу), стоит хребет Баян-хараула, которого восточные продолжения, известные под названием гор Дакцы и Солома, протянулись верст на 400 к востоку от низовья р. Напчитай-улан-мурени. К западу же от этой реки вышеупомянутый хребет разделяется на две части, из которых северная, называемая Куку-шили, тянется на запад, по расспросным сведениям верст на 600, а южная, именуемая хребтом Думбуре, уходит параллельно северным горам, также на запад верст на 450 от места своего отделения близ р. Хапчик-улан-мурени. От этой последней ветви вскоре отходит новый невысокий горный кряж, известный под названием Цаган-обо, или, по-тангутски, Лапцы-гари. Он стоит на левом берегу Мур-усу и протягивается недалеко; но на его продолжении после небольшого перерыва появляются новые невысокие горы Кангин, которые, по собранным сведениям, тянутся к верховьям р. Токтонай-улан-мурени. А между тем, на правом берегу той же Мур-усу появляются новые, все так же с востока на запад протянувшиеся хребты, каковы Дачин-дачюм и
другой ему параллельный, достигающий в вершине Джома пределов вечного снега. Притом вся местность начинает еще более повышаться и достигает, наконец, быть может, наибольшего во всем Северном Тибете вздутия, венчаемого громадным вечноснеговым хребтом Тан-ла. Название это может быть приурочено и ко всему описываемому подъему, склоны которого, как северный, так и южный, весьма длинны и пологи. Наконец еще далее к югу, за речкою Сан-чю, снова начинается повышение местности к тибетской деревне Напчу, за которой невдалеке стоит обширный вечноснеговой хребет Самтын-кансыр, принадлежащий уже, по всему вероятию, крайней восточной части северной Гималайской цепи, открытой пундитом на южной стороне озера Тенгри-нор.
        Их общий характер. Прочие горные группы, там и сям разбросанные на плоскогорье Северного Тибета,[310 - Здесь, собственно, говорится о районе, нами исследованном; но, по всему вероятию, от него не отличаются, по общей характеристике, и остальные части Северно-Тибетского плато.] имеют второстепенный характер, достигают лишь средней высоты и иногда представляют собою только холмы без определенного гребня. Но общий характер здешних, как главных, так и второстепенных, хребтов одинаков и состоит: 1) в том, что все эти хребты имеют одно и то же направление - с востока на запад, следовательно, тянутся параллельно друг другу; 2) даже главные хребты, при своей огромной абсолютной высоте, представляют сравнительно небольшую высоту относительную; 3) в самых больших хребтах высокие, обыкновенно вечноснеговые, вершины расположены лишь отдельными группами, но не имеют сплошного протяжения на большое пространство; 4) формы гор, за исключением вечноснеговых, мягкие, не дикие, с пологими боковыми скатами и куполообразными вершинами; поэтому 5) все хребты, как главные, так и второстепенные, удободоступны и перевалы
через них весьма пологи; 6) скал вообще мало, их заменяют россыпи, как продукт разложения горных пород, среди которых преобладают глинистые сланцы, известняки и песчаники.
        Что же касается до вечных снегов, то они встречены были нами всего более в хребтах Тан-ла и Марко Поло; затем в меньшем количестве вечноснеговые вершины найдены в горах Шуга, Думбуре, Дорзы, Самтын-кансыр и в хребтах на верховьях Хуан-хэ. Крайний предел здешних ледников, подобно тому как и в Западном Нань-шане, вероятно, близко совпадает с среднею высотою снеговой линии.[311 - Тому причины объяснены при описании Сачжеуского Нань-шаня, глава шестая.] Точно измерить эту высоту нам не удалось по причине позднего времени года и при спешности нашего движения по Тибету. Но, судя по положению вечного снега близ перевалов через хребты Тан-ла, Думбуре и Марко Поло, можно обозначить средний предел снеговой линии в горах Северно-Тибетского плато от 16 500 до 17 000 футов. На южном склоне Тан-ла и далее к югу снеговая линия, вероятно, поднимается несколько выше,[312 - Так как гора Бумза (близ ключа Ниер-чунгу), при 17 100 футов абсолютной высоты, совершенно свободна от вечного снега.] а на северной стороне гор Джа-хар, лежащих на правом берегу верхней Хуан-хэ, опускается до 15 500 футов.
        Равнины. В свободных между гор пространствах на Северно-Тибетском плато раскидываются равнины, более или менее обширные. Они то обозначают собой долины рек, то представляют замкнутые котловины, то, наконец, раскидываются волнистою гладью между параллельными горными хребтами.
        Почва всех этих равнин глинистая или, реже, глинисто-песчаная, местами галечная, вообще весьма скудная растительностью; больших лёссовых залежей мы не встречали. Сыпучий песок попадается довольно редко; но солончаков много, так что в некоторых, даже значительных, речках (например, в Напчитай-улан-мурени и в Думбуре-голе) вода имеет соленый вкус. Собственно же озера осадочной соли, вероятно, редки и по нашему пути найдены были лишь на левом берегу Мур-усу, близ устья Токтонай-улан-мурени. По высоким горным долинам, равно как и на всех северных склонах больших гор, часто залегают весьма обширные кочковатые болота, составляющие характерную принадлежность Северно-Тибетского плато.
        Озера и реки. Северно-Тибетское плато вообще довольно богато орошением, но, как говорено выше, не имеет, за исключением лишь небольшой восточной части, вод, стекающих к океану. Вся выпадающая влага остается на месте и, помимо испарения, образует многочисленные, нередко обширные, озера. Они в изобилии найдены были пундитом Наин Сингом при его следовании из Ладака в Лхасу, но по нашим путям, лежавшим в районе сточных к океану вод, большие озера не встречались.
        Вода почти во всех тибетских озерах, вследствие их замкнутости и большого испарения, соленая. Озерный район заканчивается на западе обширным озером Пангонг, или Цо-монгалари, а на юго-востоке также большим озером Тенгри-нор. Первое лежит на абсолютной высоте 14 000 футов; последнее, почитаемое святым, поднято над уровнем моря на 15 200 футов. Кроме того, Наин Сингом открыты большие озера Дангра-юм-чо, Киаринг-чо и Чаргут-чо. Последнее, нанесенное на маршруте пундита по расспросам, по всему вероятию, тождественно с показанным на моей карте, по расспросным же сведениям, озером Митык-Джансу за хребтом Тан-ла. Без сомнения, во внутренности страны лежат еще и другие, нам неизвестные, озерные водоемы.
        Что же касается до текучих вод на Северно-Тибетском плато, то в районе, замкнутом здесь от моря, реки и речки, по всему вероятию, достаточно изобильные, впадают во внутренние озера. В восточной части того же плато лежат истоки китайских рек Хуан-хэ (Желтой) и Янцзы-цзяна (Голубой), а также двух индокитайских - Салуэна и Камбоджи.
        В районе, нами обследованном, ключи, реки и речки встречались часто; словом, орошение местности было весьма достаточное. С окрайных северных гор реки текут в Цайдам, где они теряются в солончаковых болотах. С южного склона тех же гор, т. е. собственно с хребта Марко Поло, равно как с гор Куку-шили, Думбуре и со всего северного склона Тан-ла, реки впадают в Мур-усу. Наконец, в северо-восточном углу Северно-Тибетского плато лежат, до сих пор никем еще из европейцев не посещенные, истоки Желтой реки, для которых фантазия китайцев некогда отводила место в верховье Тарима.
        Климат. Климат Северного Тибета, насколько можно судить по немногим нашим наблюдениям, равно как и по расспросам туземцев, характеризуется: во-первых, низкою температурой во все времена года, несмотря на столь южное положение этой страны; во-вторых, господством сильных бурь, в особенности весной; наконец, в-третьих, крайней сухостью атмосферы осенью, зимой и весной, наоборот, обилием влаги во время лета.
        Что касается до первого положения, т. е. вообще низкой температуры описываемой страны, то главная тому причина - высокое поднятие над уровнем моря. Ведь даже долины Северного Тибета, в общем, немного только ниже вершины Монблана, высшей точки европейских Альп. Горные же хребты на Тибетском плато нередко покрыты вечным снегом, что, конечно, еще более способствует охлаждению атмосферы. Притом описываемая страна лежит внутри обширного материка, вдали от смягчающего климат влияния океана и закрыта с юга громадной Гималайской цепью. Словом, все физико-географические данные сложились, как нарочно, не в пользу Тибета. Но хотя его климат вообще мало заслуживает похвалы, он все-таки не столь ужасен, как повествуют о том индусы и китайцы, привыкшие к благодатной природе своих стран. Сравнительно с последними, Тибет, конечно, поражает дикостью и суровостью; поэтому-то его и окрестили местом вечного холода и снегов.
        По нашим наблюдениям, производившимся в Северном Тибете лишь поздней осенью и зимой,[313 - Весь декабрь 1872 года и январь 1873 года - при первом моем путешествии в Центральной Азии; вторая половина сентября, октябрь, ноябрь и декабрь 1879 года и первая треть января 1880 года - при третьем там путешествии.] в октябре и ноябре здесь довольно тепло, в особенности в тихую и ясную погоду;[314 - До +8,2 °C в тени, в 1 час дня - в октябре и до +6 °C - в ноябре.] хотя по ночам морозы достигают в первом из названных месяцев до -23 °C, а во втором -30 °C. Если же днем является буря, в особенности начавшаяся утром, а не в полдень, когда почва достаточно нагреется солнцем, тогда и при ясном небе холодно.
        Озера и речки замерзают в половине или в конце октября, но более значительные реки сплошь покрываются льдом лишь в начале ноября.
        В декабре еще холоднее: его средняя температура равнялась в 1872 году -14,5 °C, а в 1879 году -16,5 °C; минимум же температуры для декабря в 1872 году был -27,1 °C, в 1879 году -33,5 °C.
        Для января наблюдения за полный месяц имеются лишь для 1873 года. Тогда минимум температуры равнялся -30,9 °C; средняя же температура всего месяца была -14,1 °C.
        Для других времен года в Северном Тибете нами добыты лишь расспросные сведения. По ним климат весны и лета относительно тепла характеризуется быстрыми и крутыми скачками температуры. Если днем ясно и тихо, то тепло, даже жарко, солнце жжет; но как только набежит облако, в особенности с дождем, или подует сильный ветер, тотчас же становится холодно. Такие перемены нередко происходят по нескольку раз в течение одного и того же дня. В ясные и тихие ночи небольшие морозы перепадают через все лето, а весной даже бывают и очень значительны.
        Осень лучшее время года; тогда погода стоит ясная, довольно теплая и сравнительно редко появляются бури.
        Последние составляют весьма характерную принадлежность климатических особенностей Тибета, равно как и всех пустынь высокой Внутренней Азии вообще. Как там, так и здесь эти бури преобладают весной и являются почти исключительно с запада горизонта, с той лишь разницей, что в Тибете они начинаются обыкновенно позднее - с полудня или даже после него; стихают же почти всегда к закату солнца.
        Сила тибетских бурь громадная: они наполняют воздух тучами пыли и песка; иногда взметают даже мелкую гальку. На поверхность почвы, в особенности горных склонов, описываемые бури производят разрушающее действие и, конечно, в продолжение веков, совокупно с другими атмосферными деятелями (морозами зимой, дождями летом), способны изменить конфигурацию страны.
        Наибольшее количество бурь в Северном Тибете бывает весной - с февраля до мая или до июня. Тогда, по словам туземцев, редкий день проходит тихо, и самые бури достигают страшной напряженности. В летние месяцы, равно как и осенью, бури случаются сравнительно реже, но уже зимой начинают прибывать. Так, по нашим наблюдениям в 1879 году, в октябре считалось 10 бурных дней, в ноябре также 10, в декабре - 14, а в январе 1873 года - 18.[315 - В 1880 году мы провели на Тибетском плато только первую треть января, но и за это время уже считалось 5 бурных дней.] Притом все эти бури являлись с запада, с нередкими, впрочем, уклонениями к северу и югу.
        Подобное направление, одинаковое для всех бурь Центральной Азии, указывает на их происхождение от одних и тех же причин, между которыми весьма важную роль играет разница температуры, порождаемая от быстрого нагревания взошедшим солнцем всех вообще выдающихся предметов пустыни, в особенности холмов и гор.[316 - Нам случалось наблюдать (27 октября 1879 года) в Северном Тибете одновременно на солнечной стороне нашей юрты +16,3 °C, а в теневой -8,0 °C.] Каким образом возникает отсюда ветер, превращающийся затем в бурю, уже объяснено при описании джунгарских бурь.[317 - См. главу вторую.] Появление таких же бурь в Тибете в более поздние часы дня можно объяснить тем, что воздух на высоком плато гораздо разреженнее, следовательно, требует большего нагревания для нарушения своего равновесия.
        Затем другая причина тибетских, равно как и монгольских бурь, заключается в резком контрасте температуры этих высоких и холодных местностей, сравнительно с соседним теплым Китаем. Такая разница, конечно, всего более проявляется зимой и весной, когда именно господствуют бури в пустынях Монголии и на высоком нагорье Тибета. Замечательно, что в последнем даже зимой, при больших холодах, мы иногда наблюдали на равнинах крутящиеся днем вихри, чего ни разу не встречали в более низкой Гоби.
        Относительно атмосферных осадков Северный Тибет также представляет крайности: осенью, зимой и весной здесь господствует сильная сухость воздуха; летом же, наоборот, обилие влаги весьма велико.
        Что касается до осенней и зимней сухости атмосферы на Северно-Тибетском плато, то мы имеем для этого свои собственные наблюдения. По ним оказывается, что хотя число снежных дней, в особенности зимой, достаточно велико,[318 - В 1879 году в октябре было 7 снежных дней; в ноябре - 3; в декабре - 7. В 1873 году в декабре - 5; в январе -11.] но снег обыкновенно выпадает лишь в самом незначительном количестве и всего чаще на другой же день уничтожается ветром и солнцем. Только на высоких горах, и притом на северных их склонах, зимний снег кое-где уцелевает на более или менее продолжительное время; долины же Северного Тибета и южные склоны гор в продолжение всей зимы свободны от снега. Правда, монголы Цайдама сообщали нам, что, иногда, в редкие зимы, на Тибетском плато выпадает глубокий снег, но это едва ли верно, так как в подобном случае, несомненно, погибли бы те бесчисленные стада диких зверей, которые населяют Северный Тибет и круглый год пасутся на скудном подножном корме. Вероятно, в обильные, по-здешнему, снегом зимы этот снег выпадает по временам лишь более толстым (например, ^1^/^2^-1 фут)
против обыкновенного слоем и сохраняется по долинам на несколько дней - как то мы и сами наблюдали на Тибетском нагорье в начале октября 1879 года.
        О сильной же сухости воздуха Северного Тибета осенью и зимою свидетельствовали все высохшие здесь тогда обширные кочковатые болота, летом, несомненно, полные воды. Притом трава, за исключением лишь растущей на вышеупомянутых болотах, зимой большей частью была до того суха, что при давлении рассыпалась пылью, и животные, как, например, яки, нередко принуждены были не щипать, но лизать языком свой скудный корм. Весной, по свидетельству туземцев, та же сухость воздуха совместно с бурями и холодами долго и сильно задерживает развитие растительности. Зато в продолжение трех или даже четырех летних месяцев, по единогласному уверению тех же туземцев, в Северном Тибете падают обильные, почти ежедневные дожди, которые на высоких горах заменяются снегом или градом, нередко с сильной грозой.[319 - Нами наблюдались частые грозы летом 1880 года на верхней Хуан-хэ и на оз. Куку-нор. По сведениям же пундитов, в Южном Тибете грозы очень редки, да притом и водные здесь осадки в течение круглого года незначительны.] О большом количестве летних дождей на Северно-Тибетском плато свидетельствуют также разливы тамошних
рек, обозначаемые после спада вод широкими полосами наносной гальки по берегам;[320 - Так, р. Мур-усу при устье Напчитай-улан-мурени имела при нашем посещении в январе 1873 года 108 сажен ширины по льду тогда как пространство, засыпанное по обоим берегам наносной галькой, занимало в поперечнике около 800 сажен. Река Токтонай-улан-мурень при нашем переходе через нее в конце октября 1879 года имела всего 10-12 сажен ширины и глубину 1-2 фута; между тем, судя по наносной гальке, она разливается летом на ^1^/^2^ версты.] затем обилие воды вообще в виде озер, рек, речек, ключей и болот. Наконец, наши наблюдения в продолжение мая, июня и первой трети июля 1880 года на верхней Хуан-хэ и на оз. Куку-нор показали несомненное господство в этих местах периодических летних дождей, приносимых притом почти исключительно западными или, вернее, западо-юго-западными ветрами из Тибета. Между тем, в соседнем Куку-норе и Восточном Нань-шане летние дожди, как показали мои же наблюдения в 1872 году, приносятся юго-восточными ветрами из Китая.
        Причину подобного явления, равно как и обильных летних дождей Северного Тибета, можно, мне кажется, объяснить тем, что вся эта страна, со включением Куку-нора, находится в районе юго-западного индийского муссона, который, перейдя Гималаи, проносится еще далеко внутрь материка Азии и, по мере поднятия в высшие широты, принимает все более и более западное направление. На Гималайских горах индийский муссон осаждает громадное количество своей влаги, но все-таки доставляет часть ее и в Тибет. Возможно это потому, что 1) южные склоны Гималаев летом сильно нагреваются даже на больших высотах; 2) сам муссон достаточно теплый, чтобы способствовать повышению температуры верхних воздушных слоев;[321 - Повышение температуры при наступлении юго-западного муссона замечено во многих высоколежащих метеорологических станциях Индии.] наконец, 3) описываемый ветер, являющийся в Северном Тибете, вероятно, переходит Гималайские горы в более низкой западной их половине. Все это способствует сохранению хотя небольшой части той влаги, которою муссон насыщен в начале и которую окончательно выжимают из него высокие,
местами вечноснеговые, хребты Северно-Тибетского плато.
        Крайний восточный предел индийского муссона на Тибетском нагорье лежит, по всему вероятию, на верхней Хуан-хэ и в бассейне Куку-нора. Здесь описываемый муссон встречается с юго-восточным китайским муссоном, который, перейдя через весь Китай, является в Восточный Нань-шань уже сильно ослабевшим, но все же еще достаточно влажным. От встречи обоих муссонов, вероятно, и происходят частые летние затишья в горах Гань-су; тогда как на Куку-норе, как мы неоднократно наблюдали, даже и при восточном внизу ветре, дождевые тучи все-таки несутся с запада.
        Но ни китайский, ни индийский муссоны не захватывают собою Западного Нань-шаня, лобнорского Алтын-тага, да, по всему вероятию, и местностей отсюда на юг вплоть до собственно Куэн-люня. Оттого в намеченном районе, несмотря на его высокое абсолютное поднятие, круглый год господствует сильная сухость атмосферы, обусловливающая как бедность органической природы, так и скудость воды вообще; словом, претворяющая эти страны в совершенную пустыню.
        Флора. Если обратимся к флоре и фауне Северного Тибета, то опять-таки здесь странное явление: бедный растительный мир и рядом с тем изобилие крупных млекопитающих.
        Условия произрастания северотибетской флоры крайне неблагоприятны. Зимние и весенние морозы при бесснежии, частых бурях и сильно сухой атмосфере, ночные холода летом, рядом с жарким, по временам, солнцем, скудная песчаная или глинистая почва, большей частью солончаковая, наконец, быть может, и разрежение воздуха на подобной высоте - все это обусловливает бедность здешнего растительного мира. Впрочем, альпийская флора северотибетских гор, вероятно, довольно разнообразна, так как для нее и в других странах выпадают не лучшие условия существования. Но мы лично не могли наблюдать эту флору, как и вообще летнюю растительность Северного Тибета, проведя в нем только осень и зиму. Одно можно сказать, что при однообразии топографических, почвенных и климатических условий Северно-Тибетского плато тамошняя растительность должна быть весьма однообразна на всей обширной площади описываемой страны. Деревьев там нет вовсе, а из кустарников нам встречались лишь три уродливых вида: облепиха (Hippophae sp.), курильский чай (Potentilla sp.) и [реамюрия] - Reaumuria sp. Из них только облепиха достигает ^1^/^2^ фута
высоты; остальные же стелются по земле. Притом облепиха встречается довольно редко; курильский чай растет кой-где на южных склонах гор, a Reaumuria - на песчаных и галечных берегах рек, покрывая здесь своими высохшими (зимой) красноватыми веточками площадки в несколько квадратных футов.
        Травянистые растения в Северном Тибете всего лучше развиваются там, где почва глинисто-песчаная или чисто песчаная. На подобных местах наиболее встречавшихся нам по берегам Мур-усу и в некоторых других долинах, являются, благодаря обильному летнему орошению, три-четыре вида злаков, кой-где лук, касатик и астрагалы: словом, здесь наиболее плодородные пространства. Однако таких местностей немного, сравнительно с общим протяжением страны. В большей ее части почва совершенно оголена или только кой-где прикрыта редкими кустиками злака в дюйм высотою.
        В горах, изредка и на высоких равнинах, встречались нам зимой иссохшие формы растений, между которыми замечены: Werneria, Saussurea, Anaphalis, Allium, Thylacospermum, а также изредка Przewalskia tangutica - новый род и вид, установленные академиком Максимовичем;[322 - Впоследствии, именно весной 1880 года, это растение собрано нами с цветами в горах на верхней Хуан-хэ.] кой-где, в укрытых местах, иногда на абсолютной высоте в 15 тысяч футов попадалась крапива (Urtica sp.) и мелкая полынь (Artemisia sp.). В тех же горах, в полосе 14 000-16 000 футов абсолютной высоты, притом почти исключительно на северных склонах, везде преобладает тибетская осока (Kobresia thibetica n. sp.) высотою от ^1^/^2^-1 фута, твердая, как проволока. Она образует своими корнями обширные кочковатые болота, о которых уже было упомянуто выше. Монголы называют такие болота мото-ширик, т. е. деревянными, по необычайной твердости покрывающей их травы, о которую верблюды накалывают в кровь не только свои губы, но даже толстейшие подошвы своих лап.
        Что же касается до хлебных растений, то их возделывание совершенно невозможно на Северно-Тибетском плато, следовательно, здесь невозможна и оседлая жизнь человека.[323 - Маленькое исключение в данном случае составляет лишь небольшая группа оседлых поселений, встреченная пундитом Наин Сингом на берегах озера Дангра-юм-чо, почти в середине расстояния между Лхасою и Ладаком. В указанном месте выходцы из Тибета живут в домах из камня и засевают ячмень на абсолютной высоте 15 200 футов.]
        Фауна. Относительно своей фауны весь Тибет вообще представляет особую зоологическую область, но опять-таки в животном царстве северной части этой страны, подобно тому как и в мире растительном, мало можно встретить разнообразия. За все время нашего двукратного путешествия по Северно-Тибетскому плато мы нашли здесь только 17 видов дикоживущих млекопитающих, 5 видов домашних и 51 вид птиц. Что же касается пресмыкающихся и рыб, то мы почти не могли их наблюдать по причине позднего времени года.
        Млекопитающие. Все млекопитающие, как домашние, так и дикие, найденные нами в Северном Тибете, принадлежат только к четырем отрядам, между которыми виды распределяются следующим образом: хищных (Carnivora) - 5; грызунов (Glires) - 6; однокопытных (Solidungula) - 2; жвачных (Ruminantia) - 9.
        Зато бедность видов вознаграждается чрезвычайным обилием в особенности крупных млекопитающих. Действительно, вряд ли где-либо в другом месте земного шара - разве в недоступных европейцам землях внутренней Африки и Австралии можно найти такое количество зверей. Встречая по пути, иногда в продолжение целого дня, сотенные стада яков,[324 - Дикие яки иногда скучиваются и в тысячные стада.] куланов и множество антилоп, как-то не верится, чтобы то могли быть дикие животные, которые притом обыкновенно доверчиво подпускают к себе человека, еще не зная в нем самого злого врага своего. Невольно переносишься мыслью в далекие первобытные времена, когда подобную картину можно было встретить и в других странах земного шара. А теперь только дикие пустыни Тибета, да немногие иные местности нашей планеты пока еще уберегли неповинных животных от беспощадного уничтожения их человеком… Да, его веяние страшнее и истребительнее всяческих невзгод природы. Ни холода и бури, ни скудный корм, ни разреженный воздух, ни сравнительное обилие хищников на плоскогорье Северного Тибета - ничто это, конечно, далеко не может
сравниться с той роковой гибелью, которую несут для диких созданий прогрессивно возрастающая культура и так называемая цивилизация рода человеческого. Равновесие природы нарушается, искусство заменяет творчество и со временем, как говорит Уэллес, быть может, только океан в своих недоступных недрах останется девственным и непокорным человеку…
        Помимо отсутствия людей,[325 - Необходимо оговорить, что абсолютного отсутствия человека в Северном Тибете нет; кой-где и здесь кочуют орды, о чем будет сказано ниже.] как главной причины обилия крупных млекопитающих в Северном Тибете, для зверей здесь важно богатство воды, чего нигде нет в пустыне Гоби. Скудость же подножного корма вознаграждается обширностью страны, по которой травоядные животные кочуют с одного пастбища на другое. И, по всему вероятию, картина эта не изменяется ни в количестве, ни в качестве для всего Северного Тибета от истоков Желтой реки до Каракорума на западе и северной Гималайской цепи на юге. На этом громадном пространстве обитают не десятки или сотни тысяч, но, вероятно, миллионы крупных млекопитающих.[326 - Баснословное обилие травоядных зверей встретил также в некоторых местностях своего пути из Ладака в Лхасу пундит Наин Синг.]
        Между ними на первом плане стоит дикий як,[327 - Подробное описание образа жизни дикого яка см. в моей «Монголия и страна тангутов».] отличающийся от домашнего многими, хотя и сравнительно мелкими, зоологическими признаками. Но, принимая во внимание всю сумму этих признаков, дикий як, мне кажется, может быть отделен от домашнего в особый вид, который всего удобнее назвать Poephagus mutus, т. е. як немой, так как животное это решительно не издает никакого голоса. Между тем, домашний як своим хрюканьем напоминает свинью, за что и назван знаменитым Палласом - Bos grunniens.
        Далее среди жвачных животных Северного Тибета следуют красавицы-антилопы двух видов: оронго (Pantholops hodgsoni) и ада (Procapra picticauda). Первая из них встречается гораздо чаще, нежели последняя, и нередко скучивается в большие стада.[328 - Подробности об антилопах оронго и ада см. «Монголия и страна тангутов».] Затем здесь водятся два вида горных баранов: архар, или белогрудый аргали (Ovis hodgsoni), встречающийся довольно редко, и куку-яман (Pseudois nahoor), населяющий в большом количестве хребты, изобильные скалами. Наконец последним представителем жвачных Северного Тибета служит марал (Cervus sp.),[329 - Северотибетский марал нами не добыт; вид его неизвестен.] который в небольшом числе водится в горах Шуга и за Тан-ла, но на самом плоскогорье на найден.
        Из грызунов в описываемой стране прежде всего следует назвать пищуху (Lagomys ladacensis?), которая в бесчисленном множестве населяет луговые склоны гор, другая же пищуха (Lagomys sp.) водится в камнях или скалах и встречается лишь изредка. Затем следует сурок, или, как его монголы называют, тарабаган [тарбаган] - (Arctomys sp.), норы которого встречались нам на абсолютной высоте в 16 000 футов.[330 - Шлагинтвейт встречал в Западном Тибете норы сурков на абсолютной высоте в 17 000 футов.] Зайцы (Lepus sp.) местами чрезвычайно многочисленны, несмотря на то, что сильно истребляются четвероногими и пернатыми хищниками. Наконец из самых мелких грызунов в Северном Тибете нами найден только один вид полевки (Arvicola sp.) и в окрайних к Цайдаму горах - Мyodes sp. [лемминг], вероятно здесь редкий.
        Среди хищников право первенства принадлежит новому виду медведя, которого следует назвать Ursus lagomyiarius,[331 - Описание этого медведя помещено в следующей главе.] так как зверь этот всего более питается пищухами (Lagomys), выкапывая их из нор. Затем следуют три вида собачьего рода: тибетский волк (Canis chanko),[332 - О нем см. «Монголия и страна тангутов».] лисица (Cams vulpes), довольно редкая, и корсак, или кярса, опять новый вид, который можно бы назвать именем одного из моих спутников офицеров, впервые добывшего это животное, - Canis ekloni.[333 - При неимении экземпляра для определения вида ошибочно назван Canis corsak в моей «Монголия и страна тангутов».] Наконец из отряда однокопытных Северному Тибету свойствен кулан (Asinus kiang), пасущийся большими табунами по горным долинам.[334 - Описание образа жизни кулана см. «Монголия и страна тангутов».]
        Вот и все представители здешних диких млекопитающих. К ним можно прибавить только 5 видов домашних животных, содержимых кочевниками на Тан-ла и далее к югу. Из этих животных всего более разводятся яки[335 - Обыкновенного рогатого скота в Северном Тибете нет - его заменяет як.] и бараны; в меньшем числе содержатся козы и лошади; собака, как и везде, следует за человеком.
        Птицы. Относительно птиц Северный Тибет еще беднее, нежели млекопитающими. У последних малое количество видов вознаграждается массой индивидуумов, но среди пернатых обитателей описываемой страны подобного богатства не встречается. Всего нами найден собственно на Северно-Тибетском плато 51 вид птиц, следующим образом распределяющихся по отрядам и по образу жизни:



        Затем сюда, пожалуй, можно прибавить, хотя и с натяжкой, 15 видов, наблюдавшихся нами только в горной окраине, к Цайдаму, т. е. в хребтах Бурхан-Будда, Го-шили, Толай и Торай.[336 - Северный склон ниже указываемой горной северотибетской окраины по характеру своей орнитологической фауны отличен от самого плато и, правильнее, должен быть отнесен к Цайдаму, в особенности к Северному.] Из этих видов: 6 оседлых, 2 пролетных и 7 зимующих. Правда, наши орнитологические исследования в Северном Тибете производились только осенью и зимой; следовательно, мы не могли наблюдать птиц, здесь гнездящихся и являющихся на весеннем пролете; но, по всему вероятию, число тех и других весьма ограничено.
        Наиболее характерными представителями орнитологической фауны на Северно-Тибетском плато служат: грифы (Gypaetus barbatue, Vultur monachus, Gyps himalayensis), ворон (Corvus corax), клушица (Fregilus graculus), тибетский жаворонок (Melanocorypha maxima), живущие в норах вьюрки (Onychospiza Taczanowskii, Pyrgilauda ruficollis, Pyrgilauda barbatan. sp.) и [саксаульная сойка] Podoces humilis; голубей один только вид - именно голубь каменный (Columba rupestris); куриных всего два вида: тибетский улар (Megaloperdix thibetanus) и тибетский больдурук (Syrrhaptes thibetanus); голенастые и водяные наблюдались нами только на осеннем пролете, да и то в малом количестве.
        Причины бедности орнитологической фауны Северного Тибета заключаются, конечно, в исключительности и притом крайней невыгодности тех физико-географических условий, которые представляет эта страна для ее пернатых обитателей. Здесь нет ни лесов, ни травяных зарослей, обильных кормов, удобных как для жительства, так и для вывода молодых. Берега северотибетских рек везде голые, открытые, да притом в озерах большей частью соленых, только изредка водится рыба;[337 - По пути пундита Наин Синга встречены им были только три рыбных озера: Дангра-юм-чо, Киаринг-чо и Тенгри-нор. На двух первых, по словам пундита, множество водяных птиц - вероятно, по большей части пролетных, так как эти озера посещены были пундитом во время осени.] горные же хребты бедны скалами, в которых обыкновенно держатся альпийские виды птиц. Ко всему этому присоединяется огромная абсолютная высота и, как результат ее, невыгодные климатические условия. Словом, сумма неблагоприятных влияний настолько велика, что несмотря на обширность пройденного нами по Северно-Тибетскому плато пространства, мы нашли здесь только 19 оседлых видов
пернатых. Да и едва ли число это удвоится на всем протяжении от нашего пути к западу до Каракорума.
        Даже пролетные птицы спешат без оглядки перенестись через Северный Тибет; только некоторые хищники остаются здесь на время осенью, находя в бесчисленных пищухах (Lagomys ladacensis?) обильную для себя пищу. Но и это обстоятельство, играющее важную роль в выборе места зимовки, не соблазняет этих хищников остаться на зиму в Северном Тибете. Главная их масса все-таки пролетает далее к югу - на Брамапутру или, быть может, за Гималаи; остаются лишь три вида - Archibuteo aquilinus, A. strophiatus, Falco sacer,[338 - Falco sacer встречена была только одна пара на Тан-ла.] да и то в самом ограниченном числе экземпляров. Сильные голенастые, именно журавли (Grus cinerea, G. virgo), по крайней мере осенью огромными стадами и в один мах переносятся через Северный Тибет; отчасти пролетают здесь в это время года и водяные птицы. Мелкие же пташки, в особенности лесные, по всему вероятию, облетают высокое нагорье и следуют более восточным путем.
        За всю осень, правда, уже позднюю,[339 - С 20 сентября.] нами наблюдалось на Северно-Тибетском плато 29 пролетных видов птиц. Но можно с достаточным вероятием предположить, что весенний пролет бывает здесь еще беднее, так как климатические условия в ту пору года, т. е. весной, несравненно хуже, нежели во время осени. Летом на Северно-Тибетском плато, по всему вероятию, гнездятся, кроме оседлых, также лишь немногие степные и горные виды пернатых.
        Лучшие условия относительно зимовки, и вообще жительства птиц, представляет горная окраина высокого Тибетского плато к стороне Цайдама. На северном склоне этой окраины, развивающемся грандиозными альпийскими формами, в глубоких долинах, орошенных быстрыми речками, берега которых поросли густым кустарником Myricaria, изобилуют ключами и кой-где сносными лужайками, - в этих сравнительно крохотных уголках находят для себя тихий приют некоторые оседлые и зимующие виды, не встречающиеся на самом плато. Из оседлых наиболее обыкновенны: стенолаз (Tichodroma muraria), завирушка (Accentor fulvescens), скалистая куропатка (Gaccabis magna), а из зимующих: вьюрки (Leucosticte haematopygia, Montifringilla adarnsi), скопляющиеся огромными стадами, и бекас-отшельник (Scolopax solitaria), в одиночку попадающийся на уединенных ключах.
        Пресмыкающиеся и земноводные. Позднее время года помешало нам исследовать пресмыкающихся и земноводных Северно-Тибетского плато. Только однажды, в начале октября, мы встретили здесь на абсолютной высоте более 14 000 футов[340 - Шлагинтвейт встречал в Западном Тибете ящериц и змей на абсолютной высоте 15 200 футов.] один вид маленькой ящерицы (Phrynocephalus sp.), найденной впоследствии в долине верхней Хуан-хэ и в пустыне Гоби близ гор Хурху. Во всяком случае этим классом животных Северный Тибет, без сомнения, крайне беден.
        Рыбы. Что же касается до рыб, то, в реках и речках описываемой страны, они водятся в достаточном обилии. В р. Номохун-гол (в горной окраине к Цайдаму) добыты нами были губачи (Diplophysa n. sp.) и вьюнки (Nemachilus n. sp.), последние, быть может, также нового вида, равно как и Schizopygopsis n. sp., водятся в изобилии в глубоких ключевых ручьях долины р. Шуга; видели мы также (но не добыли) довольно рыбы в незамерзших омутах р. Мур-усу; наконец встречали вьюнков (Nemachilus n. sp.), во многих ключевых озерах, речках и ключах. Даже в горячих минеральных ключах на южном склоне Тан-ла на абсолютной высоте 15 800 футов водятся Schizopygopsis n. sp. и Nemachilus n. sp., там, где стекающая от источников вода, охлаждаясь, принимает температуру от +19 °C до +20 °C.
        В озерах Северно-Тибетского плато рыба водится, по всему вероятию, лишь в тех, где вода не особенно солена. По крайней мере пундит Наин Синг, встречавший на своем пути много озер, упоминает только о трех из них - Дангра-юм-чо, Киаринг-чи, Тенгри-нор, в которых держится рыба. Шлагинтвейт нашел ее также в озере Цо-монгалари. Рыбы всех этих озер не добыты и совершенно неизвестны натуралистам.
        В текучих же водах Северно-Тибетского плато, судя по рыбам, нами здесь собранным, ихтиологическая фауна [определяется] только двумя семействами: Cyprinidae [карповые] и Cobitidae, характерными для всех высоких вод Центральной Азии.
        Минеральное царство. Относительно минерального царства Северного Тибета нет почти никаких сведений. Известны лишь золотые россыпи в юго-западном углу описываемого плато, в местностях Сартол и Ток-джалун, невдалеке от истоков Инда. Кроме того, по пути Наин Синга из Ладака в Лхасу местами им были встречаемы разработки золота; из них самые значительные лежат в урочище Ток-дуаракпа под 56° восточной долготы от Пулкова. Из своих наблюдений мы можем сказать только, что на р. Мур-усу, да, вероятно, и на ее притоках, много золота, которое кое-где добывают, конечно, самыми грубыми способами номады - голыки и ёграи, прикочевывающие сюда зимою с гор Тан-ла. Каменного угля мы нигде не встречали. Со временем, вероятно, и в Северном Тибете найдутся такие же минеральные богатства, какими изобилует южная часть того же Тибета.
        Жители. Крайняя невыгодность климатических и вообще физико-географических условий Северно-Тибетского плато делает эту страну непригодною для человека. Не говоря уже про жизнь оседлую, связанную с большею или меньшею степенью культуры, в Северном Тибете по большей части невозможно, или по крайней мере чрезвычайно трудно, жить даже кочевникам. Не найдется здесь достаточного корма для их стад, которые не могут же, подобно диким якам, куланам и антилопам, беспрестанно кочевать с места на место; трудно будет и самим номадам свыкнуться с разреженным воздухом, крайностями тепла и холода, сухости и влажности атмосферы; даже отсутствие летом топлива,[341 - Так как высохший зимою сухой помет диких животных летом ежедневно смачивается дождем и не годен для горения; заготовить же впрок этого материала невозможно при частых перекочевках.] в свою очередь, поставит немало затруднений.
        Вот почему на описываемом плато никогда не могли густо усесться номады, и земля эта до сих пор остается, по выражению монголов, «гуресу гадзыр», т. е. «звериною страною» [вернее - звериной землей]. Однако абсолютного отсутствия человека на Северном Тибете нет. Правда, по нашему пути мы встретили людей лишь на Тан-ла и далее к югу, но по сведениям, имеющимся от китайцев и тибетцев, внутри Северно-Тибетского плато кочуют небольшие орды, известные в западной части страны под названием гор-па, а в восточной - сок-па. Те и другие номинально считаются подданными Тибета. Кроме того, пундит Наин Синг встречал в западной части своего пути из Ладака в Лхасу кочевья народа кам-па, эмигрировавшего сюда в пятидесятых годах нынешнего столетия[342 - [ «Нынешним столетием» для Н. М. Пржевальского является XIX в.]] из восточнотибетской провинции Кам. На берегах озера Дангра-юм-чо, в округе Накчан-омбо тот же пундит нашел даже оседлые поселения, жители которых возделывают ячмень на абсолютной высоте 15 200 футов. Наконец китайские летописи рассказывают о царстве амазонок, существовавшем в Северном Тибете в VI и VII
веках христианской эры.



        Глава десятая
        Наш путь по Северному Тибету



[12/24 сентября -10/22 октября 1879 г. ]
        Неблагоприятные нам напутствия. - Обходная дорога. - Номохун-хото. - Хитрость князя Дзун-засака. - Хребет Бурхан-Будда и ущелье р. Номохун-гол. - Урочище Дынсы-обо. - Догадливый монгол. - Юрта взамен палатки. - Перемена абсолютной высоты и климата. - Хребет Шуга. - Река Шуга-гол и ее долина. - Окрайние горы. - Баснословное обилие травоядных зверей. - Птицы и рыбы. - Наша охота. - Оригинальная долина. - Перевал Чюм-чюм. - Трудное положение. - Снег и морозы. - Глазная болезнь. - Равнина по реке Напчитай-улан-мурень. - Утешительные предзнаменования. - Дурное топливо. - Хребет Куку-шили. - Новооткрытый медведь. - Изгнание проводника


        Неблагоприятные нам напутствия. На восходе солнца 12 сентября 1879 года бивуак наш, возле хырмы Дзун-засак в Южном Цайдаме, был снят, и мы направились в Тибет. Караван состоял из 34 верблюдов[343 - Из них 22 были завьючены.] и 5 верховых лошадей; участники экспедиции были те же, что и прежде, переменился только проводник.
        Немало различных бед насулили нам впереди цайдамские монголы. Нас пугали и глубоким снегом, который, по местным приметам, должен был выпасть в Тибете нынешнею зимою, и болезнями от непривычной высоты, и разбойниками, поджидающими караван в горных ущельях; наконец впервые мы услышали теперь о том, что тибетцы выставили отряд войск с целью не пускать чужеземцев в свою столицу. Словом, напутствия нам были самые неблагоприятные; но, по обыкновению, мы мало придавали цены подобным стращаньям и пошли вперед с самыми лучшими надеждами на успех.

        Хармыук
        Обходная дорога. Чтобы избавиться от высокого перевала через хребет Бурхан-Будда, мы решили обойти его по ущелью р. Номо-хун-гол. К этой реке теперь и направились, следуя вдоль бесплодной, хрящеватой и галечной равнины, которая, подобно тому как и во многих других центральноазиатских хребтах, широкой, с пологим скатом, полосой окаймляет подножие Бурхан-Будда и его западных продолжений. Местность же, по которой мы шли, представляла по-прежнему солончановую, кое-где болотистую равнину, поросшую в большей своей части хармыком и тамариксом. Последний на самом Номохун-голе принимает размеры небольшого дерева,[344 - Сажени три высотою при толщине у корня от 1 до 1^1^/^2^ футов.] так что местные монголы, от роду не видавшие чего-либо лучшего, с восхищением рассказывали нам про этот «огромный», по их словам, лес.

        Тамарикс
        Здесь же, т. е. в тамариксовых зарослях на берегу Номохун-гола, мы встретили, подобно тому как и близ оз. Курлык-нор, пашни, принадлежащие монголам двух цайдамских хошунов, - Дзун-засака и Тайджинерского. Всего обработано десятин около двадцати земли, на которой засевается ячмень. Вода для орошения полей отводится из Номохун-гола, а сами поля расположены на маленьких площадках, свободных от тамариска. Почва лёссовая, весьма плодородная, несмотря на всю неумелость ее обработки. Этим делом занимаются беднейшие из монголов и монголок обоих вышеназванных хошунов, так как земледельческий труд, о чем уже было упомянуто прежде, ненавистен номадам и презирается ими. Ко времени нашего прихода сбор ячменя оканчивался. Его обмолачивали тут же на полях, выбирая только площадки поровнее и потверже, причем срезанные колосья насыпали довольно толстым слоем на землю и ездили по ним на верховых лошадях. Затем зерна провеивали на ветре и зарывали где-либо неподалеку в землю для сохранения. Рабочих обоего пола собиралось около сотни человек. Жили они или прямо под корнями высокого тамарикса, или устраивали себе, из
ветвей того же тамарикса и глины, маленькие конусообразные шалаши, по форме весьма похожие на муравейники.
        Номохун-хото. Невдалеке от обработанных полей стоит большая глиняная хырма, которая, благодаря своим размерам, носит название даже города Номохун-хото. Форма этого укрепления, как обыкновенно в Азии, квадратная; каждый фас имеет в длину 130 сажен при высоте стены в 2^1^/^2^сажени и толщине сажени в полторы; сверху стена эта зубчатая. С западной и восточной сторон проделаны входы внутрь самого укрепления, в котором, однако, никто не живет и нет никаких построек; да и прежде, вероятно, их не было. Почему это так - нам не сказали. Сообщили только, что само укрепление выстроено не очень давно; строитель же его был казнен по приказанию сининского амбаня (губернатора) за то, что осмелился сделать в своей постройке стены на один фут выше тех, которыми обнесен город Донкыр.
        На Номохун-голе мы дневали. Однако экскурсии по окрестностям не прибавили к нашим коллекциям ничего нового. Несмотря на кусты, хлеб и ягоды (хармык), птиц найдено было немного и притом все прежние: фазаны (Phasianus vlangalii), полевые воробьи (Passer montanus), [кустарница] - Rhopophilus deserti, сорокопуты (Lanius isabellinus), славки (Sylvia curruca), плисицы (Motacilla baikalensis?). Ящериц добыто было довольно много, но все один вид Phrynocephalus sp. [круглоголовки].
        Хотя уже наступила половина сентября, но днем температура в тени доходила еще до +21,9 °C; по ночам же случались морозы в -5,0 °C. Притом в ночь с 16 на 17 сентября, после великолепного, теплого и освещенного полной луной вечера, вдруг поднялась сильная буря с запада и, как обыкновенно, наполнила атмосферу тучами пыли. Впрочем, это была только вторая сильная буря, испытанная нами в Южном Цайдаме в течение всей первой половины сентября. Далеко не то ожидало нас в Северном Тибете.
        Хитрость князя Дзун-засака. Последняя попытка отклонить нас от следования туда сделана была на Номохун-голе. Дзун-засак прислал нам с нарочным предложение итти в Западный Цайдам, т. е. в Тайджинерский хошун, где, по уверению князя, можно было найти другого, еще лучшего проводника. Кроме того, Дзун-засак ни с того ни с сего вдруг предложил устроить облаву на медведей, которых в это время действительно много шаталось по хармыку на Баян-голе. Но все эти услуги, конечно, были только уловкою, о чем мы сразу и смекнули. Как оказалось впоследствии, князю важно было задержать нас до тех пор, пока получится распоряжение от сининского губернатора, к которому еще от Курлык-бэйсе послан был гонец с извещением о нашем прибытии. К великому, вероятно, огорчению Дзун-засака, мы не искусились ни Тайджинерским хошуном, ни интересными медведями и, передневав на Номохун-голе, направились вверх по названной реке в горы Бурхан-Будда.
        Хребет Бурхан-Будда и ущелье р. Номохун-гол. Сведения об этих горах уже были напечатаны в описании первого моего путешествия по Центральной Азии. Теперь могу прибавить только, что и по новому пути, нами здесь пройденному, хребет Бурхан-Будда оказался так же дик и так же бесплоден. Подобный характер, несомненно, сохраняется и на всем протяжении этих гор.
        Ущелье Номохун-гола почти сплошь обставлено громадными остроконечными скалами мелкозернистого грюнштейна.[345 - Грюнштейны - сборное название группы магматических пород, куда входят диабазы, порфириты.] Сама река в своем среднем течении имеет от 5 до 7 сажен ширины при глубине (в малую воду) от 1 до 2 футов; в низовье ширина и глубина увеличиваются. Вне гор Номохун-гол вырыл себе в лёссовой и наносной (галечной) почве довольно глубокое траншееобразное русло. Местами такие обрывистые берега встречаются также в среднем и верхнем течении описываемой реки. Там, где ущелье ее немного расширяется, берега густо обрастают весьма похожим на тамариск, и называемым монголами балга-мото (Myricaria alopecuroides), кустарником, который поднимается до 13 000 футов абсолютной высоты. Кроме этого преобладающего вида, по ущелью Номохун-гола растут: лоза (Salix sp.) и сугак (Lycium turcomanicum); попадаются также: сабельник (Comarum Salessowii?), низкорослая (^1^/^2^-2 фута) облепиха (Hippophae rhamnoides) и вьющийся ломонос (Clematis orientalis).
        В этих кустарных зарослях, обильных ключами, нам встречались пролетные и частью оседлые птицы: завирушка (Accentor fulvescens), алашанская горихвостка (Ruticilla alaschanica), дрозды (Turdus ruficollis?), плисицы (Motacilla baikalensis?), [синехвостка] - Nemura cyanura, [славковидный королек] - Leptopoecile sophiae, оляпка (Cinclus sordidus) и бекас-отшельник (Scolopax solitaria). Замечено было также несколько больших стад серых журавлей (Grus cinerea), которые высоко в облаках спешили прямо на юг и, по всему вероятию, в один мах пролетели через Северный Тибет. Из зверей, по скалам Номохун-гола, много куку-яманов (Pseudois nahoor), водятся также медведи (Ursus sp.) и аркары (Ovis hodgsoni?); но последние, как обыкновенно, избегают диких гор и держатся на южном, более мягком, склоне Бурхан-Будда.
        Обходом по Номохун-голу мы сделали лишних 45 верст, но, по правде сказать, мало выгадали относительно удобства пути. Хотя мы и не переваливали через высокий хребет, все-таки путь по ущелью, нередко каменистому, да притом с частыми переправами с одного берега реки на другой, достаточно натрудил наших верблюдов. Не меньше досталось и лошадям, на беду которых у нас в это время имелось в запасе только две подковы из числа двадцати, купленных в Са-чжеу. Достать же подков в Цай-даме было негде, а запастись своими на все время путешествия невозможно. Притом китайские подковы - тонкие, хрупкие и без шипов - очень скоро портятся. При дальнем же пути, который нам теперь предстоял нередко по горам, некованные лошади легко могли захромать и сделаться совершенно негодными для верховой езды. Вот от каких, по-видимому, пустяков зависят более или менее удобства, а иногда и самый успех путешествия.
        Урочище Дынсы-обо. 18 сентября мы оставили позади себя хребет Бурхан-Будда и пришли в урочище Дынсы-обо, лежащее на абсолютной высоте 13 100 футов. Таким образом мы попали теперь на Тибетское плато, или, верней, на последнюю к нему ступень со стороны Цайдама. Характер местности и всей природы круто изменился. Мы вступали словно в иной мир, в котором прежде всего поражало обилие крупных зверей, мало или почти вовсе не страшившихся человека. Невдалеке от нашего стойбища паслись табуны куланов, лежали и в одиночку расхаживали дикие яки, в грациозной позе стояли самцы оронго; быстро, словно резиновые мячики, скакали маленькие антилопы ады. Не было конца удивлению и восторгу моих спутников, впервые[346 - Кроме урядника Иринчинова, бывшего со мной в Северном Тибете зимой 1872/73 года.] увидевших такое количество диких животных.
        Появились также и новые птицы: тибетский больдурук (Syrrhaptes thibetanus) и земляные вьюрки (Pyrgilauda ruficollis, P. barbata n. sp.); кроме того, летало много воронов (Gorvus corax) и грифов (Gypaetus barbatus, Vultur cinereus, Gyps himalayensis), разыскивавших себе добычу.

        Антилопы оронго
        Последней для них нашлось вдоволь на следующий же день, когда мы вшестером отправились на охоту и в короткий срок убили 13 зверей, в том числе двух яков. Некоторые шкуры поступили в коллекцию; часть мяса была взята для еды, остальное брошено. Тут-то и начался пир волков, воронов и грифов. Мигом на убитом звере собиралась куча этих хищников, и в течение нескольких часов, уничтожалось даже большое животное, как, например, кулан.

        Антилопа ада
        Догадливый монгол. В помощь хищным птицам и зверям вслед за нами тихомолком приехал из Цайдама какой-то монгол, сообразивший по опыту прошлого моего путешествия, что мы набьем много зверей в окрестностях Дынсы-обо, и рассчитывавший поживиться даровой добычей. На глаза к нам этот монгол не показывался, но, забравшись в горы, подобно грифу, следил за нашей охотой. Лишь только зверь был убит и, сняв с него шкуру или взяв часть мяса, мы отправлялись дальше, монгол тотчас являлся вместе с волками и грифами к добыче, резал мясо и таскал его в ближайшие ущелья, где прятал под большие камни; кроме того, брал бедряные кости, чтобы впоследствии полакомиться из них мозгом. В таком приятном занятии монгол провел целое утро совершенно incognito. Затем, наевшись вдоволь мяса, лег отдохнуть в ущелье неподалеку от нашего стойбища. Случайно один из запоздавших на охоте казаков возвращался именно этим ущельем и неожиданно набрел на монгола. Предполагая, что это какой-нибудь вор, казак притащил до смерти перепугавшегося цайдамца к нашему стойбищу, где и разъяснилась вся суть дела.
        Юрта взамен палатки. В Дынсы-обо мы впервые заменили свою палатку войлочной юртой, той самой, которая была куплена у князя Курлык-бэйсе. Правда, юрта эта оказалась весьма плохой, но мы ее починили и все время своего пребывания на плоскогорье Северного Тибета, т. е. в продолжение четырех месяцев, кое-как укрывались от бурь и холодов. Для казаков же достать юрты было невозможно, так что наши спутники провели осень и большую половину холодной зимы Тибета, словом, все время нашего здесь путешествия, в той же самой палатке, в которой укрывались от палящего солнца Хамийской пустыни. Впрочем, мы делились своей юртой со спутниками и в ней спали, кроме нас, препаратор, переводчик и двое казаков. Последние, однако, всегда предпочитали помещаться в своем обществе в палатке и по возможности уклонялись от приглашения ночевать в юрте.
        Перемена абсолютной высоты и климата. Проведя двое суток в Дынсы-обо, мы направились прежним (1872-1873 годы) своим путем к горам Шуга, которые стояли недалеко впереди нас.
        Огромная абсолютная высота местности уже давала себя чувствовать одышкой, сердцебиением, скорой усталостью при ходьбе, в особенности быстрой или в гору, иногда головокруженьем, наконец, общим ослаблением сил. Конечно, все эти неблагоприятные проявления измененной деятельности организма сильней действовали вначале, пока не выработалась к ним привычка. К тому же и погода круто переменилась: начали перепадать бури, иногда со снегом или мелким градом;[347 - Однажды во время метели слышны были удары грома. Град (величиной с кедровый орех), иногда падавший вместо снега, бил так сильно, что выделывал в глинистой почве частые и довольно глубокие ямки.] сделалось холодно не только по ночам, но даже и днем. Неделю тому назад мы не знали, как укрыться от жаркого солнца Цайдама, теперь же по утрам приходилось надевать полушубки и теплые перчатки. Впрочем, лишь только стихал ветер, то при ясном солнце тотчас становилось тепло.
        Хребет Шуга. Незаметно поднимаясь пологими долинами, мы достигли перевала через хребет Шуга. По барометрическому измерению этот перевал имеет 15 200 футов абсолютной высоты.[348 - По первому моему определению в 1873 году точкой кипения воды абсолютная высота того же перевала через хребет Шуга найдена в 15 500 футов.] Спуск на противоположную сторону в долину р. Шуга несколько круче, но все-таки удобен для движения каравана. Хребет Шуга, уже описанный в первом моем путешествии по Центральной Азии,[349 - См. кн. «Монголия и страна тангутов». К сожалению, в это описание вкрались некоторые ошибки, неминуемые при расспросных сведениях. Так, хребет Шуга вовсе не упирается в равнины Цайдама, но, составляя вторую, параллельную Бурхан-Будда, ограду Северно-Тибетского плато, продолжается до среднего течения р. Шуга. Затем описываемый хребет, быть может, считается лишь границей Цайдама и Тибета, но не составляет такой же границы для Китая, так как ведению сининского амбаня подчинены тибетцы, живущие даже за хребтом Тан-ла, о чем будет говорено впоследствии.] тянется параллельно Бурхан-Будда и составляет в
этом месте вторую, со стороны Цайдама, ограду высокого Северно-Тибетского плато. На восток описываемый хребет продолжается (по расспросным сведениям) до гор Урундуши; на западе же упирается в среднее течение р. Шуга, за которой являются новые, также параллельные наружной ограде, хребты.
        От Бурхан-Будда хребет Шуга отличается тем, что, во-первых, в своей середине и на западной окраине имеет по нескольку снеговых вершин, а во-вторых, будучи расположенным на самом плато, развивает на обоих своих склонах менее дикие формы гор. Впрочем, близ гребня хребта Шуга, как уже сказано при первом его описании,[350 - См. «Монголия и страна тангутов».] громоздятся огромнейшие скалы известняка и эпидозита. Затем весь хребет, подобно Бурхан-Будда, крайне бесплоден.
        Несмотря на раннюю осень, северный склон гор Шута был покрыт снегом, который доходил почти до самого перевала. Такого снега мы не видали здесь даже в декабре и январе 1872-1873 годов. В нынешнем же году снег на горах Северно-Тибетского плато выпал рано, что, по приметам цайдамских монголов, предвещало суровую и снежную зиму К счастью нашему, такое предсказанье исполнилось далеко не вполне.
        При переходе через хребет Шуга я убил молодую яловую корову дикого яка. Мясо оказалось прекрасным и очень жирным, так что мы почти все забрали с собой. Шкура же, отлично вылинявшая, поступила в коллекцию. Но, чтобы не таскать эту шкуру понапрасну, мы закопали ее, вместе со шкурой убитого накануне кулана, в каменную осыпь на берегу р. Шуга, рассчитывая взять спрятанную кладь при обратном следовании из Тибета. Однако предположение это не сбылось, так как мы вышли впоследствии в Цайдам более западным путем. Шкуры же обоих зверей, как следует препарированные, до сих пор, вероятно, покоятся на том месте, где мы их положили.
        Река Шуга-гол и ее долина. Выйдя на р. Шуга-гол, которая, получив начало в горах Урундуши,[351 - По расспросным сведениям.] течет вдоль всей южной подошвы хребта Шуга, мы продолжали свое движение не прежним (1872-1873 годов) путем, к р. Мур-усу при устье Напчитай-улан-мурени, но взяли направление более западное и двинулись сначала вниз по р. Шуга. Эта последняя, на пересечении ее старой нашей дорогой, течет на абсолютной высоте 13 700 футов, имеет сажен 6-8 ширины[352 - Между тем, зимой 1872/73 года р. Шуга имела, по накипям льда, около 40 сажен ширины. (См. «Монголия и страна тангутов».)] и глубину около фута; дно и берега галечные. Верстах же в двадцати ниже галька заменяется песком и глиной; притом река делается вдвое шире и глубже.
        Увеличению массы воды способствуют многочисленные ключи, рассеянные по долине обоих берегов среднего течения р. Шуга. Эти ключи образуют здесь довольно обширные болота, покрытые хорошей кормовой травой. Притом вся вообще долина имеет луговой характер и представляет собой лучшее место, какое приходилось нам видеть в Северном Тибете. Из трав здесь всего более растут: низкий (1 фут высотой) ковыль (Stipa sp.), а по ключам водяная сосенка (Hippuris sp.), затем нередки - касатик (Iris sp.), астрагал (Astragalus sp.), колосник (Elymus sp.), чеснок (Allium sp.), ломонос (Clematis orientalis?), ревень (Rheum spiciforme), [кермек] - Statice и небольшими кустиками какое-то бобовое; на солончаковых местах встречаются бударгана (Kalidium) и Reaumuria. Из кустарников же кое-где попадаются: низкорослая (^1^/^2^ фута высоты) облепиха (Hyppophae),[353 - В укрытых ущельях, близ входа р. Шуга в окрайние к Цайдаму горы, облепиха изредка встречается (на абсолютной высоте около 13 тысяч футов) деревцом в три фута высотой.] сабельник (Comarum) и даже (на 13^1^/^2^ тысяч футов абсолютной высоты) невзрачный, ползучий по
земле хармык (Nitraria Schoberi). Все эти растения во время нашего прохода давно уже окончили свою летнюю жизнь, и травы стояли совершенно пожелтевшими; только кое-где на ключевых болотах можно было еще встретить зеленеющие площадки.
        Окрайние горы. Долина среднего течения р. Шуга имеет 6-8 верст ширины. Окрайние горы правого берега, т. е. хребет Шуга, тянутся параллельно реке и, близ ее поворота на северо-запад к Цайдаму, несколькими вершинами достигают пределов вечного снега. Но соединяется ли здесь хребет Шуга с западным продолжением Бурхан-Будда, т. е. с хребтом Толай, или, протягиваясь самостоятельно к западу, переходит на левую сторону описываемой реки под названием гор Гурбу-гундзуга - утвердительно сказать нельзя. Сколько кажется, первое предположение будет вернее, нежели последнее.
        На левой стороне долины той же р. Шуга тянется сначала невысокий луговой и довольно плодородный хребет, который все крупнеет по мере удаления к западу и, наконец, от перевала Чюм-чюм вздымается в вечноснеговую громаду, названную мной хребтом Марко Поло. О нем речь будет впереди. Теперь же упомяну кстати, что р. Шуга, повернув на северо-запад, прорывает всю горную окраину к Цайдаму и, пробежав еще довольно далеко на север по солончаковым равнинам, впадает, как нам сообщали, в соленое озеро.[354 - Река Шуга, пересекая горы, выходит на Цайдам, там разливается, образуя солончаки, и, наконец, впадает в озеро Дабусун.]
        Баснословное обилие травоядных зверей. Хорошие пастбища по долине среднего течения р. Шуга привлекают сюда массу травоядных зверей. По нашему пути вдоль реки беспрестанно встречались куланы, яки и антилопы. С удивлением и любопытством смотрели доверчивые животные на караван, почти не пугаясь его. Табуны куланов отходили только немного в сторону и, повернувшись всей кучей, пропускали нас мимо себя, а иногда даже некоторое время следовали сзади верблюдов. Антилопы оронго и ада спокойно паслись и резвились по сторонам; или перебегали дорогу перед нашими верховыми лошадьми; лежавшие же после покормки дикие яки даже не трудились вставать, если караван проходил мимо них на расстоянии ^1^/^2^ версты. Казалось, что мы попали в первобытный рай, где человек и животные еще не знали зла и греха…
        Рисунок, набросанный на месте В. И. Роборовским и помещенный в настоящей книге, наглядно представляет все обилие животной жизни, встреченное нами в долине р. Шуга. Подобную картину с небольшими вариациями можно приурочить и к другим пастбищным местам Северного Тибета. Лишь только вырастет на них трава, тотчас являются стада травоядных зверей, которые живут здесь до тех пор, пока съедят весь корм; затем отправляются на другое пастбище и, таким образом, кочуя с места на место, прокармливаются круглый год.

        Животная жизнь в Северном Тибете (рисунок В. И. Роборовского)
        В окрайних горах долины левого берега р. Шуга звери водятся также в большом числе, в особенности куку-яманы (Pseudois nahoor), нередки и архары (Ovis hodgsoni?); из птиц изобильны улары (Megaloperdix thibetanus).
        На правом берегу той же реки хребет Шуга в этой своей части еще более бесплоден; тем не менее, по словам цайдамцев, здесь, как и во всем названном хребте, да, вероятно, и в других ему соседних, встречаются, хотя изредка, маралы (Cervus sp.), которые, быть может, заходят сюда из лесистых гор на верховьях Желтой реки.
        Птицы и рыбы. Из птиц на ключевых болотах р. Шуга мы встретили пролетных журавлей (Grus nigricollis, G. virgo), турпанов и несколько черных аистов (Giconia nigra). Из местных же пернатых здесь держались большие тибетские жаворонки (Melanocorypha maxima), а на сухих лугах - Pyrgilauda ruficollis, Otocoris albigula (?) и Podoces humilis [рыжешейный вьюрок, рогатый жаворонок, саксаульная сойка].
        В самых ключах и в особенности в глубоких ручьях, местами ими образуемых, водилось очень много рыб, но только двух видов - Schizopygopsis n. sp. и Nemachilus n. sp. [голец]. Первая из них достигала величины от 1^1^/^2^ до 1^3^/^4^ фута, самые же крупные экземпляры последней лишь немного превосходили 7 дюймов.
        Наша охота. Мирная картина животной жизни, встреченная нами в долине р. Шуга, нарушилась вскоре по нашем туда прибытии. Сделав двойной переход вниз по реке, мы выбрали удобное место и остались здесь дневать с исключительной целью добыть шкур для коллекций; излишняя бойня, ради одной охотничьей потехи, не дозволялась. Да притом, откровенно говоря, при подобном обилии и непугливости диких животных, охота за ними теряет свой интерес и очень скоро надоедает даже страстному охотнику.
        Я сам испытал это в Северном Тибете. Здесь только сначала заришься на зверей, а потом, убивши десяток-другой, делаешься почти совершенно равнодушным, в особенности к куланам и антилопам; дикие яки еще прельщают отчасти тем, что зверь этот иногда бросается на охотника, следовательно, здесь является интерес борьбы. Но охота за более редкими животными, как, например, архарами и медведями, по-прежнему сохраняет всю свою заманчивость.
        В продолжение не более как трех часов, посвященных охоте утром нашей дневки, мы вчетвером убили 15 зверей, а именно: 4 оронго, 3 кулана и 8 куку-яманов. Последних всех до одного пришлось убить мне, притом в продолжение нескольких минут и не сходя с одного и того же места. Случай этот был один из самых удачных во всей моей долголетней и многоразличной охотничьей практике. Расскажу о нем подробно.
        В ночь на 26 сентября, т. е. накануне нашей дневки в долине среднего течения р. Шуга, выпал небольшой снег, совершенно, впрочем, покрывший землю белой пеленой. Подобное обстоятельство явилось бы весьма важной подмогой при охоте в наших странах, так как «по пороше» удобно выследить зверя; но в Тибете, где все иначе, чем у нас, выпавший снег служил большой помехой, именно потому, что при ясном солнце блестел нестерпимо. Выслеживать же зверей здесь нет никакой надобности, так как обыкновенно с самого бивуака видишь целые стада желаемой добычи.
        Обождав часов до 8 утра - спешить раньше было ни к чему - мы вчетвером отправились на охоту. Трое - Ф. Л. Эклон, Егоров и Иринчинов пошли в степь за куланами и антилопами, я же побрел в горы, стоявшие верстах в четырех от нас на левом берегу долины р. Шуга. Встречавшихся по пути зверей не стрелял, так как шел специально за архарами и куку-яманами; притом нужно было познакомиться с характером гор. Когда я пришел туда, солнце поднялось уже достаточно высоко, и блеск снега, в особенности на горных склонах, был до того силен, что почти совсем не давал возможности смотреть вдаль. Притом этот самый снег сделал весьма скользкими и неудобными для ходьбы крутые скаты гор. При таких условиях трудно было надеяться на удачную охоту, так что, побродив немного, я хотел было уже повернуть назад, как вдруг заметил на вершине одной из скал куку-ямана. Загорелась охотничья страсть, нипочем стали снег и скользота - я и полез опять в горы по направлению замеченного зверя. Подкравшись из-за противоположной скалы и осторожно выглянув оттуда, я увидел куку-ямана, все еще стоявшего на той же самой скале. Раздался выстрел
- и зверь кубарем полетел в ущелье. Насколько было возможно, поспешно прошел я разделявшее нас пространство и, поднявшись на скалу, заглянул вниз, чтобы заметить упавшую добычу… как вдруг увидел под самыми своими ногами, не далее полусотни шагов, большое (голов в сорок или пятьдесят) стадо куку-яманов, которые спокойно стояли кучею на обрыве скалы. Потемнело у меня в глазах от подобной неожиданности… Несколько мгновений не мог я опомниться… Затем, придя в себя, выбрал крупного самца и убил его из берданки наповал. После выстрела куку-яманы, не зная в чем дело, только столпились еще плотнее. Второй выстрел уложил второго самца, который кувырком покатился вниз на дно ущелья. Ошеломленное стадо сделало несколько прыжков и опять остановилось. Я послал третью, четвертую и пятую пули… После каждого выстрела куку-яманы, все еще не замечая меня вверху, только прыгали почти на одном месте. Наконец звери бросились вдоль скалы на другой отворот ущелья. С моей вершины это ущелье также было под ногами - стоило только подвинуться влево на несколько шагов. Так я и сделал. Опять полетели пули в окончательно
обезумевших от страха куку-яманов, которые, наконец, пустились врассыпную куда попало, а главною кучею перебежали на другую сторону следующего большого ущелья. Сюда я послал в зверей еще восемь пуль, на расстоянии 400 шагов, но безуспешно. Затем, выстрелив последним 21-м патроном, я положил свою берданку (ствол которой от стрельбы сильно нагрелся) на ту скалу, с которой стрелял, а сам спустился по крутому скату вниз и начал считать добычу. Всего в эту минуту я заметил шесть убитых куку-яманов, то свалившихся на дно ущелья, то оставшихся в различных положениях на выступах скал; раненые, конечно, ушли.
        Не мешкая, отправился я к своему бивуаку, откуда с тремя казаками и В. И. Роборовским поехал опять в горы снимать шкуры с убитых зверей. Кроме шести экземпляров, мною первоначально виденных, казаки отыскали еще двух. Когда всех этих куку-яманов стащили в одно место, глазам не верилось, чтобы то была добыча минутной охоты - чисто как на бойне.
        Часть мяса, весьма жирного, мы взяли с собою, а пять лучших шкур поступили в коллекцию; кроме того, туда попали еще четыре шкуры от зверей, убитых в то же утро другими нашими охотниками. Весь следующий день был посвящен окончательной обделке этих шкур, чем занялись Ф. Л. Эклон, препаратор Коломейцев и двое казаков.

        Куку-яман
        Я же писал свой дневник и специальные по части зоологии заметки, следуя неизменному правилу записывать все виденное и наблюдавшееся на свежую память, под свежим впечатлением. Аккуратное соблюдение, или, лучше сказать, усвоение такой привычки безусловно необходимо для каждого путешественника. Полагаться на память невозможно, так как она, по словам Дарвина, «делается неверным стражем, когда один интересный предмет, ей вверенный, быстро сменяется другим, еще более интересным».
        Оригинальная долина. Спустившись вниз по р. Шуга до начала ее прорыва через горную окраину к Цайдаму, мы прошли еще верст десять в прежнем западном направлении по узкой долине, которая залегла между хребтами Гурбу-гундзуга и Гурбу-найджи с одной стороны и хребтом Марко Поло с другой. Долина эта, совершенно бесплодная, замечательна тем, что, имея только около пяти верст ширины, а местами и того менее, тянется на протяжении более ста верст, в прямом западном направлении, словно исполинская дорога между двумя громадными хребтами гор. Сначала, от р. Шуга, эта промежуточная равнина значительно повышается, а затем начинает полого склоняться к западу и, наконец, продолжается далее почти горизонтально, при абсолютной высоте около 14 000 футов. С обоих концов описываемой равнины ведут перевалы на юг через хребет Марко Поло, у восточной и западной окраин его главной вечноснеговой массы. Мы прошли теперь восточным перевалом, называемым Чюм-чюм; западным же, который носит имя Ангыр-дакчин, возвращались из Тибета.
        Перевал Чюм-чюм. Подъем на перевал Чюм-чюм, несмотря на то, что его абсолютная высота 16 300 футов, весьма пологий и удобный. Сами горы хотя и высоки, но в общем несут мягкий характер и, ближе к наружной северной окраине, довольно обильны мелкою травою, на которой пасутся яки, куланы и архары. Много здесь также зайцев и тарабаганов; норы последних восходят почти до самого перевала; попадаются и медведи, которые охотятся за бесчисленными пищухами. Верхний пояс тех же гор состоит из россыпей светло-зеленого глинистого сланца; скал почти вовсе нет.
        Южный склон перевала Чюм-чюм весьма короткий и еще более пологий; местность спадает всего на какую-нибудь тысячу футов. Здесь мы попали на высокое Северно-Тибетское плато и во все время дальнейшего пути по Тибету ни разу не спускались ниже 14 000 футов над уровнем моря; обыкновенно же находились на еще большей высоте.
        Но неприветливо встретило нас могучее нагорье! Как теперь, помню я пронизывающую до костей бурю с запада и грозные снеговые тучи, низко висевшие над обширным горизонтом, расстилавшимся с перевала Чюм-чюм; как теперь, вижу плаксивую физиономию нашего проводника, бормотавшего, стоя рядом со мною, молитвы и сулившего нам всякие беды. Кто знает, думалось мне тогда, что ожидает нас впереди: лавровый ли венок успеха, или гибель в борьбе с дикой природой и враждебными людьми…
        Трудное положение. Мрачные предзнаменования не замедлили явиться. После небольшого перехода от перевала Чюм-чюм проводник наш объяснил, что дальше он плохо знает дорогу, так как ходил по ней пятнадцать лет тому назад. «Худо впереди будет, все мы погибнем, лучше теперь назад вернуться», - не переставал твердить монгол, конечно, получивший, при отправлении с нами, различные внушения от князя Дзун-засака. Но так как тот же монгол многократно уверял нас до сих пор, что отлично знает путь в Лхасу, то, подозревая обман, я приказал наказать проводника. Кроме того, к нему приставлен был караул для предупреждения возможного бегства и вновь подтверждено, что если он вздумает умышленно завести нас куда-нибудь, то будет расстрелян. От страха монгол совсем потерял голову, да притом, кажется, и действительно не знал местности, так что следующий, правда, небольшой, переход мы сделали наугад и вышли на какую-то речку, которая, по соображениям, должна была впадать в Напчитай-улан-мурень [Чумар] - приток Мур-усу. Следуя вниз по незнакомой речке, мы встретили следы прошлогодней ночевки каравана на верблюдах.
Последнее обстоятельство несомненно указывало, что то была партия богомольцев, так как торговые караваны ходят через Северный Тибет только на вьючных яках. Богомольцы, конечно, шли в Лхасу или возвращались оттуда, следовательно, мы не сбились с настоящего пути.
        Снег и морозы. Но тут пришла новая беда. Снег, падавший каждый день с последних чисел сентября, но в малом количестве и обыкновенно тотчас растаивавший на солнце, в ночь на 3 октября выпал на ^1^/^3^фута, а на следующий день подбавил вдвое более; притом мороз стал в 9 °C. Наши караванные животные почти совсем не могли отыскать себе корма, так что голодные верблюды съели друг на друге несколько вьючных седел, набитых соломой.[355 - Впоследствии мы заменили эту солому волосами диких яков.] Лошадям же дано было по две пригоршни ячменя, который необходимо было беречь, как драгоценность. Весь аргал покрыло снегом, так что трудно было его отыскать, да притом, отсыревши, он горел крайне плохо. Приходилось сидеть или в дыму, или в холодной юрте без огня; с великим трудом сварили чай и мясо для еды. Итти вперед нечего было думать, в особенности с нашим проводником, так что целых двое суток мы провели на одном месте в ожидании лучшей погоды. На третий день немного разъяснило, но лишь только мы двинулись вперед, как снова поднялась метель - и мы принуждены были остановиться, сделав восемь верст от прежнего
своего бивуака. По счастью, новое место оказалось обильнее травой, так что мы, по крайней мере, перестали сильно тревожиться за участь своих караванных животных. Тем не менее, положение наше становилось весьма серьезным. Выпавший снег не таял, а ночной мороз вдруг хватил на 23 °C. Трудно было надеяться, что все это скоро кончится, наоборот, следовало ожидать еще худшего в будущем, тем более, что ежедневно мимо нашего стойбища проходили большие стада зверей, в особенности яков, которые направлялись на юго-восток в более низкую и теплую долину Мур-усу. «Звери предчувствуют тяжелую зиму и уходят отсюда», - говорил наш проводник. «Худо нам будет, погибнем мы», - твердил он, вместо того чтобы посоветовать что-либо в данном случае. Впрочем, он по-прежнему постоянно давал один совет - возвратиться в Цайдам, но об этом я не хотел и слышать. «Что будет, то будет, а мы пойдем далее», - говорил я своим спутникам и, к величайшей их чести, все, как один человек, рвались вперед. С такими товарищами можно было сделать многое!
        Совсем иное изображал из себя наш монгол-проводник. От страха за свою будущую участь и от холода он сделался чуть живым - целый день не выходил из палатки, не переставая бормотать молитвы, охал и ныл. Немудрено, что подобные люди десятками гибнут в караванах богомольцев, следующих через Северный Тибет в Лхасу или возвращающихся оттуда обратно.
        Еще двое суток провели мы в невольной стоянке на одном и том же месте, ожидая лучшей погоды; но морозы не прекращались и снег не таял. Между тем, наши верблюды и лошади стали видимо худеть от бескормицы. Нужно было двигаться вперед, хотя наугад, так как теперь невозможно было рассчитывать на занесенные снегом старые пастбища караванов и на кой-какие другие признаки истинного пути. Сначала, соблазняясь примером зверей, продолжавших по-прежнему итти к юго-востоку, я хотел направиться туда же, выйти на устье р. Напчитай-улан-мурени, где мы были в 1873 году, и отсюда следовать вверх по р. Мур-усу; но так как этим окружным путем пришлось бы сделать лишнюю сотню верст и, быть может, ничего не выиграть относительно удобства движения, то мы направились по-прежнему на юго-запад к горам Куку-шили, которые длинным белым валом виднелись на горизонте впереди нас.
        Глазная болезнь. День был ясный, и снег блестел нестерпимо. От этого блеска сразу заболели глаза не только у всех нас, но даже у верблюдов и нескольких баранов, которых мы гнали с собою из Цайдама. Один из этих баранов вскоре совершенно ослеп, так что мы принуждены были его зарезать без нужды в мясе. Воспаленные глаза верблюдов пришлось промывать крепким настоем чая и спринцовать свинцовой примочкой. Те же лекарства служили и для нас. Синие очки, которые я надел, мало помогали, так как отраженный снегом свет попадал в глаза с боков; необходимы были очки с боковыми сетками, но их не имелось. Казаки вместо очков завязали свои глаза синими тряпками, а монгол прядью волос из черного хвоста дикого яка. Последний способ, употребляемый монголами и тангутами, весьма практичен, хотя, конечно, необходима привычка к подобной волосяной повязке.
        Равнина по реке Напчитай-улан-мурень. Та холмистая равнина, по которой от перевала Чюм-чюм мы шли до сих пор и продолжали итти далее, залегла между двумя параллельными горными хребтами - Марко Поло на севере, Куку-шили на юге - и представляла собою общий тип высоких долин Северного Тибета. При средней абсолютной высоте от 14 000 до 15 000 футов описываемая равнина широкой гладью уходила к западу за горизонт; восточная же ее часть, всхолмленная небольшими, в беспорядке насыпанными горами, примыкала к тому высокому плато, которое мы проходили зимой 1872-1873 годов между реками Уян-харза и Напчитай-улан-мурень. Первая из них берет здесь свое начало; последняя вытекает, по всему вероятию, из крайней западной части хребта Марко Поло, или, быть может, из более западных его продолжений. Пробегая сначала в диагональном направлении, а потом вдоль северной подошвы Куку-шили, р. Напчитай-улан-мурень, в том месте, где мы теперь ее перешли, разделялась на два рукава, из которых каждый имел 8-10 сажен ширины при глубине около двух футов. Летом, в период дождей, эта река, как и все другие реки Северного Тибета,
сильно разливается, о чем можно судить по наносной на берегах гальке.
        Почва описываемой высокой равнины глинистая и галечная, изредка песчаная, вообще весьма бесплодная. Только на лучших местах, каковыми являются берега Напчитай-улан-мурени да отдельные песчаные площади, растут врассыпную маленькими кустиками два-три вида злаков, между которыми изредка встречается бобовое или сложноцветное растеньице. В остальных частях долины глинистая почва то совершенно оголена, то покрыта, словно красными коврами, небольшими кучами ползучих кустиков Reaumuria или желтовато-серыми пятнами Thylacospermum.
        Но характерную черту восточной холмистой части все той же равнины, как и других подобных ей междугорных долин Северного Тибета, составляет обилие воды, являющейся то в виде маленьких озерков или ключей, то в виде речек, текущих с окрестных хребтов.
        Утешительные предзнаменования. Небольшими переходами в три дня добрались мы до гор Куку-шили. В равнине Напчитай-улан-мурени, по которой теперь переходили, лежал везде снег глубиною в ^1^/^4^ или ^1^/^3^фута; на горах же, даже небольших, этот снег был вдвое глубже. Погода стояла ясная, по ночам морозы переходили за 20 °C; но днем, когда стихал ветер, солнце грело довольно сильно, так что во время движения с караваном, переду тела, обращенному к югу, нередко было жарко, тогда как спине в это же время чувствовался холод.
        От действия солнечных лучей кое-где начали показываться проталины. Были, кроме того, и другие утешительные предзнаменования, что вдруг выпавший снег и наступившие холода составляли явление исключительное и ненормальное для этих стран в столь раннюю еще пору года. Так, на одной из проталин мы поймали с десяток маленьких ящериц (Phrynocephalus sp.); медведи, несмотря на холод, не ложились в зимнюю спячку; наконец, встречались еще и пролетные птицы: турпаны, горные гуси (Anser indicus), даже песочники (Tringa temminckii?) и горихвостки (Ruticilla erythrogastra). Бедствовали они так же, как и мы. Несомненно, в это время в Северном Тибете погибло много пролетных пернатых.
        Дурное топливо. Но донимали нас не столько холода, сколько трудность непривычным верблюдам добывать себе корм из-под снега, хотя и мелкого; затем невыносимый блеск этого самого снега, все сильнее портивший наши глаза; наконец, неимение для топлива хорошего, сухого аргала. Последний с каждым днем более сырел, так что нужны были долгие и необычайные усилия для разведения огня, в особенности при разреженном и, следовательно, бедном кислородом воздухе этой высоты. Часа по два обыкновенно возились мы с кипячением воды на чай, а для сварения мяса к обеду требовалось чуть не полдня времени. Для того же, чтобы хотя бы немного посидеть вечером без сильного дыма, но при огне в юрте, мы собирали сухие стволики Reaumuria, более похожие на ломаные баранки, чем на материал для топлива, и этими «дровами» согревали и освещали себя в течение какого-нибудь получаса.
        Хребет Куку-шили. Хребет Куку-шили, в северной окраине которого мы остановились, перейдя равнину Напчитай-улан-мурени, составляет западное продолжение гор Баян-хара-ула и получает свое название[356 - Означающее в переводе «Голубой хребтик» [вернее: Синяя плоская возвышенность, или Синее нагорье, плоскогорье].] с низовьев названной реки. Отсюда он тянется, как нам сообщали, верст на 600, все в прямом западном направлении. Общий характер гор в их восточной, исследованной нами, части тот же, который свойствен и многим другим хребтам, расположенным внутри Северно-Тибетского плато. При огромной абсолютной высоте, превосходящей 16 000 футов, Куку-шили поднимается лишь от 1000 до 2000 футов над равнинами своей северной и южной подошвы. Гребень описываемого хребта ровный; отдельные вершины над ним почти не выдаются и не проходят за снеговую линию. Сами горы все куполообразные; скаты большей частью пологие, луговые, или реже - оголенные, глинистые; скал нет вовсе, только кое-где небольшие россыпи темно-серого глинистого сланца и (в верхнем поясе) мелкозернистого серого гнейса. Растительность, как и следует
ожидать, вообще бедная, хотя летом, по всему вероятию, довольно разнообразная. Кой-где и зимой мы встречали здесь иссохшие альпийские формы растений, каковы: Saussurea, Werneria, Anaphalis, Allium; в укрытых уже ущельях попадались даже крапива и мелкая полынь.
        Но характерную принадлежность относительно флоры как гор Куку-шили, так и всех почти других хребтов Северно-Тибетского плато составляет тибетская осока (Kobresia thibetica n. sp.), растущая преимущественно на северных склонах гор[357 - На Тан-ла и далее к югу эта осока растет и на южных горных склонах.] или в высоких долинах и образующая здесь обширные кочковатые болота, называемые монголами мото-ширик. Об этих болотах уже было дважды упомянуто в предыдущей главе; теперь скажу только, что своим происхождением они обязаны бурям и дождям. Последние доставляют в Северном Тибете летом в изобилии воду, которая застаивается на глинистой почве, поросшей названным растением, и способствует его дальнейшему развитию. Затем сухой осенью вода эта испаряется, и зимние и весенние бури окончательно высушивают и выдувают слой почвы, не скрепленный корнями осоки. Так, из года в год оригинальные болота поддерживаются в своем существовании, а частью и вновь образуются. Они служат любимыми пастбищами диких яков, которых много мы встретили в горах Куку-шили.
        Кроме того, здесь водятся архары (Ovis hodgsoni?), много тарабаганов (Arctomys sp.) и зайцев (Lepus sp.). Луговые северные горные склоны изрыты бесчисленными норами пищух (Lagomys ladacensis?), за которыми охотятся кярсы (Canis ekloni n. sp.), волки (Canis chanko) и медведи (Ursus lagomyiarius n. sp.). В тех же норах живут земляные вьюрки (Pyrgilauda ruficollis, P. barbata n. sp.) и [саксаульные сойки] - Podoces humilis; по мото-ширикам изобильны большие тибетские жаворонки (Melancorypha maxima); на россыпях нередки улары (Megaloperdix thibetanus).

        Тибетский медведь
        Новооткрытый медведь. Из всех этих зверей и птиц драгоценной для нас добычей был новый вид медведя, которого, как уже сказано в девятой главе, можно назвать Ursus lagomyiarius, т. е. медведь-пищухоед. Впрочем, для описываемого зверя годится название и Ursus hypernephes (медведь заоблачный), так как он обитает на плоскогорьях не ниже 14 000 футов абсолютной высоты. По величине новооткрытый медведь - с нашего обыкновенного (Ursus arctos); отличается от него, главным образом, качеством меха и цветорасположением. У самца задняя половина туловища темно-бурая, с чалого цвета налетом,[358 - Каждый отдельный волосок черноватый с алым концом.] более резким на боках. Передние пахи рыжеватые, холка почти черная. Грудь рыжевато-белая, от нее через плечи на загривок, наполовину обхватывая с передней стороны холку, проходит широкая белая полоса. Голова светло-рыжая, морда еще светлее, подбородок бурый, уши темно-бурые. Верхняя часть и бока шеи почти одноцветны с боками туловища, горло одноцветно с грудью. Ноги почти черные, когти белые. Окраска медведицы гораздо светлее, так как концы волос на ее туловище имеют
более длинные, почти белые, концы. Шерсть у самца, а еще более у самки, мягкая и густая, длиной до 4 дюймов; мех вообще превосходный. Общая длина добытого самца 6 футов 5 дюймов, высота у загривка 3 фута 7 дюймов; медведица имеет 5 футов 6 дюймов длины и почти 3 фута высоты.
        Описываемый медведь обитает на всем пройденном нами плоскогорье Северного Тибета и, вероятно, распространяется отсюда далеко по тому же плоскогорью к западу. Быть может, вид этот живет также в Нань-шане и на верховьях Желтой реки.[359 - В Нань-шане и на Желтой реке мы только видели, но не добыли медведя.] В Северном Тибете, где местность совершенно безлесна, новооткрытый медведь избирает своим местопребыванием горные хребты, то дикие и труднодоступные, как, например, Бурхан-Будда, Шуга и др., то более мягкие и невысокие, каковы многие горные группы, расположенные на самом плоскогорье. В особенности много медведей за Тан-ла, где, как сообщали нам туземцы, летом звери эти иногда ходят по десятку экземпляров вместе, а в зимнюю спячку залегают целыми обществами.
        Никогда не преследуемый человеком, тибетский медведь мало осторожен и притом, как все вообще животные и люди Центральной Азии, весьма труслив по своему характеру. Впрочем, тибетцы рассказывали нам с ужасом об этом звере, который, по их словам, весною, после зимней спячки, когда, следовательно, голоден, нападает даже на людей.
        Обыденную пищу описываемого медведя составляют некоторые альпийские травы, вероятно иногда и звери, которых удается захватить врасплох, но всего более пищухи (Lagomys ladacensis?); последних мишка выкапывает из нор. Любопытно, что при подобных копаниях медведя нередко сопровождают кярсы (Ganis ekloni), которые поживляются от трудов неповоротливого зверя и ранее его успевают хватать выскакивающих из нор пищух. Подобную картину мы сами видели в горах на верховьях р. Уян-харза: медведь весьма усердно раскапывал на скате горы пищуховы норы, а четыре кярсы хватали зверьков, выбегавших наружу. Медведь видел это, сердился, даже бросался на вертлявых кярс, но не мог отвязаться от их назойливости; по мере того как зверь переходил на другое место, кярсы следовали за ним.

        Тибетский медведь и кярсы на ловле пищух
        Медведи, живущие в местностях Северного Тибета, ближних к Цайдаму, спускаются в августе на тамошние солончаковые равнины, и, как уже было говорено в восьмой главе, проводят здесь два осенних месяца, питаясь ягодами хармыка. Интересно, каким образом медведи проведали про эти ягоды и как аккуратно знают время их созревания.
        К зиме новооткрытый медведь, подобно нашему, сильно жиреет; в спячку ложится в начале ноября; встает в феврале. Логовищем выбирает пещеры, или навесы под скалами, обыкновенно обращенные к югу. Если грунт не слишком твердый, то выкапывает для себя небольшое углубление, в которое настилает корешков травы. Спит не крепко и в тихие ясные дни вылезает погреться на солнце.
        Изгнание проводника. В горах Куку-шили нас ожидали еще большие, чем до сих пор, невзгоды. Забрались мы в окраину этих гор, но не знали, где их переваливать. Сплошной снег покрывал северный склон хребта и маскировал всякие приметы (следы тропинок, верблюжий помет, прежние ночевки караванов), по которым можно было бы хотя сколько-нибудь ориентироваться.
        Проводник послан был на поиски перевала, но, как оказалось впоследствии, повел нас наугад трудным ущельем, по которому верблюды едва-едва взобрались на гребень Куку-шили. Здесь, к великому огорчению, мы увидели впереди себя лишь неширокую болотисто-кочковатую долину, а за нею опять сплошные горы.
        Серьезно допрошенный вожак объяснил, божившись всеми богами, что с пути мы не сбились, что он узнал теперь местность и что нам нужно будет только немного пройти встреченною долиной для окончательного выхода из гор. Сомнительными казались подобные рассказы, но поневоле им нужно было, хотя отчасти, верить. Назавтра мы пошли, по указанию того же проводника, вдоль упомянутой долины, где пришлось следовать то по кочковатым болотам, то, для избежания их, беспрестанно подниматься и спускаться по боковым горным скатам. Верблюды и лошади спотыкались, падали и черепашьим шагом ползли четырнадцать верст по этой мучительной для них местности. Затем долина вновь замкнулась горами. Монгол же стал уверять, что он «немного» ошибся и что необходимо вернуться ко вчерашнему стойбищу, а оттуда поискать выхода из гор в другом месте.
        Тогда я решил окончательно прогнать никуда не годного вожака, который своими обманами уже немало наделал нам хлопот. Монголу дано было немного продовольствия и приказано убираться, куда знает. Сами же мы решили итти вперед, разъездами отыскивая путь. Правда, подобное решение представляло в перспективе много риска и трудов, но иного исхода, при данных обстоятельствах, не было. Все равно - не знающий пути вожак нас только бы обманывал и еще бог знает куда завел, затем, при встрече с тибетцами, несомненно, оклеветал бы. Теперь же, уповая лишь на самих себя, мы поневоле должны были осторожно ориентироваться в пути, и если могли ошибаться, то, по крайней мере, неумышленно.
        Нельзя утвердительно сказать, нарочно ли, или по действительному незнанию пути завел нас проводник в трудную местность гор Куку-шили. Всего вернее, что плохой вожак - когда, наверное, имелись в Цайдаме десятки людей, отлично знающих путь в Лхасу, - послан был с нами для того, чтобы вести нас кое-как, изморить наших верблюдов и через то принудить возвратиться в Цайдам. Дать знающего вожака, но который действовал бы в том же направлении умышленно, Дзун-засак опасался, во-первых, потому, что не мог рассчитывать на бескорыстие своих подданных, а во-вторых, знал из моих слов, что в случае, если проводник заведет нас в Тибете куда-либо с дурным умыслом, то будет расстрелян. Плохой же вожак поневоле не мог покривить душою относительно подкупа с нашей стороны и был гарантирован, по крайней мере, от расстрела, так как, в сущности, являлся только «козлом отпущения». Сам же Дзун-засак оставался правым перед китайцами даже в том случае, если бы мы и с дурным вожаком пробрались через Северный Тибет. Но весьма вероятно также, что и плохой наш вожак, при своем отправлении, получил от князя внушение обманывать
нас при всяком удобном случае, только не слишком мог пользоваться подобным советом, так как с первого же дня своей миссии понял, что с ним особенно церемониться и шутить не станут.
        Как бы то ни было, но положение наше в это время оказалось весьма трудным. Прискорбно было даже подумать, что от какого-нибудь негодяя, не стоящего доброго слова, зависел довольно много успех славного дела, для которого уже было понесено столько трудов и лишений. Но, видно, такова участь всех моих путешествий в Центральной Азии, что судьба каждого из них не один раз должна была висеть на волоске…



        Глава одиннадцатая
        Наш путь по Северному Тибету (Продолжение)



[11/23 октября -15/27 ноября 1879 г. ]
        План дальнейшего движения. - Выход из гор Куку-шили. - Опять равнина. - Хребет Думбуре. - Разъезды для отыскания пути. - Горы Цаган-обо. - Следы прежних кочевок. - Верхнее течение Голубой реки. - Охота на диких яков. - Кратковременная дорога. - Трудности пути. - Река Токтонай-улан-мурень. - Затруднительность летнего движения через Северный Тибет. - Неожиданная услуга. - Переход через р. Мур-усу. - Плато и хребет Тан-ла. - Ёграи и голыки. - Наш подъем на Тан-ла. - Нападение ёграев. - Горячие минеральные ключи. - Спуск с Тан-ла. - Новое повышение местности. - Тревожные вести. - Встреча тибетских чиновников. - Необходимость остановки


        План дальнейшего движения. Прогнав от себя монгола, мы остались без проводника в пустыне Северного Тибета. На сотни верст вокруг нас расстилались необитаемые людьми местности - нечего, следовательно, было и думать о том, чтобы добыть нового проводника. Пришлось опять прибегнуть к разъездам как к единственному средству, которым можно было кое-что узнать про путь впереди и избавиться от напрасных хождений со всем караваном по неудобным местам.
        Размыслив хорошенько, я решил прежде всего итти прямо на юг, чтобы попасть на р. Мур-усу, вверх по которой, как то было узнано еще в 1873 году,[360 - Монголия и страна тангутов. Т. I.] направляется в Лхасу караванная дорога монгольских богомольцев. По этой дороге мы рассчитывали, ориентируясь кой-какими приметами, более или менее правильно держать свой дальнейший путь.
        Выход из гор Куку-шили. Но прежде всего необходимо было выбраться из гор Куку-шили, в которые завел нас прогнанный вожак. К общей радости, беда эта разрешилась скоро и удачно. На следующий же день мы угадали направиться одним из поперечных ущелий хребта и без всякого труда вышли в его южную окраину Здесь перед нами раскинулась широкая равнина, за которою стояли новые горы. Как оказалось впоследствии, то был хребет Думбуре.[361 - Все названия рек, гор, урочищ и проч., по которым мы шли теперь без проводника, могли быть узнаны нами лишь на обратном пути от вожака-монгола, возвращавшегося с нами из Тибета в Цайдам.] Через него должен был лежать наш дальнейший путь, направление которого теперь нужно было угадать; поэтому двое казаков посланы были в разъезд на один переход вперед. Сами же мы остались дневать, во-первых, для того, чтобы дождаться результатов разъезда, во-вторых, чтобы познакомиться с характером южного склона гор Куку-шили, и, наконец, чтобы просушить звериные шкуры, собранные за последнее время для коллекции. Погода тому благоприятствовала. После сильных холодов и снега, выпавшего в
первой трети октября, теперь стало вновь довольно тепло. Снег на равнинах и южных склонах гор почти весь стаял, но северные горные склоны по-прежнему были покрыты снежною пеленою.
        Опять равнина. Вернувшиеся из разъезда казаки объяснили, что они ездили верст за двадцать вперед и что везде местность удобна для движения каравана. С большим вероятием можно было рассчитывать на таковой же характер равнины и по всему ее поперечнику; поэтому мы решили итти прямо к горам Думбуре и там уже поискать перевала через этот хребет. Переход совершен был в два дня совершенно благополучно. Небольшая задержка случилась только на речке Хапчик-улан-мурень,[362 - Впадающей, вероятно, в Мур-усу [левый приток Мур-усу или Дре-чу как называют в Тибете Янцзы].] на которой лед еще не держал верблюдов. Тогда казаки и солдаты прорубили и проломали, стоя выше колена в воде, поперечную канаву, по которой провели вброд всех вьючных животных.
        Холмистая равнина, где мы теперь проходили, имела около 15 000 футов абсолютной высоты. На востоке она замыкалась соединившимися хребтами Думбуре и Куку-шили, к западу тянулась за горизонт между теми же горными хребтами. По нашему пути эта равнина в своей середине изобиловала небольшими ключевыми озерками, в которых водились мелкие вьюнки (Nemachilus n. sp.). Почва здесь была песчаная. По ней росли несколько видов злаков, астрагалы (Astragalus sp.), касатик (Iris sp.), лук (Allium platyspatum?), а также Saussurea, Werneria и Anaphalis, - словом, степная флора мешалась с альпийской. Так и во всем Северном Тибете: то горные альпийские растения спускаются в долины, то, наоборот, степная флора лезет в горы.
        Хребет Думбуре. Хребет Думбуре, как уже было сказано в девятой главе, стоит вместе с горами Куку-шили на протяжении Баян-хара-ула и тянется к западу верст на 450 от низовья р. Хапчик-улан-мурени.[363 - По расспросным сведениям, хребет Думбуре тянется на запад далее меридиана западного угла гор Тан-ла [оканчивается у меридиана 92° в. д.].] Подобно многим другим хребтам Северно-Тибетского плато, он направляется прямо по параллели и имеет большей частью мягкие, удобно доступные формы; в восточной своей части несколькими отдельными вершинами и небольшими группами переходит за снеговую линию; в западной же половине Думбуре снеговых вершин, по собранным сведениям, нет вовсе.
        Также бедны описываемые горы и скалами, которые, как везде в Северном Тибете, заменяются россыпями. По нашему пути высокие скалистые вершины виднелись лишь далее к востоку, а россыпи состояли из красного песчанистого известняка.
        На северном склоне Думбуре изобильны кочковатые болота (мото-ширики), по которым пасутся дикие яки; здесь же живут тибетские жаворонки (Melanocorypha maxima) и во множестве роют свои норы пищухи (Lagomys ladacensis?). За этими пищухами все еще продолжали охотиться медведи (Ursus lagomyiarius), и один из них, великолепный самец, был убит казаком Калмыниным. Вновь добытый экземпляр медведя красуется ныне в музее С. - Петербургской академии наук вместе с самкой, убитой ранее того в горах Куку-шили препаратором Коломейцевым. Сало от обоих зверей поступило в число наших продовольственных запасов; мы ели его с дзамбою вместо масла, которого теперь не имелось. Зато мяса добывалось в изобилии, и мы ежедневно истребляли его вдоволь, вопреки уверению монголов, что на тибетских высотах подобная пища вредна. Это сущий вздор. Наоборот, при постоянных трудах в пути и на сильных здешних холодах мясная пища решительно необходима. Оттого монгольские богомольцы нередко и умирают по пути в Тибет, что при всем своем слабосилии еще постничают дорогой. Не следует только, как и везде, много наедаться перед самым сном;
тогда является удушье и отдых становится беспокойным.
        Разъезды для отыскания пути. Переход через Думбуре совершился не так удобно, как выход из Куку-шили. Из двух разъездов, посланных мною для осмотра местности, один привез известие, что по пути, им обследованном, пройти с караваном вовсе нельзя; другой же разъезд отыскал переход через горы, но переход трудный. Кроме перевала через главную ось хребта, пришлось еще дважды переходить боковые его гряды и все остальное пространство, двигаться по замерзшим, притом большею частью покрытым снегом, кочковатым болотам. Наши животные и мы сами очень устали. Но еще сильнее мы были огорчены, когда с последнего перевала увидели впереди себя, вместо ожидаемой долины Мур-усу, новую поперечную цепь гор. Никто из нас, конечно, не знал, какие это горы и каков будет через них переход. Опять посланы были три разъезда; в один из них отправился я сам, чтобы лично удостовериться в характере местности. Ездили мы до поздней ночи и отыскали довольно порядочную реку, как оказалось впоследствии Думбуре-гол, которая направлялась прямо к югу, следовательно, вполне по нашему пути. Назавтра мы передвинулись на эту речку, и новые
разъезды, отсюда посланные, привезли, наконец, радостную весть, что за горами впереди нас течет р. Мур-усу и что самый переход поперек гор ущельем Думбуре-гола весьма удобен. На следующий день рано утром мы двинулись в путь и вскоре очутились в долине желанной Мур-усу.
        Горы Цаган-обо. Тот горный кряж, который прорывает в своем нижнем течении р. Думбуре-гол, называется монголами Цаган-обо, а тибетцами Лапцы-гари. Он составляет отрог хребта Думбуре и на небольшом пространстве окаймляет собой долину левого берега Мур-усу Замечателен описываемый хребет тем, что изобилует скалами, правда, большей частью сильно разрушенными атмосферными влияниями, но местами все еще достаточно грандиозными. Скалы эти близ прорыва Думбуре-гола состоят из темного известкового песчаника, а далее к западу, где вместе с тем и делаются выше, - из серого известняка.
        По этим скалам водится множество куку-яманов (Pseudois nahoor), ранее того встреченных нами в большом количестве в горах Бурхан-Будда и Шуга. Вообще зверь этот весьма обыкновенен в Северном Тибете и нередко держится здесь в хребтах сравнительно удободоступных, лишь бы имелись там скалы.
        Следы прежних кочевок. В горах Цаган-обо, равно как в Думбуре, Куку-шили и кой-где на промежуточных равнинах, мы изредка встречали, кроме бывших караванных бивуаков, следы более продолжительного жилья человеческого: места стойбищ, надписи, высеченные на камнях и т. п. Впоследствии нам сообщали, что в вышеуказанных местностях некогда кочевали отделившиеся от тангутского племени голыков[364 - Кочующих на Голубой реке много ниже устья р. Напчитай-улан-мурени. О них будет говориться далее.] роды гирджи и шоксар. Лет семьдесят тому назад их сильно побили китайские войска. Лишь немногие тогда избегли истребления и теперь в числе нескольких десятков семейств бродят где попало по Северному Тибету, при случае занимаются грабежом.
        Верхнее течение Голубой реки. Река Мур-усу, берегов которой достиг теперь наш караван, составляет, как известно, верховья знаменитого Янцзы-цзяня, или Голубой реки, орошающей и оплодотворяющей своим средним и нижним течением лучшую половину собственно Китая. Ее истоки лежат на северном склоне гор Тан-ла, в 100 верстах западнее перевала через тот же хребет караванного пути монгольских богомольцев. По собранным сведениям, Мур-усу образуется на Тан-ла из многих ключей и небольших речек, текущих, вероятно, от вечных снегов. Новорожденная река стремится сначала к северу, а затем, огибая плато Тан-ла, направляется к северо-востоку; немного же ниже устья Токтонай-улан-мурени поворачивает прямо на восток, но, вероятно, не надолго; потом снова принимает северо-восточное направление. По впадении слева р. Напчитай-улан-мурени Мур-усу поворачивает на юго-запад, затем почти прямо на юг. Здесь получает название Кин-ча-цзянь и течет сперва по неизвестной стране тангутов, или си-фаней; еще ниже составляет на некоторое время границу между Тибетом и Сычуанью; далее входит в пределы собственно Китая. В самой верхней
части своего течения, т. е. от истоков до устья Напчитай-улан-мурени, или немного ниже этого устья, описываемая река называется монголами Мур-усу; тибетцами же зовется сначала Люк-араб, потом Ды-чу[365 - Мур-усу в переводе означает «Река вода» или вообще большая река. Люк-араб - в переводе «Бараньи ворота», а Ды-чу - «Коровья река». Последнее название дано Мур-усу, вероятно, по обилию на ней диких яков.] [Дре-чу]. Там, где через нее переходит караванная дорога, направляющаяся на Тан-ла, Мур-усу имеет в малую воду 30, местами 40 сажен ширины; в половодье же расширяется от 50 до 70 сажен. Далее вниз размеры реки, вероятно, быстро увеличиваются, ибо при впадении Напчитай-улан-мурени та же Мур-усу, измеренная мною в 1873 году по замерзшему льду, имела 108 сажен ширины и около 800 сажен от одного берега до другого при летнем разливе, обозначенном полосами наносной гальки. Течение Мур-усу быстрое; вода, по крайней мере осенью, голубоватая, весьма прозрачная. Глубина везде почти значительная - от 5 до 7 футов, местами и более; броды редки, да и то возможны лишь при низком стоянии воды. Летом, в период
дождей, уровень реки сильно повышается, быть может на сажень и более. Замерзает Мур-усу в ноябре; вскрывается в марте; лед достигает 2-3 футов толщины. Рыбы в Мур-усу довольно много, но мы не могли ее поймать зимой. В общем, вероятно, здесь преобладают те же виды, или по крайней мере роды, которые добыты были нами в р. Шуга и свойственны всей вообще Центральной Азии.
        Из притоков описываемой реки самые большие впадают с левой ее стороны, именно: Токтонай-улан-мурень и Напчитай-улан-мурень [Чумар]. Первая из этих рек вытекает с западной окраины гор Тан-ла [из хребта Улан-ула], вторая - из хребта Марко Поло [и Куку-шили], или, быть может, еще западнее. С правой стороны Мур-усу, вероятно, не принимает больших рек, так как здесь сначала стоит плато Тан-ла, а затем высокий хребет Дачин-дачюм, быть может продолжающийся, хотя и под другими названиями, далеко вниз по правому берегу описываемой реки. На левой ее стороне сначала, по спуске с Тан-ла, местность довольно открыта, а затем встают хребты Цаган-обо, Думбуре, Куку-шили и Баян-хара-ула. Все эти горы сильно стесняют долину Мур-усу, так что лишь изредка эта долина имеет от 8 до 10 верст ширины, обыкновенно же гораздо уже. Почва на берегах Мур-усу, равно как в нижнем и частью среднем поясе окрестных гор, довольно плодородная; пастбища здесь хороши, в особенности для Тибета.
        Охота на диких яков. По этим пастбищам бродят многочисленные звери: оронго, ада, куланы и яки. Последние встречались нам нередко стадами, в которые скучивались десятки, иногда сотни[366 - Тысячных стад диких яков, каковые встречались нам в горах Баян-хара-ула при первом (1872-1873 годы) путешествии по Тибету в нынешнюю экспедицию мы не видали, вероятно, потому что звери эти, напуганные ранним снегом, держались главными массами на нижней Мур-усу.] молодых самцов и самок с телятами.
        Старые же самцы бродили в одиночку или по нескольку штук вместе. Вот за этими-то старыми яками, иногда после раны бросающимися на стрелка, мы и охотились с постоянным увлечением. Интерес борьбы, и до известной степени опасность, невольно разжигали охотничью страсть и манили прибавить еще несколько сильных ощущений к тем многоразличным впечатлениям, которыми так богата жизнь каждого путешественника вообще, а странствователя по пустыням Центральной Азии в особенности.
        Помимо охот в одиночку, с подхода, практиковавшихся на дневках или по приходе на место бивуака,[367 - Охоты эти, равно как нрав и образ жизни дикого яка, описаны в моей «Монголия и страна тангутов».] во время самого пути с караваном мы частенько охотились за яками обыкновенно с помощью двух наших собак, тех самых, которые отправились с нами из Зайсана и до сих пор путешествовали благополучно. Несмотря на свою непородистость, собаки эти отлично напрактиковались для охоты за зверями. Тонкость понимания дела у наших псов доходила даже до того, что они умели различать по звуку выстрел дробового ружья по птице и винтовки по зверю. В первом случае собаки, всегда следовавшие в хвосте каравана, настораживали уши и спокойно шли далее. Но лишь только раздавался отрывистый, словно щелкнувший орех, выстрел берданки или начиналась учащенная пальба из тех же берданок, псы в одно мгновение выносились вперед и во весь дух пускались за убегавшими зверями, из которых нередко ловили раненых, в особенности антилоп. Куланов преследовать далеко не любили, так как по опыту знали, что зверь этот весьма вынослив на рану
и, если только не убит наповал, то уходит далеко. Зато, когда встречались старые самцы яки, собаки усердствовали, сколько было сил и уменья. Заметив зверя часто еще издали, наши псы выбегали немного в сторону от каравана и ждали или выстрела, или сигнала к нападению. В том и другом случае пускались во весь мах и быстро догоняли тяжелого яка, хватали его за хвост и за боковые лохмы волос или с лаем забегали вперед, вообще всеми силами старались остановить зверя. Так обыкновенно и случалось. Испуганный и пустившийся на уход, но теперь рассвирепевший, як останавливался. С поднятым кверху хвостом и наклоненными рогами, он бросался то на одну, то на другую из надоедливых собак, которые, конечно, легко увертывались от ударов грузного зверя. Тем временем охотник спешил к добыче. Еще издалека раздалось несколько нетерпеливых выстрелов, заставивших яка броситься снова на уход, но собаки скоро опять его остановили. Тогда запыхавшийся охотник подбегает к зверю в меру близкого выстрела. Дрожащими от усталости и ажиатации руками он ставит, или, как в Сибири говорят, «бросает» на сошки свою винтовку, сам припадает
к ней и начинает палить в яка. Последний обыкновенно выносит десяток и более пуль, прежде чем будет убит. Однако иногда, получив два-три удара, разъярившийся як бросается уже не от охотника, а прямо к нему, но всегда действует нерешительно, что, конечно, губит зверя и спасает стрелка. Ринувшись с места в сторону охотника, дикий як сам как будто пугается своей смелости, пробегает двадцать-тридцать, много полсотни шагов и останавливается в нерешимости. Стрелок не дремлет и пускает в зверя пулю за пулей из своей скорострелки. Словно в мишень бьют мелкие малокалиберные пули, но все-таки еще не могут одолеть могучего яка.[368 - Даже разрывные пули из штуцера Ланкастера, калибром в 4^1^/^2^ линии, и те не сразу убивали старого яка. Он выносил обыкновенно пять-шесть таких пуль и лишь в редких случаях падал после двух-трех.] Последний, как ни в чем не бывало, постояв несколько секунд в своей любимой боевой позе, т. е. с опущенной головой и поднятым вертикально хвостом, снова бросается к охотнику, но, пробежав немного, или опять останавливается, или займется собаками, не перестающими теребить зверя. Между тем
стрелок начинает расходовать уже другой десяток патронов,[369 - Для скорости стрельбы эти патроны обыкновенно кладутся в снятую и положенную возле себя на землю фуражку.] а як, видимо, слабеет от полученных ран. Движения зверя становятся менее порывистыми, гордая поза делается смиренной, поднятый кверху хвост опускается, голова никнет, туловище вздрагивает… Еще несколько мгновений предсмертной агонии, и могучее животное падает на землю. Собаки, пока их не отгонят, все еще продолжают теребить уже мертвого яка. От убитого зверя мы брали обыкновенно лохматый его хвост, иногда кусок мяса или шкуры; остальное бросали в добычу волкам, воронам и грифам. Хищники эти в Тибете так наповажены, что всегда зорко следят за охотником и обыкновенно пользуются результатами его охоты.

        Дикий як
        Преследуемый без собак, раненый як лишь изредка бросается на охотника и опять-таки действует крайне глупо, нерешительно. В нынешнее путешествие по Тибету мне только однажды случилось испытать серьезное нападение этого зверя. Дело происходило в горах Думбуре на обратном пути нашем из Тибета во время дневки, устроенной накануне нового 1880 года. Как обыкновенно на дневках, утром мы отправились, в числе нескольких человек, в соседние бивуаку горы поохотиться за зверями, главным образом за белогрудыми аргали. Не давалось также спуску волкам, кярсам и старым якам; но куланы, равно как антилопы оронго и ада в то время нам уже так надоели, что на них почти не обращалось внимания. Долго бродил я по горам, но нигде не встретил ни аргали, ни кярсы или волка, шкуры которых нужны были для коллекции. Всюду попадались только куланы и антилопы, да изредка, на мото-шириках, паслись дикие яки. Так прошло время до полудня, и я забрался верст за десять от своего стойбища. Отдохнув немного, я повернул назад другой окраиной гор и здесь, в одной из долин, встретил несколько старых яков. Звери подпустили к себе шагов на
двести, и, выпустив с десяток пуль по одному из них, я, наконец, его убил. Затем, обойдя поспешно вокруг горы, через которую направились остальные яки, я опять встретил их и начал палить. Не помню уже, за которым выстрелом один из этих яков сначала приостановился, потом упал и покатился вниз по крутому снежному скату горы. Так зверь катился шагов сто или даже более; затем остался лежать почти недвижимым. Но лишь только я начал подходить, як вскочил и быстро побежал по долине. Я послал ему вдогонку пулю, но напрасно. Тогда я вернулся к ранее убитому яку, осмотрел его и так как до бивуака было далеко, да притом шкура зверя местами оказалась попорченной во время драк в период течки, то я отрезал только хвост и заткнул его себе сзади за поясной ремень. Затем направился к бивуаку, как раз по той долине, по которой убежал сильно раненый як. Последний не мог уйти далеко и залег на равнине. Подпустив меня шагов на сто двадцать, зверь встал и сначала шагом, а потом рысью бросился прямо ко мне. В это время у меня осталось только два патрона. Первым из них я ударил яка шагов на семьдесят; вторым - шагов на
пятьдесят. Однако зверь не повалился от этих новых пуль, но, пробежав еще шагов десять или двадцать, остановился против меня, с наклоненными рогами и поднятым кверху хвостом, которым беспрестанно помахивал. Ружье мое в это время было пусто, а рассвирепевший як стоял так близко, что можно было различить не только небольшие его глаза, но даже видеть, как краснели раны на груди и капала кровь из морды. Сильно испугался я в ту минуту… Действительно, будь як поумнее и решительнее - он убил бы меня наверняка, так как на ровной степной долине спрятаться было негде, да и некогда. На крайний случай я поспешно вынул из-за спины заткнутый туда яковый хвост и повернул свою берданку ложем вперед, рассчитывая, при окончательном нападении зверя, бросить ему в глаза мохнатый хвост, а затем ударить со всего размаха винтовкою по голове; но что мог сделать подобный удар по гигантскому черепу, который не пробивает наискось попавшая штуцерная пуля! Минуту или две мы оба, т. е. як и я, оставались неподвижны, зверь только помахивал хвостом, но не изменял своей позы и не подвигался вперед; затем опустил хвост и приподнял
голову - знак, что раздраженное состояние начало успокаиваться. Тогда я решил отступать и, пригнувшись к земле, пополз прочь, не спуская глаз со зверя. Шагов через пятьдесят я выпрямился и пошел быстрее; як же продолжал стоять на прежнем месте и только поворачивал головою по мере того, как я делал круговой обход по узкой долине. Лишь удалившись шагов на двести от зверя, я вздохнул свободнее и быстро направился к своему бивуаку, давши мысленно клятву всегда брать с собою на звериную охоту в Тибете запасную пачку патронов. Медные гильзы последних, в достаточном количестве разбросанные нами по горам и долинам Северного Тибета, много лет еще будут напоминать туземцам, случайной находкой, о том, что здесь некогда путешествовали и охотились европейцы.
        Кратковременная дорога. Двое суток дневали мы в долине Мур-усу; затем пошли вверх по этой реке довольно торной дорогой, пробитой караванами богомольцев и частью торговцев, следующих из Синина в Лхасу и обратно. Радовались и уповали мы, что дорога эта теперь не потеряется и что дальнейший путь наш будет сделан не наугад. Но надежды эти скоро рушились. Через тридцать верст от Думбуре-гола соблазнительная дорога исчезла - ее замели песком и пылью ветры пустыни. В то же время и Мур-усу круто повернула к югу и вошла в горы. Пришлось снова посылать разъезды. По счастью, мы теперь уже напрактиковались в местной ориентировке, и по самым ничтожным приметам могли довольно верно оценить то или другое направление пути. Так было и теперь. Разъезд направился на западный угол гор, которые стояли поперек Мур-усу, - и истинный путь был найден.
        Трудности пути. Но прежде чем продолжать свое дальнейшее движение, мы должны были избавить себя от лишних вьюков, так как наши верблюды, истомленные огромной высотой, холодами, иногда бескормицей, начали сильно портиться; четверо из них уже издохли или так устали, что были брошены на произвол судьбы. Из пяти верховых лошадей одна также издохла; остальные едва волокли ноги. Решено было оставить четыре вьюка со звериными шкурами, собранными на пути от Цайдама. Шкуры эти, упакованные в мешки, спрятаны теперь были в одной из пещер гор Цаган-обо и благополучно пролежали там до нашего возвращения.
        Трудности пути начали отзываться и на всех нас. Не говоря уже про обыденные явления огромных высот - слабосилие, головокружение, одышку, иногда сердцебиение и общую усталость - то тот, то другой из казаков заболевали, всего чаще простудой или головной болью. По счастию, болезнь сильно не развивалась и обыкновенно проходила после нескольких приемов хины. Один только переводчик Абдул Юсупов, как более других слабосильный, чувствовал себя почти постоянно нездоровым и истреблял изрядное количество лекарств. Грязны все мы были до крайности; на сильных холодах часто невозможно было умыть хотя бы лицо и руки; притом постели наши состояли из войлоков, насквозь пропитанных соленой пылью. На этих войлоках мы валялись в холодной юрте по одиннадцать часов в сутки - иным способом невозможно было коротать длинные зимние ночи. Днем, когда зажигали в юрте аргал, то она почти всегда была полна дыма,[370 - Так как в разреженном воздухе Тибетского плоскогорья дым вообще плохо поднимается кверху.] в особенности в облачную погоду или при ветре, хотя бы слабом. Казакам приходилось еще хуже, так как они помещались в
летней палатке и не могли достаточно защититься от бурь. На каждом переходе, даже небольшом, все мы сильно уставали, ибо, помимо вьючения и развьючения верблюдов, дорогой несли на себе ружья, патронташи и пр., всего чуть не по полпуду клади. Притом на самых переходах часто приходилось итти пешком, так как на холоде, и в особенности при буре, ехать долго шагом на верховой лошади или верблюде невозможно. Наконец, мы не имели возможности, хотя бы изредка, подкрепить себя рюмкой водки, потому что в наличности имелось всего четыре бутылки коньяка, который берегся на крайний случай.
        Тибет давал себя чувствовать не только различными невзгодами, но и осязательными результатами негостеприимства своей дикой природы. Помимо изредка валявшихся людских черепов и костей караванных животных, на одном из переходов близ Мур-усу мы встретили труп монгола-богомольца, вероятно пешком пробиравшегося в Лхасу или, быть может, покинутого караваном по случаю болезни. Возле этого трупа, отчасти уже объеденного волками, грифами и воронами, лежали посох, дорожная сума, глиняная чашка и небольшой мешок с чаем. Пройдет немного времени - ветры пустыни заметут песком и пылью остатки умершего, или их стащут волки и грифы, и ничто не будет напоминать новым богомольцам о злосчастной судьбе одного из их собратьев!
        Река Токтонай-улан-мурень. Разыскав вновь истинное направление пути, кой-где обозначаемое полосками незадутой караванной дороги, мы прошли мимо двух довольно порядочных соленых озер, на которых видны были разработки соли, а затем вышли на берег реки Токтонай-улан-мурень - одного из больших притоков Мур-усу. Вновь встреченная река, по собранным впоследствии сведениям, вытекает из северного склона западной окраины Тан-ла.[371 - Если это верно, то Токтонай-улан-мурень длиннее Мур-усу, но во всяком случае беднее ее водою.] На месте нашей переправы, следовательно, недалеко от своего устья, р. Токтонай-улан-мурень имела при самой малой воде сажен 10-12 ширины и глубину на бродах от 1 до 2 футов; главное русло сопровождалось несколькими небольшими рукавами. Наносы по обоим берегам, состоявшие из мелкой гальки и гравия, занимали около полуверсты в поперечнике. При летнем разливе все это пространство покрывается водой. Но и после спада воды наносные берега, как нам сообщали, настолько бывают зыбучи, что по ним вовсе нельзя переправиться ни на верблюдах, ни на яках.
        Затруднительность летнего движения через Северный Тибет. Вообще летнее путешествие через Северный Тибет весьма затруднительно, во-первых, по случаю больших разливов рек, а во-вторых, по неимению топлива. Аргал, смачиваемый тогда постоянными дождями, часто бывает негоден для горения; другого же материала на подобную цель здесь не имеется. Те же дожди, мешающиеся по временам со снегом или градом, да притом нередко сопровождаемые бурями, немало будут донимать путешественников. Вот почему все караваны богомольцев и торговцев проходят по описываемой стране лишь осенью и зимой или ранней весной. Затем с марта или апреля до сентября сношения по северному пути между Лхасой и Синином прекращаются.
        Неожиданная услуга. Небольшой переход от р. Токтонай-улан-мурень к югу привел нас опять на берег Мур-усу в семи верстах выше того места, где через эту реку переправляются богомольцы. Здесь опять явилась потерявшаяся было дорога, и встретилось сравнительно недавнее стойбище какого-то каравана, следовавшего в Лхасу. Караван этот случайно оказал нам огромную услугу, протоптав тропинку через покрытое снегом плато Тан-ла.[372 - Без этой случайной тропинки мы, по всему вероятию, не могли бы перейти Тан-ла, так как подъем здесь со стороны Мур-усу тянется 125 верст; посылать разъезд на такое расстояние по снегу и на измученных лошадях было невозможно.] Это последнее могучим вздутием раскинулось теперь перед нами, и с вершины горы Бугу-магнай, лежавшей невдалеке от нашего стойбища, долго любовался я великолепным видом на громадную, сплошным снегом укрытую, покатость, венчаемую на горизонте длинною цепью вечноснеговых вершин.
        Переход через р. Мур-усу. Река Мур-усу в том месте, где через нее проходит караванная дорога монгольских богомольцев, течет на абсолютной высоте 14 600[373 - Исправлено по примечанию к четвертому путешествию (было указано 14 000 футов).] футов и имеет 30 сажен ширины при малой воде. Глубина брода во время нашей переправы была 2^1^/^2^ фута - и это, вероятно, наименьшая; течение быстрое. Сама река в конце октября большей частью уже замерзла, и лед почти везде держал человека, но не подымал еще верблюда, поэтому нам пришлось переправиться не замерзшим пока бродом. Переправа эта совершилась быстро и благополучно. Судя по наносному льду на берегах, вода в Мур-усу недавно, вероятно после снега, выпавшего в начале октября, была фута на два или на три выше теперешнего своего уровня, так что, если бы мы явились на переправу неделями двумя раньше, то пришлось бы ожидать или спада воды, или прочного замерзания реки.
        Плато и хребет Тан-ла. Тотчас за переправой, т. е. на правом берегу верхнего течения Мур-усу, местность начинает полого возвышаться к югу и образует здесь обширное плато, быть может, одно из самых высоких в Северном Тибете. По гребню этого плато тянется, в прямом восточно-западном направлении, вечноснеговой хребет, известный под названием Тан-ла. Название это может быть приурочено и ко всему плато, на котором там и сям разбросаны отдельные, иногда вечноснеговые, группы гор.[374 - Как, например, по нашему пути группа Меду-кун, горы Дорзы и Джома на северном склоне описываемого плато.] В промежутках их залегают местности всхолмленные, так что, в общем, плато Тан-ла представляет волнистую поверхность. Как подъем с северной стороны, так и спуск с южной весьма пологи, хотя сам перевал караванного монгольского пути имеет 16 700 футов абсолютной высоты. Но, несмотря на столь почтенную цифру, гребень этого перевала поднимается лишь на 2100 футов над долиной Мур-усу и на 2000 футов над долиною р. Сан-чю, протекающей у подошвы южного склона Тан-ла. Между тем, подъем на это плато с севера тянется 125 верст,
а спуск к югу - 75 верст, так что средним числом приходится на версту 17 футов подъема и 27 футов спуска. Тот и другой вообще до того пологи, что через Тан-ла удобно могла бы пройти железная дорога.
        На главном гребне хребта, как и в других горах Северного Тибета, высокие, вечноснеговые вершины не тянутся сплошной линией, но выдвигаются островами из общей массы гор. Впрочем, к западу от перевала караванной дороги, снеговые вершины, сколько было видно с горы Бугу-магнай, кучнеют, и самый хребет делается еще более высоким. В этом, т. е. западном, направлении Тан-ла простирается, как нам сообщали, верст на 250 от перевала вышеупомянутой дороги и довольно резко оканчивается в обширных волнистых равнинах, уходящих к западу за горизонт. К востоку тот же хребет, от того же перевала, идет (по расспросным сведениям) снеговой грядой верст на 200; затем без вечноснеговых вершин продолжается еще восточнее, но как далеко - мы не могли узнать. Быть может - и я склоняюсь к этому мнению - что Тан-ла, т. е. как самый хребет, так и плато, его сопровождающее, продолжаются к востоку, хотя бы и в меньших, чем в западной своей части, размерах, до самого Кин-ча-цзяна, т. е. верхней Голубой реки, которая в том месте стремится почти прямо на юг. При таком положении Тан-ла, подобно Баян-хара-ула, разделяет собой истоки
величайших рек Восточной Азии: Янцзы-цзяна с одной стороны, Камбоджи и частью Салуэна - с другой.
        Действительно, все реки северного склона Тан-ла текут в Мур-усу т. е. в верхний Янцзы-цзян, который берет здесь свое начало. С южного же склона западной части Тан-ла вытекает, по собранным сведениям, большая река Зача-цампо, впадающая в озеро Митык-джансу. Последнее своим положением почти вполне сходится с нанесенным по расспросам на карте пундита Наин Синга озером Чаргут-чо. В это озеро, по добытым тем же пундитом сведениям, впадают еще несколько других рек, служащих стоками значительных также озер, расположенных южнее и западнее, вдоль северного склона северной Гималайской цепи.
        Из Митык-джансу, или Чаргут-чо, по сведениям, нами полученным, течет к востоку река, впадающая в озеро Амдо-цонак, из которого выходит новая река, называемая тибетцами Напчю, а монголами Хара-усу. Эта-то река, известная далее вниз под названием Лу-цзе-цзян (по-тибетски Нге-кио) и другими названиями, является в Индокитай под именем Салуэна.
        Таким образом, если действительно существует связь озера Митык-джансу с более западными озерами, как показано на маршрутной карте Наин Синга, то истоки Салуэна должны быть отодвинуты на плоскогорье Северного Тибета под 53° восточной долготы от Пулкова, почти при 32^1^/^2^° северной широты, следовательно, будут лежать лишь немного восточнее меридиана истоков Яру-цампо, т. е. верхней Брамапутры. При таком положении обе названные реки, т. е. Салуэн и Брамапутра, на громадном протяжении своего верхнего течения по плоскогорью Тибета стремятся с запада на восток невдалеке и параллельно друг другу, резко, впрочем, разделяясь могучей северной Гималайской цепью.
        В реку, вытекающую к востоку из оз. Митык-джансу, впадает, быть может, сток оз. Тенгри-нор; с севера в ту же реку, равно как в оз. Амдо-цонак и в р. Хара-усу, текут все реки и речки южного склона западной половины Тан-ла. В восточной части того же склона тех же гор, при нашем продолжении их до встречи с верхним Янцзы-цзяном, должны лежать истоки Ом-чю и Барун-чю, тех двух рек, которые, соединившись близ города Ча-му-то, образуют собою р. Лан-цзан-цзян, или по-тибетски Лакио. Она стремится на юг довольно долго, невдалеке от Кин-ча-цзяна, а затем через китайскую провинцию Юн-нань входит в пределы Индокитая, где известна под названием Меконга, или Камбоджи.
        На самом хребте Тан-ла, в части его, нами виденной, снеговые вершины имеют, судя на глаз, не менее 19-20 тысяч футов абсолютной высоты. Скал очень мало, местами нет вовсе; их заменяют россыпи, также не слишком обильные и состоящие на обоих склонах описываемых гор из глинистого сланца.
        Ледники на северном склоне спускаются почти до горизонтали перевала, следовательно, предел их, вероятно близко совпадающий с средней высотой снеговой линии, лежит на абсолютной высоте около 17 000 футов. На южном склоне та же граница вечного льда и снега отодвигается еще выше, быть может, футов на 500 или около того.[375 - По случаю спешного движения и усталости мы не могли измерить барометрически высоту снежной линии на Тан-ла, тому же мешала и зимняя пора года.] Относительно климата плато Тан-ла, вследствие своей громадной высоты, находится еще в худших условиях, чем другие, более низкие, части Северного Тибета. Бури господствуют здесь круглый год; зимой страшные морозы,[376 - Мы наблюдали на Тан-ла в начале ноября на восходе солнца 30 °C, а в половине декабря -31,5 °C.] летом, по словам туземцев, беспрестанно падают дождь, снег и град.
        Растительность, как и следует ожидать, крайне бедная. В нижнем поясе, приблизительно до 16 000 футов абсолютной высоты, она та же, что и в остальных частях Северного Тибета, лишь несколько лучшая местами на южном склоне описываемого плато. Вверх же от 16 000 футов почти сплошь залегают кочковатые болота (мото-ширик), которые обильны также и на всем южном склоне. Этот последний замечателен присутствием горячих минеральных ключей, о которых будет сказано ниже.
        Звери и птицы, обитающие на Тан-ла, те же, что и в остальных пройденных нами частях Северного Тибета. Притом дикие яки и куланы восходят до высоты перевала, следовательно, почти до 17 000 футов над уровнем моря;[377 - По Шлагинтвейту, дикие яки летом восходят в Западном Тибете до 19 500 футов абсолютной высоты.] здесь же и тибетская пищуха (Lagomys ladacensis?) еще роет свои норы. Антилопы оронго и ада не поднимаются так высоко, хотя также нередки в нижнем поясе северного склона описываемого плато. На южном его склоне, где чаще кочуют туземцы, зверей мало, антилоп нет вовсе, а дикие яки заходят лишь изредка.
        Из птиц на Тан-ла много ягнятников и снежных грифов, тибетских и чернолобых жаворонков (Melanocorypha maxima, Otocoris nigrifrons), земляных вьюрков (Pyrgilauda ruficollis) и [саксаульных соек] - Podoces humilis; встречаются зимующие Leucosticte haematopygia, a по россыпям нередки улары (Megaloperdix thihetanus).
        Ёграи и голыки. Как ни невыгодно, по-видимому, плато Тан-ла для жительства человека, тем не менее, здесь впервые мы встретили людей от самого Цайдама. То были ёграи, принадлежащие вместе со своими собратьями голыками[378 - «Коло» у Гюка. (Souvenir d'un voyage dans la Tartarie et le Thibet. T. II.)] к тангутской породе. Притом обе эти орды, вероятно, представляют собой часть тех севернотибетских кочевников, которые известны под общим названием сок-па. Ёграи постоянно кочуют на Тан-ла, передвигаясь, смотря по обилию корма, с востока на запад и наоборот; кочевья же голыков находятся на Голубой реке, много ниже устья Напчитай-улан-мурени. Голыков мы не видали вовсе; но ёграев встретили при подъеме на Тан-ла, а затем даже воевали с ними за перевалом через этот хребет.
        Сколько можно бегло судить по нескольким десяткам виденных нами ёграев, эти последние почти не отличаются от тибетцев, кочующих южнее Тан-ла. Впрочем, между теми и другими, несомненно близко сродными племенами, вероятно, существуют некоторые мелкие отличия, неуловимые для мимолетного наблюдателя, тем более при той обстановке, в которой мы находились. Так, один из виденных нами ёграев несколько разнился по физиономии от своих собратий. Было ли то случайное, индивидуальное уклонение или подобные экземпляры встречаются между описываемым племенем более часто - узнать мы не могли.
        В следующей главе будет рассказано о виденных нами кочевых тибетцах, об их наружности, нравственных качествах, семейном быте, одежде, жилище, занятиях и пр. Все это почти целиком относится к ёграям. Длинные, косматые, на плечи падающие черные волосы, плохо растущие на усах и бороде, угловатая физиономия и голова, темно-смуглый цвет кожи, грязная одежда, сабля за поясом, фитильное ружье за плечами, пика в руках и вечный верховой конь - вот что прежде всего бросилось нам в глаза при встрече с ёграями. Живут ёграи, как тибетцы, в черных палатках, сделанных из грубой шерстяной ткани. На стойбищах эти палатки не скучиваются, но обыкновенно располагаются попарно или по нескольку вместе, невдалеке друг от друга. Грабежи караванов, следующих в Лхасу с севера и обратно, в особенности монгольских богомольцев, составляют специальное и весьма выгодное занятие ёграев. Они караулят дорогу и перевал через Тан-ла, так что ни один караван не минует здесь их рук. Разбойники отбирают у путешественников часть денег и вещей, а затем отпускают подобру-поздорову далее. Если же караван многочислен и хорошо охраняется, то
ёграи или отказываются от лакомой добычи, или сообща с голыками собираются большой массой для нападения. Так, в 1874 году эти разбойники, в числе 800 человек, напали на караван китайского резидента, возвращавшегося из Лхасы в Пекин и везшего с собой, помимо разных вещей, около тридцати пудов золота. В охране при резиденте находилось двести солдат, но ёграи и голыки их разогнали и нескольких убили. Затем забрали золото и более ценные вещи, а в наказание за сопротивление уничтожили носилки резидента, так что этот последний, почти не умевший ездить верхом, много намучился при дальнейшем следовании в Синин через Северный Тибет.

        Ёграй
        Кроме грабежей, ёграи занимаются охотой и скотоводством. Последнее, несмотря на плохие пастбища и ужасный климат, идет у них успешно. Из скота содержатся яки, бараны и в меньшем числе лошади, неимоверно выносливые и весьма привычные лазить по крутым горам. Всех ёграев считается до 400 палаток. Если положить средним числом по пяти душ обоего пола на каждую из них, то получится общее число мужчин и женщин до двух тысяч. Составляя один аймак,[379 - Аймак - 1) род, племя у монгольских и тюркских народов; 2) административно-территориальная единица в Бурятии, Республике Алтай, Монголии.] описываемое племя подчиняется начальнику голыков, которому платит ежегодно небольшую подать - по два гина[380 - Китайский гин - 1^1^/^2^ фунта.] масла и по одной бараньей мерлушке с каждой палатки.
        Голыки более многочисленны. Всего их три аймака, в которых до 1500 палаток, следовательно, около 7500 душ обоего пола.[381 - Все сведения о голыках и большая часть об ёграях добыты по расспросам.] Живут они, как сказано выше, на Голубой реке, гораздо ниже устья Напчитай-улан-мурени; занимаются скотоводством, охотой и частью добыванием золота, для чего иногда заходят далеко вверх по Мур-усу.[382 - Нам сообщили, что здесь каждый рабочий добывает в день промывкою, конечно, крайне грубой, от ^1^/^2^ до 1 золотника золота.] Грабежи - такой же промысел, как и у ёграев, только голыки нередко снаряжаются с подобной целью подальше, как, например, в Цайдам. Не отказываются при случае также грабить монгольских богомольцев и тибетских торговцев, следующих с товарами из Лхасы в города Донкыр и Синин или обратно. Эти торговцы даже чаще попадаются голыкам, чем ёграям, так как более ходят прямой дорогой, отворачивающей к востоку от караванного пути у южной подошвы Тан-ла. Как голыки, так и ёграи исповедуют буддизм красного толка,[383 - В Тибете, как известно, существуют три главные секты буддизма: секта пон-бо,
самая древняя и более от других отличающаяся; секта красных, или красношапочных, т. е. носящих красную одежду лам, основанная в VII или в VIII веке, вместе с окончательным утверждением буддизма в описываемой стране; секта эта ныне распространена всего более в Восточном Тибете, затем в Непале, Бутане и Ладаке; секта желтых, или желтошапочных лам, основанная в XIV веке великим реформатором буддизма Дзонкабой. Последняя секта, господствующая ныне в Тибете и Монголии, самая многочисленная; ее главное отличие состоит в безбрачии лам.] но не признают над собой ни далайламской, ни китайской власти. Тем не менее, нередко посещают Лхасу, куда также ездит и нынешний начальник обоих племен Арчюм-бум.[384 - Слово «бум» в переводе означает «начальник».] Он возит подарки Далай-ламе, дает также взятки и сининским властям.
        Наш подъем на Тан-ла. После переправы через Мур-усу тотчас начался наш подъем на Тан-ла, продолжавшийся восемь суток. Шли так медленно потому, что наши животные, и без того уже сильно усталые, чувствовали себя еще хуже на этой огромной высоте. Притом нужно было двигаться по обледенелой большей частью тропинке и местами, при переходах через голый лед, посыпать песок или глину для вьючных верблюдов, иначе они вовсе не могли итти. К этому присоединилась бескормица, сильные ночные морозы и встречные ветры, иногда превращавшиеся в бурю. В результате издохли еще четыре верблюда - всего 8 из 34, отправившихся в Тибет. Немало доставалось и лично всем нам. Случалось, например, что мы не могли отыскать на занесенной снегом почве несколько десятков квадратных сажен ровного пространства и принуждены были разбивать свой бивуак на кочках мото-шириков или, в лучшем случае, на выдутых бурями и изрытых пищухами площадках. Затем морозы, бури и прочие невзгоды донимали нас так же, как и прежде, пожалуй даже сугубо. В особенности трудно было делать съемку, ради которой у меня поморозились концы нескольких пальцев
обеих рук.
        На третий день своего подъема мы встретили небольшую партию ёграев, перекочевывавших с Тан-ла в бесснежную и более обильную кормом долину Мур-усу. Заметив издали наш караван и, вероятно, предполагая, что это монгольские богомольцы, несколько ёграев прискакали к нам и сильно были удивлены, увидев совершенно иных людей, которые притом нисколько их не боялись. Объясниться мы не могли, так как не говорили по-тибетски; ёграи же не понимали по-монгольски. Кончилось тем, что с помощью пантомим кое-как мы расспросили про дорогу, а ёграи получили от казаков несколько щепоток табака, до которого они великие охотники.
        В следующие дни мы опять встречали ёграев, иногда по нескольку раз в сутки, все они шли на Мур-усу. Эти встречные, вероятно, уже получили извещение о нашем проходе, так как менее нам дивились, наоборот, вели себя довольно нахально, за что, конечно, иногда получали внушения. Однако до серьезных ссор не доходило; мы даже купили у одной партии, ночевавшей вблизи нас, пять баранов и несколько гинов масла. Одно только казалось нам подозрительным, что приезжавшие ёграи всякий раз просили нас показать наши ружья и при этом горячо о чем-то спорили между собой. Подозрения эти вскоре оправдались на деле.
        Двигаясь ежедневно средним числом верст по пятнадцати, но поднимаясь при этом лишь сотни на две или на три футов по отвесу, мы разбили, наконец, на восьмые сутки свой бивуак близ перевала через Тан-ла. Справа и слева от нас стояли громадные горы, поднимавшиеся приблизительно тысячи на две или на три футов над перевалом, следовательно, имевшие от 19 до 20 тысяч футов абсолютной высоты. Обширные ледники, в особенности к западу от нашего бивуака, укрывали собой ущелья и частью северные склоны этих гор, спускаясь по ним почти на горизонталь перевала. До ближайшего из этих ледников расстояние было менее версты, но сильная буря и наша усталость не давали возможности сходить туда и сделать барометрическое определение.


«Обо»
        Тощая трава, прозябающая на северном склоне Тан-ла, всего более тибетская осока, поднялась на самый перевал, но южные склоны гор здесь оголены и покрыты мелкими россыпями глинистого сланца; скал вовсе не имелось. Самый перевал весьма пологий, едва заметный. Здесь стоит буддийское «обо», изукрашенное небольшими тряпочками, исписанными молитвами и повешенными на протянутых нитках, прикрепленных к воткнутым в землю жердям;[385 - Подобные «обо», по описанию путешественников, вообще весьма нередки в Тибете и встречаются иногда на самых высоких горах. Верующие буддисты считают особой угодой перед богом вешать здесь написанные на узких маленьких тряпочках избранные молитвы, которые колышутся, следовательно, как бы повторяются при всяком дуновении ветра.] в кучах же камней, лежащих внизу, валяются головы диких и домашних яков. Как обыкновенно, в подобных местах каждый проезжий буддист кладет свое приношение, всего чаще камень или кость; если же ни того, ни другого в запасе нет, то бросает на «обо» хотя бы прядь волос с своего коня или верблюда. Мы положили на «обо» Тан-ла пустую бутылку, но ее не
оказалось там при обратном нашем следовании. Перевал, как уже было сказано ранее, имеет по барометрическому определению 16 700 футов абсолютной высоты; вечного снега здесь нет. Сначала версты на четыре раскидывается равнина, покрытая мото-шириком, а затем начинается также весьма пологий спуск на южную сторону описываемого плато.
        На перевале мы сделали залп из берданок и трижды прокричали «ура». Звуки эти впервые разбудили здесь эхо пустынных гор. Действительно, нам можно было радоваться своему успеху. Семь с лишком месяцев минуло с тех пор, как мы вышли из Зайсана, и за все это время не имели сряду нескольких отрадных дней. Против нас постоянно были то безводная пустыня с ее невыносимыми жарами, то гигантские горы, то морозы и бури, то, наконец, вражда людская. Мы удачно побороли все это. Нам не давали проводников - мы шли без них, наугад, разъездами отыскивая путь, и почти не сделали шага лишнего благодаря своему удивительному счастью. Последнее было нашим постоянным спутником, как и в прежние мои путешествия. Счастье дало нам возможность случайно встретить вожаков-монголов в Нань-шане и выбраться оттуда в Цайдам; счастье послало нам в том же Нань-шане «Ключ благодатный», где так хорошо отдохнули наши верблюды, иначе не прошедшие бы через Тибет; счастье провело нас от Куку-шили за Тан-ла; счастье нередко помогало и в других, более мелочных, случаях нашей страннической жизни…
        Нападение ёграев. День нашего перевала через Тан-ла ознаменовался событием, весьма для нас памятным, именно нападением ёграев.
        Эти последние, вероятно с первой же встречи с нами, зарились на наш караван, но не решались еще пограбить нас, так как видели наше вооружение и знали, что имеют дело не с монголами. Тем не менее, с каждым днем ёграи становились смелее в обращении с нами и, наконец, ободренные, вероятно, нашей малочисленностью, решились действовать. В день перевала через Тан-ла, 7 ноября 1879 года, человек семь или восемь ёграев все время следовали верхом издали за нашим караваном и, наконец, куда-то исчезли, проехав мимо нашего бивуака, расположенного в одиннадцати верстах южнее высшей точки спуска. Немного погодя те же ёграи вновь явились к нашему стойбищу, в числе уже около пятнадцати или семнадцати человек, и для предлога привезли на продажу масло. Пока шла торговля, один из прибывших ёграев украл складной нож, висевший на поясе нашего переводчика Абдула Юсупова. Когда этот последний начал требовать свою вещь обратно, то ёграй выхватил саблю и ударил ею Абдула по левой руке, но плохим клинком прорубил лишь шубу и халат, не нанеся значительной раны. Другой ёграй в ту же минуту бросился на Абдула с копьем. По
счастью, находившийся вблизи прапорщик Роборовский успел схватить это копье и сломать его, прежде чем нанесен был удар. Тогда ёграи взялись за свои копья, сабли и пращи; двое зажгли фитили у ружей и бросились за ближайшую скалу, чтобы оттуда удобнее стрелять в нас; несколько человек схватились с казаками врукопашную. Все это было делом одной минуты, так что мы едва успели взять свои винтовки. Однако сначала я не велел стрелять, хотя в нас и летели камни, весьма искусно бросаемые ёграями из кожаных пращей. Но вот из-за ближайшей скалы раздался выстрел, затем другой, и пули пролетели мимо нас. Медлить далее было невозможно - я скомандовал пальбу казакам. Загремели скорострелки, и после первого же залпа ёграи бросились на уход. Наши выстрелы их провожали, но вскоре я велел прекратить пальбу. Четверо разбойников были убиты и несколько ранены; остальные удрали в горы.
        Вслед за тем мы перенесли свой бивуак, расположенный под скалами, на более открытое место и здесь к ночи устроили укрепление, составив квадрат из уложенных верблюдов и багажа. Поочередно двое казаков караулили; все прочие спали, не раздеваясь, с ружьями в руках и револьверами за поясом.
        Остальное время дня после своего неудачного нападения ёграи ездили взад и вперед по гребням ближайших гор, вероятно, наблюдая за нами и собираясь с силами. Всю ночь были слышны дикие крики в ближайших аулах - там для нас готовилось отмщение…
        Незавидно, но в высшей степени интересно было в это время наше положение. С одной стороны наша маленькая кучка - всего двенадцать европейцев, с другой - целая орда дикарей, нам враждебных. Там - грубая физическая сила, здесь - сила нравственная. Эта-то нравственная сила должна была победить и победила!..
        Утром следующего дня, лишь только взошло солнце, мы убрали свой бивуак. Три эшелона нашего каравана были поставлены рядом друг с другом. Впереди их собрались все мы кучей, с винтовками в руках, с револьверами у пояса; в сумке у каждого находилось по сто патронов; около четырех тысяч тех же патронов везлись на вьюках. В таком боевом порядке двинулись мы вперед к ущелью, которое лежало по пути недалеко впереди нас. Ёграи заняли это ущелье конной партией, стоявшей при входе, и несколькими стрелками, усевшимися (как было видно издали в бинокль) с фитильными ружьями на скалах; другая конная партия расположилась на скате горы прямо против нашей ночевки; наконец, третья собралась немного сзади, вероятно для того, чтобы атаковать нас с тыла или, быть может, задержать наше отступление. Последнее, впрочем, для нас совершенно было невозможно, если бы даже и желалось. Куда мы могли отступать? Назад за Тан-ла? Но там бы мы встретили все тех же ёграев, притом ободренных нашей трусостью; да, наконец, до Цайдама лежало более 700 верст, быстро пройти которые невозможно было с нашими усталыми верблюдами.
Оставалось, следовательно, одно - пробиваться вперед.
        Лишь только караван наш тронулся с места, ёграи, которых собралось всего человек 60 или 70, пришли в движение. Передняя партия построилась при входе в ущелье; задняя осталась наблюдать; средняя же поехала шагом на одной высоте с нами, только по противоположному скату гор, окаймлявших долину. Так прошли мы около двух верст под наблюдением и в сопровождении разбойников. В это время средняя их партия приблизилась к нам шагов на семьсот; недалеко также оставалось и до той кучи, которая заслонила вход в ущелье. Сократить еще расстояние не было расчета, так как ёграи на своих отличных конях в несколько мгновений могли прискакать к нам и наш главный шанс - дальнобойные скорострельные ружья не могли бы быть пущены в дело как следует. Поэтому я решил палить отсюда. «На семьсот шагов поставь прицелы!» - скомандовал я своим спутникам, и затем, при слове «пли», двенадцать пуль ударили в ближайшую кучу ёграев. Не успели те опомниться, как прилетел другой залп, а за ним третий. Разбойники бросились на уход, врассыпную, в гору и слезли с коней, вероятно для того, чтобы изображать меньшую цель или даже отчасти
прикрывать себя туловищами лошадей. Тем временем мы подняли прицелы у берданок на 1200 шагов и послали залп в партию, стоявшую при входе в ущелье. Однако пули не долетели до ёграев и взрыли песок впереди их лошадей. Я велел казакам взять самый верхний прицел, и следующий залп был удачнее первого. Разбойники заволновались; после же еще двух залпов пустились также врассыпную на уход.
        Так мы отделались от конных врагов, которых провожали то залпами, то одиночными выстрелами до тех пор, пока могли доставать наши пули. Были ли убитые или раненые и сколько - мы не могли видеть на пересеченной местности; да притом, пользуясь благоприятными минутами, нужно было спешить пройти ущелье. Людей, сидевших здесь на скалах с ружьями, уже не было видно; тем не менее, я отрядил двух солдат вверх на гору для осмотра местности. Сами же мы шли по-прежнему кучей впереди верблюдов и держали ружья наготове. Но, к крайнему удивлению, в ущелье никого не оказалось, хотя видно было свежее место, где только что ночевали ёграи, караулившие этот важный для них пункт. Вероятно, видя, как далеко бьют наши ружья, защитники ущелья не пожелали испытать на себе действия этих ружей в более близком расстоянии и убрались подобру-поздорову, пока мы стреляли в конные партии. Из них задняя исчезла также неизвестно куда. Две же другие, разогнанные перед тем нашими выстрелами, собрались, быть может, совместно с защитниками ущелья на вершине горы и оттуда, вероятно, глазами грифов провожали наш караван. Последний
благополучно миновал короткое ущелье и вышел на широкую равнину, где мы, со своими скорострелками, могли считать себя почти в безопасности.
        Горячие минеральные ключи. При выходе из упомянутого ущелья нам встретились минеральные ключи, которые лежат на южном склоне Тан-ла по р. Тан-чю в двух местах, отстоящих одно от другого на 13 верст. Мимо верхних из этих ключей мы только прошли; возле же последних, находящихся на абсолютной высоте 15 600 футов, ночевали. При обратном следовании через Тибет из обоих ключей взяты были образчики воды, химическое разложение которой обязательно сделано профессором дерптского университета, доктором К. Г. Шмидтом.[386 - Подробный анализ этого разложения помещен Шмидтом в «Bulletin de l'Academie Imperiale de sciences de St.- Petersbourg», т. XXVIII, № 1.] Результаты, им полученные, показывают, что описываемые ключи известково-щелочные, притом слабого минерального состава: в 1000 частях воды сумма минеральных солей для верхних ключей - 1,07, уд. Вес - 1,00095, для нижних - 1,18, уд. вес - 1,00113.
        В верхних минеральных ключах собственно один только ключ, но могучий. Его температура, измеренная 11 декабря при обратном нашем пути, была +32 °C. Место, где бьет этот ключ, обставлено большими (8-10 сажен по отвесу) известковыми скалами, образованными частью накипями самой минеральной воды; внизу расстояние между скалами не более четырех сажен. Минеральный ключ выливается здесь из подножия скалы северного берега ущелья. Внутри этой скалы слышится постоянно глухой шум, клокот воды и равномерные удары, как бы молотом; сбоку лежит отверстие вроде трубы, из него выходит удушливый пар. Вода, выливаемая ключом, образует небольшой зимой не замерзающий ручей, который вскоре соединяется с речкою Тан-чю.
        Нижние минеральные ключи расположены, как упомянуто выше, в 13 верстах от верхних, также на р. Тан-чю, к которой круто спускаются здесь луговые скаты окрестных гор. На левом берегу стоят небольшие (4-5 сажен высоты) скалы; поверх их видны конические отложения известкового туфа, некогда бывших здесь ключей. Ныне эти ключи существуют лишь по берегу (всего более правому) и местами по дну самой р. Тан-чю, на протяжении около ста сажен. Здесь эти ключи довольно многочисленны. Два из них бьют фонтанами фута на три или на четыре вверх; остальные - то выходят маленькими струйками, то с шипением вырываются из земли, то клокочут, словно в чаше, в собственных отложениях туфа. Наибольшая температура, найденная мной в нижних ключах как при переднем, так и при обратном нашем следовании,[387 - 8 ноября и 10 декабря 1879 года.] была +52 °C. Там, где температура воды не слишком высока (19-20 °C), красовались, несмотря на зиму, зеленые водоросли, толклись мошки и играли рыбки - Nemachilus stoliczkai и Schizopygopsis n. sp.; их мы наловили в свою коллекцию. Кроме того, я убил здесь пару обитавших в скале филинов
(Bubo sp.) и случайно зимовавшего крохаля (Mergus merganser). Впоследствии мы узнали, что на нижних минеральных ключах прежде, летом, ставились черные палатки и войлочные юрты, в которых жили больные, приезжавшие из Лхасы и из соседних частей Тибета для пользования минеральной водой. Но однажды ёграи и голыки уничтожили это стойбище, и с тех пор здесь никто не живет.
        Нам не сказали, существуют ли подобные минеральные ключи в других частях южного склона Тан-ла, но они, по исследованию пундитов, встречаются также в горах, окружающих оз. Тенгри-нор.
        Спуск с Тан-ла. Немного южнее нижних минеральных ключей высилась, недалеко вправо от нашего пути, вечноснеговая группа Мункар; ею заканчивались крупные горы, встреченные нами на южном склоне Тан-ла. Далее вниз попадались лишь холмы или горы невысокие, и местность приняла волнистый характер, такой же самый, как и на северной стороне того же плато; наклон его по-прежнему был весьма пологий. Растительность встречалась та же самая, только мото-ширики еще более заполнили собою местность. Впрочем, в нижнем поясе южного склона Тан-ла травянистая флора по горам несколько лучше; местами, по обрывам, здесь встречаются чернобыльник и крапива; кое-где попадаются и кустарники [курильский чай] - Potentilla. Трава на мото-шириках была выедена, вероятно, скотом ёграев, а на горных скатах истреблена пищухами (Lagomys ladacensis?), норы которых встречались в бесчисленном множестве; крупных же зверей вовсе не было видно.
        Климатические условия заметно изменились к лучшему - стало гораздо теплее. Несмотря на частые, почти ежедневные бури, являвшиеся всего более от юго-запада, термометр при наблюдении в час пополудни показывал обыкновенно выше нуля, иногда до +6 °C. Снег лежал только на северных склонах гор, да и то лишь до 15 500 футов абсолютной высоты. Река Тан-чю, вниз по которой пролегал наш путь, местами была еще не замерзшая. Погода день в день стояла ясная, как и в течение всего ноября.[388 - В ноябре только три дня были облачны, да и то наполовину.]
        На пятый день от перевала через Тан-ла мы спустились, при 14 700 футов абсолютной высоты, окончательно с этого плато и вышли на р. Сан-чю, которая впадает в Тан-чю, называемую монголами Бугын-гол. Эта последняя течет далее к юго-востоку и впадает в р. Нап-чю, или Хара-усу, по монгольскому названию [Салуин].
        На Сан-чю мы встретили впервые кочевья тибетцев, черные палатки которых виднелись врассыпную там и сям по долине; между ними паслись многочисленные стада яков и баранов. Впоследствии оказалось, что здешние тибетцы, равно как и их собратья, кочующие далее вниз по р. Тан-чю и на юг до границы далайламских владений, подведомственны не Тибету, а сининским, следовательно китайским, властям. Новое повышение местности. Невысокая гряда гор, называемая Джугулун, окаймляет собою с юга долину р. Сан-чю и вместе с тем служит северной каймой нового повышения местности. Последняя в виде холмистого и болотистого (мото-ширик) плато тянется почти с одинаковою абсолютной высотой, около 15 500 футов, довольно далеко на юг, вероятно до хребта Самтын-кансыр, стоящего на южном берегу р. Нап-чю. Этот вечноснеговой хребет, виденный нами издали, составляет, мне кажется, крайний восточный отрог гор Ниенчен-тан-ла,[389 - Открытых пундитом к югу от оз. Тенгри-нор.] следовательно, северной Гималайской цепи, непрерывно протянувшейся сюда от самого Каракорума. Самтын-кансыр служит разделом вод, текущих с северного его склона в
Хара-усу, а с южного в Яру-цампо, т. е. в верхнюю Брамапутру.
        Путь наш по новому плато лежал по-прежнему на юг. Характер местности здесь был всюду одинаков: невысокие куполообразные холмы, местами выравненные в небольшие хребтики, и между ними сплошь кочковатые болота; притом почва усыпана крупными гнейсовыми валунами. Тропинка отвратительная, в особенности для верблюдов, которым приходилось лазить то по камням, то по кочкам мото-шириков. Всюду встречались кочевья тибетцев, которые, завидя наш караван, обыкновенно подъезжали верхами и предлагали купить баранины, масла или чуры.[390 - Чур, чура или чурма - сушеный творог.]
        Тревожные вести. На втором переходе от Сан-чю нас встретили трое монголов, из которых один, по имени Дадай, оказался старинным знакомцем из Цайдама; двое же других были ламы из хошуна Карчин.[391 - Хошун Карчин лежит на верховьях р. Шара-мурени, к северо-востоку от Пекина и Жэ-хэ.] Как Дадай, так и один из карчинских лам отлично говорили по-тибетски, чему мы несказанно обрадовались, ибо до сих пор шли без языка и объяснялись с местными жителями пантомимами.
        Однако встреченные монголы привезли нам нерадостные вести. Они сообщили, что тибетцы решились не пускать нас к себе, так как еще задолго до нашего прибытия разнесся слух, что мы идем с целью похитить Далай-ламу. Этому слуху все охотно поверили, и возбуждение народа в Лхасе было крайнее. По словам монголов, стар и мал в столице Далай-ламы кричали: «Русские идут сюда затем, чтобы уничтожить нашу веру; мы их ни за что не пустим; пусть они сначала перебьют всех нас, а затем войдут в наш город». Для того же, чтобы подальше удержать непрошеных гостей, все нынешнее лето были выставлены тибетские пикеты от ближайшей к границе деревни Напчу до перевала Тан-ла; к зиме эти пикеты были сняты, так как в Лхасе думали, что мы отложили свое путешествие. Теперь же, ввиду нашего неожиданного появления, о чем дано было знать с первых тибетских стойбищ на Сан-чю, наскоро собраны были на границе далайламских владений солдаты и милиция, а местным жителям воспрещено под страхом смертной казни продавать нам что-либо и вообще вступать с нами в какие-нибудь сношения. Кроме того, из той же Напчу посланы были к нам двое
чиновников с конвоем в десять солдат узнать подробно, кто мы такие, и сейчас донести об этом в Лхасу. Встреченные нами монголы отправлены были также с этим отрядом в качестве переводчиков, но наши новые знакомцы признали за лучшее ехать вперед и обо всем предупредить нас.
        Встреча тибетских чиновников. В сопровождении монголов, которых, конечно, засыпали вопросами, мы сделали свой переход и, уже перед остановкою, встретили тибетских чиновников с их конвоем. Эти посланцы держали себя весьма вежливо и вошли в нашу юрту только по приглашению. Здесь прибывшие чиновники обратились к нам с расспросами о том, кто мы такие и зачем идем в Тибет. Я объяснил, что мы все русские и идем в Тибет за тем, чтобы посмотреть эту неизвестную для нас страну, узнать, какие живут в ней люди, какие водятся звери и птицы, какая здесь растительность и т. д.; словом цель наша исключительно научная. На это тибетцы отвечали, что русские еще никогда не были в Лхасе, что сюда с севера приходят только монголы, тангуты да сининские торговцы и что правительство тибетское решило не пускать нас далее. Я показал свой пекинский паспорт и заявил, что самовольно мы никогда не пошли бы в Тибет, если бы не имели на то дозволения китайского государя, что, следовательно, не пускать нас далее не имеют никакого права и что мы ни за что не вернемся без окончательного разъяснения этого дела. Тогда чиновники,
вероятно, заранее получившие приказание, как поступать в случае нашего упорства, просили нас обождать на этом месте до получения ответа из Лхасы, куда тотчас же будет послан нарочный с изложением обстоятельств дела. Ответ, как нас уверяли, мог получиться через двенадцать дней. На подобную комбинацию, как наиболее в данном случае подходящую, я согласился. Тогда тибетцы записали наши фамилии и число казаков, а также откуда выдан нам паспорт, и поспешно уехали в Напчу. Переводчики же монголы еще на некоторое время остались с нами. Они ручались головою, что нас не пустят в Лхасу, и вместе с тем объясняли, вероятно по приказанию свыше, что китайцы в данном случае не виноваты, что китайский резидент в Лхасе будто бы много раз советовал правителям Тибета принять нас с почетом, но его просьбы и увещания остались напрасными. Мне же кажется, что именно китайцы-то и загородили нам дорогу в Тибет, хитро распустив слух о том, что тайная цель нашего путешествия есть похищение Далай-ламы. Невежественная, фанатичная масса, конечно, охотно поверила такому слуху, как всегда и везде она поверит любой нелепости, лишь бы
нелепость эта потворствовала ее излюбленным привычкам и не противоречила ее грубым идеалам. Для высшей иерархии Тибета также весьма желательно было не пускать нас к себе, во-первых, по подозрительности и недоверию к иностранцам вообще, а во-вторых, вследствие того опасения, чтобы наше посещение Лхасы не открыло бы сюда доступ и другим европейцам, в особенности миссионерам.
        Необходимость остановки. Через день после отъезда тибетских чиновников и монголов-переводчиков к нам прибыло пятеро тибетских солдат из Напчу с предложением перенести нашу стоянку на другое, более удобное, место. Мы охотно согласились на это и, продвинувшись пять верст дорогой, ведущей в Напчу, свернули вправо, версты на две, на ключевой ручей Ниер-чунгу, вытекающий из подошвы горы Бумза. Невольная остановка эта отчасти была нам кстати и во всяком случае неизбежна. Как мы, так и все наши животные сильно устали, в особенности после того, как в продолжение тринадцати суток, от самой Мур-усу, шли без дневок. Двое казаков простудились, а один из них, именно Телешов, даже потерял голос, так что почти не мог говорить более месяца. Отдых, следовательно, для всех нас был необходим. Затем, даже при решении итти далее, нам крайне трудно было бы это исполнить, так как от д. Напчу до Лхасы дорога для верблюдов весьма затруднительна, с такою же громоздкою кладью, какова была наша, совершенно невозможна. В Напчу караваны богомольцев обыкновенно оставляют своих верблюдов и следуют далее на яках, которых нанимают
от местных жителей. Для нас подобных наемщиков, вероятно, не нашлось бы вовсе.
        Наконец, в-третьих, совершенно бесцельно было бы ломить вперед, наперекор фанатизму целого народа. Положим, если бы достать вьючных яков или, в крайнем случае, бросив часть клади, взять наших усталых верблюдов, то можно было продвинуться еще немного вперед, но какую цель мог иметь подобный поход? Все мы должны бы были держаться в куче, постоянно сторожить и, быть может, не один раз пускать в дело свои берданки. Научные исследования при подобных условиях были бы невозможны. Притом мы, конечно, сильно рисковали бы собою и во всяком случае надолго оставили бы по себе недобрую память. Лучшим исходом при подобных обстоятельствах было остановиться и ждать ответа из Лхасы. Так мы и сделали.



        Глава двенадцатая
        Остановка близ горы Бумза



[16/28 ноября -2/14 декабря 1879 г. ]
        Гора Бумза и ключ Ниерчунгу. - Кочевые тибетцы. - Их наружный тип; одежда; жилище; пища; скотоводство; нравственные качества; семейная жизнь; язык и обычаи; административное разделение. - Тягостная наша стоянка. - Охота за ягнятниками и снежными грифами. - Сношения с местными жителями. - Тибетские солдаты. - Неудачная посылка в Напчу. - Торговый тибетский караван. - Монголы-переводчики. - Сведения, ими сообщенные: маршрут от деревни Напчу до Лхасы; о Лхасе; о Далай-ламе; о населении Тибета. - Приезд посланцев из Лхасы. - Мое решение возвратиться. - Четвертый раз не попадаю в столицу Тибета


        Гора Бумза и ключ Ниерчунгу. Гора Бумза, близ восточной подошвы которой на абсолютной высоте 15 500 футов мы расположили свой бивуак, приобрела неожиданную известность, сделавшись крайним южным пунктом нашего путешествия по Тибету Сама эта гора почти не выдается перед другими вершинами, рассыпанными на соседнем плато, и отличается лишь столовидной формой. Абсолютная высота Бумза 17 100 футов, но над своей подошвой она поднимается лишь на 1600 футов. Восточный и южный скаты довольно обрывисты и изборождены небольшими скалами темного гнейса, богатого слюдой; вершина же совершенно плоская, усыпана крупно наколотыми кусками обыкновенного крупнозернистого красного гнейса. Из этих камней сложено здесь большое «обо». Несмотря на свою громадную абсолютную высоту, гора Бумза не достигает снеговой линии; ее плоская вершина в конце ноября была почти свободна и от зимнего снега. Даже растительность здесь еще не исчезает: между камнями нам попадалась камнеломка и некоторые другие альпийские формы растений, а сотней футов ниже, в ложбинах горных скатов, уже залегали кочковатые болота, изрытые норами пищух. С
вершины Бумза совершенно ясно виден на юге вечноснеговой хребет Самтын-кансыр, а на севере узкой полосой тянутся вершины Тан-ла; к западу же холмистое плато уходит за горизонт. Из восточной подошвы описываемой горы вытекают многие ключи и, собравшись воедино, образуют ручей Ниер-чунгу, на котором мы устроили свой бивуак. Местность здесь была сравнительно удобная, в особенности для Тибета. По крайней мере имелось вдоволь аргала на топливо, сносный подножный корм животным и незамерзшая ключевая вода; на что-либо другое мы не претендовали.
        Кочевые тибетцы. В окрестностях нашей стоянки везде кочевали тибетцы, с которыми мы теперь и познакомились. К сожалению, знакомство было самое поверхностное, так как мы не имели в большей половине своего пребывания между этими тибетцами переводчика, услугами которого могли бы пользоваться. Выходило, что, живя среди малоизвестного населения, мы должны были ограничиться лишь наблюдениями, которые сами бросались в глаза, и сведениями, которые случайно до нас доходили.

        Тибетцы
        Их наружный тип. По своему наружному типу тибетцы, нами виденные, много походят на своих сородичей тангутов. В общем как те, так и другие не похожи ни на монголов, ни на китайцев, но отчасти напоминают наших цыган. Впрочем, если сделать более правильное, хотя и грубое описание физиономии описываемого народа, то следует предложить хорошенько смешать монгола с цыганом и эту смесь разделить пополам - в результате получится как раз тибетец.[392 - Следует оговорить, что здесь описываются лишь кочевые северные тибетцы. В Южном Тибете они, быть может, несколько иные, а в самой Лхасе, по описаниям путешественников, люди высшего сословия так же красивы, как и европейцы.] Более же детальный портрет будет следующий: рост мужчин средний, лишь изредка высокий; грудь впалая; сложение вообще не сильное; цвет кожи темно-смуглый, или даже светло-кофейный; череп продолговатый, сжатый с боков, поэтому лицо вытянутое; лоб плоский; переносица вдавлена; нос всего чаще прямой и тонкий; скулы немного выдающиеся; глаза большие, черные, не косые и не глубоко посаженные; уши средней величины, не оттопыренные; губы иногда
толстые; подбородок выдающийся; передние зубы широкие, редкие, посаженные у многих спереди десен и потому безобразно выдающиеся вперед; усы и борода растут плохо, да притом еще обыкновенно выдергиваются. Волосы на голове черные, длинные, сбитые клочковатыми прядями, словно хвосты у яков. Эти волосы никогда не стригутся, не чешутся и в беспорядке падают на плечи; сзади же заплетаются в косу, которой, впрочем, иногда и не бывает. Ламы бреют всю голову. Коса обыкновенно надставляется шелковыми нитками и украшается костяными кольцами, красными кораллами, бирюзою или медными и костяными бляхами. Кроме того, описываемые тибетцы нередко носят, обыкновенно в левом ухе, серебряные, иногда очень большие серьги; на пальцы надевают серебряные перстни.
        Тибетские женщины малорослы, грязны и вообще некрасивы, но изредка попадаются сносные физиономии; цвет лица светлее, нежели у мужчин; передние зубы более правильны. Волосы свои на голове тибетки разделяют спереди посредине пополам и заплетают их как здесь, так и сзади головы на множество мелких косичек, которые затем связываются на высоте плеч и на самых концах двумя поперечными лентами, украшенными, смотря по состоянию, кораллами, бирюзою, бубенчиками, серебряными или медными бляхами и даже китайскими медными монетами (чжосами). От середины верхней ленты спускается сзади, почти до полу, широкая, иногда тройная лента, украшенная подобным же образом. Кроме того, тибетки также носят в ушах серьги и кольца на руках. У детей обоего пола мы нередко видали на лицах багрового цвета лишаи, быть может результат постоянной нечистоты и летней сырости.
        Одежда. Зимняя одежда тибетцев, как у мужчин, так и женщин,[393 - Летнего одеяния тех и других мы не видали, но, судя по описанию миссионером Desgodins (La mission du Thibet, 1855-1870) костюма женщин Восточного Тибета, летнее женское платье, вероятно, и у описываемых кочевников разнится от мужского.] состоит из длинной бараньей шубы, покрытой у более зажиточных далембой или красной шерстяной материей. Шуба эта подпоясывается таким образом, что образует на пояснице мешок; правый рукав у мужчин обыкновенно спущен, и рука остается голою, иногда даже в холод. Рубашек и панталон не носят; вместо последних надевают овчинные наколенники. Сапоги шьются из грубой шерстяной материи, украшенной красными и зелеными продольными полосами; голенища до колен, подошвы кожаные, чулков не знают. На голове оба пола носят бараньи или лисьи шапки, иногда же повязки из красной шерстяной материи; часто, несмотря на мороз, голова остается непокрытой.

        Старик-тибетец
        За поясом, впереди живота, у мужчин всегда надета сабля с весьма плохим клинком, но часто снаружи богато отделанная серебром, бирюзою и крупными красными кораллами; кроме того, за поясом же торчит длинная трубка, а с левого бока висит ножик и мешочек с разными мелочами. За пазуху, или, вернее, в мешок, образуемый подпоясанною шубою, кладется чашка, кисет с табаком и изредка даже платок, в который сморкаются. У женщин за поясом также висит ножик и мешочек с мелочами; иногда здесь привешиваются ключи и связка китайских медных монет.
        Некоторые мужчины носят на правом плече сзади небольшие далембовые или суконные лоскутки, украшенные бирюзою, иногда кораллами. Лоскутки эти играют роль талисманов, предохраняют от болезней и разных бед; силу свою получают от священнодействий лам.
        Жилище. Жилище тибетца, как зимнее, так и летнее, составляет черная палатка, сделанная из грубой, сотканной из волос яка, материи. Форма этой палатки почти квадратная; высота в большой рост человека; площадь внутреннего пространства бывает различна, смотря по величине семьи и зажиточности хозяина. Подпорками внутри служат три деревянных кола, поставленные один посредине, два же другие по бокам крыши, почти плоской. От наружных верхних углов и от средины каждого бока протянуты веревки, прикрепленные к земле также кольями. Вверху, почти посредине крыши, сделано продольное отверстие для света и выхода дыма. На земле под этой щелью, в средине жилья, устроен квадратный глиняный очаг, в котором днем, по крайней мере зимою, постоянно горит аргал;[394 - Летом, в период дождей, мокрый аргал негоден для топлива; тогда тибетцы, вероятно, разводят огонь лишь изредка.] здесь же в плоском железном котле варится чай и еда. Возле очага разостланы для сиденья бараньи, иногда волчьи, шкуры, на которых, вероятно, и спят ночью. По внутренним бокам описываемой палатки складывается, в виде фундамента, сухой аргал,
покрытый иногда в заднем углу грубою шерстяною материей. На таких подмостках лежат платье, запасы провизии и домашняя утварь. Последняя, впрочем, весьма незатейлива и состоит, кроме горшков и чашек, предназначенных отдельно для каждого члена семьи, из небольших деревянных кадок, где держат кислое молоко, а также из глиняных кувшинов, или, чаще, из пустых яковых рогов, в которых сохраняется свежее молоко. С наружной стороны почти каждой палатки устраивается из аргала загон для ночевки баранов.

        Тибетская палатка
        Несколько палаток, иногда с десяток и более, чаще же менее, соединяются в одно стойбище. Места таких стойбищ, равно как и продолжительность пребывания на них, сообразуются с временами года и достаточностью корма для скота. При обилии последнего у виденных нами тибетцев перекочевки с места на место должны производиться часто.
        Пища. Главной пищей описываемых кочевников служит баранье или, реже, яковое мясо, которое они едят довольно часто сырым. Подобная привычка явилась, вероятно, вследствие затруднительности, иногда невозможности зажечь летом намоченный дождем аргал. Как бы то ни было, но свежему человеку противно смотреть на подобную мясную трапезу тибетцев, обыкновенно усевшихся предварительно вокруг очага. Каждому члену семьи, а также и гостям, если они хотят есть, хозяин бросает, словно собакам или зверям, по куску, тут же отрезанному, сырой говядины. Получивший свою порцию вынимает нож и начинает с жадностью есть окровавленное мясо. Кроме того, тибетцы по временам варят для себя суп из бараньих и яковых костей, сохранявшихся в продолжение трех или четырех месяцев. Кости эти предварительно толкутся, и их навар считается весьма полезным для здоровья. Подспорьем к мясной пище служит чай с сушеным творогом, называемым чурою; кроме того, в чай подбавляется молоко и масло. Наконец, весьма любимым блюдом служит тарык, т. е. вскипяченное и потом скисшееся молоко. В изготовлении пищи, равно как и в посуде, у тибетцев
такая же отвратительная нечистота, какая встречается у монголов, киргизов и у других азиатских номадов.
        Скотоводство. Исключительное занятие виденных нами тибетцев составляет скотоводство. Земледельческий район отодвигается далее, в местности, ближайшие к Лхасе и вниз по р. Тан-чю, где, верстах в ста ниже устья Сан-чю, скучено, как нам сообщали, довольно густое население тех же подведомственных Синину тибетцев, занимающихся земледелием. Из скота всего более содержатся яки и бараны; в меньшем числе лошади и козлы; обыкновенных коров здесь нет вовсе. Яки, разводимые тибетцами, встречаются также в Северной Монголии и в горах Алашанских, но лишь в Тибете имеют свою настоящую родину. Здесь на необозримых высоких плоскогорьях, изрезанных горными хребтами, животное это находит все любимые условия своего существования: обилие воды, прохладу в разреженном воздухе и обширные пастбища. Однако последние доставляют лишь скудный корм, главным образом жесткую тибетскую осоку на мото-шириках; помимо этих болот, если и выдается где-нибудь подобие луга, то трава здесь, мелкая, едва поднимающаяся от земли, до того иссушивается бурями, что, как уже сказано в девятой главе, пасущиеся яки принуждены бывают не щипать, но
лизать эту траву своим грубым языком. Несмотря на подобную пищу, тибетские яки дают такое же превосходное молоко, как и яки, пасущиеся на роскошных альпийских лугах Восточного Нань-шаня. Помимо этого молока, из которого приготовляется отличное масло, тарык и чура, яки доставляют своим хозяевам мясо, кости и грубую шерсть, обстригаемую обыкновенно в феврале; кроме того, животные эти во всем Тибете служат, подобно монгольским верблюдам, для перевозки тяжестей и отчасти для верховой езды. По крутым горам и по самым опасным тропинкам вьючный или верховой як идет уверенною поступью и никогда не оплошает. Даже по льду он ходит и бегает хорошо; там, где очень скользко, катится на своих копытах, словно на коньках. Преобладающий цвет домашнего яка черный, иногда светло-коричневый или пегий; гораздо реже встречаются совершенно белые экземпляры или черные с белыми хвостами. Такие хвосты, как известно, дорого ценятся в Индии и Китае. Нрав описываемого яка дикий, свирепый, охотно они слушаются лишь своих пастухов. В нас же яки всегда узнавали чужих людей и иногда даже бросались к нашему каравану, так что, во
избежание свалки, мы принуждены были стрелять дробью в наиболее злых быков. В караване вьючные яки, у которых обыкновенно продето сквозь нос деревянное кольцо для веревки, заменяющей узду, не привязываются один к другому, подобно верблюдам, но идут свободно, кучею и даже кормятся по пути. На каждое животное кладется вьюк пудов в пять. Но для того чтобы завьючить яка, необходимо уменье туземца, да и то иногда наиболее злые или же еще непривычные экземпляры бодают своих вожаков и сбрасывают вьюк.

        Домашний як
        Сравнительно с домашним яком Северной Монголии тибетский его собрат отличается меньшим обилием или даже отсутствием длинных волос на спине и верхних боках туловища, чем весьма походит на живущего рядом яка дикого, несомненного прародителя домашней породы.
        Бараны, содержимые тибетцами в неменьшем обилии, чем и яки, отличаются от баранов монгольских измененными рогами и отсутствием курдюка. Рост их большой, нрав дикий, окраска преимущественно белая; голова же черная или, реже, коричневая; нередки и пегие экземпляры; шерсть очень длинная, но грубая. Мясо вкуса незавидного; да и жирны описываемые бараны никогда не бывают, конечно, вследствие плохих пастбищ. Баранье мясо для тибетцев, как и для всех номадов Азии, составляет любимое кушанье; молоко тех же баранов употребляется, как коровье, для еды и на масло; шерсть и шкура доставляют предметы одежды. Наконец, баран в Тибете служит вьючным животным и, с кладью в 25 фунтов, проходит целые тысячи верст.[395 - Так, пундит Наин Синг во время своего знаменитого путешествия из Ладака в Лхасу в 1873 году вез свой багаж на 26 баранах, из которых 4 выдержали весь путь на протяжении около 2000 верст.] Вместе с баранами тибетцы держат и коз, но в небольшом сравнительно количестве.
        Лошади тибетские небольшого роста с грубыми статьями и длинною шерстью, но весьма сильные и выносливые; нрава смирного. Они довольствуются самым скудным кормом; кроме того, взамен зернового хлеба едят сушеный творог (чуру), а некоторые даже сырое мясо. Тем и другим туземцы кормят своих коней, когда пастбища станут уже чересчур плохи, а также во время сильных зимних морозов. От твердой травы на мото-шириках зубы здешних лошадей рано стираются.
        Родившись и выросши на громадной абсолютной высоте, тибетские лошади не чувствуют усталости в здешнем разреженном воздухе и с седоком на спине быстро взбираются даже по крутым горам. К такому лазанью применены и вполне ступковидные, не знающие подков копыта описываемых лошадей.
        Вообще скотоводство у тибетцев идет очень хорошо, чему трудно даже поверить, зная скудость здешних пастбищ и неблагоприятный климат. Но в Тибете, как и во всех пустынях Центральной Азии, существуют три великих блага для скота: обилие соли в почве, отсутствие летом кусающих насекомых и простор выгонов, по которым животные гуляют круглый год, не зная зимней неволи наших стран. Однако, несмотря на обилие скота, цены на него в Тибете довольно высоки. Так, на нашу звонкую монету, баран стоит 2 рубля; як - 10 рублей; лошадь посредственная от 30 до 40 рублей; 1 гин[396 - l^1^/^3^ нашего фунта.] масла - 20 копеек; 1 гин чуры - 10 копеек. Свежее молоко достать обыкновенно очень трудно, и стоит оно от 7 до 10 копеек за количество, равное нашей бутылке. Для загона скота, в особенности баранов, тибетские пастухи употребляют кожаные пращи, которыми очень ловко бросают небольшие камни.
        Нравственные качества. Из всех кочевников, виденных мною в Азии, тибетцы в нравственном отношении были наихудшие. Чуждые гостеприимства и добродушия, столь присущего монголам, не испорченным китайским влиянием, обитатели Северного Тибета, несмотря на свой пастушеский быт, могут поспорить относительно хитрости, жадности к деньгам, плутовства и лицемерия с опытными проходимцами любого европейского города. Всегда, лишь только нам приходилось иметь какие-либо сношения с описываемыми кочевниками, мы убеждались, что это люди без всякой совести и поголовные обманщики. Сначала мы полагали, что таково придорожное население, испорченное проходящими богомольцами; но монголы единогласно уверяли нас, что не лучшие люди живут в Лхасе, да и во всем Тибете. «Душа у них, как сажа, - говорили нам те же монголы, - обворовать, обмануть другого, в особенности чужестранца, считается чуть ли не доблестью в столице Далай-ламы».[397 - Такое показание и наши наблюдения совершенно противоречат описаниям большей части путешественников, обыкновенно восхвалявших нравственные качества тибетцев. Впрочем, миссионер Desgodins
говорит то же самое, что и мы, относительно обитателей Восточного Тибета. (La mission du Thibet, 1855-1870.)] Затем характерную черту описываемых кочевников, как и всех вообще номадов, составляет лень, чему, конечно, всего более способствует пастушеская жизнь. Религия виденных нами тибетцев - буддизм, сколько кажется, красного толка; достоверно узнать об этом мы не могли.[398 - Тибетский буддизм - ответвление махаянского буддизма (северного буддизма, признающего божественность Будды).] В исполнении обрядов своей веры тибетцы аккуратны и усердны до крайности. Всегда и везде они бормочут молитвы, смысла которых сами не понимают; притом еще зачастую вертят в левой руке небольшой цилиндр, в который вложены молитвы, писанные на клочках бумаги.[399 - Подобный обычай обращения к богу весьма обыкновенен и у тангутов.] На шее почти все носят особые амулеты в виде довольно объемистого ящичка, иногда богато украшенного с передней стороны; в этот ящичек укладываются маленькие идолы, различные реликвии, написанные молитвы и заклинания, творимые ламами. Влияние последних на простой народ безгранично; их слова -
закон для массы.
        Любопытство и словоохотливость составляют также весьма заметную черту в характере описываемого народа. Низкопоклонство перед богатыми или власть имеющими лицами развито до крайней степени.
        В разговоре со старшим, в особенности чиновником, тибетец только твердит: «лаксу», в знак одобрения речи начальника; совершенно же наоборот ведет себя относительно лиц низших или чем-нибудь от него зависящих.
        Из похвальных качеств тибетцев можно указать лишь на то, что они в общем энергичнее монголов.

        Тибетские женщины
        Семейная жизнь. В семейной жизни описываемых кочевников мы встретили замечательное явление, впрочем, уже наблюдавшееся путешественниками в Южном Тибете, Бутане и Ладаке, именно полиандрию, т. е. многомужество. Двое, трое, иногда четверо мужчин имеют одну общую жену,[400 - Спрошенные нами по этому поводу тибетцы объяснили, не знаю, насколько верно, что они держат одну жену на несколько человек мужчин для экономии платы податей, которыми в Тибете будто бы обложены и женщины.] с которой живут без всякой ревности и ссор между собою; лишь изредка более зажиточные держат собственную жену, иногда двух. Сами женщины весьма легкого поведения и за деньги охотно продают свои ласки, даже с ведома мужей. Понятно, что при таких условиях семейная жизнь тибетцев не может отличаться особенными добродетелями. Притом холостые ламы вносят в народ еще больший разврат, часто в самой противоестественной форме. В домашнем быту тибетские женщины нередко заправляют даже делами своих мужей. Обычай вымазывать черным лаком лицо перед выходом из дома, как то делается женщинами в Лхасе,[401 - Hue. Souvenirs d'un voyage dans la
Tartarie et le Thibet. V. II.] здесь не существует.
        Язык и обычаи. Язык виденных нами тибетцев, по словам бывшего у нас впоследствии в услужении монгола-переводчика, довольно хорошо объяснявшегося с туземцами, тот же, каким говорит народ в Лхасе. Но язык этот, по показанию того же монгола, много отличается от говора кукунорских тангутов, так что эти последние с трудом объясняются по приезде в Тибет. Мы сами, конечно, не могли сделать никаких лингвистических изысканий при той обстановке, в которой находились в Тибете.[402 - Тибетский язык относится к китайско-тибетской семье. Письменность уходит истоками в санскрит. Существует несколько очень сильно различающихся диалектов тибетского языка; официальным является центральный диалект, на котором говорит население Лхасы и долины Брахмапутры.] Из обычаев тибетцев узнали также немногое. При визитах здесь меняются друг с другом, взамен наших карточек, так называемыми хадаками - небольшими, в виде платка или, чаще, полотенца, отрезками белой или зеленоватой шелковой материи различного качества, смотря по состоянию и взаимному отношению знакомящихся лиц. Обычай этот, существующий во всем Тибете, проник также
к тангутам и частию к монголам, в особенности южным. Кроме того, при встрече и прощаньи, в особенности младшего со старшим, первый снимает шапку и наклоняет немного голову, высовывая при этом язык. В знак удивления те же тибетцы дергают себя за щеку. В разговорах с равными, подобно китайцам и монголам, нередко жестикулируют пальцами рук, показывая их лицу, с которым ведется речь: большой из пальцев означает одобрение или вообще хорошее качество, мизинец - наоборот; средние пальцы выражают и среднее качество вещи. Все мужчины, нередко и женщины, курят табак, но водки не пьют. Впрочем, пьянство в Центральной Азии - порок почти неизвестный. Каждый тибетец имеет свой особенный горшок и чашку, из которых пьет и ест отдельно от других членов семьи. Принимать пищу или питье из чужой посуды, в особенности от иностранца, считается осквернением и большим грехом. Чашки обыкновенно носятся за пазухою и, как у монголов, считаются предметом щегольства; поэтому нередко их вытачивают из дорогого дерева и отделывают серебром.
        Обычай хоронить мертвых состоит в том, что их прямо выбрасывают в поле на съедение волкам, воронам и грифам; но ламы, сколько кажется, закапываются в землю. В самой Лхасе, как нам сообщали и как известно от прежних путешественников, судьба мертвеца решается ламами, которые по гаданию определяют, каким образом должен быть погребен труп: сожжен ли, брошен ли в реку, закопан в землю или отдан на съедение птицам и зверям. В последнем случае мертвеца отвозят в степь и здесь во время чтения молитв режут тело на куски, которые бросают собравшимся грифам. Птицы эти хорошо знакомы с подобною добычею и мигом во множестве слетаются на нее, не боясь вовсе людей; кости скелета разламывают и бросают тем же грифам. Память умерших свято почитается.
        Административное разделение. Все вышепоименованные тибетцы, как уже было сказано ранее, подчиняются в административном отношении не Далай-ламе, но китайским властям из Синина. Таким образом, округ сининского ведения захватывает громадный район через Куку-нор, Цайдам и Северо-Восточный Тибет, до границ собственно далайламских владений, т. е. тибетской провинции Уй. От горы Бумза, где мы стояли, до этой границы было около десяти верст.
        Подведомственные Синину тибетцы разделяются на семь аймаков,[403 - Не хошунов ли? Узнать достоверно мы не могли [хошунов].] или орo по-тибетски. Три из этих аймаков кочуют по р. Сан-чю и на юг отсюда до границы владений Далай-ламы; четыре остальных расположены по р. Тан-чю, вниз от выхода ее с плато Тан-ла. Верстах в ста отсюда скучено, как нам сообщали, довольно густое население тех же тибетцев, но оседлых и занимающихся земледелием. По реке там уже растет кустарник, вероятно Myricaria, а на горах можжевеловое дерево. В оседлом районе, в аймаке Напчу,[404 - Одноименный с тибетскою деревнею Напчу, находящеюся недалеко к югу от северной границы далайламских владений на караванной дороге монгольских богомольцев.] живет и чиновник,[405 - Вероятно, из туземцев, но утверждаемый в своей должности сининским губернатором. Имя этого чиновника при нас было Хор-Байху-Джибжид.] заведывающий всеми семью аймаками. Вот их названия, с показанием приблизительного числа палаток:



        Полагая средним числом по пяти человек на каждую палатку, получится общее число описываемого населения около 7000 душ обоего пола.
        Тягостная наша стоянка. На бивуаке близ горы Бумза нам суждено было провести восемнадцать суток в тревожном ожидании ответа из Лхасы. От этого ответа зависела участь дальнейшего нашего путешествия. Верилось и не верилось насчет получения дозволения посетить столицу Далай-ламы, откуда, быть может, мы сходили бы и в другие части Тибета. На случай отказа в пропуске я решил тотчас же итти назад в Цайдам и посвятить предстоящую весну, а если будет возможно, то и лето, исследованию верховьев Желтой реки, где, как известно, не бывали еще европейцы.
        Теперь же наше положение оказывалось вдвойне неблагоприятным: во-первых, по неизвестности дальнейшей судьбы нашей, а во-вторых, потому, что мы были заперты и впереди, и позади.
        На Тан-ла, как с большим вероятием можно было предполагать, нас ожидали ёграи; впереди стояли тибетские войска, которых, вместе с милицией, собрано было в деревне Напчу до тысячи человек. От этого отряда человек двести расположены были авангардом на границе далайламских владений.
        Первые дни невольной нашей остановки посвящены были экскурсиям по окрестностям и писанию различных заметок; казаки тем временем заняты были починкою износившейся одежды и вьючных принадлежностей. Вскоре все это было покончено, и мы не знали, куда деваться от скуки, проводя целые дни и ночи в дымной, холодной юрте. Теперешнее бездействие тяготило, пожалуй, хуже, чем все труды предшествовавшего перехода по Тибету, тем более, что и нравственное наше состояние нельзя было назвать удовлетворительным, ввиду неизвестности дальнейшей судьбы нашей экспедиции. Выходило, что вместо желанного отдыха, мы нашли себе чуть не заточение, которое притом отзывалось и на здоровье всех нас, несмотря на то, что даже ночные караулы для казаков были отменены. Возможно было это сделать потому, что местные жители достаточно ознакомились с нашим оружием; притом по ночам светила полная луна, и обе наши зайсанские собаки чутко бодрствовали.
        Охота за ягнятниками и снежными грифами. Единственным нашим развлечением была охота за ягнятниками и снежными грифами, которые беспрестанно прилетали к нашему бивуаку в надежде поживиться куском бараньего мяса. Никогда не преследуемые в Тибете человеком, наоборот, постоянно получающие от него подачки в виде мертвых тел, эти громадные и осторожные птицы вели себя крайне доверчиво.
        Грифы были еще несколько осмотрительнее; но ягнятники садились прямо возле нашей кухни, иногда не далее двадцати или тридцати шагов от занятых варкою пищи казаков. Странно было даже с непривычки видеть, как громадная птица, имеющая около девяти футов в размахе крыльев, пролетала всего на несколько десятков шагов над нашею юртою или над нашими головами и тут же опускалась на землю. Стрелять дробью в такую махину казалось как-то стыдно да, пожалуй, часто и бесполезно; поэтому все ягнятники убивались пулями из берданок. Вскоре мы настреляли десятка два этих великолепных птиц, из которых шесть наилучших экземпляров взяты были для коллекции.
        Снежные грифы,[406 - Собственно, гриф гималайский (Gyps himalayensis), как окрестил его впервые английский натуралист доктор Hute. Гораздо же удачнее эта птица, распространенная не только в Гималаях, но по всему Тибету и Тянь-шаню, названа нашим известным зоологом Н. А. Северцовым - Gyps nivicola, т. е. гриф снежный, так как он обитает в громадных горах вблизи снеговой линии. Впрочем, в Тибете описываемые грифы держатся и не в снеговых горах.] как сказано выше, вели себя осторожнее ягнятников. Они постоянно только парили над нашим бивуаком, а затем усаживались, иногда кучею, на скате горы, шагах в пятистах от нашего стойбища. Тогда все мы, двенадцать человек, посылали в них залп из берданок, но, к удивлению, большею частию безуспешно. Пробовал я стрелять в лет этих громадных птиц, но опять-таки мало выходило толку. Правда, пуля почти всегда громко щелкала в маховые перья могучих крыльев, но в самое туловище не попадала, хотя расстояние не превосходило двухсот или трехсот шагов и гриф, как обыкновенно, летел совершенно плавно. Впрочем, туловище самой птицы сравнительно невелико, немного больше
гусиного, и попасть пулею в такую малую, притом движущуюся, цель, на значительную дистанцию, конечно, очень трудно. Выпустив несколько десятков патронов, я убил в лет только двух ягнятников и ни одного снежного грифа. Тогда решено было добыть этих птиц посредством отравленного мяса. Посыпав кишки и прочие внутренности зарезанного для еды барана синеродистым калием, мы выложили их на то место, где обыкновенно садились снежные грифы. Последние, конечно, тотчас заметили приманку, но сразу заподозрили что-то недоброе. Долго, пожалуй часа два или три, кружились терпеливые птицы над соблазнительною едою, садились возле нее на землю, затем опять поднимались, но все-таки не трогали. Тем временем успели отравиться два ягнятника, которых мы тотчас же убрали. Обстоятельство это еще более усилило подозрительность снежных грифов. Их собралось уже штук тридцать или сорок, круживших над местом приманки целою стаею, красиво пестревшею на темно-голубом фоне ясного неба. Наконец вдруг один из грифов, быть может еще неопытный или наиболее жадный, стремглав наискось полетел к приманке, сел возле нее и принялся за кишки.
Это было сигналом для остальных птиц, которые все сразу бросились к своему товарищу. Но не успели еще опуститься задние экземпляры, как стая снова поднялась и испуганно полетела прочь. Оказалось, грифы уже успели схватить отравленное мясо, и яд подействовал так быстро, что шестеро из них мгновенно упали мертвыми. За ними тотчас же были посланы казаки, которые и принесли добычу к нашему бивуаку.
        Тем же синеродистым калием мы пробовали, по пути в Тибете, отравлять на ночь внутренности убиваемых яков или куланов, но волки и кярсы чуяли запах яда и не трогали приманки. Неуспешна была также ловля вышеназванных зверей и капканами, которых у нас имелось несколько, но, к сожалению, все небольших, так что попавшийся в них волк или даже кярса легко высвобождали свои лапы. Лишь однажды, именно на нынешней стоянке, Ф. Л. Эклону удалось поймать кярсу благодаря тому, что зверь попал сразу в два капкана переднею и заднею лапами. Этот кярса, весьма обыкновенный во всем Северном Тибете, оказался новым видом, который я предлагал уже в девятой главе назвать Canis (Vulpes) ekloni. Имея хорошие, сильные капканы, в Северном Тибете можно добыть много как кярс, так и волков, ибо здешние звери не знают еще подобной ловушки.
        Сношения с местными жителями. Тибетцы, кочевавшие в окрестностях нашей стоянки, сначала сильно чуждались нас, так что лишь под угрозою грабежа продавали нам баранов. Но затем, освоившись с нашим здесь пребыванием, притом видя, что мы никому и ничего дурного не делаем, местные кочевники ежедневно стали являться к нам то в качестве зрителей, то приносили продавать масло и чуру или приводили на продажу баранов и лошадей. За все это запрашивали цены непомерные и вообще старались надуть всяческим образом. Вместе с мужчинами иногда являлись и женщины, которых влекло главным образом любопытство.
        К сожалению, незнание языка чрезвычайно мешало нашим сношениям с туземцами. Объяснялись мы большей частью пантомимами или с помощью нескольких монгольских слов, которые понимали некоторые из тибетцев.
        Типы приходивших к нам как мужчин, так и женщин втихомолку срисовывал В. И. Роборовский, всегда искусно умевший пользоваться для этого удобными минутами. Когда, в свою очередь, нам или чаще нашим казакам случалось заходить в палатки соседних тибетцев, то эти последние, видимо, старались поскорее выпроводить непрошеных гостей; ни разу не предлагали чаю или молока, что всегда делается в каждой монгольской юрте; словом, не высказывали гостеприимства - лучшего обычая всех азиатских кочевников.
        Проход наш без проводника через Северный Тибет, побитие ёграев, о чем здесь везде уже знали, наше скорострельное оружие и уменье стрелять - все это производило на туземцев необычайное впечатление, еще более усилившееся теми нелепыми слухами, которые распускала про нас народная молва. Так, везде уверяли, что мы трехглазые, чему поводом служили кокарды наших фуражек; что наши ружья убивают на расстоянии необычайном и стреляют без перерыва сколько угодно раз, но сами мы неуязвимы; что мы знаем все наперед и настолько сильные в волшебстве, что даже наше серебро есть заколдованное железо, которое со временем примет свой настоящий вид. Ради этой последней нелепости тибетцы сначала не хотели продавать нам что-либо и лишь впоследствии разуверились в мнимой опасности, хотя все-таки не вполне.
        Тибетские солдаты. Из отряда, выставленного на границе владений Далай-ламы, при нас находились посменно пятеро солдат под предлогом охраны, в сущности, конечно, для того, чтобы наблюдать за нами. В этом откровенно сознались и сами солдаты, которые в большинстве были довольно услужливы, в особенности когда мы вдоволь кормили их бараниной.
        От солдат мы опять узнали, что против нашей горсти собран в Напчу большой отряд, которому предписано силою противиться нашему дальнейшему движению. «Под страхом смертной казни нам велено драться с вами, а не убегать, - простодушно объясняли солдаты, - но что мы можем сделать против ваших ружей и вашей смелости; при первых выстрелах с вашей стороны мы все побежим, а там пусть что будет, то будет. Да и наши начальники трусят не меньше нас; они постоянно молят бога, чтобы беда миновала».
        Караульные солдаты принадлежали к войскам Далай-ламы. Армия этого последнего, вероятно вследствие ограничения, сделанного китайцами, состоит только из тысячи человек регулярных солдат. Пятьсот из них набираются в собственно далайламской провинции Уй, другие пятьсот присылаются из провинций Дзанг от банчин ирембучи, лица равноправного с Далай-ламою в буддийской иерархии.[407 - Банчин ирембучи, как известно, имеет свое пребывание в монастыре Дашилумпо, близ города Шигатзе, или Джигарчи, лежащего недалеко от правого берега Яру-цампо, к западу от Лхасы.]
        Разделяются тибетские солдаты на пеших и конных. Вооружение тех и других, сколько кажется, одинаково. Оно состоит из сабель, пик и фитильных ружей; последние, впрочем, далеко не у всех. Обмундирование не отличается от обыкновенной народной одежды. Набираются солдаты из тех семейств, где много мужчин. Эти семейства освобождаются от платежа податей. На службу поступают лет тринадцати или четырнадцати и служат до глубокой старости. От казны получают лошадь (кавалеристы), оружие, одежду и на продовольствие по три мешка ячменя в год; сверх того каждому солдату выдается ежегодно три лана жалованья. Откупиться от военной службы можно поставкою лошадей и продовольствия для войск. В случае нашествия неприятеля производится поголовное ополчение. В военном отношении тибетские солдаты, сколько мы их видели, ниже всякой критики.
        Неудачная посылка в Напчу. Через неделю после нашего прибытия на ключ Ниер-чунгу, пользуясь сменой караульных солдат, я послал с ними в деревню Напчу казака и переводчика для того, чтобы купить чаю и дзамбы, бывших у нас на исходе. Кроме того, посланным поручено было разузнать, что возможно, относительно посещения Лхасы и про окрестную страну. Однако посланцы эти недалеко уехали. Их задержали в тибетском отряде, выставленном на границе, и не пустили далее, провизию же и чай обещали доставить по получении ответа насчет нас из Лхасы. Настаивать сильно из-за пустяков не следовало, и мы решили обождать.
        Торговый тибетский караван. Спустя еще немного, невдалеке от нашего бивуака расположился на дневку караван тибетских торговцев, направлявшихся из Лхасы в Синин. Всего в этом караване было около двухсот вьючных яков, несколько верблюдов и 22 человека. Везли они в Синин - главный пункт торговли Северного Китая с Тибетом - сукно, курительные свечи и другие предметы для богослужения, священные буддийские книги, лекарства, пряности, сахар и пр. Товары эти идут из Синина частью в самый Китай, но всего более на север в Монголию. Обратно же из Синина в Лхасу направляются различные китайские и преимущественно пекинские товары, как-то: шелковые материи, далембы, фарфоровая посуда, седла, чугунные чаши, сапоги, огнива, ножи, трубки и разные другие поделки; возят даже такие мелочи, как, например, китайский уксус. Впрочем, самый провоз стоит недорого, так как вьючные яки довольствуются подножным кормом; время же, потребное для прохода - от двух до трех месяцев в один конец, - мало ценится, как и у всех азиатцев вообще. Только разбойники ёграи и голыки нередко нападают на такие караваны; но более ловкие хозяева
умеют откупиться и поладить с этими разбойниками, преследующими, главным образом, караваны монгольских богомольцев. Торговые караваны между Лхасою и Синином ходят ежегодно несколько раз осенью, зимою или самою раннею весною. Купцы (по-тибетски сумбуны) ездят почти одни и те же; для развлечения они берут иногда с собою и своих жен. Путем следования избирается или обыкновенная дорога северных богомольцев через Цайдам и Куку-нор, или более прямая, отворачивающая от вышеназванной на р. Тан-чю у южной подошвы Тан-ла.
        Монголы-переводчики. Вместе с торговым караваном прибыли и трое наших знакомцев монголов, тех самых, которые впервые встречали нас с тибетскими чиновниками и теперь следовали на родину. Монголам этим мы несказанно обрадовались и тотчас же завербовали одного из них, именно цайдамца, к себе в переводчики, на случай движения в Лхасу, или в проводники, если придется возвращаться обратно. Два другие монгола - ламы, уроженцы хошуна Карчин, также не пожелали следовать далее с купеческим караваном, опасаясь нападения разбойников и присоседились к нам. Таким образом мы сразу приобрели двух переводчиков, которые очень много помогли нам в дальнейших сношениях с местными жителями. Монголы сообщили что, по слухам, в Лхасе идет сильный переполох вследствие нашего прибытия; народ возбужден, а власти не знают, что делать. Далее, те же монголы уверяли, что в столице Далай-ламы наверное прибегнут теперь к различным гаданиям и шаманству, для чего в Лхасе имеется особая кумирня, где избранные ламы творят заклинания и при этом рубят саблями собачьи черепа. После такого волшебства жертва умирает, хотя бы находилась за
тысячи верст. Даже китайцы веруют в силу подобных заклинаний и боятся их.
        Сведения, ими сообщенные. Новоприбывшие монголы как теперь, так и после, при обратном нашем следовании через Тибет, сообщили нам, что знали про эту страну. Правда, сведения эти отчасти требуют проверки и во многом уже известны от прежних путешественников; тем не менее я постараюсь ниже передать то, что казалось нам более правдоподобным и менее известным.
        Маршрут от деревни Напчу до Лхасы. Конечно, прежде всего мы расспрашивали про дальнейшую дорогу в Лхасу и наши переводчики дали нам следующие показания относительно маршрута из деревни Напчу в столицу Далай-ламы.
        Деревня Напчу на р. Хара-усу, или Нап-чю по-тибетски. Река эта вытекает из озера Амдо-цонак, лежащего верстах в 80-100 западнее Напчу; от этой деревни Хара-усу течет на юго-восток.
        Стойбище Сан-шюн - до тридцати черных палаток. Дорога колесная; по пути две речки - Дзам-чю и Чюк-чю; обе текут с северо-востока и впадают в р. Хара-усу. Перевал через снеговой хребет Самтын-кансыр, который идет с запада и тянется далеко к востоку. Самый перевал, называемый Лан-лю, удобен для перехода верблюдов и даже телег. Вблизи него с запада стоит высокая снеговая вершина, называемая также Самтын-кансыр, а еще немного западнее другая высокая гора - Напчин-тан-ла. С южного склона горы Самтын-кансыр вытекает р. Уй-мурень, на которой стоит Лхаса.
        Стойбище Редын - четыре черные палатки. Дорога колесная, идет сначала вниз по р. Уй-мурени; затем перевал через хребет Джок-цо-ла. С этих гор вытекает р. Дам-чю, впадающая в Уй-мурень.
        Деревня Лха-гын-дзун на р. Уй-мурени - двенадцать домов, построенных из камня. Первые пашни; дорога колесная; по пути два небольших хребтика. Деревня Пон-до-дзун - до тридцати домов, на довольно большой реке Пон-чю. Через эту реку мост, сделанный из параллельно висячих железных цепей, между которыми вшита кожа, а на ней положены доски. Мост только для пешеходов; телеги и скот переправляют вплавь или вброд при малой воде. Пашни. Дорога колесная.
        Деревня Лхюн-дюб-дзун - большая; пашни; дорога неколесная. В средине пути большой снеговой хребет Чок-ла, который идет к западу и верст через 250 или 300 (14 дней пути) соединяется с горами Самтын-кансыр.
        Деревня Ним-бу-дзун - четыре дома; пашни; дорога неколесная. По пути высокий, но не вечноснеговой хребет Го-ла; перевал через него недоступен для верблюдов; однако в крайности можно сделать обход.
        Город Лхаса. Местность - равнина; дорога колесная.
        Всего от Напчу до Лхасы считается около 450 китайских ли; напрямик же по карте расстояние равняется 250 верстам. Все вышеназванные станции казенные; на них содержат лошадей, мулов и яков для проезда чиновников и правительственных курьеров. Караваны ходят на яках или, в редких случаях, на верблюдах; последним мешает не столько самая дорога, сколько недостаток корма в местах оседлых. Путь от Напчу до Лхасы продолжается на верблюдах четырнадцать суток, а на яках до двадцати.
        О Лхасе. Про столицу Далай-ламы нам довольно много рассказывал один из наших же переводчиков, именно лама из Карчина, шесть лет проживший в Тибете. Впрочем, сведения его почти те же, каковые известны от путешественников, лично побывавших в Лхасе.[408 - Huc. Souvenirs d'un voyage dans la Tartarie et le Thibet. 1844-1846. V. II, chap. VI, VII, VIII. Markham. Journey of Thomas Manning to Lhassa. 1811-1812. Chap. V, VI, VII, VIII. Сведения пундитов, посещавших Лхасу в 1866, 1871 и 1873 годах. Вообще кроме пундитов из европейцев в нынешнем столетии в Лхасе были: Manning в 1811-1812 годах; Moorcroft (по свидетельству Гюка) в 1826-1838 годах; Huc и Gabet в 1846 году. В прежние столетия тот же город посетили: в XIV веке монах Odorico von Pordenone, что, впрочем, еще сомнительно; в XVII веке миссионеры Gruber и Dorville, в XVIII веке - иезуиты Desideri и Freyere; голландец Samuel van de Putte и капуцинский монах Orazio de la Penna, основавший в Лхасе миссию, которая процветала с 1719 по 1745 год. В 1760 году капуцинские монахи были изгнаны из столицы Тибета.]
        Город этот, называемый монголами Барун-дзу (Западное святилище) или Мунху-дзу (Вечное святилище), расположен на абсолютной высоте 11 700 футов[409 - По измерению пундитов.] в равнине на правом берегу р. Уй-мурени (по-тибетски Ки-чю), в одном дне верхового пути от впадения ее в Яру-цампо. Дома построены из глины и камней.[410 - По словам Гюка, в одном из предместий Лхасы есть дома, построенные из бараньих и яковых рогов, скрепленных известью.] Постоянных жителей около двадцати тысяч, но с торговцами и богомольцами, приходящими зимой, цифра эта возрастает до сорока или до пятидесяти тысяч человек. Духовный, т. е. дамский, элемент преобладает. По национальностям жители Лхасы состоят из тибетцев, китайцев, пебу, или индусов, приходящих из Бутана, и кашмирцев, известных под названием качи. Последние, все магометане, составляют отдельную общину, занимаются исключительно торговлей и имеют собственного старшину, признаваемого правительством. Пебу почти все ремесленники и славятся в особенности обработкой металлов. Китайцы, проживающие в Лхасе, занимаются также торговлей; кроме того, здесь, при китайском
резиденте, состоит несколько сот солдат.[411 - Кроме Лхасы, китайское правительство содержит небольшие отряды в городах Шигатзе, Тингри, Танце, в некоторых пограничных пунктах и на почтовой дороге из Лхасы в Сы-чуань.] Товары в столицу Далай-ламы привозятся главным образом из Китая, в меньшем количестве из Кашмира и Индии. Дороговизна в Лхасе на все очень велика; деньги дешевы и их много. Народ весьма испорчен нравственно; много воров и развратных женщин; между ламами сильно распространен грех содомский. Однако, по общему убеждению, все грехи эти будут богом прощены, так как они творятся в святом городе.
        Местопребыванием Далай-ламы служит обширный монастырь Буддала [потала], построенный на скалистом холме близ северо-западной оконечности Лхасы. Летом же Далай-лама живет в кумирне Норбулинка, лежащей невдалеке, западнее Буддалы. В самой Лхасе, кроме Буддалы, считается одиннадцать кумирен, вообще богатых и многолюдных. Помимо того, в ближайших окрестностях описываемого города построено также много кумирен, из которых самые знаменитые: Сэра, Брайбон и Гаддан; их начальником считается сам Далай-лама. Общее число лам в собственных владениях этого последнего наши монголы определяли до пятидесяти тысяч человек.
        О Далай-ламе. О Далай-ламе[412 - По буддийскому или, правильнее, ламайскому учению, реформированному в XIV веке н. э. тангутом Дзон-Кабой, Далай-лама представляет собой воплощение будды Авалокитесвара - главного покровителя Тибета. Другим равным по святости лицом в ламайской иерархии считается банчин ирембучи (панчен-лама), составляющий воплощение самого Дзон-Кабы. Но благодаря покровительству китайцев, начавшемуся со времени вступления на престол маньчжурской династии, следовательно, с половины XVII века н. э., Далай-лама сделался первенствующим главой церкви и светским государем Тибета. Третьим лицом ламайской иерархии почитается ургинский кутухта.] мы узнали от своих монголов следующее. Предшественник нынешнего Далай-ламы умер[413 - По верованию буддистов, как высшие патриархи церкви, т. е. Далай-лама и банчин ирембучи, так равно и низшие ее жрецы кутухты и гыгены, представляющие собой земное воплощение меньших богов или душ праведных, не умирают, но только обновляют свой внешний образ, переходя из одного тела в другое.] в 1874 году в возрасте 22 лет. Как говорят, он был отравлен приближенными
ламами, подкупленными светским правителем Тибета номун-ханом,[414 - В Тибете правление вполне теократическое; все высшие должности заняты духовными лицами. Сам Далай-лама не вмешивается в дела государственные, которыми заведует так называемый номун-хан и четыре выбираемые им помощника - калуны. Обычаи и воля правителей служат законом. Китайские резиденты, один или два, наблюдают за внешней политикой, равно как за Далай-ламой, его собратом банчин ирембучи и за высшими администраторами всего Тибета. Подчинение последнего Китаю выражается, внешним образом, в торжественном посольстве, которое, однажды в три года или в пять лет, посылает Далай-лама в Пекин с подарками для богдо-хана. В ответ от него получает также подарки.] с которым этот Далай-лама не ладил.
        Нынешний глава буддийского мира, составляющий, сколько кажется, тринадцатое перерождение Далай-ламы, найден был[415 - Новый Далай-лама избирается, как известно, на конклаве высших кутухт Тибета из младенцев, родившихся в день смерти прежнего первосвященника. Китайское влияние играет при этом весьма большую роль. В своем звании Далай-лама утверждается китайским императором; с четырехлетнего возраста вступает в отправление обязанностей, а с 18 лет считается совершеннолетним.Конклав - собрание кардиналов, созываемое после смерти папы римского для избрания нового. Пржевальский назвал этим термином собрание высшего духовенства тибетского буддизма для избрания своего главы.] в Юго-Восточном Тибете, в восьми днях верхового пути от Лхасы, в богатом тибетском семействе. Таким образом, новому тибетскому первосвященнику в то время, когда мы шли к нему, т. е. в 1879 году, от роду было только пять лет.
        Обыденная жизнь Далай-ламы не отличается от жизни других тибетцев. Пищею его также служит баранина, рис, дзамба, чай, масло, чура, тарык и изредка суп из старых толченых костей, который, по общему в Тибете поверью, укрепляет здоровье.
        В известные дни тибетский полубог восседает в кумирне на престоле, к подножию которого подходят богомольцы; на их голову Далай-лама кладет свою руку. Удостоиться подобного рукоположения считается величайшею благодатью, для получения которой верующие нередко тратят последнее состояние и рискуют всеми трудностями далекого путешествия. Да и в самой Лхасе можно видеть Далай-ламу в кумирне, лишь заплатив за то не менее пяти лан; богатые же люди нередко делают большие приношения. Вообще в казну Далай-ламы ежегодно поступают значительные суммы, которые идут на украшение кумирен, на содержание бесчисленных лам, наконец, вероятно, и расхищаются приближенными ламами. Последние всячески эксплоатируют имя и значение своего патрона. Так, не говоря уже о продаже различных амулетов и писанных заклинаний, самые нечистоты Далай-ламы, приготовленные в виде небольших шариков, продаются на вес золота богомольцам.[416 - Говорят, что подобным же образом ценятся нечистоты и банчин ирембучи.] Последние хранят, как величайшую святыню, подобную драгоценность, и глотают ее при тяжких болезнях, чтобы получить исцеление, или
в час смерти для отпущения грехов.
        Вообще жизнь Далай-ламы крайне незавидная: за каждым его шагом следят приближенные ламы, номун-хан и китайские резиденты; нет возможности увернуться от подобной опеки, тем более юноше бесхарактерному и неразвитому, каковым, благодаря своему воспитанию, вероятно, и бывает каждый Далай-лама. Если же случайно появится на далайламском престоле человек талантливый и энергичный, то он неминуемо будет изведен своими приближенными.
        Труп умершего Далай-ламы хоронят на дворе Буддалы в сидячем положении; над ним выстраивают часовню с позолоченною крышею. Каждая из таких часовен имеет сажени две или три высоты, и только часовня пятого по счету Далай-ламы значительно поднимается над прочими. Подобным же образом хоронят и банчин ирембучи; но могил этого последнего в Буддале только пять.
        О населении Тибета. Относительно населения Тибета те же монголы, конечно, не могли иметь точных сведений. Тем не менее, ввиду полной гадательности цифр, которыми определяют число жителей этой страны различные географы, полагавшие сначала, согласно свидетельству монаха Orazio de la Penna, 33 миллиона, а затем спустившие эту цифру на пять или даже на четыре миллиона - не лишним будет привести те данные, которые получены нами от наших переводчиков. По их словам, у Далай-ламы в провинции Уй - 13 аймаков; у банчин ирембучи в провинции Дзанг - 9 аймаков; в провинции Кам - 64 аймака; наконец, в четвертой тибетской провинции Нгари, вообще весьма слабо населенной, число аймаков наши рассказчики не знали. Таким образом, общее число аймаков в трех тибетских провинциях - 86. Полагая круглым числом на каждый аймак даже по десяти тысяч душ обоего пола, мы получим цифру, меньшую миллиона. Затем, если прибавить сюда слабое население провинции Нгари и различных инородцев, обитающих в особенности в Восточном Тибете, то общая цифра населения этой страны едва ли превысит полтора миллиона. Вероятность такого вывода
подтверждается еще и тем соображением, что весь Тибет, состоящий из высоких пустынных плоскогорий или из местностей, покрытых дикими горами, пожалуй, не может прокормить более густое население. Даже пастбища здесь вообще скудны, так что и для кочевой жизни мало простора; обширная же северная часть страны почти вовсе необитаема. Да, наконец, во всей Монголии, гораздо более обширной по пространству и более привольной пастбищами для скота, всего только 3-4 миллиона жителей, и значительно большему числу кочевников здесь негде уместиться.
        Приезд посланцев из Лхасы. На шестнадцатый день нашего стояния близ горы Бумза, именно 30 ноября, к нам, наконец, приехали двое чиновников из Лхасы в сопровождении начальника д. Напчу и объявили, что в ту же Напчу прибыл со свитою посланник (гуцав) от правителя Тибета номун-хана, но что этот посланник лично побывать у нас не может, так как сделался нездоров после дороги. Вместе с тем приехавшие объяснили, что по решению номун-хана и других важных сановников Тибета нас не велено пускать в Лхасу. На мой вопрос, какое участие принимал в таком решении китайский резидент, чиновники отвечали, что им до китайцев нет дела и что они повинуются лишь своим природным правителям; что, наконец, китайский резидент даже не знает о нашем прибытии. Последнее заявление, несомненно, было ложно; китайцы, конечно, желали быть лишь в стороне от этого дела. Притом самая болезнь главного посланника казалась подозрительною - отговорка нездоровьем составляет обыденную уловку азиатских правителей и чиновников в затруднительных случаях. При таких обстоятельствах я велел своим переводчикам передать приехавшим чиновникам, что
так как не они же уполномочены тибетским номун-ханом объявить мне мотивы и решение не пускать нас далее, то я желаю непременно видеться и переговорить с главным посланцем; затем прошу, чтобы о нашем прибытии тотчас было дано знать китайскому резиденту и от него привезено дозволение или недозволение итти нам в Лхасу, а равно присланы письма и бумаги, которые непременно должны быть получены из Пекина тем же амбанем на наше имя. Наконец я заявил, что если через два-три дня тибетский посланник к нам не приедет, то я сам пойду к нему в Напчу для переговоров. Чиновники обещали исполнить мои желания, но при этом умоляли, чтобы мы не двигались вперед, так как, в подобном случае, им не избежать сильной кары по возвращении в Лхасу.
        Действительно, подобное наше движение, вероятно, было для тибетцев крайне нежелательно, так как через день после отъезда первых вестовщиков, к нам явился сам посланник со свитою. Немного ранее его приезда, невдалеке от нашего стойбища, были приготовлены две палатки, в которых прибывшие переоделись и затем пришли к нам. Главный посланец, как еще ранее рекомендовали его нам прибывшие чиновники, был один из важных сановников Тибета, быть может, один из четырех калунов, т. е. помощников номун-хана; узнать про это обстоятельство мы не могли. Имя этого сановника было Чжигмед-Чойчжор. Вместе с ним прибыли наместники трех важных кумирен и представители 13 аймаков собственно далайламских владений.
        Главный посланник был одет в богатую соболью курму, мехом наружу, спутники же его имели платье попроще.
        После обычного спроса о здоровье и благополучии пути посланник обратился к нам с вопросом: русские ли мы или англичане? Получив утвердительный ответ на первое, тибетец повел длинную речь о том, что русские никогда еще не были в Лхасе, что северным путем сюда ходят только три народа - монголы, тангуты и китайцы, что мы иной веры, что, наконец, весь тибетский народ, тибетский правитель номун-хан и сам Далай-лама не желают пустить нас к себе. На это я отвечал, что хотя мы и разной веры, но бог один для всех людей; что по закону божескому странников, кто бы они ни были, следует радушно принимать, а не прогонять; что мы идем без всяких дурных намерений, собственно посмотреть Тибет и изучить его научно; что, наконец, нас всего 13 человек, следовательно мы никоим образом не можем быть опасны. На все это получился тот же самый ответ: о разной вере, о трех народах, приходивших с севера и т. д. При этом как сам посланник, так и вся его свита, сидевшие в нашей юрте, складывали свои руки впереди груди и самым униженным образом умоляли нас исполнить их просьбу - не ходить далее. О каких-либо угрозах не было и
помину; наоборот, через наших переводчиков прибывшие тибетцы предлагали оплатить нам все расходы путешествия, если мы только согласимся повернуть назад. Даже не верилось собственным глазам, чтобы представители могущественного Далай-ламы могли вести себя столь униженно и так испугаться горсти европейцев. Тем не менее, это было фактом, и фактом знаменательным для будущих попыток путешественников проникнуть в Тибет.
        Мое решение возвратиться. Хотя мы уже достаточно сроднились с мыслью о возможности возврата, не дойдя до Лхасы, но в окончательную минуту такого решения крайне тяжело мне было сказать последнее слово: оно опять отодвигало заветную цель надолго, быть может навсегда, и завершало неудачей все удачи нашего путешествия. Но итти наперекор фанатизма целого народа для нас было бесцельно и невозможно - следовало покориться необходимости.
        Оставив в стороне вопрос об уплате издержек как недостойный чести нашей, я объявил тибетскому посланнику, что ввиду всеобщего нежелания тибетцев пустить нас к себе, я соглашаюсь возвратиться; только просил, чтобы посланники выдали мне от себя бумагу с объяснением, почему не пустили в столицу Далай-ламы. Тогда тибетцы попросили дать им несколько времени на обсуждение подобного заявления и, выйдя из нашей юрты, уселись невдалеке на землю в кружок, где советовались с ^1^/^4^ часа. Затем опять возвратились к нам, и главный посланник сказал, что требуемой бумаги он дать не может, так как не уполномочен на то ни Далай-ламой, ни номун-ханом. Желая на всякий случай иметь подобный документ, я объявил, в ответ на отказ тибетцев: завтра утром мы выступаем с своего бивуака; если будет доставлена требуемая бумага, то пойдем назад, если же нет, то двинемся к Лхасе.
        Опять начался совет между посланцами, и, наконец, главный из них передал через нашего переводчика, что он и его спутники согласны дать упомянутую бумагу, но для составления ее всем им необходимо вернуться к своему стойбищу, расположенному верстах в десяти от нас, на границе далай-ламских владений. «Там, - добавил посланник, - мы будем вместе редактировать объяснения насчет отказа о пропуске вас в Лхасу, и если за это впоследствии будут рубить нам головы, то пусть уже рубят всем». В ответ я сказал посланнику, что путешествую много лет, но нигде еще не встречал таких дурных и негостеприимных людей, каковы тибетцы; что об этом я напишу и узнает целый свет; что рано или поздно к ним все-таки придут европейцы; что, наконец, пусть обо всем этом посланник передаст Далай-ламе и номун-хану. Ответа на подобное нравоучение не последовало. Видимо, тибетцам всего важнее теперь было выпроводить нас от себя; об остальном же, в особенности о мнении цивилизованного мира, они слишком мало заботились.
        Утром следующего дня, лишь только начало всходить солнце, тибетские посланцы снова приехали к нам и привезли требуемую бумагу. Началось чтение ее и перевод с тибетского языка на монгольский, а с монгольского, через казака Иринчинова, на русский.
        Вот подлинный текст этого документа, перевод которого обязательно сделан профессором В. П. Васильевым:

«Так как Тибет страна религии, то случалось, что в него и прежде и после приходили известные (буквально - поименованные) люди из внешних стран. Но те, которые сыздавна не имели права приходить, по единогласному давнишнему решению князей, вельмож и народа, не принимаются, и велено не на живот, а на смерть охранять, о чем испрошено через живущего в Тибете амбаня высочайшее утверждение. Теперь же в местности Пон-бум-чун, принадлежащей к Цза-мар, в (стране) Нагчу в 10-й луне 13-го числа явились, с намерением итти в Тибет, чаган-ханов[417 - Именем чаган-хан или цаган-хан, в переводе означающем «белый царь», монголы называют нашего императора.] амбань (генерал) Николай Шибалисики, тусулачи (помощник) Акэлонь, тусулачи Шивийковсики[418 - В паспорте, выданном нам из пекинского цзун-ли-ямына (палата внешних сношений) еще в 1876 году при отправлении на Лоб-нор, была помещена фамилия подпоручика Швыйковского, тогда мне сопутствовавшего вместе с Эклоном, но вскоре, по болезни, оставившего экспедицию.] с десятью слугами и солдатами. По известии об этом от местного начальства, многие тибетцы отправлены были для
расспросов и когда они (т. е. мы) оставались на месте двадцать дней, посланные из (кумирен) Сэра, Брайбона и Галдана со многими тибетцами и светскими просили воротиться, и при личном свидании объясняли тщательно вышесказанные обстоятельства, что в Тибет нельзя приходить - (отвечали) что если вы все дадите письменное скрепленное удостоверение, что нельзя приходить, вернемся, иначе завтра же отправимся в Лхасу; почему мы и просили воротиться, как издревле кто бы ни пришел из не имеющих права приходить.
        Наместник брайбонский Лобзан Дандор. Наместник в сэраском храме великой Яны Гэньдун Чойраг. Наместник в храме великого победоносца в Галдане Ринчэнь Санбо. Тибетский степной управитель всех светских, малый-ханбо Чжигмед Чойчжор. Цзэчжун (приближенный вельможа) Чжанчув Гэлэг. Цзэчжун Ешэй Даньцзинь. Шотсрун (чин) Дордж Да-дул. Шотсрун Ванчжали Норву. Управляющий Нагчу шотсрун Намчжел Дордже. Цзэчжун Чжалзан Нойруб. В год земли и зайца в 11 луне 3 числа».
        По прочтении бумага за печатью посланника была передана мне. Тогда скрепя сердце я объявил, что возвращаюсь назад и велел снимать наш бивуак. Пока казаки разбирали юрту и вьючили верблюдов, мы показывали тибетцам свое оружие и опять уверяли, что приходили к ним без всяких дурных намерений; наоборот, с самыми дружескими чувствами. Поверили ли посланцы этому или нет, но только, под влиянием успеха своей миссии, они весьма любезно распрощались с нами.
        Потом, стоя кучей, долго смотрели вслед нашему каравану до тех пор, пока он не скрылся за ближайшими горами. Конечно, в Лхасе, да и во всем Тибете, возвращение наше будет представлено народу, как результат непреодолимого действия дамских заклинаний и всемогущества самого Далай-ламы.
        Четвертый раз не попадаю в столицу Тибета. Итак, нам не удалось дойти до Лхасы: людское невежество и варварство поставили тому непреодолимые преграды! Невыносимо тяжело было мириться с подобной мыслью и именно в то время, когда все трудности далекого пути были счастливо поборены, а вероятность достижения цели превратилась уже в уверенность успеха. Тем более, что эта была четвертая с моей стороны попытка пробраться в резиденцию Далай-ламы: в 1873 году я должен был, по случаю падежа верблюдов и окончательного истощения денежных средств, вернуться от верховья Голубой реки; в 1877 году, по неимению проводников и вследствие препятствий со стороны Якуб-бека кашгарского, вернулся из гор Алтын-таг за Лоб-нором; в конце того же 1877 года принужден был по болезни возвратиться из Гучена в Зайсан; наконец теперь, когда всего дальше удалось проникнуть в глубь Центральной Азии, мы должны были вернуться, не дойдя лишь 250 верст до столицы Тибета.



        Глава тринадцатая
        Возвращение в Цайдам



[3/15 декабря 1879 г. -31 января/12 февраля 1880 г. ]
        Неудовлетворительность нового снаряжения. - Проводник Додай. - Возможность обхода Тан-ла. - Вновь поднимаемся на это плато. - Легенды о злом духе и каменном граде. - Спуск по северному склону Тан-ла. - Охота за уларами. - Тройной караванный путь. - Остановка в горах Цаган-обо. - Геологическое действие тибетских бурь. - Охота на медведя. - Новый наш путь. - Нахальство тибетских хищников. - Белогрудый аргали. - Климат декабря. - Переход до хребта Марко Поло. - Описание этих гор. - Снежный буран. - Выносливость туземных лошадей. - Место размножения антилоп оронго. - Хребет Гурбу-найджи. - Река Найджин-гол. - Хребет Торай. - Идем вниз по Найджин-голу. - Зимующие птицы. - Выход в Цайдам. - Сведения о западной части этой страны. - Переход по Южному Цайдаму. - Неприятности нашего вожака. - Прибытие в хырму Дзун-засак


        Неудовлетворительность нового снаряжения. Необычайно скучными показались нам, в особенности первые, дни нашего обратного движения в Цайдам. Помимо недостижения Лхасы, как главной причины, вызывавшей общее уныние, невесело было подумать и вперед. Здесь перед нами опять лежали многие сотни верст трудного пути по Северному Тибету, на морозах и бурях глубокой зимы, которая теперь наступила. Притом с большим вероятием можно было рассчитывать, что на Тан-ла нас снова встретят ёграи, имевшие достаточно времени собраться с силами. Наконец, самое снаряжение нашего каравана теперь далеко нельзя было назвать удовлетворительным. Несмотря на все старания, во время стоянки на ключе Ниер-чунгу мы могли купить и променять только 10 лошадей; верблюдов, годных для пути, осталось лишь 26; из них почти половина были слабы, ненадежны. Затем, для собственного продовольствия, помимо баранов и масла, мы добыли только пять пудов дзамбы и полпуда сквернейшего кирпичного чая, который монголы совершенно верно называли «мото-цай», т. е. чай деревянный, так как его распаренные листья вполне походили на листья старого веника. В
видах необходимой экономии чай этот, один и тот же, варился по нескольку раз, а дзамба выдавалась по небольшой чашке в день на человека. К довершению огорчений, мы даже не получили писем, присланных в Лхасу через наше посольство из Пекина. Тибетские посланцы категорически отказались от передачи нам этих писем, объясняя, что если они присланы китайскому резиденту, то последний, по нашем уходе, отошлет всю корреспонденцию обратно в Пекин, что действительно потом и случилось.
        Здоровье наше в общем также нельзя было похвалить, несмотря на долгий отдых, который все мы только что имели.
        Между тем, необходимо было держаться настороже, ради чего по ночам казаки дежурили попарно в три смены, мы же спали не раздеваясь; в караване все ехали, как и прежде, вполне вооруженные.
        Проводник Додай. Вместе с нами теперь отправлялись и приятели монголы, оказавшие нам немало услуг, в особенности в последние дни пребывания на ключе Ниер-чунгу. Как говорилось выше, двое из этих монголов были ламы из хошуна Карчин, а третий цайдамец, по имени Дадай; он приходился племянником тому самому Чутун-дзамбе, который служил нам проводником во время первого путешествия по Северному Тибету, в конце 1872 и в начале 1873 г. Подобно своему дяде, Дадай отлично знал путь, так как уже восемь раз ходил из Цайдама в Лхасу проводником караванов, то богомольческих, то торговых. Хотя новый вожак взял с нас красную цену,[419 - 40 лан (120 рублей) при нашей лошади и на нашем продовольствии.] но зато мы могли пользоваться от него необходимыми расспросами и пройти более пятисот верст по новым местностям. Услуги Дадая сказались на первых же порах: с его помощью мы закупили свое скудное продовольствие, а на р. Сан-чю приобрели еще четырех верховых лошадей, которые для нас были крайне необходимы; затем Дадай секретно разведал, что вслед за нами на один переход поедут тридцать тибетских солдат, обязанных
ежедневно доносить в д. Напчу, что мы делаем; все же тибетские посланцы будут жить в той же Напчу, пока мы не перевалим за Тан-ла.
        Возможность обхода Тан-ла. Помимо прямой караванной дороги через этот хребет, существует еще и другой обходный путь, которым можно избежать перевала, а главное - обойти ёграев. Таким путем пользуются иногда караваны, предпочитающие лучше пробыть лишних две-три недели в дороге, чем подвергнуться нападению разбойников. Обходный путь направляется из д. Напчу на западный угол Тан-ла, до которого считается от той же Напчу 22 дня пути на яках.[420 - Вьючные яки в караване идут вообще весьма медленно - средним числом верст 15 в сутки, не более.]
        Дорогою здесь приходится переваливать два небольших горных хребта: Би-ла, в восьми днях пути от Напчу, и Кар-ла - в расстоянии еще четырех дней пути далее. Остальная местность - долины и холмистые степи; воды везде довольно. Кроме того, нужно переходить через большую реку Зачацампо,[421 - Там, где через Зача-цампо переходит караванная дорога, река эта, по словам нашего вожака Дадая, имеет 67 рукавов.] которая течет на юго-запад в озеро Митык-джансу. Когда у них появляется падеж на скот, то его обгоняют кругом озера и болезнь прекращается.
        От западного угла Тан-ла обходная дорога направляется к р. Думбуре-гол, где и выходит на северный, так называемый тайджинерский,[422 - Потому что по Цайдаму он идет через Тайджинерский хошун.] путь. Следование сюда на яках продолжается еще 23 дня; так что всего на обход Тан-ла потребно 45 дней вьючного движения на яках и вдвое менее того на верблюдах. Наш проводник Дадай ходил два раза этим путем, и, конечно, мы теперь не упустили бы благоприятного случая посмотреть лишний клочок Тибета, если бы имели более надежных верблюдов.
        Вновь поднимаемся на это плато. Простояв трое суток на р. Сан-чю, в ожидании пока Дадай разыщет и купит четырех верховых лошадей, мы отправились на Тан-ла прежнею дорогою вверх по р. Тан-чю. Подъем, как уже было говорено ранее, здесь прекрасный; итти с караваном удобно. Мешает только громадная абсолютная высота, но теперь мы достаточно к ней привыкли. В подмогу ночным караулам полная луна ярко светила ночью, так что ёграи врасплох застать нас не могли. К удивлению, мы нигде не встречали стойбищ этих разбойников, ни на минеральных ключах, возле которых теперь дневали, ни на том месте, где на нас произведено было нападение. Только дважды заметили вдали, на горах, нескольких всадников, которые быстро исчезли. Так совершенно спокойно поднялись мы и на перевал Тан-ла. Видимо стало, что ёграи не только не решались вновь напасть на нас, но даже укочевали с дороги в стороны, вероятно, опасаясь враждебных действий с нашей стороны.
        Легенды о злом духе и каменном граде. При перевале через Тан-ла проводник сообщил нам две легенды, трактующие об этой местности. В первой из легенд говорится, что в давние времена на горе, близ перевала, жил злой дух, напускавший всякие беды на проходившие караваны. Умилостивить его невозможно было никакими жертвами. Тогда один из тибетских святых, ехавший из Лхасы в Пекин, поднявшись на Тан-ла, специально занялся искоренением опасного дьявола и так донял его своими молитвами да заклинаниями, что тот обратился в веру буддийскую и сделался добрым бурханом (божком), который теперь покровительствует путникам. С тех пор, уверенно добавил монгол, проходить здесь стало гораздо легче.
        Вторая легенда гласит, что много лет тому назад, когда еще все буддийские святые пребывали в Тибете, халхаский хан Галдзу-Абуте направился сюда с войском, чтобы похитить Далай-ламу и перевезти его на жительство в свои владения. Тибетцы не могли силою остановить монголов, но, с помощью своих святых, напустили на них каменный град, который побил множество неприятельских воинов; сверх того, часть их истребили дикие яки. Однако Галдзу-Абуте с уцелевшими шестнадцатью человеками дошел до Лхасы, завладел одним из важных хубилганов, т. е. святых, и с его согласия перевел этого святого на жительство в Ургу. С тех пор там пребывает великий кутухта.[423 - Известно, что великий кутухта имеет свое пребывание в Урге с 1604 года н. э.] Каменный же град, сыпавшийся с неба на монголов, до сих пор еще лежит на северном склоне Тан-ла в верховьях р. Тан-чю. Действительно, там, недалеко влево от нашего пути, верстах в десяти от перевала, на одной из речек, притекающих с западных гор, проводник указал нам большие кучи каменных шариков величиною от обыкновенного до грецкого ореха. Шарики эти оказались обыденными
известковыми конкрециями (стяжениями), вымытыми, по-видимому, из лёсса и нанесенными в кучи тою же речкою при большой воде. Пройдохи монгольские ламы набирают с собой целые вьюки этой святости в Халху и, конечно, дома не остаются в убытке.
        Спуск по северному склону Тан-ла. Несмотря на чрезвычайно удобный подъем на Тан-ла и на облегченные до крайности вьюки, мы все-таки должны были заплатить дань этой трудной местности в виде двух караванных верблюдов, которые, выбившись из сил, не могли итти далее. Кроме того, наметились еще несколько кандидатов на подобную же участь. Отдалить ее на время могло лишь то обстоятельство, что теперь, т. е. от перевала Тан-ла до р. Мур-усу, нам приходилось итти вниз по пологой покатости. Правда, корм был здесь до крайности плохой и притом еще вытравлен скотом ёграев, прежде здесь кочевавших, но зато снегу осталось очень мало сравнительно с тем, что было месяцем ранее. Тогда этот снег лежал на всем северном склоне Тан-ла сплошной массой на 1 фут глубины. Теперь же, от действия солнечных лучей, пыли, наносимой ветром, и прямого испарения в сильно сухой атмосфере, снег исчез и сохранился лишь в верхнем поясе Тан-ла, приблизительно до 16 000 футов абсолютной высоты; да и то лежал не глубже, как на 2-3 дюйма. Однако морозы по ночам стояли по-прежнему весьма сильные и в начале декабря, даже в более низкой
долине р. Сан-чю, доходили до -33,5 °C на восходе солнца. Выгодно же для нас было то, что бури, случавшиеся, как и прежде, очень часто и приходившие всегда от юго-запада или запада, дули постоянно нам взад или в левый бок; между тем в передний путь мы всегда почти имели эти бури навстречу.
        Но вообще как в первый раз, так и теперь Тан-ла оставил в нас весьма тягостное впечатление. Просто не верилось, чтобы в подобной местности, где, помимо разреженного воздуха, круглый год холод, бури, дождь, снег или град, словом, наихудшие климатические условия, могли проводить люди всю свою жизнь. Зато, вероятно, к ним и не приходила в голову мысль о том, что мир «приуготован для человека».
        Впрочем, кто знает, быть может, и ёграи умеют утешаться ребяческими вымыслами о своем благополучии.
        Охота за уларами. На последнем переходе с Тан-ла нам удалось на дневке в горной группе Джола отлично поохотиться за альпийскими куропатками, или уларами.[424 - Название это киргизское или вообще тюркское; монголы называют ту же птицу хайлык, а тангуты - кун-мо.]
        В Центральной Азии известны три вида этой замечательной птицы, а именно: улар тибетский (Megaloperdix thibetanus), свойственный исключительно всему Тибету; улар гималайский (М. himalayensis), обитающий на Гималае, Тянь-шане, Сауре и, спорадически, в Западном Нань-шане; наконец улар алтайский (М. altaicus), живущий в Алтае и Хангае. Образ жизни, голос и привычки всех этих видов почти одинаковы. Везде улар является жителем высоких диких гор и притом самого верхнего, альпийского, их пояса. В глубине Центральной Азии я нигде не находил эту птицу ниже 10 тысяч футов абсолютной высоты;[425 - В северных хребтах Центральной Азии, как, например, на Сауре и Алтае, улары спускаются ниже этого предела, в зависимости, конечно, от более низкого положения снеговой линии.] иногда же, как, например, на Тан-ла и в других хребтах Северного Тибета, улары поднимаются до 16 тысяч футов над уровнем моря. На подобных высотах зимой и летом господствуют почти постоянные холода и непогода, пища здесь самая скудная, везде дикие скалы или безжизненные россыпи, но улары все-таки не покидают своей родины и не переходят в более
низкий горный пояс. Разве зимой, когда выпадет снег, описываемые птицы спускаются из своих заоблачных высот пониже или, чаще, перекочевывают на южные малоснежные склоны гор. Холода улары не боятся и благополучно проводят долгие зимние ночи на морозах в 30 °C. Густое оперение птицы достаточно защищает ее в данном случае; притом к вечеру улар всегда позаботится набить полнехонький зоб корешками или травой, так что переваривающаяся до утра пища также способствует согреванию птицы. Питается улар исключительно растительностью альпийских лугов: корнями трав и их свежими листьями; чеснок и лук составляют любимейшее кушанье, так что в тех горах, где подобной пищи много, мясо улара, вообще весьма вкусное, напоминающее мясо индейки, пропитывается неприятным чесночным запахом.
        Весной, более или менее ранней, смотря по климату местности, улары разбиваются на пары, и с тех пор, до выхода молодых, самец усердно кричит, в особенности по утрам. Оплодотворенная самка устраивает гнездо на земле или в расселине скалы. Вылупившиеся цыплята, числом от 5 до 10, держатся с матерью и отцом, которые их очень любят и усердно охраняют. При опасности выводок спасается лётом, или, если цыплята еще малы, то они залегают между камнями; старики же в это время стараются отвлечь на себя внимание врага. Затем, когда опасность миновала, выводок скликивается и иногда переходит на другое место. Притаившегося улара, даже взрослого, чрезвычайно трудно заметить, в особенности в каменной россыпи. Поздней осенью несколько выводков соединяются в одно стадо, которое живет дружно до весны и имеет общий ночлег в одном и том же месте. С такого ночлега улары поднимаются самым ранним утром, чуть забрезжит заря, и улетают на покормку на целый день, часто довольно далеко. При подъеме с места и во время полета птицы эти всегда громко кричат.
        Главными врагами уларов служат орлы, в особенности хищный беркут; филин также, вероятно, истребляет этих птиц. Зато в глубине Центральной Азии они не преследуются человеком; тем не менее улары и здесь достаточно осторожны, за исключением разве Тибета.
        Охота на уларов вообще весьма заманчива, хотя и сопряжена с большими трудностями по самому характеру местности, в которой обитает описываемая птица. Я всегда предавался этой охоте с увлечением и никогда не упускал удобного к тому случая. Всего лучше итти вдвоем за уларами, предварительно высмотрев и определив место, где находятся эти птицы. Последние, заметив охотника, обыкновенно пускаются бегом в гору; если же человек покажется вверху, то улары не бегут в низ горы, но тотчас же слетают и перемещаются на другую сторону ущелья. Там их встречает товарищ первого охотника и, пользуясь местностью, или подкрадывается к птицам, или, чаще, поджидает их, спрятавшись между камнями, так как севшие внизу улары непременно отправятся пешком в верх горы, иногда далеко. Вообще эта сильная птица отлично бегает по горам и, будучи подстреленной, почти всегда уходит от охотника. Притом улар чрезвычайно вынослив на рану; стрелять его нужно самой крупной дробью из отличного ружья, да и то редко когда убьешь наповал далее пятидесяти шагов. Если улары в большом стаде и притом не напуганы, то охотники вдвоем или втроем
могут вдоволь пострелять, подгоняя птиц от одного стрелка к другому. Весной охотиться на уларов можно, подкрадываясь к самцам, которые, сидя на скалах или прогуливаясь по россыпям, кричат, не умолкая, целое утро.
        Но всего интересней бывает охота за описываемыми птицами, если подкарауливать их на месте ночлега. Правда, приходится, как, например, в Тибете, сидеть нередко на высоте, превосходящей вершину Монблана, на сильном морозе, иногда еще с ветром, зато интерес верной добычи искупает все эти невзгоды.
        Местом своего ночлега улары выбирают обыкновенно одинокие скалы на высоких, трудно доступных горных вершинах. Под этими скалами, на земле, в защите от ветра, залегают на ночь плотной кучей. Подобные излюбленные уголки служат для ночевок описываемых птиц много лет сряду, судя по обилию помета, которого иногда можно собрать несколько десятков возов. Непуганые улары прилетают на ночлег тотчас по закате солнца; но там, где эти птицы испытали преследование человека, они являются только в поздние сумерки к месту своей ночевки. Тут-то и караулит охотник. Забраться в засадку следует раньше солнечного заката и хорошенько спрятаться; не худо также одеться потеплей.
        Сидишь бывало в такой засадке и с нетерпением смотришь на солнце, которое как-то лениво прячется на западе горизонта. Нижние долины уже в тени, а между тем вершины гор все еще освещены. Наконец солнце заходит, и зимняя багровая заря разливается на месте заката. Нетерпение и охотничья ажитация увеличиваются - прислушиваешься к каждому звуку, к каждому шороху… Вот стадо клушиц уселось ночевать на ближайшей скале; вот сокол-пустельга прилетел туда же; но уларов все еще нет. Наконец раздается вдали знакомый крик желанных птиц, и большое их стадо, обогнув дальние скалы, быстро несется вверх, затем опускается за две-три сотни шагов от места ночлега. Усевшись на землю, улары тотчас же бегут к своему знакомому уютному уголку. Еще несколько мгновений - и все стадо длинною вереницею подбегает к охотнику в меру близкого выстрела. Желанная минута! В темноте сумерек блеснут раз за разом два огонька, и загремит по ущельям эхо двух выстрелов. Улары поражены неожиданностью… однако, не желая расстаться с ночлегом, не улетают, но лишь отбегают в сторону. Тем временем охотник спешит зарядить свое ружье, не
показываясь из засадки. Проходит минут пять-десять, и улары, не замечая никого, снова бегут к ночевке, иногда только с противоположной стороны. Теперь уже довольно темно, и птиц издали не видно, слышен лишь голос вожака. С замирающим сердцем всматриваешься в темноту и, наконец, различаешь близко бегущее стадо. Опять гремят два выстрела, и опять улары убегают прочь; но, спустя немного, снова возвращаются и снова попадают под выстрелы. Между тем уже совершенно стемнело, верно прицелиться невозможно. Тогда охотник выходит из засадки, собирает добычу и отправляется к своему бивуаку, огонек которого, словно маяк, блестит внизу, в ближайшей долине. Спуск с крутой горы, по каменной россыпи, притом с тяжелой ношей на плечах,[426 - Тибетский улар ростом с самку глухаря; гималайский и алтайский еще больше.] весьма труден; часто скользишь, спотыкаешься и падаешь. Но когда вернешься к стойбищу и обогреешься при огне в юрте, тогда позабываешь все перенесенные невзгоды; остается только отрадное воспоминание об оригинальной охоте, испытать которую возможно лишь в далеких пустынях Центральной Азии. Тройной караванный
путь. Перейдя вновь Мур-усу, на этот раз уже по льду, имевшему 2^1^/^2^фута толщины, мы пошли далее прежним своим путем, оказавшимся действительно той самой дорогой, по которой ходят в Лхасу караваны северных богомольцев. Так продолжалось до небольшой реки Чю-нагма, впадающей слева в Мур-усу, или, верней, до первого крутого поворота к востоку этой последней. Здесь сходятся все три пути, ведущие в Тибет из Куку-нора через Восточный Цайдам. Первый, главный из этих путей, направляется от хырмы Дзун-засак в Цайдаме через хребет Бурхан-Будда, или в обход его по ущелью р. Номохун-гол, затем переваливает горы Шуга, пересекает реку Шуга-гол и идет через р. Уян-харза на низовье р. Напчитай-улан-мурени, по которой спускается на Мур-усу; далее направляется вверх по ней. Этим путем, до устья Напчитай-улан-мурени, следовали мы в 1872-1873 годах, а до р. Шуга-гол шли и ныне из Цайдама. Второй, более короткий, путь, большей частью теперь нами также пройденный, ведет первой дорогой до р. Шуга-гол, потом направляется вниз по этой реке и, через перевал Чюм-чюм в хребте Марко Поло, выводит на высокое Тибетское плато;
следуя отсюда в юго-западном направлении, пересекает среднее течение р. Напчитай-улан-мурени и, близ перевала хребта Куку-шили, соединяется с третьим, самым западным, путем. Этот последний ведет от хырмы Дзун-засак на протяжении 180 верст под горами тибетской ограды до урочища Голмык, откуда направляется вверх по р. Найджин-гол; далее, весьма трудным с севера подъемом переваливает хребет Гурбу-найджи, а затем более легким перевалом Ангыр-дакчин пересекает хребет Марко Поло; отсюда западный путь следует к юго-юго-западу на безыменные, сколько кажется, но весьма удобные перевалы через хребты Куку-шили и Думбуре; миновав последние горы, западный путь огибает с запада хребет Цаган-обо и выходит на р. Чю-нагма близ ее устья.
        Из этих путей средний - самый короткий, но местами бескормный; западный, так называемый тайджинерский, труден своим подъемом с севера на хребет Гурбу-найджи; восточный - хотя более длинный, но удобней других относительно корма и неимения высоких перевалов; поэтому наиболее избирается караванами.
        Остановка в горах Цаган-обо. Дойдя до гор Цаган-обо, мы провели здесь четверо суток, по случаю болезни казака Гармаева, который вдруг сильно захворал со всеми признаками тифа. Однако крепкий организм и усиленные приемы хины переломили болезнь, так что Гармаев, хотя полубольной и слабый, мог на пятые сутки кое-как ехать верхом. Проводник Дадай также постоянно жаловался на нездоровье, главной причиной которого было излишнее обжорство мясом; кроме того, наш проводник сильно страдал от паразитов, хотя ежедневно усердно истреблял их в своем одеянии. Не знаю почему, но ни у нас, ни у наших казаков подобных гостей не заводилось, хотя все мы носили до крайности грязное платье, так как мыть его теперь было невозможно. Впрочем, монголы говорят, что человек, не имеющий на себе паразитов, не угоден богу.
        Снегу на горах Цаган-обо, несмотря на большую их абсолютную высоту, не было вовсе на южных склонах; на северных скатах тех же гор снег лежал, подобно тому как на Танла, тонким слоем и то лишь в верхнем поясе хребта. Этот последний, противоположно многим другим горам внутренности Северно-Тибетского плато, изобилует скалами, состоящими из красноватого и серого известняка, сильно разрушенного атмосферными влияниями.
        Геологическое действие тибетских бурь. Между последними на первом плане в Тибете стоят сильные и постоянные бури, которые, как уже говорилось ранее, во всех пустынях Центральной Азии производят на почву такое же разрушающее и вообще изменяющее действие, какое творит вода в других странах земного шара. В течение веков эти неустанные бури осаждают в замкнутых котловинах громадные лёссовые толщи атмосферной пыли, выдувают обширные площади прежних водяных осадков, переносят с места на место сыпучие пески, разрушают и сглаживают горные хребты. На Северно-Тибетском плато подобная работа ветров еще резче бросается в глаза: здесь все открытые западные склоны гор изборождены выдутыми слоями почвы, так что нередко представляют подобие гигантской лестницы. Затем отсутствие скал, разрушившихся россыпями, и преобладающие мягкие формы гор, рядом с неглубокими между ними долинами - обязаны своим происхождением тем же бурям вместе с зимними морозами и летними дождями. Конечно, все эти причины оказывают разрушающее действие на горы и других частей нашей планеты, но обыкновенно не в такой сильной и постоянной
напряженности, как в местностях описываемых.
        Охота на медведя. Целые дни проводили мы в горах Цаганобо на охоте за уларами и куку-яманами. Сверх того, мне удалось убить новооткрытого в Тибете медведя (Ursus lagomyiarius). Случилось это таким образом.
        Охотясь за уларами в ближайших к нашей стоянке скалах, Ф. Л. Эклон случайно вспугнул с зимней лежки медведя, но стрелять его не мог, так как ходил с дробовиком. На следующее утро мы вчетвером (я, Эклон, Коломейцев и Урусов) отправились на поиски за тем же медведем. На прежнем месте его не оказалось. Тогда мы решили рассыпаться по окрестным горам и искать медведя, того или другого, наудачу. Для себя я выбрал лучший район и полез вверх по россыпи. Подъем был чрезвычайно крутой, так что приходилось отдыхать через каждые 10-20 шагов; холодный ветер и мороз довершали трудности. Местами на скудных лужайках кормились улары, как нарочно подпускавшие к себе очень близко, но теперь на эту мелочь не обращалось внимания; все помыслы устремлены были на отыскание медведя. Однако зверя нигде не оказывалось, несмотря на то, что я лазил во все встречавшиеся по пути пещерки и прилежно осматривал в бинокль дальние скалы. Так прошло часа два или три, пока, наконец, я поднялся на самый гребень гор. Здесь выскочило стадо куку-яманов, в которых я и пустил из своего штуцера две пули; одна из них перебила ногу самке. Та
сначала было залегла, затем снова вскочила и отлично взобралась на скалы, лежавшие еще выше. Туда же убежало все стадо, а за ним полез и я. Поднявшись опять сотни на две шагов, я начал осматривать новое открывшееся передо мною ущелье и сразу заметил, шагах в пятистах ниже, вправо от себя, лежавшего под скалой зверя, которого, вследствие его светлой окраски, принял сначала за тибетского волка. Затем в бинокль разглядел, что это был медведь, вылезший с своей зимней лежки в пещере погреться на солнце. Радостно забилось мое сердце при таком открытии. Но вместе с тем явилось и опасение, чтобы зверь не ушел ранее того, как я подойду к нему в меру меткого выстрела. Местность же не позволяла сделать обход; необходимо было спускаться по россыпи на глазах медведя. Так я и сделал. Держа наготове свой штуцер, чтобы стрелять хотя наудачу, если зверь вздумает уходить, я полез книзу по противоположной стороне ущелья. Камни-осыпи с шумом катились при каждом моем шаге; но медведь никем не пуганный и, быть может, никогда еще не видавший человека, продолжал спокойно лежать, изредка только поворачивая голову в мою
сторону. Наконец я спустился до того места, откуда мог направиться к зверю незамеченным, пользуясь скалой, стоявшей между мной и медведем. Добравшись до этой скалы, я осторожно выглянул из-за нее и увидел, что медведь лежит на прежнем месте, в расстоянии, однако, еще более двухсот шагов, но ближе подкрасться было невозможно; я решил стрелять отсюда. Положив штуцер на выступ скалы и хорошенько прицелившись, я спустил курок. Грянул выстрел, затем другой - и медведь, убитый наповал, успел лишь немного вдвинуться в свою пещеру; между тем я вложил в штуцер новые патроны и послал еще два выстрела. Затем, видя, что зверь не шевелится, направился к нему все по той же россыпи, по которой при всем нетерпении спешно итти было невозможно; наконец я добрался до пещеры, у входа в которую лежал убитый медведь, оказавшийся великолепным экземпляром. Полюбовавшись зверем, я приступил к обдиранию шкуры, но явился Эклон, ходивший невдалеке, и мы вдвоем живо сняли кожу, не забыли также взять сало, которого, впрочем, оказалось немного; затем с тяжелой ношей стали спускаться вниз опять по россыпям, которыми почти сплошь
усеян весь верхний пояс здешних гор. При выходе из них встретили возвращавшегося с пустыми руками солдата Урусова, передали ему свою добычу и втроем вернулись к бивуаку, где, конечно, еще долго рассказывались подробности удачной охоты.
        Новый наш путь. От гор Цаган-обо мы свернули влево с нашего прежнего пути и направились далее тайджинерской дорогой. Помимо удобства движения через избранные перевалы, путь этот пролегал на протяжении более 500 верст по новым для нас местностям; сверх того мы раньше попадали в сравнительно теплый Цайдам. Необходимо было спешить, так как наши верблюды слабели с каждым днем, а запасы провизии истощались, за исключением одного мяса, которого можно было добыть охотой сколько угодно.
        Новый путь лежал до перевала через Куку-шили невдалеке от старого и почти параллельно ему. Сначала мы обогнули горы Цаган-обо с западного их конца, а затем, поперек широкой равнины, направились к хребту Думбуре. Перевал здесь имеет 16 000 футов абсолютной высоты; подъем и спуск весьма пологи; но движение караванов затрудняется обилием мото-шириков.
        Нахальство тибетских хищников. В южной окраине гор Думбуре мне удалось убить отличного яка, вполне годного для коллекции. Так как дело это было на закате солнца и притом довольно далеко от нашего бивуака, то я оставил зверя на месте до завтра, с тем чтобы ранним утром снять шкуру. Последняя была для нас необходима, ибо до сих пор мы еще не взяли в свою коллекцию ни одного яка - то не хотелось понапрасну таскать подобную тяжесть, то выбирали все лучшие и лучшие экземпляры. К большому огорчению и на этот раз мы не попользовались добычей, так как ночью волки совершенно испортили шкуру. Вообще в Тибете охотнику почти невозможно уберечь свою добычу от пернатых и четвероногих хищников. Не только убитый и оставленный в поле, но даже спрятанный зверь будет живо разыскан и съеден. Тут прежде всего помогают вороны, которые обыкновенно следят за охотником; за ними являются грифы и волки. Притом эти хищники не дают спуску и друг другу: ворон ест мертвого ворона, гриф - мертвого грифа. Во всем Северном Тибете, несмотря на баснословное обилье зверей, лишь случайно, в редкость, можно встретить труп животного или
уцелевший скелет. Валяются только во множестве рога антилоп, черепа куланов да головы или копыта диких яков, которых не могут одолеть ни волчьи, ни медвежьи зубы.
        В тех же горах Думбуре казак Калмынин убил отличный экземпляр архара, или белогрудого аргали (Ovis hodgsoni).
        Белогрудый аргали. Этот красивый зверь, помеченный на приложенном рисунке под сомнительным видовым названием,[427 - Так как виды горных баранов Центральной Азии далеко еще не установлены надлежащим образом, чему причиной их близкое сродство между собой и малое количество экземпляров в европейских музеях.] встречается во всем Северном Тибете и, сколько кажется, исключительно здесь преобладает, по крайней мере в местностях, нами исследованных. Образ жизни и привычки описываемого архара уже прежде изложены мной;[428 - См. «Монголия и страна тангутов». Здесь и на рисунке, приложенном ко II тому той же книги, описываемый архар ошибочно назван Ovis polii. Последний свойствен, сколько кажется, только Тянь-шаню и Памиру.] прибавлять нового нечего. Скажу только, что в Северном Тибете белогрудый аргали встречался нам обыкновенно изредка, вплоть до Тан-ла; но на самом этом плато не найден.
        Климат декабря. Между тем наступил конец декабря, который весь был проведен нами в южной половине Северно-Тибетского плато. В общем месяц этот, вероятно, был здесь самый холодный, морозы на восходе солнца 26 раз переходили за 20 °C, в том числе 6 раз превышали 30 °C; minimum температуры равнялся -33,5 °C. Бури случались часто (всего 14), по-прежнему с запада и реже с юго-запада; притом сила этих бурь теперь усугубилась. Как обыкновенно, они начинались перед полуднем или вскоре после него и приносили тучи пыли, которая, если день был ясный, успевала ранее нагреться солнцем и в свою очередь достаточно нагревала атмосферу. Однако в течение описываемого месяца, при наблюдениях в 1 час пополудни, термометр ни разу не показывал выше нуля.

        Белогрудый аргали
        Противоположно ноябрю погода в декабре часто стояла облачная; ясных дней считалось 14, да и из них 6 дней были ясны лишь наполовину.[429 - Между тем, в ноябре нами наблюдался только 1 облачный день, да 3 дня были облачны наполовину.] Снег падал 7 раз, но всегда в ничтожном количестве. Вообще в течение всего декабря почва Северного Тибета была свободна от зимнего покрова. Даже тот снег, который выпал здесь в начале октября и еще месяц спустя сплошь укрывал северные склоны гор вверх от 15 000 футов, почти совсем исчез в декабре. Уничтожился он, как было сказано, от наносной пыли и действия на нее солнечных лучей; частью же и прямо испарился в здешнем сухом воздухе.
        Переход до хребта Марко Поло. Встретив новый 1880 год в северной окраине хребта Думбуре и переночевав на другой день на верховье р. Хапчик-улан-мурени, вода которой, как и в Думбуре-голе, соленая,[430 - В низовье р. Напчитай-улан-мурени мы нашли в январе 1873 года воду также соленую.] мы пошли далее, но, отойдя только шесть верст от бивуака, вновь остановились. Причиной этому было то обстоятельство, что мне удалось с помощью наших собак убить двух отличных яков, одного старого, другого молодого. Оба зверя упали в расстоянии не более двухсот шагов друг от друга, а так как местность здесь изобиловала водой и кормом, то мы тотчас же остановились с целью исключительно заняться препарировкой убитых животных. На эту операцию потребовался целый день, который, по счастью, был тихий и довольно теплый.
        Назавтра обе тяжелые, ночью замерзшие, шкуры прибавили немало клади нашим бедным, почти вконец истомленным верблюдам. Тем не менее мы сделали переход в 25 верст и добрались до южной окраины гор Куку-шили, а на следующий день перевалили через этот хребет. Перевал здесь имеет 15 200 футов абсолютной высоты, весьма полог и удобен для движения каравана.
        На бивуаке в северной окраине того же хребта Куку-шили мы в последний раз отлично поохотились на яков. Куланов и антилоп здесь также водилось множество, и, как обыкновенно в Северном Тибете, все эти звери почти не боялись человека. Возле самого нашего стойбища паслись табуном куланы, а дикие яки лежали или бродили по окрестным горам, не обращая на нас никакого внимания.
        От гор Куку-шили нынешний наш путь много уклонился от старого. Теперь мы пошли к северо-северо-востоку, поперек громадной равнины, раскинувшейся до хребта Марко Поло. Это та самая равнина, по которой протекает р. Напчитай-улан-мурень и которую, идя вперед, мы диагонально пересекли в более восточной ее части. Только здесь, где теперь мы шли, описываемая равнина оказалась еще бесплодней и гораздо бедней водой. Река Напчитай в это время была покрыта толстым льдом, большей частью занесенным песком.
        Описание этих гор. Обширный горный хребет, который встал теперь впереди нас, назван мной, как уже было сказано в девятой главе, именем знаменитого венецианского путешественника Марко Поло, исходившего Азию в конце XIII века. Этот хребет возникает невысокими горами на левом берегу среднего течения р. Шуги и тянется отсюда на запад, составляя внутреннюю ограду Северно-Тибетского плато к стороне более низкой Цайдамской котловины. Таким образом, хребет Марко Поло принадлежит к системе собственно Куэнь-люня; но как далеко идет на запад, достоверно узнать мы не могли.
        Наиболее высокая, вечноснеговая часть описываемых гор лежит в их восточной половине между перевалами Чюм-чюм и Ангыр-дакчин. Близ последнего поднимается и высшая вершина всего хребта - гора Балдын-дорджи, или по-тибетски Ачюн-гончик,[431 - Названием этим, как синонимом Гурбу-найджи, ошибочно по указанию проводника названа была мной при первом путешествии по Тибету вся вечноснеговая часть хребта Марко Поло. Сам хребет Гурбу-найджи, как теперь оказалось, лежит южней и параллельно горам Марко Поло. (См. «Монголия и страна тангутов».)] достигающая, быть может, 18 или 19 тысяч футов абсолютной высоты. Почти такая же вершина - Субэ стоит возле перевала Чюм-чюм. Этот перевал поднят над уровнем моря на 16 300 футов; перевал же Ангыр-дакчин лежит на 400 футов ниже. Отсюда, далее к западу, хребет Марко Поло нигде не представляет сплошной, вечноснеговой массы. Нам виднелись там только три вечноснеговые группы тех же гор: Шара-гуи, быть может, наиболее высокая после Балдын-дорджи, Умыкэ - в средине и, наконец, Харза - самая западная. По показанию нашего про