Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Приключения / Крупняков Сергей: " Крылья Киприды " - читать онлайн

Сохранить .
Крылья Киприды Сергей Аркадьевич Крупняков

        Амазонки #3 Роман «Крылья Киприды» - третья часть знаменитой эпопеи известного писателя Аркадия Крупнякова о легендарных женщинах-воительницах. Безвременная кончина помешала автору завершить произведение, но это удалось сделать его сыну Сергею.
        Разгорается пламя войны за Таврию. Скифы рвутся к Понту Эвксинскому, сметая один за другим греческие торговые полисы. Им помогают безжалостные всадницы-ойропаты, совершающие неожиданные глубокие рейды до самого Херсонеса. Но не все дочери Ипполиты приняли сторону степняков, нашлись и такие, кто предупредил эллинов о нашествии.

        Сергей Крупняков
        Крылья Киприды

        ДОРОС

        Ночь. Ветер. И полны ревут в темноте. На площади гул людских голосов. То, что накипало годами, вырвалось наружу: «Вон! Долой! Проклятие трутням! Все беды от них!»
        Эти крики донеслись до слуха Агнессы, возлежавшей на ложе. Она молчала и, казалось, была безучастной к происходившему. Мелета стояла у окна и вслушивалась в шум голосов, временами заглушавшийся шумом волн. Ей подумалось, что даже море восстало, как и люди, и неотвратимая беда нависла над городом.
        Вдруг Агнесса резко встала, подошла к Мелете и заговорила быстро и решительно.
        - Лучшего момента не будет, Мелета! Смотри! Ты чувствуешь? Этот запах… с площади?.

        Они подошли к окну. Шторм доносил до них еле уловимый аромат моря.
        - Пахнет морем. - Мелета не удивилась перемене в Агнессе - с ней так часто бывало.
        - Да нет же… с площади… я знаю этот запах… это запах большой крови… посмотри, скольких уже нет среди нас. И если мы не договоримся, вскоре погибнем все.
        - Но Годейра…
        - Годейра уже не царица! Скажи, кто должен следить за нашими законами? Кто должен блюсти заповеди Ипполиты? Годейра? Она погибнет сама и погубит всех нас! В лучшем случае станет наложницей какого-нибудь престарелого царька!
        Агнесса вплотную подошла к Мелете. Глаза в глаза… Рука медленно потянулась к мечу…
        Мелета после долгого молчания проговорила:
        - Чего же ты хочешь? Может быть, ты права, но ничего нельзя сделать! Всем миром правят мужчины. Они сильнее, они всюду, а нас осталось…
        - Пусть нас будет триста, двести, сто… - глаза Агнессы пылали, - пусть нас будет тридцать. Если ты со мной, ничего не потеряно! Я богорожденная! Я буду царицей и все пойдут за мной. Если ты будешь Верховной жрицей, то кто сможет нам помешать?
        - Все так. И я давно об этом думала. - Мелета с сомнением всматривалась в глаза Агнессы. - Но что дальше? Как быть дальше? Все рвутся в Фермоскиру. Но это же… все равно, что рваться к прошлой любви!
        - Любви! Это слово в нашем новом царстве я выжгу каленым железом! Сколько горя от мужчин! Сколько боли! Крови! Да и все наше царство вот-вот рухнет! Нет! Я установлю такие законы, что даже упоминание о любви будет караться смертью!
        Мелета молчала. Море грохотало и выло, и ветер нес вдоль улиц последние осенние листья.
        - Ты права, - чуть поостыв, добавила Агнесса, - Фермоскира далеко. Там нас ждет гибель. Но если ты скажешь да, и мы кровью скрепим союз, я открою тебе мой план и мою тайну.
        Будто воздух звенит вокруг… И мольба и повеление во взгляде… Смерть и жизнь на лезвии меча…
        - Я с тобой, Агнесса! - голос Мелеты еще звучит в ночи, а Агнесса уже рванулась, обняла ее, и крепко было это объятие.
        Они облегченно вздохнули. Вдруг точно ветром обдало обеих от невидимых крыльев…
        - Что это? - Мелета обвела взором покои.
        - Это крылья Таната, бога смерти, - прошептала Агнесса, - но мы не дали ему испить нашей крови, - Агнесса вынула меч и слегка надрезала руку. Мелета сделала то же. Они приложили рану к ране, и, но сдержав своих чувств, крепко обнялись, и долго так стояли, точно боясь что-то потерять.
        - Я запачкала твой хитон кровью! - сказала Мелета и осеклась от взгляда Агнессы.
        - Нет, Мелета… - Агнесса с трудом сдерживала слезы. - Ты подарила мне эту каплю верной крови. И я сохраню этот хитон навсегда! А вот и моя тайна. Пленный скиф рассказал мне, что далеко в горах есть недоступная земля Дорос. Туда нет дорог, там много диких зверей, а в центре три огромные горы со скальными обрывами. А наверху, в недоступности скал, прекрасное зеленое плато. Там живет небольшое таврское племя. Оно живет в довольстве и сытости, потому что земля там дарит сказочные урожаи. А скалы служат им лучше, чем самые неприступные крепости. Мы завладеем этой землей и тогда ни одного трутня не допустим до наших рубежей, кроме тех, кого подарит нам война как женихов. На время! А укрепившись там, очистим всю Таврику от этих трутней. И тогда по суше к нам не сможет пройти никто! Такова моя тайна. Завтра на площади мы должны решить свою судьбу и судьбу тех, кто с нами. Радуйся, Мелета! Нас ждет, быть может, то, о чем мы все мечтали.
        Стихает за окном ветер. Лишь под внезапными его порывами изредка шуршат листья. Стихла площадь. Спит Агнесса. И всю ночь ей снятся сладкие-сладкие неистребимые сны о любви.


* * *
        А Мелета не спала. Долго-долго она стояла у окна и всматривалась в даль. Туда, где за Боспором лежит загадочная страна Дорос, где за непроходимыми дебрями, острыми неприступными скалами раскинулись зеленые холмы их будущей родины.
        - Я тоже сохраню этот хитон, Агнесса, - шепчет Мелета, - и никогда не предам тебя. И эту капельку твоей священной крови.
        Утро выдалось светлое и теплое. Ветер стих, и море слегка волновалось, медленно остывая от ночного шторма. Но не затихли дочери Ипполиты. Слышны уже голоса, крики, цокот тысяч копыт - это конные и пешие воительницы со всех улочек города сходятся к агоре, к храму.
        Площадь, еще недавно пустынная, уже полна: свободные наездницы, гоплитки, храмовые - все, кто был в городе, собрались на Совет. Все знают - нет Годейры и Лоты. Нет многих коренных ойропат, тех, кто рожден еще в Фермоскире, тех, кто рассеян по всему Боспору, и, непонятно зачем, проливает там свою драгоценную кровь, старея и мечтая о возвращении в Фермоскиру…
        А тут, на площади, в основном молодежь. О чем они мечтают? Что видят по ночам в своих беспокойных снах?
        Когда все собрались, из дворца на площадь выплеснулся грохот десятков копыт. Это Мелета, богиня Синдики, и Агнесса - в окружении свиты. Восторг блеснул в глазах юных ойропат: так прекрасны обе их предводительницы, так великолепно сияют на них доспехи. Пешие завидовали конным: сверху виднее было все людское море.
        Ловко соскочив с коней, Агнесса и Мелета прошли на возвышение. Гул голосов мгновенно стих: дисциплина в кропи у каждой ойропаты. Все гадали: что скажет Агнесса? Что скажет Мелета? Что решит Совет?
        Первой вышла Агнесса. Во многих юных сердцах защемило: вот она… великолепная… сильная… богиня… вот какой должна быть каждая амазонка…
        Агнесса вынула из ножен меч, подняла его вверх. Блеснуло на солнце лезвие…
        - Этот меч, сестры мои, я держу в руках не случайно. - Гул одобрения прокатился по рядам. Богорожденная Агнесса назвала всех сестрами. Даже те сотни где равнение было сбито, мгновенно подтянулись, выровнялись. - Сестры мои, вы видите, он заточен с двух сторон. И каждая из вас, бывшая в бою, знает, почему таков наш меч: когда рубишь впереди врага то знаешь - при замахе можешь поразить и того, кто подкрался сзади. И это в тяжелых сражениям многим спасло жизнь. Сегодня все мы в жестокой сече. Но не затупилось ли второе лезвие у нас? Не выползает ли гремучей змеей у нас за спиной коварный враг?
        Гул одобрения пронесся по сотням.
        - Царица Годейра ведет нас к погибели. Забыты все заветы Ипполиты. Пьяные трутни скоро будут вытирать о нас ноги. Это и поделом: мы не можем и не должны ввязываться в мужские войны. Мы должны жить отдельно и тайно. Скажите, сестры мои, нравятся ли вам мужчины?
        Гул точно всколыхнул войска.
        - А многие ли из вас получили то, о чем мечтали? Любовь? Что кроме боли, крови и унижения принесла любовь? Нет, свободная амазонка должна брать мужчину и бою и выбрасывать его за ненадобностью вони! Я знаю, что делать. Я, Агнесса, знаю, куда отвести вас, чтобы жить по заветам Ипполиты. И я не случайно начала с моего меча. Божественная Мелета тоже так думает. Значит, наш меч остер с двух сторон.
        Гул все нарастал. Было видно, что не все согласны с Агнессой. Тогда вперед вышла Мелета.
        - Сестры мои! - голос ее был тише, но шум мгновенно стих. - Пришло время решать, ибо смерть окружила нас со всех сторон. Вы знаете: стрела имеет наконечник. Но имеет и оперение. И нужна верная рука, чтобы пустить ее в цель. Я думаю, мы должны избрать сегодня Агнессу на царство. И тогда все мы - стрелы Ипполиты - найдем верную цель. Агнесса знает такое место, где мы можем укрыться и жить вечно одни. Сейчас я не могу сказать всем, где это - ибо я не знаю, кто пойдет с нами! Ведь, возможно, придется дочерям расстаться с матерями, а многим решить - быть ли свободной амазонкой или оставаться наложницей пьяных трутней.
        - Итак, времени нет! - голос Агнессы вновь прозвенел над войском. - До прихода Годейры и Лоты мы должны все решить - я не хочу крови. Кто с нами - пусть соберутся у храма Арея, кто остается - у храма Аполлона.
        Точно застыв, продолжало стоять войско. И вдруг распалось: молодежь, те, кто посильнее, - все к Агнессе, остальные сгрудились у храма Аполлона.
        Крики, стоны, вопли. Но Агнесса не медлит: она уже на своем белом красавце, она уже мчится - а куда, знает только она и Мелета. Прошумела копытами свита, за ней потянулось и войско - больше половины ушли с Агнессой.
        Пусто на площади. Низкие облака уже затянули небо, и ветер гонит с площади тех, кто остался. Вскоре опустела агора. И только ветер, и только желтые листья, и только стоны лежащих тут искалеченных и больных, тех, кто не смог быть ни с теми, ни с другими. Ветер к вечеру все сильнее свистит в снастях редких судов у причала. Да плач не утихает на площади: «Доченька моя, на кого ты меня покинула?..»



        СИРИСК

        По пустынной, пыльной дороге в конце месяца боэдромиона[Боэдромион - сентябрь-октябрь.] шел одинокий усталый человек. На нем была старая, изодранная хламида, бурая от крови. В руках человек держал уздечку. Она волочилась по земле, чуть звеня.
        День угасал. Было тепло. Ветер нес из-за холма знакомый соленый морской воздух, и это придавало силы.
        В наступавшей темноте дорога становилась все менее заметной. Человек поднял палку, что валялась на истоптанной конскими копытами дороге, и пошел чуть быстрее. Близилась ночь. А с ее приходом из густых степных ковылей выйдут волки. Но человек не боялся осенних волков. Гораздо опаснее люди. Он знал это и спешил подняться на холм.
        Он еще не достиг вершины холма, а закатное солнце уже блеснуло, и чем выше он поднимался, тем полнее открывался горизонт. Огромное алое солнце медленно тонуло в пучине облаков и пурпурного бескрайнего моря.
        Человек упал. Степная полынь и дикий шалфей пахнули резким и знакомым ароматом. Он приподнял голову и посмотрел вперед. Вдали уже была видна крепостная стена с башнями и первые огоньки, уже загоревшиеся в домах поселка гончаров и виноделов.
        Человек привстал и пристально вгляделся в главную башню, ту, что была выше и мощнее всех. Так и есть: над ней был поднят знак опасности.
        Он попытался подняться, но оступился и упал, с треском ломая придорожный кустарник.
        - Что ты бродишь, как вепрь, Аполл! - послышался из темноты чей-то приглушенный голос.
        - Тут кто-то есть, - прошептал в ответ почти детский голос.
        Все стихло. Человек, что лежал у дороги, услышал: кто-то полз в его сторону и полз неумело, шумно. Вскоре он увидел ползущего: это был совсем еще мальчишка, но уже при полном вооружении. На голове у него был бронзовый, богатый шлем с черным конским хвостом-гребнем. Защищавший грудь панцирь позвякивал при каждом движении.

«Кто же так одевается в дозор?» - усмехнулся человек, когда юноша подполз совсем близко, шурша травой и громко дыша. Он все еще не замечал его.
        - Не потеряй шлем, Аполл, - сказал человек спокойно. Юноша вскочил, с трудом выхватил тяжелый меч. Шлем от резкого поворота головы покачнулся и упал к его ногам.
        Рядом с юношей появились несколько пелтастов[Пелтаст - легковооруженный воин.] . Они оттеснили его назад и, заходя с двух сторон, окружили человека.
        - Кто ты? - грозно спросил один из них. - Почему здесь прячешься?
        Зловеще блеснули короткие греческие мечи.
        - Я Сириск, сын Гераклида. Мне нужно в Совет. И быстрее… - Человек сказал это и, точно израсходовав остаток сил, стал оседать на землю.
        Он унял и закрыл глаза. И какими-то далекими стали голоса и треск запылавших факелов.
        - Вот он! - крикнул кто-то над самым ухом. - Я, говорит, Сириск.
        - Какой же это Сириск! Лазутчик скифский, не иначе. Сириск погиб еще весной, когда ходили в поход! Тогда спасся лишь Сострат! - голос был знакомый, и Сириск с разу узнал Апполодора, своего приятеля по гимнасию, но прозвищу Бычок.
        - Это я, Бычок, - прошептал Сириск, - веди меня скорее в Совет. Это очень важно, - он вымолвил эти слова и увидел: огоньки факелов завертелись в бешеной пляске. Темнота убила в нем последние силы.


* * *
        Сириск очнулся от грохота. Перед его взором предстала медленно плывущая мимо крепостная стена. Колесница катилась по пыльной дороге, и пыль мешала дышать. Дым от факелов клубился рядом. Сириск лежал на дне колесницы, и чьи-то ноги в начищенных до блеска бронзовых поножах мешали ему повернуться и посмотреть за ее барьер. И все же он приподнялся и увидел сотни факелов, мелькавших сзади. Доносившийся шум толпы был недобрым.
        У ворог с лязгом поднялась катаракта[Катаракта - железная решетка перед воротами.] , и колесница въехала в город. В проеме ворот мелькнули еще не совсем потухшее, вечернее, темно-алое море и чуть золотистые мачты кораблей. Но и этот отблеск растворился в темноте. И лишь факелы продолжали свой хаотичный танец, и гул толпы все усиливался.
        - Смерть изменнику! Смерть! - возглас этот вырвался из бегущей за колесницей толпы. И только теперь Сириск стал догадываться, что происходит.
        - Кто ты? - обратился он слабым голосом к воину, управлявшему колесницей. Вместо ответа воин поднял хлыст и изо всей силы, наотмашь, полоснул его по лицу и спине. От взмаха хлыстом кони рванули, и Сириск упал на дно колесницы. Он почувствовал, как от удара стал заплывать левый глаз. Голова его билась о доски, пыль забивала глаза и нос, и, казалось, все внутренности его готовы были оторваться от тряски.
        - Все равно сдохнешь, философ… - Сириск сразу узнал этот шипящий голос Сострата. Еще весной их пути скрестились перед походом, когда Сириск в запале сказал:
«Посмотрим, каков ты будешь в бою…»
        И Сострат не забыл это.
        У театра Сострат резко осадил лошадей. Сириска кинуло вперед, и он ударился о барьер колесницы. Но этот удар, как ни странно, вновь пробудил в нем воина. И он, неожиданно для себя, резко вскочил на ноги. Сколько раз за это лето он, вот так же, стоял лицом к врагу?! Сострат, заметив это, перехватил вожжи в левую руку и замахнулся бичом. Сириск, ловко уклонившись от удара, нанес испытанный не раз и верный удар локтем в бок. Тяжело охнув, Сострат мешком упал на дно колесницы. Но и Сириск, потеряв последние силы, сам вывалился из колесницы на каменные плиты.
        - Не трогать его! - этот голос Сириск выделил бы из тысячи. Это был голос Тимона. И это давало надежду. - Мы должны выслушать его!
        Толпа воинственно заревела, но никто не прикоснулся к Сириску.
        - Пусть говорит! - кричали одни.
        - К Харону! К Харону! - выли другие.
        Сириск тяжело встал и, подталкиваемый толпой, пошел к центру площади. Сотни факелов освещали его путь, и тени метались по каменным плитам. И гул голосов, и языки пламени зловеще предвещали недоброе.
        Постепенно шум утих. И воины в боевом облачении, и граждане в вечерних одеждах застыли в напряженном молчании.
        Наступила тишина. Кто-то вывел Сириска на середину площади.
        С одного из кресел, которые занимали члены Совета, поднялся старый человек. Он был в ионическом хитоне из белой ткани, седые вьющиеся волосы перехвачены тонким пояском. Сириск сразу узнал его - это был Агасикл, самый уважаемый гражданин Херсонеса и стратег этого года. Среди членов Совета был и Апполодор - Бычок, средний сын Агасикла и друг Сириска по гимнасию. «Неужели не поможет?», - подумал Сириск и с мольбой взглянул в глаза Апполодора. Но тот отвернулся в сторону.

«Значит, конец!» - эта мысль молотом ударила в висок.
        - Пусть скажет Сострат, - промолвил старец и сел на свое место.
        Сострат, держась за ушибленное место, крадучись, вышел в центр и, не подходя близко к Сириску, заговорил:
        - Граждане, вот он, один из тех, кого послали со мной вы в тот злосчастный весенний поход на скифов, чтобы узнать их силы. Это он, Сириск, сын Гераклида, того самого, кто уже восемнадцать лет пользуется почетными правами гражданина Херсонеса, Это он, Сириск, опозоривший седины своего отца - хозяина клера[Клер - земельный надел.] Эйфореон. Посмотрите, вот он - отец труса и изменника! - Сострат указал рукой в сторону, где стоял, сжав кулаки, пожилой красивый человек. Рядом с ним был Тимон.
        - Я не верю, - прогремел над толпой голос Гераклида, - но если это правда, я сам исполню свой долг перед народом.
        Толпа повернула головы в сторону Гераклида и одобрительно загудела.
        - Тебе придется это сделать, - прокричал Сострат, - ибо я один вышел тогда живой и сразу же вернулся в город, чтобы предупредить об опасности, а не пропадал где-то до конца лета, как твой сын!
        Сириск покачал головой. Притихшая толпа оживилась.
        - Дело говори, Сострат, как было дело!
        - Скажу и дело, если вы такие нетерпеливые. Я вас спрашиваю, мог ли человек пропадать более сорока дней и не попасть в руки скифам?
        - Не мог! - загудела толпа.
        - А мог ли человек, бежавший с поля боя и вернувшийся живым от наших врагов, не изменить народу?
        - Не мог! - заревела толпа.
        Жгучие слезы обиды затуманили взор Сириска. Толпа затихла. Сострат подошел ближе и, заглянув в лицо Сириску, сказал:
        - Видите, как нагло притворяется этот изменник, как хочет разжалобить вас слезами! Воин?! Теперь поздно плакать. И бесполезно, никто тебе не поверит!
        Напряженное молчание застыло в воздухе.
        - Или, может быть, я не прав, граждане? Если вам этот воин нравится, давайте его возвеличим! Давайте вообще за трусость ставить статуи, а за измену заносить имена предателей в почетные списки! И выставлять их в притворе храма Девы или храма Геракла!
        - Негодяй! - сказал Сириск возмущенно.
        Сострат отпрянул в сторону. Толпа загудела.
        - Видите, как нагло притворяется это чудовище? Как издевается над вами, граждане? Мнение народа, демократия - ему нипочем! Как видно, не мешает отвести его в тюрьму! А завтра решить - как его проводить в царство теней! - Сострат гадко засмеялся и добавил: - Я уверен, что скифы дали ему золото, чтобы он открыл им городские ворота! И я надеюсь, судьи учтут это!
        После этих слов толпа пришла в бешенство. Круг сужался, и Сириск уже видел, как его сограждане взялись за рукояти мечей. Ни отца, ни брата, ни Тимона рядом не было.
        - Тихо! - это был голос Апполодора. - Дайте сказать ему самому. Это против наших законов - не выслушать обвиняемого. Говори, Сириск!
        Воцарилась тишина. Догоравшие факелы слабо освещали лица, и дым поднимался вверх, к звездному небу.
        - Что и могу сказать? - Сириск поднял голову и взглянул на Агасикла. - Сострат уже вам много сказал. И вы ему, как видно, верите. Вы же его все знаете. Он уважаемый гражданин. Отличный воин.
        В толпе кто-то громко засмеялся.
        - Ну, так слушайте. Я ранен, и сил моих не осталось. Я не могу говорить долго. Во всем, что сказал Сострат, - Сириск кивком указал в его сторону, - во всем нет ни слова правды. Я прошу об одном - выслушайте внимательно. Многие скифы не хотят крови. Я там был. Именно теперь, в эти дни решится - будет война или нет. Царь Агар убивает всех, кто за мир с нами. Этот тиран нас ненавидит за то, что мы, торгуя со скифами, учим их гордости и демократии. Скифам надо помочь. Теперь же. Иначе злость войны все погубит. Что вы сделаете со мной - мне безразлично. Рана моя слишком опасна. Я, наверное, умру… скоро… но вы должны спасать город и народ… Это еще не поздно. - Сириск медленно стал оседать на землю.
        Толпа затихла. Была уже глубокая ночь, и факелы, сделанные из пакли и смолы, догорали. Толпа молчала.
        - Он все врет! - взвыл Сострат. Толпа вздрогнула. - Это все неправда, он же шкуру свою спасает!
        - А надо бы твою? - голос, мощный как гром водопада, раздался из темноты. Все оглянулись в ту сторону. - Радуешься, что все погибли? Нет, я вот живой!
        Народ расступился, и высокий человек прошел в центр. Длинные густые волосы ниспадали на плечи. Он был бородат, как и многие, одежда была на нем скифская, в руках он держал посох.
        - Евфрон! - Агасикл резко встал со своего кресла, он первый узнал сына по походке. - Евфрон, ты ли это?
        - Да, отец, это я! Как видишь, не погиб и вернулся! Приветствую вас, граждане!
        Толпа удивленно и радостно загудела.
        - Я смотрю вы тут с Сириском воюете? - Евфрон подошел к обессилевшему воину, помог ему подняться ни ноги. - А знаете ли вы, что он спас мне жизнь?
        Толпа удивленно загудела.
        - Граждане! - Евфрон, поддерживая Сириска левой рукой, обратился ко всем: - Как было дело, я расскажу вам, ничего не утая. Но теперь вы видите - нужно спасать Сириска. Поэтому я буду краток: скифы, по своему подлому обычаю, набросились на нас в предрассветный час. Наш лохаг[Лохаг - сотник.] Аристон, я, Сириск и слуги уже встали. Мы готовились будить воинов, как вдруг тучи стрел прошипели над нашими головами. И мы услышали крики и стоны раненых. Многие спросонья выскакивали из палаток, но тут же падали, сраженные стрелами. Аристон, отдавая команды, успел нас собрать и усадить на коней. Когда мы вырвались из этого хаоса, нас было четверо. Я, Аристон, Сириск и Сострат. Остальных скифы отсекли, и мы видели, как их окружили сотни конников. И мы слышали звон мечей и пение стрел. Аристон на полном скаку остановил коня. Мы тоже остановились. Вдруг Сириск изо всей силы хлестнул моего коня плетью. Я рванулся, и стрела прошла мимо. Скиф уже разворачивал коня, когда мы его настигли, и тут же я заколол его. А там, в темноте, все ржали кони, и еще яростнее звенели мечи. Не сговариваясь, мы кинулись к нашим.
Спасти мы их не могли. Тут Аристон осадил коня и крикнул мне: «Скачи в город, предупреди, что скифы идут войной». Я отказался. Но он крикнул: «Если ты этого не сделаешь, умрут все». Эти слова меня как будто обожгли. И я повернул коня. - Евфрон опустил голову и замолчал.
        Толпа, затаив дыхание, слушала. Кое-где загорелись новые факелы, и при их свете видно было: Евфрон задыхался от волнения, стыда и обиды.
        - Я уже на скаку услышал, как они, Аристон и Сириск, громко запели наш боевой марш: «Эй, херсонесцы, мужайтесь, меч и доспехи при нас…» - При этих словах Евфрон не сдержался и, превозмогая слезы, ударил посохом в землю. - Я был уверен, что все погибли, и вот Сириск… жив…
        - А как же Сострат? - выкрикнули в толпе.
        - Голоса Сострата среди певших пеан[Пеан - боевой гимн воинов-греков.] я не слышал. Когда в запале Аристон кричал на меня, Сострат исчез. Я отчетливо помню, как Аристон и Сириск помчались прямо в гущу рубки. Сострата там не было.
        Евфрон подошел к Сострату. Тот весь сжался.
        - Видно, тебе повезло, Сострат?
        Сострат начал запинаться.
        - Я-я-я… Нет… нет… нет…
        Толпа заревела.
        - Смерть! Клеветник! Трус! К Харону его!
        - Нет, - это поднялся Агасикл. - Нет, граждане. Мы не дикие тавры. Мы не скифы. Мы имеем закон. Суд решит. А сейчас уведите его!
        Два воина из стражей булевтерия[Булевтерий - совет полиса.] подхватили Сострата, и он исчез в темноте.
        - Уже поздно, - негромко произнес Агасикл, - я думаю, вы, граждане, согласитесь: теперь самое время оказать Сириску помощь и разойтись по домам до решения суда.
        Какой-то шум привлек общее внимание. Тяжело дыша, к площади бежали люди.
        - Это не правда! Это ложь! - кричал бегущий впереди пожилой человек. Это был Кинолис, учитель Сириска. За ним бежали Тимон - он, видимо, и оповестил всех, - Антоник, его брат Анатолий, верные друзья Сириска. Сзади бежали мать и отец Сириска, сестра Килико и братишка Критобул.
        Толпа расступилась, и Агасикл сказал:
        - Успокойся, юноша! Истина, как видишь, взяла верх. И довольно быстро. А бывало и хуже! Так что - хайре! Радуйся.
        Гераклид весь в слезах попытался взять Сириска на руки, но не смог.
        - Вот вырос-то! - улыбнулся он.
        Тимон и Антоник взяли Сириска под руки и все имеете пошли к дому.
        Вскоре возбужденный гул толпы постепенно стих, город уснул, и только стража перекликалась на высоких стенах Херсонеса.



        ЭЙФОРЕОН

        Кончался боэдромион, а с ним и лето растворялось в осенней дымке. Но было тепло, и море, вобравшее за лето столько солнца, смягчало первые осенние ветры. Небо сплошь было затянуто облаками, но это еще больше согревало и землю, и степь, и поле пшеницы, и виноградник, и все, что с детства так знакомо было Сириску.
        Он лежал у моря на теплой лежанке, а Килико, его сестра, бережно снимала повязки с раненой груди. Рана почти уже зажила, даже без помощи эскулапа Лисия, и всем стало ясно - Сириск будет жить.
        Это радовало всех. Гераклид с утра был необычно весел, он быстро и точно дал задания рабам, и они разошлись по рабочим местам.
        Мама Аристо хлопотала у очага и время от времени приносила Сириску горячие пирожки с ягодами.
        Крит, братишка, еще рано утром увел коз и овец в степь, и теперь Сириск изредка поглядывал в даль, туда, где серым пятнышком медленно передвигалось стадо по бескрайним ковыльным холмам.
        Скилл, родом скиф, был рядом - отец оставил его для охраны, хотя тут, у моря, опасности для Сириска и Килико не было никакой.
        Килико сменила повязки и ушла в дом - у нее было много хлопот по хозяйству. Все работали: и хозяин Гераклид, и семья, и рабы.
        Сириск смотрел, как отец и рабы носили пшеницу на второй этаж дома. Работа была тяжелая, снизу, из подвала, перенести тысячи медимнов[Медимн - мера веса (52,5 л).
        наверх, по крутой лестнице.
        - Надо, сынок, надо, - понял отец вопрошающий взгляд сына, когда подошел, чтобы отдохнуть. - Помнишь прошлый год? Отсырела пшеница, и купец дал нам на треть меньшую плату. А сколько трудов!
        Сириск молчал и улыбался. Он знал, что отец был прав, и этот труд был нужен.
        Когда отец удалился, Скилл поднес Сириску чашу с водой. Влил в нее немного густого, совсем черного на цвет вина.
        - Останься, Скилл, - обратился Сириск к рабу, и тот, слегка удивившись, присел рядом на песок.
        - Раб не должен быть назойлив, - только и сказал он.
        - А разве ты раб, Скилл? - спросил Сириск, и Скилл улыбнулся в ответ.
        - Нам всем везет, - он прилег поудобнее. - Гераклид держит нас за одну семью, но мы должны помнить, что мы куплены за деньги. Иначе не будет порядка. И дом, и клер, и виноградник, и поле - все требует больших трудов. Иначе нам не выжить - разве не так?
        - Так, Скилл, так. - Сириск впервые близко общался со Скиллом и был удивлен его словам. - Но все же, наверное, ты бы ушел в степь, если бы мог?
        - Ушел бы, если бы мог… и хотел, - Скилл сказал это и осекся.
        - А что?
        Скилл долго молчал. Затем, как бы сам с собой начал говорить:
        - Мать убита андрофагами. Отец убит сарматами. Где брат и сестра - не известно. Кибитку нашу сожгли на моих глазах. Жены у меня не было. А сестру… - Скилл замолчал.
        Сириск не решался нарушить то, что было сейчас в глазах Скилла. А там, в его глазах, проплывали бескрайние ковыльные степи, и огромные табуны коней с грохотом неслись в даль, в его скифскую юность…
        - Да и где же мне найти лучшую долю? Я раб, а живу в богатой и дружной семье. Я много и тяжело работаю, но умный труд дает достаток и мне. Не лучше ли это, чем попасть в руки к андрофагам, чтобы они выкололи мне глаза, отсекли два пальца на правой руке и заставили всю жизнь месить ногами глину для постройки их хижин?
        - Но я вижу в твоих глазах степь и коней, и ты летишь там, как сокол.
        - Ты, господин, и впрямь кудесник, - улыбнулся Скилл, - не напрасно Гераклид отдал столько денег на твою учебу в Афинах. Видимо, там учат видеть в глазах все?
        - Нет, Скилл, - Сириск улыбнулся, - после этого летнего похода я много узнал. Я был в плену у скифов. И понял - нет большей глупости, чем судить понаслышке, не видя того, о чем судишь. Среди скифов есть всякие. И я оставил там хорошего друга, его зовут Сим. Он многое поведал мне о скифах. А раньше я готов был убить любого, так много кочевники выпили нашей крови.
        - Знаю, Сириск. - Скилл помрачнел. - Я сам в юности бывал в набегах. Жаль, что так все устроено.
        - Жаль.
        Оба замолчали и долго смотрели на море. А волны шумели, все дальше и дальше накатываясь на берег. Вскоре Сириск встал, и они пошли к дому. Черные тучи затянули весь горизонт. Холодный ветер подул с севера. Над бескрайним морским горизонтом чуть пробивались золотые лучи заката. И море отражало их.


* * *
        Утро, светлое и свежее, в пении птиц и аромате роз, встретило Сириска волной здоровой силы, и он понял - рана отступила, и он сможет сегодня встать. Дела ждали его всюду и радовали своим азартом и интересом.
        Работа уже кипела на клере и только тут, во внутреннем дворике, было тихо - шум едва доносился сюда из-за стен дома. Сириск смотрел вокруг. Все было давно знакомо с детства, но многое и изменилось. Вот его комната. Сириск вошел в нее и первое, что бросилось ему в глаза, - пустота там, где висели его доспехи. Меч, шлем, панцирь, поножи - все осталось у скифов. Но было еще два меча. И отцовский панцирь висел на месте. И его шлем и поножи. Слегка поблескивая бронзой, доспехи ждали своего часа.
        - Не долго вам тут висеть, - тихо сказал Сириск и попробовал меч. Он был остр, как бритва, и Сириск улыбнулся, вспомнив отца. Гераклид все делал отменно.
        - Два меча и один панцирь - маловато на двоих, - услышал он сзади голос отца.
        - Отец! - Сириск обернулся.
        - Ты встал уже? Как рана?
        - Намного легче. Сегодня…
        - Родные стены лечат. - Отец улыбнулся, как в детстве. Они вышли в сад.
        - Поешь фиги, они уже заждались тебя.
        И верно, его любимое фиговое дерево все было покрыто темными, сочными плодами. Оно было особо дорого ему - ведь он посадил его вместе с мамой и растил и холил вот уже несколько лет.
        Сириск осмотрел сад. Все радовало его глаз: виноград набирал силу, старая груша обильно плодоносила. Виноградные лозы, что оплели всю ее крону, дали в этом году сотни увесистых кистей.
        - Хайре, брат! - Килико порхнула к брату, нежно обняла его и так же быстро убежала. Было много работы. Близилась пора сбора винограда.
        - А Крит где? - крикнул Сириск вслед сестре.
        - Он давно с отарой в степи.
        Лицо Сириска омрачилось.
        Сириск хотел пройти к давильне, посмотреть, все ли готово к приему винограда. Какой-то шум привлек его внимание. Он услышал стук колес. Кони заржали за стеной.
        - А где мой друг Сириск? - услышал он громовой голос Евфрона.
        Сириск выскочил на дорогу и увидел: Евфрон ловко спрыгнул с колесницы. Они обнялись.
        - Да, брат Сириск! То, что мы живы - это уже чудо!
        - Боги за что-то пощадили нас. - Сириск пригласил друга в дом. Навстречу им вышла рабыня.
        - Что прикажете, господин? - обратилась она к Сириску.
        - Это что за чудо? - Евфрон был приятно поражен красотой девушки.
        - Это наша рабыня Кария. - Сириск улыбнулся. Он знал: Евфрону нравились молоденькие девушки. - Но ты же не для этого приехал, Евфрон?
        Евфрон проводил Карию долгим взглядом.
        - Ах, как покачиваются ее бедра!
        Сириск еще громче засмеялся. Они прошли в комнату и расположились на ложах.
        - Ты все такой же, Евфрон!
        - Да, да! Но сколько жизни в бедрах этой рабыни. Как они играют, словно…
        - Ты стал поэтом?
        - Нет, Сириск, нет. А приехал я проведать тебя. И заодно…
        Евфрон хлопнул в ладоши. Мгновенно дверь отворилась, и в комнату, где они возлежали, раб внес шлем; затем появились панцирь, меч, поножи, лук со стрелами.
        - О боже! Евфрон! - Сириск вскочил, не веря своим глазам. - Это мне?
        - Это подарок Агасикла. Так он благодарит тебя за спасение сына.
        - Это же целое состояние! - Сириск надел панцирь. Водрузил на голову шлем. Взял в руки меч. Все было впору, удобно. И меч был удивительной работы. Чуть длиннее и уже обычного, он сидел в руке, будто вырос из нее.
        - Наша дружба не дешево стоит, а, Сириск?! - Евфрон ударил его по плечу. Сириск обнял друга в порыве благодарности.
        Впорхнула Кария. Она внесла кратер с вином. Появились груши, персики, фиги. Тушеная баранина разнесла такой аромат, что Евфрон привстал.
        - О! Очень хорошо! Дорога была не из легких!
        Они ели, а Кария ловко ухаживала, иногда касаясь Евфрона, как бы случайно, то грудью, колыхавшейся под свободным хитоном, то бедром, сверкавшим иногда в складках на боку.
        - О! - смеялся Евфрон.
        - Да! - улыбался Сириск. - И все же, как там Херсонес? Что Сострат?
        - А ты надолго еще здесь задержишься? - Евфрон вытер руки и взял канфар[Канфар - керамическая чаша.] с вином. - Неразбавленное! Отлично!
        - Еще не знаю, - Сириск задумался. - И что можно сказать наперед? После схватки, после этой крови… Там, в Афинах, там все казалось иным. Клер, дом, ковыльные поля… Помнишь, как мы скучали по ним?
        - О! Цветущие вишни в месяце фаргелионе[Фаргелион - май-июнь.] ! А Дионисии, когда красавицы хмельны и дарят поцелуи всем, кто улыбчив! А наши корабли в гавани! А шум волн! Только у нас, в Херсонесе, так плещут и шумят волны! А сады! А бескрайние пшеничные поля, что золотой каймой украсили весь берег!
        - О, Евфрон! Признайся, ты начитался Гомера? Или Гесиода? - Сириск с восторгом посмотрел на Евфрона.
        - Нет, Сириск! - Евфрон вдруг привстал и, допив вино, задумчиво посмотрел прямо в глаза Сириску.
        - Друг мой, а ведь все это у нас скоро могут отнять! - И тень наплыла на лицо Евфрона, как темное облако на золотое пшеничное поле.
        - Да! - Сириск понял все.
        Они долго молчали. Наконец, Евфрон сказал:
        - Я был на народном собрании вчера. Глупцы! Они надеются на крепкие стены!
        - Но…
        - Сириск! Я не случайно приехал! Мне нужен ты! Не так уж много у нас тех, кто может завладеть умами. После собрания народа я понял: они сошли с ума. Ведь ты же знаешь: когда боги хотят наказать человека - они лишают его разума!
        Евфрон вскочил на ноги и стал ходить вдоль стены, где Сириск успел уже развесить доспехи.
        - Евфрон, но я бы не сказал, что наш народ глуп. - Сириск тоже встал. - Мы демократы и это… сам посуди… богаче и лучше нет города во всей Таврике… Пантикапей - и тот не может тягаться с нами.
        - Демократия! Да пойми же ты, Сириск! Оглянись! Эти демократы, они слабы против любого скифского тирана, царя, вождя. Те собирают силу в один кулак и бьют нас. А наш Совет пока раскачается да пока решит, да еще найдется какой-нибудь умник и все напортит! Вспомни, как нас посылали в глубокий дозор? Неделю кричали в Совете!
        - Евфрон! Ты этого не говорил, а я не слышал! Ты что же, забыл рассказы наших дедов? Вспомни рассказ Ктесия, когда тиран взял власть в Геракл ее, на нашей родине. Как все дрожали и день и ночь! Как он лично отрезал мечом людям языки? Как заставлял людей убивать друг друга… И не случайно наши пращуры подняли бунт и захватили корабли! Не от хорошей жизни переплыли через море и основали Херсонес?!
        - Ах, Сириск! - Евфрон тяжело вздохнул. - Все так, но я… Я скифов этих зубами бы грыз… этих всех людоедов - андрофагов, гелонов, меланхленов. Пусть тартар их возьмет! Я их… вспомни плен.
        - Помню. - Сириск подошел вплотную к другу. - И знаешь… меня ведь скиф и спас. Он мне веревки разрезал и сказал: «Не все скифы хотят войны».
        - И в то же время у них есть палестра, где молодых воинов учат войне, а затем посылают в набеги на наши клеры! Сколько уже их было?
        - Так что ты хочешь?
        - Я хочу спасти наш город, Сириск. Я хочу использовать те знания, которые нам преподал наш учитель в Афинах Еврилох! Он так любил тебя!
        - Да. - Сириск улыбнулся.
        - А где он теперь? Лежит в земле. А кто его убил? Ты помнишь?
        - Кочевники.
        - Вот видишь! А сколько знаний, планов, идей было в его голове! И все прахом!
        - Что же делать? - Сириск подошел к небольшому окошку: за решеткой, вдали, ветерок блуждал по ковыльному океану. Работники собирали ранний виноград. А совсем рядом, внизу, отдыхали Кария и Килико.
        - Я знаю, что делать! Но ты должен поклясться, что до поры нас не выдашь.
        - Нас?
        - Нас. - Евфрон перешел на шепот. - Это очень серьезно, Сириск. И если ты с нами, то… мы спасем наш город.
        - Но убьем демократию? - Сириск сказал это без злобы, спокойно, задумчиво.
        - Нет, не убьем. - Евфрон почувствовал, что Сириск, как бывало раньше, на диспутах, на его стороне. - Не убьем, а только на время приостановим, понимаешь? Я расскажу тебе мой план, но поклянись, что никто не узнает о нашем разговоре!
        Сириск немного помолчал. Затем снял со стены меч и сказал:
        - Клянусь, что не предам друга и никто не узнает о нашем разговоре. Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, богами и богинями Олимпийскими. Если правда жизни меня склонит к изменению убеждений, то я, клянусь, не примкну ни к той, ни к другой стороне, а отдамся служению богам и наукам!
        - О, Сириск! Клятва твоя сложна, но мудра! Клянусь и я нигде и никогда об этом разговоре не упоминать! Пусть Зевс-громовержец, Гея, Гелиос будут свидетелями этой клятвы и нашими судьями.
        Сириск и Евфрон обнялись.
        - Итак, Сириск! - Евфрон посмотрел вокруг. - Давай выйдем. Я на песке тебе все покажу.
        Они вышли во внутренний дворик. Солнце ласкало лица. В маленьком бассейне на воде играли его лучики и отражались на стене.
        - Впрочем, давай я тебе все покажу на этой стене.
        Евфрон взял осколок черепицы и нарисовал на стене карту.
        - Вот Таврика. Мы знаем все ее земли. Еще недавно можно было свободно торговать и ездить на охоту в глубь лесов.
        - Да, было время. - Сириск внимательно смотрел на план.
        - Вот мы, - Евфрон обвел кружком Херсонес. - Вот Пантикапей, вот Феодосия, вот сотни наших клеров по всему берегу, кроме горной Таврики.
        Евфрон с восторгом увлеченного стратега чертил план. Сириск внимательно смотрел. Они не заметили, как чья-то тень мелькнула в одной из дверей.
        - Смотри, Сириск, нас, греков, много. Но степняки нас бьют и грабят! Почему?
        - Они нападают неожиданно… - Сириск не договорил.
        - Да, но не это главное. Главное - мы заняты своими трудами. Мы и наши рабы. А они кочевники. Они все на конях. Они налетели, как крысы, и нет их! Как же быть?
        - Не знаю. Не угнаться за ними. Не зря же их еще Гомер называл кентаврами. Они срослись с лошадьми. А у нас войско пешее.
        - Ну так вот! Вспомни учение Еврилоха о кабане. Помнишь?
        - Да… что-то…
        - Не что-то, а кабана нужно и можно уничтожить! Разозлить и направить в приготовленную яму! Вот и все!
        - Как же ты это сделаешь со степняками. Они сами постоянно делают засады. Их не обманешь!
        - Да! Да, милый мой Сириск! Когда мы идем к ним -. не обманешь, но когда они ломятся в нашу дверь - тут только подготовиться нужно! Это же кабанья западня! Смотри: здесь самое узкое место Таврики - если прокопать широкий канал в три полета стрелы, то мы сможем уничтожить всех степняков на нашей земле! И тогда, имей мы сильный флот, никто к нам не сунется!
        - А тавры! А непроходимые дебри в горах. И не известно еще, какие племена там живут! Их не выкуришь! А где столько взять силы, чтобы прокопать канал?!
        - У тебя одни вопросы! Но есть и ответ! Чем больше мы будем отлавливать и брать в плен варваров, тем больше будет рабочих рук для канала. Ты видишь, план гениален со всех сторон!
        - А при чем тут кабанья западня?
        - А вот при чем. Вспомни - варвары всегда нападают небольшими по числу конников шайками. Главное - отделить на время передовой отряд от остальных, быстро уничтожить его и… запускать новую партию.
        - Но те, что сзади, не бросят своих.
        - Да, но мы так все должны продумать, чтобы первую группу можно было быстро отделить, уничтожить, а остальных в это время просто сдерживать. Если дело дойдет до Херсонеса, то… Что это?
        Сначала едва различимый, а затем все яснее ворвался во дворик низкий далекий звук колокола «Дон-н-н, дон-н-н». Сириск метнулся к лестнице на башню. Он бежал изо всех сил, и все же Евфрон обогнал его. Сверху, с боевой площадки башни, хорошо было видно: огромный черный столб дыма обезобразил голубое небо, яркое пламя металось по двору соседней усадьбы Гефестиона. Залив отделял усадьбу Гераклида от усадьбы Гефестиона. Они видели: до сотни конных носилось вокруг горящего дома. На башне сгрудилась небольшая кучка защитников, один из них бил в колокол. Десяток скифов вскинули луки, и люди на башне залегли за ее зубцы. И только человек у колокола все бил и бил, и звуки, как вестники беды, все растекались по степи. Вдруг человек у колокола выгнулся и упал. Звук колокола от последнего удара еще дрожал в воздухе.
        Сириск и Евфрон оцепенели. Внизу рабы сбегались к дому, к башне. Гераклид метался от конюшни к двери дома. В панике все забыли о рыбацкой лодке, что стояла у сходней в гавани. Лодка была большой и спастись на ней смогли бы все.
        Группа конников уже обогнула залив и неслась к ним.
        - Так… делай все, что я скажу… к лодке уже не успеть… впрочем, можно попробовать! Делаем кабанью западню! Бежим к дому!
        Но что это? Сириск и Евфрон почуяли запах гари. Из внутренних окон дома тянуло дымом. Сразу из трех окон!
        - О, боги! - Сириск метнулся вниз. - Они уже здесь!
        - Твои друзья скифы! - съязвил Евфрон.
        Они влетели в одну из комнат. В углу стонала бабушка Сириска. Ее постель, очевидно облитая оливковым маслом, горела. Сириск подхватил старушку на руки, Евфрон рывком вытащил покрывало во дворик и кинул в бассейн. Сириск метнулся было в другую комнату, но Евфрон задержал его.
        - Там Гераклид - идем сюда.
        Они кинулись в еще не горящую комнату. Впереди них бежал Скилл. Втроем они ворвались в комнату. Тень с факелом метнулась к проходу. С ходу Скилл нанес страшный удар дубиной по голове поджигателя. Тот, не издав ни звука, снопом упал на пол.
        Килико вбежала в комнату, схватила шкатулку со своими девичьими драгоценностями и кинулась к выходу. Но споткнулась о труп, упала. Ее бусы и серьги веером разлетелись по плитам пола.
        - Все в башню! Все в башню! - услышали они крик Гераклида.
        - Нет! - Евфрон выскочил во внутренний дворик, за ним бросились остальные. - Я спасу вас, если вы будете делать все, что я прикажу вам! - Евфрон осмотрел всех, кто оказался рядом с ним. Это были Сириск, Гераклид, мама Аристо, Скилл, Килико, Кария. Чуть в стороне сбились в кучку четверо рабов.
        - Вы с нами? - Евфрон сжал рукоять меча и посмотрел в их сторону.
        - Те, кто не с нами - уже там. - Скилл кивнул в сторону скифов.
        - Времени у нас в обрез. Вы, - Евфрон подтолкнул рабов, - на башню! И запаситесь камнями! Скилл, не подведи!
        - Ты что, думаешь отстоять усадьбу? - Гераклид уставился на Евфрона.
        - Нет, я думаю спасти наши жизни. Внизу лодка. В передовом отряде скифов человек десять. Главное - разделить их на части. Всем вооружаться!
        Сириск быстро надел на себя новый панцирь. Надел шлем. Отец и Евфрон тоже были уже готовы. За толстыми, окованными медными пластинками воротами слышалось ржание коней.
        - Пропустишь пятерых и закрывай. - Евфрон открыл открыл ворота и лег в проходе лицом вниз. Сириск стоял за колонной. У него были три копья, лук и колчан со стрелами.
        - Тихо! - Евфрон замор. Топот десятка коней, ржание, крики. Скиф с коротким мечом влетел во дворик, перескочим через Евфрона. В углу дворика он увидел старушку. Тело убитого скифа с разможженной голоиой лежало в центре. Не взглянув на убитого, скиф пошел к старушке. Еще пятеро его сообщником вбежали во дворик. Гераклид, улучив момент, закрыл ворота. Лязгнул засов. Одновременно снаружи грохнули камни. Раздались крики и стоны.
        Первый скиф обернулся. Стрела Сириска со свистом прошла вдоль колонн и вонзилась врагу в бок. От крика скифа все вздрогнули. Так он был ужасен. Евфрон, поднимаясь с земли, вонзил меч одному из противников в живот.
        Четверо оставшихся кинулись за колонны. Гераклид успел метнуть копье, оно ударилось о колонну и, отскочив от нее, вонзилось в ногу скифу. Евфрон увидел: скиф бросил акинак, достал лук и стрелу. Он тигром бросился на скифа и мечом выбил лук из рук противника. Скиф упал. Стрела, пущенная одним из нападавших, попала Евфрону в лопатку, пробив кожаный панцирь на его спине. Но в этот момент он уже вонзил меч в шею поверженного им перед этим скифа.
        - А! - взвыл Евфрон и вырвал стрелу из спины. Сзади на него прыгнул скиф. Евфрон с разбегу ударил скифа о колонну, тот разжал руки и затих. А в это время Сириск катался по земле: вот когда он пожалел, что кроме меча у него не было под рукой ножа. Скиф и Сириск силились задушить друг друга. Евфрон ударил скифа по затылку плашмя мечом. Тот отвалился в сторону. Последнего, попавшего в западню, приколол копьем к воротам Гераклид, когда тот, хромая, кинулся к ним в надежде спастись.
        В ворота уже били бревном.
        Сириск и Евфрон встали с луками за бассейном. С башни спустились Скилл и рабы. Все вооружились.
        - Открывай!
        Гераклид открыл ворота и четверо скифов с бревном влетели во двор. И все получили по стреле.
        Защитники выскочили наружу. Двое скифов, искалеченные камнями, ползли поодаль. Коновод пытался вскочить на коня. Четыре стрелы блеснули в лучах закатного солнца. Одна вонзилась в шею коня, и он, дико заржав, взвился на дыбы. Другая достала коновода: он уже сидел на спине жеребца, когда стрела вошла ему сзади под ребра. Коновод схватился за шею коня, медленно сполз и упал к его ногам.
        И только тут все заметили - огромная, черная туча наплывала с севера, и солнце, блеснув напоследок алым лучом, утонуло в темном горизонте моря.
        Подул ветер; крупные капли дождя ударили в плодородную землю клера.
        - Все к лодке! - это был громоподобный крик Евфрона. И все бросились вниз, по тропе, к сходням. Туда, где покачивалась еще на спокойном, но уже хмуром море лодка.
        Сириск нес на руках бабушку. Гераклид помогал Карий и Аристо. Рабы уже сидели на веслах и только тут Сириск увидел: нет Килико, нет Евфрона, нет Крита - о брате в суматохе забыли.
        Скилл стоял рядом с Сириском. Он без слов все понял и кинулся к дому. Когда он был уже на полпути, к обрыву подкатила колесница Евфрона. Он осадил тройку лошадей и крикнул: «Плывите, я возьму Крита, и мы пойдем берегом!»
        Колесница исчезла. Дождь уже хлестал вовсю. На тропе показался Скилл. Он тащил за руку спотыкающуюся Килико. Они скользили и падали на тропе, а по кромке обрыва уже неслись всадники. Они спешились, и трое из них стали преследовать Скилла и Килико. Тогда Скилл взвалил девушку на спину и побежал. Но один скиф мчался очень быстро. На ходу он доставал лук и стрелу. Грянул гром. Молния высветила в полумраке фигуру Скилла. Надо было прыгать. Волна оттолкнула уже отвязанную лодку. Скилл понял - двоим не допрыгнуть. Он поднял над собой Килико и изо всей силы бросил девушку. Она упала на руки Сириску и Гераклиду.
        Еще раз сверкнула молния, и Сириск увидел: согнутая спина Скилла, стрела торчит сбоку, и услышал всплеск воды, принявшей в свои объятия большое сильное тело.
        А на берегу, все ярче освещая округу, горел их дом. Даже сильный дождь не мог помешать этому. Ветер яростно раздувал пламя, и дым доносило до лодки.
        А Скилл лежал на дне, придавленный к камням тяжелым панцирем, снятым с убитого скифа, и уже вокруг его тела зашевелились крабы в предвкушении ночной добычи.



        ХЕРСОНЕС

        Ночь черна. Только весла скрипят в уключинах. Да ветер свистит, срывая с волн соленые брызги. Дождь ушел в сторону, но было холодно, и мокрая одежда не грела. Все молчали, и только Гераклид изредка давал команды гребцам, да Килико все всхлипывала, сжавшись в углу лодки. Она держала в руке ожерелье из розовых сердоликов, которое подарил ей Евмарей, когда они прощались в Херсонесе весной, разъезжаясь по своим клерам.
        И вот теперь из-за того, что она вернулась за этим ожерельем, погиб Скилл. Она плакала всю ночь, и никто ее не утешал. Сириск молчал. Он лежал на дне лодки и слезы катились по его щекам, когда он вспоминал Скилла, дом, детство - все, что осталось позади, там, в сгоревшем доме. И все понимали: теперь, когда они лишились усадьбы, все пойдет по-другому.
        Уже на подходе к Херсонесу Сириск заметил: Гермий, раб, о чем-то шепчется с Парнаком.
        - О чем вы? - спросил Сириск безучастно.
        - Гермий говорит, - испуганно прошептал Парнак, - что скиф превратился в женщину, когда он снимал с него панцирь. И еще он говорит, что такого оружия они, скифы, не носят.
        Сириск махнул рукой.
        - Оружие может быть любое, взятое в бою… Должно быть, ты, Гермий, слишком долго работал на отдаленном поле и тебе теперь всюду мерещатся женщины.
        Темные тучи затянули горизонт. Ветер шумит над Херсонесом. Носит по узким улочкам желтые и красные осенние листья. А вместе с листьями носится по городу беда: народу в городе стало больше - это сбежались с разоренных клеров те, кто уцелел. Всю осень с родных мест несли они страшные вести. Гераклид с Сириском поведали Совету, как погибли клеры Эйфореон и Гефестион.
        Совет принял решение о создании постоянного ополчения для защиты клеров. Из добровольцев была создана фаланга. Но все рейды оказывались бесполезны: нападавшие, ограбив усадьбы, сжигали их и растворялись в бескрайнем диком степном пространстве, уводя в плен всех мужчин. Ближе к весне набеги прекратились. Вокруг Херсонеса все было ограблено и сожжено. Пострадали пограничные усадьбы. В город степняки не сунулись: они знали силу фаланги и греческих колесниц.
        Все лечит время. Отшумели зимние штормы, отстоялись корабли в глубокой гавани. Хлеб, свезенный из усадеб в город, спас от голода, и весна уже щебетала из-под крыш. Многие из тех, кто был разорен осенью, уже думали: пора сеять, пора обрезать виноград. Пора… пора…
        Сириска все чаще можно было видеть у храма Девы. Верховный жрец, Апполодор, неизменно ласково встречал его, ценя за ум, знания и помня о том, что Сириск был самым прилежным учеником еще в гимнасии. В храме была единственная библиотека. За зиму Сириск прочитал почти все, что там было.
        И еще: он начал делать записи о том, что с ним произошло начиная с осени. Пергамент был дорог, и поэтому писал он сжато, но точно.
        Вот и теперь он заканчивал очередной лист. Часто прерываясь и подолгу обдумывая каждое слово, он писал: «…а люди с клеров говорят, что голоса у скифов странные, не грубые, и что женщин они не обижают, а мужчин всех уводят в плен. И вооружены, и одеты они, как греки, только на ногах кожаные шаровары, а на голове кожаные же колпаки. И лица у них не злые, а очень красивые…»
        В городском доме Гераклида, как и на клере, вставали рано: отец, потеряв имение, занялся тем, о чем мечтал всю жизнь - он делал мозаики для храмов и рисовал для богатых граждан по заказу. А талант у него был несомненный. Заказы сыпались не только из Херсонеса, но даже из Пантикапея. Трое рабов заготовляли разноцветные камешки, делали краски, Килико выполняла всю работу по дому. Мать кормила всю семью. Сириск целые дни проводил в храме Девы. А Крит - в палестре. Ему еще не было 16 лет, и вскоре он должен стать эфебом. Он с нетерпением ждал дня охоты на вепря: после охоты все, кто выдерживал это трехдневное и очень опасное испытание, уже считались эфебами. До изнеможения учился он метать копье, стрелял из лука целые дни напролет. Вот и сегодня, едва встав с постели, он уже взял лук и выпустил стрелу в кожаную куклу, что висела в углу их внутреннего дворика.
        - Все стреляешь, Крит, - с улыбкой обратился к нему Сириск. - А почему Гомер у тебя так и не открыт до сих пор?
        - Вот примут в эфебы, - Крит натянул тетиву, - тогда доберусь и до Гомера! Стрела ушла к цели и вонзилась в голову кукле.
        - Неплохо! Дай-ка мне! - Сириск взял лук, натянул тетиву, выстрелил. Стрела легла рядом. - Пойду в храм, - сказал Сириск и открыл дверь. Звякнув тяжелым засовом, дверь заскрипела.
        - Будь осторожен! - это был голос отца из мастерской. - В городе неспокойно. Вчера, говорят, была большая драка - не знаешь, кто дрался?
        - Да я сам был при этом, - усмехнулся Сириск. - Демократы собрались на площади, и Тимон оскорбил Евфрона. Мол, тот не демократ, а будущий тиран. Ну, и Евфрон в долгу не остался. Демократы вступились за Тимона, олигархи - за Евфрона. Понаставили синяков друг другу.
        Гераклид вышел проводить сына. Руки его были в краске. Он, как всегда, улыбался сыну, но тень тревоги слышалась в его словах.
        - Ты уж, сын, не лезь в драку. Какая разница, кто у власти. Ты ведь знаешь - все они одинаковы.
        - Ладно, отец. - Сириск вышел на улицу. Было светлое летнее утро. В желобе у калитки журчала чистая вода. Спешили на рынок торговцы, рабы, с моря ветер доносил свежий запах рыбы. А на площади уже гудели голоса: все обсуждали вчерашнюю драку.
        Еще издали слышен шум: видно, все филы[Фила - территориальный округ.] прислали своих представителей. Да и много зевак собралось в театре. И не удивительно - вскоре юношей должны посвятить в эфебы.
        Сириск подошел к Евфрону. Они переглянулись, и Евфрон понял - Сириск на его стороне.
        В центр вышел Кинолис - сегодня он эпистат[Эпистат - должностное лицо органов местного самоуправления.] , и ведет собрание народа. Он же глава филы, в которой живут и Сириск и Евфрон.
        Шум стих и Кинолис начал.
        - Граждане, вы все знаете о вчерашней драке на площади! Евфрон и Тимон просят слово. Еще мы решим про ополчение и о сыне Скилла, раба Гераклида. Так пусть же выскажется Тимон. А затем Евфрон.
        - Пусть, пусть! - одобрило собрание.
        Тимон вышел в центр и, прежде чем начать речь, внимательно осмотрел всех пританов и граждан, собравшихся по желанию на Совет.
        - Вот смотрю я на вас, граждане, друзья - (это слово он добавил, глядя на Сириска), - и думаю: зачем долго говорить. Все мы знаем, как более ста лет назад, спасаясь от тирании, мы основали этот город. Наш любимый Херсонес. И что же? Находятся люди, которые не прочь стать тиранами, дабы вновь сделать из нас скотов. И люди эти - наши с вами граждане. Те, с кем я вырос в одной палестре, в одном гимнасии. Это Евфрон и его единомышленники - их уже много, и если вы их не остановите - все повторится, как было на Гераклее с нашими дедами. Только вот куда мы, демократы, творцы этого города, сбежим на сей раз? Вокруг скифы. Тучи над нами сгущаются. Многие из вас потеряли уже свои клеры. Бежать нам некуда. Значит, только здесь, в Херсонесе, мы можем жить. И жить гражданами. Поэтому я требую судить Евфрона судом пританов за попытку склонить граждан к своей выгоде. Все, что он скажет - чистая ложь. Он твердит, что хочет спасти нас. Нет! Он хочет власти!
        Гул. Ропщет Совет. Но не слышно выкриков. Многие боятся. Знают: все лучшие воины, большая часть молодежи - друзья Евфрона. Не все так смелы, как Тимон.
        Вот Евфрон вышел на середину под восторженные крики друзей.
        - Говори, Евфрон, мы слушаем, - Кинолис беспристрастно вел народное собрание.
        Евфрон, с улыбкой, точно ястреб, окинул взглядом пританов, посмотрел с любопытством на Кинолиса, спокойно начал:
        - Мне и раньше, еще в юности, казалось странным: как это демократы умудряются управлять нашим прекрасным городом? Ведь в Совете только и делают, что чешут языки!
        Гул и восторженные крики донеслись из рядов молодых пританов. Жестом Евфрон как бы приостановил крики.
        - Да, под нашим началом еще вся хора[Хора - сельская округа Херсонеса.] , Керкинитида и сотни укрепленных усадеб на равнине! Было спокойное время, и это не бросалось в глаза. Ну, чешут языки, крадут понемногу казну, бездельничают!
        Гул возмущения поднялся из рядов старейшин.
        - Но теперь, - спокойно продолжал Евфрон, - когда тучи, черные тучи сгустились над городом, мне стало окончательно ясно: демократы не способны управлять и защищать не только подвластные нам земли, но даже сам город! Посмотрите - стены обветшали, скифы и тавры, точно голодные коты, лапой щупают нас - сильны ли? А мы? Безнаказанно разграблен клер Гераклида, сожжен клер Гефестиона! И что Совет? Снарядил экспедицию в степи? Разорил соседних скифов? Нет, граждане. Мы уже пол года обсуждаем, кто на нас напал - Агар или не Агар! А я говорю - надо уничтожить Агара и всю его орду. Это нам под силу. Я знаю, как спасти нас всех и нашу родину. И если Совет спросит меня - я изложу свой план. А в завершение скажу - я был, как вы знаете, в бою за клер Гераклида. И я знаю, как противостоять скифам.
        В этом бою погиб раб Гераклида Скилл. Погиб как лучший гражданин города. Я предлагаю посмертно присвоить ему звание гражданина Херсонеса, а сына его, Ахета, включить в списки граждан. Его и всех его потомков. Завтра, как вы знаете, все будущие эфебы едут на кабанью охоту - последнее испытание перед клятвой и торжественным присвоением звания эфеба. Так пусть же сын раба Ахет будет среди лучших юношей.
        Долго еще шумело народное собрание. Постановили - Тимону и Евфрону примириться, а Ахету даровать херсонесское гражданство.
        Уже по дороге домой Евфрон, окруженный шумной толпой сторонников, догнал Сириска.
        - Эй, друг мой Сириск, - окликнул он, - почему не видно тебя ни в палестре, ни в гимнасии?
        - Ты же знаешь, Евфрон, - Сириск был рад вниманию друга, - мы теперь бедны. Я думаю стать служителем храма Девы. Мне просто некогда. Я учусь у жреца.
        - У жреца! А нам как раз нужен жрец любви! Приходи ко мне завтра утром, пойдем в мое имение за город. Не пожалеешь!
        - Приходи, приходи, - неслось со всех сторон. Многих из свиты Евфрона Сириск знал.
        - Хорошо! - ответил он. - Приду. Только я не жрец любви. И вообще…
        - Это не важно! Прихвати своего знаменитого эйфореонского вина! И чистый хитон. Мы начнем симпосион с бани!



        СИМПОСИОН

        Смех и веселье в доме Агасикла. Стариков никого нет - отец в булевтерии, мать на женской половине. Уже собралось человек десять. Евфрон в центре, рядом Апполодор - средний брат, а с ним, хоть и мальчишка еще, Апполоний.
        Уже и Тимона привели. Когда Сириск вошел в дом, он услышал:
        - Хвала богам! Тимон и Евфрон примирились.
        Сириск увидел, как вчерашние враги пожали друг другу руки.
        - Прочь дела! - воскликнул радостно Апполодор. - Хвала Бахусу и нимфам! А вот и Сириск пришел.
        Гул одобрения, приветы, улыбки.
        - Итак, друзья мои, все в сборе, - Евфрон был великолепен в белоснежном хитоне и венке из весенних роз. - Сегодня мы должны принести жертву нимфам по случаю появления первых роз! А поэтому все идем в загородный наш домик!
        - Хорош домик! - произнес кто-то, смеясь.
        - Да, домик, - скромно продолжал Евфрон. - А чтобы было там весело и красиво, и чтобы гости мои не упрекнули меня в негостеприимстве, сбегай-ка… - Евфрон поискал взглядом и, наконец, нашел, - сбегай-ка, Сострат, и приведи нам наших незабвенных подружек. Апполодору приведи… - Евфрон вопросительно посмотрел на брата.
        - Лахету! - воскликнул Апполодор.
        - Лахету! Тимону приведи…
        - Папию! - крикнул кто-то из приглашенных.
        - Приведи Папию! А Сириску… О! Сириску нужно что-то эдакое. Его простая гетера не устроит. А не пригласить ли нам Хелену?
        - Хелену, Хелену! - зашумели все, глядя на Сириска. - Ты же еще не жрец, Сириск? - все засмеялись.
        - Да, еще! Пошли раба на рынок, Сострат, пусть он купит все, что надо: молоко с медом, фимиам для воскурений, мясо козленка, домашних кур, побольше салата, вина! А сам не забудь прихватить еще парочку гетер для гостей!
        Евфрон подошел к Сириску.
        - Не послать ли нам за твоей Карией, Сириск? Думаю, она нам не помешает?
        - Я не против, - улыбнулся Сириск.
        Сострат убежал, а общество, весело перешучиваясь, двинулось за город, и вскоре они уже шли по солнечной дороге, обсаженной кипарисами. Вокруг простирались зеленые поля и сады, все было в цвету, и теплый ветер нес со всех сторон аромат цветущих яблонь, маслин, миртов. И, казалось, сам воздух состоит из цветущего, белого с розовым, солнечного и теплого счастья.
        - А вот и домик! - скромно произнес Апполодор, и все громко засмеялись.
        Вилла Агасикла была так велика и прекрасна, что слово «домик» ничего, кроме смеха, вызвать и не могло.
        Усадьба была расположена у ручья и гармонично вписывалась в скальные изгибы, возвышавшиеся за ней. Служитель распахнул дверь, и все оказались во внутреннем дворике. Высившаяся за усадьбой скала поросла плющом, лавром и высокими фиговыми деревьями. Со скалы стекал ручей, и вода, тихо журча, переливалась в небольшой бассейн, располагавшийся прямо у основания скалы. Словно живые, выглядывали из плюща статуи Пана, нимф, харит и наяд.
        - Ты, Сириск, - Евфрон был прекрасен в роли хозяина, - соорудишь тут временный жертвенник. Вот тебе белая курица, а мед с молоком вскоре принесут.
        Взрыв смеха донесся из-за ворот. Это Сострат в обществе четырех гетер ввалился в дом. Девушки несли огромные букеты роз и маков, позади шел раб, нагруженный съестными припасами.
        - Хвала богам! - послышалось со всех сторон.
        Сириск соорудил жертвенник. Когда загорелись дрова, и кровь жертвенной курицы, еще трепыхавшейся в руках Сириска, капнула на горящие поленья, все собрались вокруг и зачарованно смотрели на огонь.
        - Пусть Пан примет от нас эту жертву! - произнес торжественно Сириск.
        - Да будет так, - прошептали все.
        - Пусть этот мед с молоком примет в жертву от нас Афродита, - и Сириск брызнул на огонь жертвенной жидкостью, и запах ее разнесся повсюду.
        - О, Афродита, - услышал Сириск за спиной нежный, тихий голос, - пусть наши любимые видят в нас не только женщин, но еще пусть замечают, что мы люди.
        Шум, смех, суета…
        Сириск обернулся. Прямо на него смотрела девушка. Удивительно добрые и умные глаза. И вся ее невысокая фигурка была точно соткана из света.
        - Хелена, - сказала она и, слегка обняв Сириска рукой, прижалась щекой к его груди.
        - Сириск, - ответил он.
        А вокруг все жарче разгоралось веселье. Нимфам и Афродите уже никто не молился.
        - Возляжем прямо тут, на траве, - крикнула Папия.
        - О, да! Тут так прекрасно, какие цветы! А воздух!.. А тепло!..
        И вот уже сброшены на траву хитоны. Уже вино журчит из амфор в широкие кратеры. Уже черпают все канфарами кто смешанное, а кто и чистое вино. Уже еда разложена. Все хвалят жареную курицу, мясо козленка, зелень. Вот и кубок дружбы пошел по кругу. А с ним и жаркие поцелуи. Слышны вокруг лишь смех, вздохи, нежные повизгивания, да трели соловья. Да журчание воды под скалой. Да легкий ветерок от одежд Афродиты, незримо присутствующей здесь и нашептывающей свои сладкие песни…
        - Как ты прекрасна, Хелена, - шепчет Сириск.
        - Как ты добр, - отвечает она.
        - Как легко с тобой, - говорит он.
        - Какой ты ласковый и ничего не требуешь… Как будто я всю жизнь с тобой дружила… Хотелось бы о многом с тобой поговорить…
        - Давай убежим к морю? - глаза Хелены заискрились озорством.
        - Давай!
        Они набросили хитоны и выбрались на тропу к морю. Было уже темно, воздух доносил с моря прохладу. Волны почти утихли и слегка играли мелкой галькой. Вода была холодная, но Хелена, мгновенно сбросив хитон, кинулась в сверкающее от луны море. Сириск бросился за ней.
        - Как прекрасно плыть без одежды, - сказала она.
        - Да, точно превращаешься в море и, кажется, что тебе не двадцать, а тысяча лет.
        - О! - засмеялась Хелена.
        Они вышли на мелкую гальку, еще теплую от дневной жары. Сириск поднял свой хитон и промокнул им Хелену. Ее темные волосы пахли морем. И этот аромат вновь опьянил его. Он взял ее на руки, легкую, как морская пена, и драгоценную, как жизнь. Поцелуи вскружили ему голову, и его колени коснулись теплого мягкого песка. И он растворялся в ней. И она растворялась в нем. И луна, огромная и серебристо-голубая, смотрела на них и радовалась. И волны убаюкивали их…
        Он шел домой вдоль берега моря. Хелена осталась в усадьбе. Многие разошлись по домам. Была ночь, и тихая нежность спокойно плескалась в волнах лунно-серебристого моря. И утренняя заря еще только намечалась и несла ему в лицо прохладу. И звезды еще сияли на небе. И среди них несравненная Венера, подарившая сегодня Сириску тихую прекрасную ночь.



        ВЕПРЬ

        Крепок утренний сон. Да еще в двадцать лет. Да еще после ночи любви. Но уже слышны конские копыта. Уже ржут жеребцы у дома Гераклида. Это Евфрон с братьями и свитой уже ждут Сириска.
        - Эй, беглец! Уже все в сборе! - кричит Евфрон.
        А Крит, братишка, уже на ногах. Наверное, он не спал всю ночь. Давно уже сияют бронзой два заостренных копья. Уже брат набросил на плечи колчан, полный стрел. Уже толстые овчины наброшены рабом на спины жеребцов. Уже нетерпеливо бьет копытом конь Сириска.
        Немного приготовлений - и братья, едва попрощавшись с отцом, уже несутся по узким улочкам к восточным воротам: там уже собрались все двадцать пять юношей из отряда Евфрона. Пятерых сегодня принимают в эфебы. И среди них Крит - брат Сириска, и Ахет - сын Скилла, погибшего на усадьбе Гераклида.
        - Хайре, Сириск! - приветствует Евфрон.
        - Хайре всем! - отвечает Сириск. Все двадцать пять выстроились пятерками. Евфрон - эномотарх[Эномотарх - начальник небольшого воинского подразделения.] . И все двадцать пять подчиняются ему беспрекословно.
        - Друзья! - Евфрон, как и все, возбужден предстоящей забавой. Улыбчив, но строг. - Сегодня, по обычаю, наша четверть сотни участвует в охоте на вепря. И пятеро юношей должны стать эфебами и влиться в наш отряд ополчения! У нас в составе теперь будет Ахет, сын Скилла. Вы знаете, что ему даровано право гражданства. Это дань уважения за подвиг его отца, которому я и Сириск во многом обязаны жизнью. Так пусть он будет равноправным.
        Мы едем на два дня. И в дебрях может быть всякое: если встретите вооруженного врага, будь то скиф или тавр, я приказываю убивать безжалостно и не задумываясь. Чем больше мы уничтожим их - тем лучше. Пошли!
        Застучали копыта о плиты мостовой. Стража уже открыла ворота. Эх! Полетели кони! Еще спит город. Еще роса не просохла на листьях. А кони уже скрылись за холмом.
        Сириск, как только Евфрон дал команду рассыпаться, подъехал к нему, и какое-то время они ехали молча. Ахет не отрывал от Евфрона восторженных глаз и держался все время рядом с эномотархом.
        - Ну как отдохнул, Сириск? - улыбнулся Евфрон.
        - Да, чуть сомкнул глаза, но ты знаешь, Евфрон, твои слова о людях…
        - О скифах, - перебил Евфрон, - о скифах! И, друг мой Сириск, прошу тебя, ведь мы с тобой уже давно все обсудили. И я очень тебе благодарен - ты держишь слово. Все идет как надо. Дай срок - я буду не эномотархом, а полемархом[Полемарх - главнокомандующий армией.] ! И тогда посмотрим, кто кого!
        Он хлестнул коня, и весь отряд рванулся за ним. Они углубились в дремучий лес, и охота началась. Конники рассыпались по горному склону и, кто как мог, медленно двигались вперед. В конце распадка Евфрон поднял руку. Все спешились, отдали коней коноводам.
        - Здесь должен быть… - прошептал Евфрон. И точно - из чащи раздался громоподобный звук.
        Крит инстинктивно прижался к Сириску. Ахет поднял копье. В овраге явно был секач, но его еще никто не видел. Судя по хрюканью, был он огромный. Крит вытащил лук, но Сириск покачал головой:
        - Нет, тут только копье подойдет.
        Неожиданно, совсем с другой стороны от того места, где раздавалось хрюканье вепря, послышался шум и затрещали ветки. Зверь выскочил прямо на Тимона. Все кинулись к нему на помощь. Зверь рванулся, он был столь огромен, что никто не осудил Тимона, увидев, как он спрятался за дерево, успев при этом метнуть копье. Вепрь взревел от боли - наконечник вонзился в бок, и древко трещало, цепляясь за ветки и деревья. В ярости он кинулся на Тимона, не успевшего выхватить второе копье. Но дерево спасло юношу. В это время Евфрон издалека метнул копье, и оно, под восторженные крики юношей, вонзилось зверю в спину.
        Со всех сторон засвистели стрелы, полетели копья. Тимон, перекатываясь по кустам, еле увертывался от стрел и вепря.
        Вепрь весь в стрелах, с двумя копьями кинулся напролом сквозь окружение и, сбив с ног Ахета древком торчащего копья, рванул вниз по оврагу.
        - На коней! - крикнул Евфрон.
        Вскоре они уже мчались вниз по склону под треск веток, восторженные вопли молодежи и рычание вепря. Внизу они догнали его: зверь стоял весь в крови, яростно дыша и, точно гадая, кого бы разорвать, если уж нет другого выхода.
        - Стрелы! - крикнул Евфрон, и десятки стрелу рассекли утренний воздух. Кабан рванулся прямо на Евфрона, угадав в нем главного и самого опасного врага. Весь утыканный стрелами, он уже не подбежал, а подошел к спешившемуся Евфрону. Тот не спеша достал меч и пошел навстречу. Зверь, будто прося пощады, вдруг упал на колени и дико взревел. Евфрон подошел и всадил меч по самую рукоятку в левый бок, чуть ниже спины. Когда подбежали остальные, вепрь уже лежал на боку, и кровь алой лентой стекала на зеленую весеннюю траву.
        - Жаль. - Евфрон сел под дерево. - Жаль, что так быстро все кончилось.
        Сириск, Крит, Апполодор присели рядом. Ахет и Сострат уже свежевали тушу.
        - А что, не подняться ли нам высоко в горы? - Евфрон хищно улыбнулся.
        - Подняться! Подняться! - Молодежи не терпелось найти забаву посерьезнее. Всем, кроме Ахета.
        - А ты, Ахет, не хочешь? - Евфрон обнял юношу за плечи. - А может боишься? Твой отец не боялся, когда мы схлестнулись со скифами на клере.
        - Это были не скифы, Евфрон. - Сириск подошел вплотную. - А скифы, такие же как и мы люди. И ты в плену это хорошо узнал…
        - Узнал, когда они решили отрезать мне два пальца на правой руке и выколоть глаза! - Евфрон сказал это тихо, но уже с явным раздражением. - Да если бы не слабая веревка, да не конь сильный, меня бы не было уже в живых! Мне надоел твой лепет, Сириск!
        - В горы! В горы!
        Крит, с усмешкой глядя на Сириска, вскочил на коня. Все уже были готовы. Сириск, ничего не сказав, тоже вскочил на коня, и они двинулись в еще не исследованные дебри. Туда, где так часто пропадали одинокие охотники и куда давно уже боялись ходить люди за дровами, ибо никто оттуда не возвращался.
        Все круче в гору шла тропа. Лес был так густ, что часто они ехали друг за другом. День клонился к вечеру.
        - Кони устали, - сказал Апполодор Евфрону, когда они проезжали зеленый луг, где можно было дать отдых лошадям. - И место хоть куда. Привал?
        - Привал! - согласился Евфрон.
        Отряд спешился. У всех был запас еды на один день. Но кабанья грудинка, еще не запеченная в углях, уже многим виделась как наяву. Без суеты люди занялись устройством лагеря: в центре костер, вокруг постелили овчины. С четырех сторон выставили охрану.
        - А мы с Сириском сходим на разведку, - Евфрон сказал это и с усмешкой взглянул на друга. - Кто с нами?
        Вызвались многие. Но Евфрон взял Ахета и Крита.
        - Двоих будет достаточно. - Евфрон, не говоря больше ни слова, поскакал вперед. Три всадника последовали за ним.
        Вскоре они поднялись на хребет горы. Перед ними раскинулась огромная, бескрайняя горная страна, вся покрытая лесом. Всюду, куда хватало глаз, - горы и леса.
        Еле заметная тропа, вытоптанная горными козлами, шла вдоль косогора. Деревьев тут было меньше, и Евфрон выбрал именно этот путь. Время от времени он поглядывал на Сириска, как бы говоря: «Ну что, страшно?» Крит и Ахет ехали рядом с Евфроном, благо тропа это позволяла. Сириск ехал чуть сзади. Он молчал, чувствуя неладное. Ясно, зачем Евфрон взял Крита и Ахета. Ахет боготворит своего эномотарха, знает, что именно Евфрон предложил даровать ему гражданство. А значит, рад сделать все, что тот скажет. И свято верит в непогрешимость Евфрона. А Критобул явно жаждет геройства, подвига. А Сириск - его слова о крови, о том, что скиф такой же человек, - кое-кто оценил как трусость, как попытку оправдать нежелание воевать, защищать город…
        Евфрон пропустил вперед юношей, а сам чуть поотстал. Они поравнялись с Сириском. Какое-то время оба молчали.
        - Евфрон, куда мы едем? - Сириск задал этот вопрос, ибо было ясно, что это не разведка.
        - А ты не понял?
        - Какая же это разведка, если мы так шумим, что…
        - Умен, умен, - улыбнулся Евфрон. - Да вот опять забыл ты нашего учителя. Кабанья западня - раз! И… что два?
        Сириск вспомнил уроки военной хитрости.
        - Мотылек?
        - Точно! Видишь, как светятся уже костры от нашего лагеря?
        Они обогнули гору и свет от костра был уже не сзади, а сбоку.
        - Как крадется волк? - спрашивая, говорил Евфрон, уже обращаясь ко всем. - Волк крадется, сзади. И долго выжидает, прежде чем напасть. Но он, как мотылек, зачарованный светом лампады… И те, кто у костра, его не видят. Он уверен в своей безопасности. А тут и мы…
        Они уже почти объехали свой лагерь, и сверху было хорошо видно и костер, и людей, лежащих на овчинах, и часовых, и аромат жареного мяса доносился даже до вершины горы…
        Лошади паслись чуть в стороне, но тоже были освещены костром, как и всадник, охранявший стреноженный табун.
        - Подождем здесь. - Евфрон соскочил с коня, все последовали его примеру. Они завели лошадей в небольшую пещеру под скальным карнизом. Внизу в свете луны, только что показавшейся над скалами, была видна тропа.
        Они легли и затихли. Каждый думал о своем. Хотелось спать: так уютно пригревали овчины.
        - А вот и гость, - прошептал Евфрон. Сириск тряхнул головой, мгновенно проснулся. Но кроме тропы, луны и костра в центре лагеря, он ничего не видел.
        Евфрон быстро вынул стрелу из колчана на спине, осторожно положил ее на тетиву, поднял лук. Еще мгновение, и стрела ушла в ночь. Сдержанный крик огласил ущелье. Только тут Сириск разглядел человека: он упал с дерева, вскочил и, хромая, побежал по тропе вниз. В лагере поднялся шум.
        Евфрон уже был на коне. Все трое кинулись за ним, не успев даже набросить овчины. Сириск мчался вперед, ветки хлестали его по лицу, а внизу уже слышались удары бича Евфрона и вопли, страшные вопли человека. Человек бежал, спотыкаясь и падая, к лагерю. А Евфрон, как только тот падал, бил его вновь бичом. Крит и Ахет делали то же самое. Они загнали его прямо к костру.
        Сириск подъехал ближе и рассмотрел пленника: это явно был тавр-охотник. Одет он был в кожаные штаны и овчинную безрукавку. Из бедра торчал обломок стрелы. Удары бичей сыпались на него один за другим.
        Евфрон подъехал к Сириску.
        - Что же ты, Сириск? Вот он враг… сам подкрался, должно быть, хотел убить охрану и увести коня.
        - Не велико геройство избивать одинокого охотника. - Сириск сказал это громко, и многие опустили бичи.
        В этот момент вынырнул из темноты Сострат. Он взял в руки меч и стал медленно приближаться к тавру. Тот стоял спиной к костру, прижав руки к груди. Вдруг он резко поднял правую руку. Блеснуло лезвие, и клинок вонзился в грудь. Все произошло мгновенно. Тавр сделал несколько шагов вперед, к Сострату, и упал замертво.
        Долго молчали греки. Только огонь гудел в костре, да кони безразлично потряхивали гривами, отмахиваясь от назойливых насекомых.


* * *
        С тех пор прошел год. После смерти тавра Сириск не проронил больше ни слова. А по возвращении в Херсонес он взял обет молчания на один год. Постепенно все привыкли к молчаливому грустному юноше, всегда одинокому. Все время он проводил в храме Девы и не выходил из библиотеки с утра до вечера. Часто Верховный жрец привлекал его к помощи по проведению обрядов и праздников. И Сириск прекрасно справлялся во всем, что не требовало слов. Все, что можно было узнать о скифах и о таврах, он прочитал в обширной библиотеке, а то, что слышал и видел сам, он записывал в свой свиток:

«А тавры живут в горах и на южном побережье Понта. Занимаются охотой и, говорят, грабят проходящие торговые суда. Но я сам не видел. Чтобы узнать правду, я предпринимаю плавание на торговом судне в Ольвию с нашими купцами. О том напишу по возвращении, если боги даруют мне такую возможность».
        Купцы охотно взяли Сириска с собой: Гераклид уплатил за фрахт и отправил с сыновьями сто медимнов зерна на продажу. Отец позволил и Криту отправиться с братом. Когда корабль, груженный хлебом, отплывал от пирса. Сириск увидел - Хелена подбежала и тоже помахала белым платком.
        - Удачи тебе, Сириск, - сказала она. - Если сможешь, пришли мне весточку, и я отвечу тебе!
        В этот день кончился обет молчания, и Сириск крикнул:
        - Я напишу вам из Ольвии… Я напишу тебе, Хелена…



        ОЙРОПАТЫ

        Весь день дул южный ветер, и гребцы отдыхали; парус, огромный и тугой, полный попутного ветра, не ослабевал ни на мгновение. Вода уже не плескалась, а шипела о борта корабля, и ветер все усиливался.
        - Если ветер не ослабеет, завтра к утру будем дома, - весело сказал Крит, глядя на Сириска.
        - А чайки? - Сириск сидел, прислонившись к борту, и смотрел на парус, и на море, и на чаек, что медленно ходили по песчаной косе. Чаек было много. И они изредка поднимали головы, точно провожали корабль в дальний путь.
        - А что чайки? - Крит не унывал. - Чайки как чайки. Вот пройдем Ахиллов Бег - а там и Херсонес недалеко. Отдохнем! Увидим Хелену! Думаю, она заждалась тебя, Сириск! Отец встретит нас с радостью! Еще бы! Столько пшеницы мы еще никогда не продавали! Думаю, исполнится твоя мечта - отец выполнит обещание и отпустит тебя в странствия по Скифии! Ты сможешь изучать своих любимых скифов и тавров! А если…
        - Послушай, Крит, ты можешь помолчать? - Сириск с тревогой всматривался в горизонт. Солнце клонилось к западу, ветер крепчал. Корабль слегка накренился и все набирал ход. Скрип снастей усиливался, но судно шло ровно, слегка покачиваясь на волнах.
        - Что ты там увидел? - Крит посмотрел на запад, туда, где багровое солнце, еще не дойдя до горизонта, тонуло в черных, плотных, бескрайних облаках, Сразу потемнело, ветер зловеще засвистел в канатах. - Шторма боишься? - Крит хотел еще что-то добавить, но Сириск оборвал его:
        - Боги не любят трусов, но они не любят и болтунов!
        - Сейчас месяц фаргелион, а весной сильных штормов не бывает! - Крит сказал это не так громко, и его голос заглушила команда кибернета:
        - Убрать парус! Поставить долон[Долон - штормовой парус.] .
        Тотчас несколько свободных гребцов кинулись к парусу. Но убрать его оказалось из-за сильного ветра не так просто. Вскоре маленький долон с хлопком натянулся, корабль чуть сбавил ход. Наклон судна тоже стал меньше, и волна все чаще била в корму и борт. Брызги были холодные, и ветер был холодный, и жуткая темень предвещала ненастье.
        - Язык бы тебе вырвать, - процедил старый кормчий Геродот.
        Он слышал весь разговор братьев и, проходя мимо, сплюнул в сторону Критобула. Юноша промолчал. Волны уже заливали палубу, и кибернет дал команду крепить груз и все, что можно, снести в трюм.
        - Шторм идет, - сказал кибернет, поравнявшись с Сириском. - Думаю, вам с братом лучше спуститься вниз.
        - Нет, мы побудем здесь, - ответил за двоих Сириск. - Возможно понадобится помощь.
        Кибернет, ничего не ответив, ушел в свою палатку на корме судна.
        Неожиданно ветер подул с севера, море потемнело и корабль развернуло набок. Судно вздрогнуло. Волны, те что появились с севера, сталкивались с пологими попутными волнами, и все море покрылось белой пеной. Со всех сторон огромные бурлящие гребни волн. Все, кто не был занят управлением судна, скрылись в трюме, лишь Геродот и Теофил, второй кормчий, крепко держали кормовые весла, направляя корабль против очередной волны.
        Только теперь Сириск понял свою ошибку - чтобы спуститься в трюм, им надо было пробежать по палубе к палатке кибернета, но волны, огромные, холодные уже покрывали всю палубу, А трюм был наглухо закрыт. Они держались за канат у борта, и Крит дрожал, видя, как Геродот метал на него злые ненавистные взгляды.
        - Что делать? - Сириск едва услышал сквозь рев ветра и шум волн вопрос брата.
        Он ничего не ответил. Очередная волна накрыла судно и надо было набрать воздуха в легкие, чтобы продержаться до того времени, когда вода схлынет. Сириск испугался - не столько волны, сколько Геродота. Он знал, что означает такой взгляд старого морского бродяги, если на корабле был каркун и Посейдон ревел во всю глотку, требуя жертвы.
        Волна схлынула, и Сириск увидел - Геродот что-то кричал Теофилу, и тот согласно кивал в ответ, глядя на братьев, прижавшихся к борту под спасительной крышей задраенной носовой рубки. Все это Сириск заметил во время одной из частых вспышек молний и осознал, что, кроме Посейдона, Зевс-громовержец не менее разгневан на болтовню Крита. И это не сулит ничего хорошего.
        Раскаты грома, шум и рев волн, вой ветра - все это слилось в единый гневный глас богов, но кормчий, несмотря ни на что, правил корабль против волн, и он каждый раз выходил из волны, разрезая ее своим острым носом. И фигура бога Гермеса вновь появлялась из кипящих бурунов, показывая направление своей деревянной рукой.
        И все же, Сириск понял - если они не пробьются к трюму, тому, что был ближе всех, они продержатся в этой ледяной купели недолго: руки закоченели до боли, одежда отяжелела, и если они сейчас не сумеют пробиться к нему, потом добежать до входа в трюм у них просто не хватит сил.
        Вновь сверкнула молния, и Сириск увидел - на месте Теофила уже стоял кто-то другой, дверь в каюту была открыта, и оттуда доносился приглушенный гул голосов. Двое гребцов, сгорбившись, выбрались из трюма и, цепко держась за канат и зло поглядывая на братьев, побежали в их сторону.
        Но в это время судно вновь провалилось в бездну. И этот провал был бесконечно долог. Волна накрыла палубу, и Сириск услышал страшный треск. Яркий свет молнии пронзил толщу бурлящей волны. Гром грянул так, что было ясно - корабль выплыть на поверхность уже не сможет. И когда Сириск уже начал задыхаться, вода вдруг схлынула, и он жадно глотнул соленый холодный морской воздух. Крит был рядом. Долон вместе с мачтой исчез, и только обломки ее торчали из гнезда. Но это было не так страшно. Страшно было другое: весла кормчих болтались по воле волн. И не было ни Геродота, ни сменившего Теофила, ни гребцов, пробиравшихся на нос корабля, очевидно за Критом.
        Корабль медленно разворачивало вдоль волны. Еще несколько таких волн, и судно, груженное амфорами, не выдержит ударов - оно будет разбито в щепки.
        - Следуй за мной, - крикнул Сириск и, переждав волну, кинулся вдоль борта. Критобул бежал по пятам. Сириск, спиной почуяв волну, схватился за канат, и, видя, что брат сделал то же самое, прижался к борту. Удар волны был огромной силы, но все же они выдержали. И когда волна схлынула, в несколько прыжков добрались до кормовых весел. Судно уже развернуло вдоль волны. Порыв ветра сбил их с ног, но руки Сириска уже цепко держали удобную ручку кормового весла, успел ухватиться за нее и Критобул.
        Судно, гонимое ветром, слушалось руля, и к следующей волне оно уже развернулось против ревущего вала. Удар был не опасен. Братья, посмотрев друг на друга, поняли: спасены.
        Продвигаясь к палатке кибернета, Сириск обратил внимание на длинный кусок веревки, свисающей за борт. По ней отчаянно пытался вскарабкаться на корабль кормчий Геродот. На его счастье, он был обвязан ею и, смытый волной за борт, не утонул.
        Сириск вытащил из воды Геродота-кормчего. Тело его было сильно изранено, а руки изодраны в кровь. Измученный, Сириск уже слабо осознавал свои действия. Он еле дошел до палатки кибернета, тут же свалился на лежанку и проспал целый день рядом с братом. И никто их не будил: все знали - братья спасли корабль, когда Геродота смыло за борт и судно легло набок от могучей волны.
        На следующее утро, когда Сириск проснулся, он услышал приглушенный скрип снастей и крик чаек. Было светло, и ветер доносил в палатку запах жареной баранины в чесноке и веселые возгласы гребцов с палубы. Сириск прислушался.
        - А ведь это ты, Геродот, крикнул: «Посейдон просит жертвы!» И первый назвал Критобула. - Веселый гул сразу стих, и Сириск не смог разобрать, что ответил Геродот, но прежний голос (кажется, это был Мирон из Керкинитиды) добавил: - А ведь они с братом спасли корабль!
        Сириск встал и вышел из палатки. Все замолчали. Геродот по-прежнему стоял на руле и, как только увидел Сириска, вспыхнул глазами, хотя был уже не молод и мог скрывать свои чувства. Он ничего не сказал, но было видно: той ночи он никогда не забудет.
        - Думаю, Посейдон простил Крита за его язык? - Сириск сказал это с улыбкой и подошел к кормчему.
        Все смотрели на них, и даже гребцы, которые не видели Сириска из-за перекладин, вслушивались в его слова.
        - Теперь мы братья, Геродот. Ты вытащил корабль из шторма, мы с Критом вытащили тебя из пучины! Будем же братьями!
        Он подошел и обнял кормчего. Геродот, на мгновенье оставив ручку кормила, ответил на порыв Сириска. Он ничего не сказал, это было не в его манере, но все поняли - у Сириска теперь стало два брата.
        В это время сверху, из корзины на мачте, крикнули: «Земля!» И это было добрым знаком. Все радостно закричали в ответ, ибо питьевой воды уже почти не было, и даже кибернет не знал, куда их занесло и далеко ли их любимый Херсонес.
        Был полный штиль, и гребцы так налегли на весла, что «Гермес» птицей полетел к берегу. Вскоре они увидели высокие синие горы. Золотистая утренняя дымка рассеялась, и незнакомый берег обрел ясные очертания. Удобная бухточка кончалась светлым чистым песком, и вода была голубая, и небольшая речка впадала в море в конце залива. Людей не было видно, и лес подступал вплотную к песку. Кибернет дал знак - якорь ушел на дно. На воду спустили лодку.
        - Кто смельчаки? - Кибернет бросил вызов, но это было не нужно - многие столпились у сходней, и вскоре десять человек уже сидели в лодке, готовые навалиться на весла. Сириск стоял на судне и с сожалением смотрел на счастливцев. Он не успел в лодку.
        - Кого возьмете старшим? - Кибернет бросил в лодку бурдюки для воды.
        - Геродота! - крикнули с лодки.
        Кормчий подошел к Сириску. Они поняли друг друга без слов.
        - Пусть идет Сириск, - сказал Геродот. - Он достоин! У меня раны еще не затянулись на руках. Я не смогу стрелять из лука! А ведь нам нужно мясо.
        Он сказал это под одобрительные крики.
        - Возьми мой лук! - он подал Сириску колчан с луком и стрелами. - Прыгай!
        Сириск прыгнул, и вскоре лодка уже шла к берегу под веселые всплески волн и соленые шутки гребцов.
        Командовать было не нужно: на веслах сидели опытные гребцы. Но они еще мало знали Сириска, и он понимал - уважают его только за спасение Геродота. А впереди была охота, и, может быть, тавры. А это было опаснее шторма. Сириск хотел спросить об оружии, но, посмотрев на гребцов, отметил: луки, стрелы, мечи были у всех.
        Лодка подошла к берегу. Сидевшие на носу прыгнули в воду и вытащили лодку на берег, и киль глубоко врезался в светлый песок. Невдалеке, в подлеске, треснули ветки, и все увидели оленя - он кинулся в лес. Все замерли, и только Тимон успел выхватить лук, и стрела, с тихим свистом, ушла вслед оленю.
        - Что ж! Ты и займешься охотой, Тимон! Бери пятерых, на твое усмотрение, - сказал Сириск.
        Тимон быстро выбрал - все пятеро были его друзья, и все охотники. Это было видно по блеску их глаз, когда они кинулись за оленем.
        - Они даже забыли о воде! - засмеялся Сириск, смех его подхватили остальные.
        Вода в речке, впадавшей в этом месте в море, была холодная, но мутноватая, и Сириск понял - выше по реке кто-то был. Или зверь или человек.
        Сириск присмотрелся к тем четверым, что остались с ним. Они смеялись и брызгались, как дети, и Сириск тоже смеялся. Не утонуть в морской пучине, напиться вдоволь воды, и целый день можно бродить по лесу! Это ли не счастье?
        - Думаю, воды наберем чуть выше, там, где она чище, - сказал Сириск и все согласились.
        Они пошли вверх по реке. С каждым поворотом идти было труднее из-за огромных валунов, преграждавших путь.
        Два брата - Евктин и Феокрит - были огромного роста, простодушные и веселые. С ними было спокойно идти по звериной тропе, держа наготове лук и стрелу и ждать, когда из-за куста выскочит лань или кабан. Сзади шли Аристон и Мегакл, они были еще совсем мальчишки и только улыбались.
        Еле заметный шум привлек внимание Сириска.
        - Стоп! Слышите? - Все прислушались. Но было тихо.
        Они прошли еще несколько шагов, и вдруг вода в речке пошла мутная.
        - Не нравится мне эта муть… - чуть позже добавил Феокрит, когда они, перескакивая с камня на камень, шли вверх по реке, и за каждым поворотом открывалось что-то новое и хотелось идти все дальше и дальше.
        Неожиданно путь им пересекла дорога. На ней были видны отпечатки десятков конских копыт, совсем недавно проскакавших здесь.
        - Так! - Сириск остановил всех.
        - Надо уходить, - сказал Евктин. - Явно это не медведь…
        - Чуть поднимемся до чистой воды, наберем бурдюки и ходу, - сказал Феокрит, брат Евктина. Все согласились.
        - Только что проскакали, - Сириск наклонился над следами лошадей. - И лошади не маленькие… и копыта подрезанные…
        - Их было десять, - добавил Евктин, внимательно осмотрев дорогу. - И, судя по следам, летели как птицы.
        - Но у нас есть стрелы. - Мегакл был еще молод, и ему очень хотелось совершить подвиг.
        - И мечи, - добавил Евктин.
        - И копья, - сказал Феокрит.
        - Хорошо. - Сириск тоже не хотел и думать об отступлении. - Но мы увешаны бурдюками. И на корабле ждут воду. Отнесем воду и вернемся, если кибернет будет не против. Все согласились. Сириск подошел к реке и стал набирать воду. Все сделали то же. Когда бурдюки были полны. Сириск сказал:
        - Напьемся еще, чтобы не отнимать воду у гребцов. Впереди долгий путь.
        Все пятеро припали к прозрачному ручью, и Сириск видел на дне маленьких рыбок и чистый желтоватый песок.


* * *
        Тимон был опытный охотник, но ему и его друзьям особый опыт не понадобился. Был месяц фаргелион, и олени, влекомые жаждой любви, ревели всюду. Вскоре, прямо на них, выскочил огромный рогач. Он еще не отошел от азарта драки и бежал прямо на людей, ничего не видя. Пять смертоносных ос, жужжа, слетели с тугих тетив. Две из них достигли цели: одна вонзилась в могучую шею, а вторая, пробив бок, застряла в брюхе. Олень рванулся и повалился набок.
        Тут из чащи выскочил второй олень, огромный, и, не поняв еще причины, кинулся на поверженного, топча его копытами и издавая победный рев.
        - Не будем разлучать их! - с улыбкой сказал Тимон и натянул тяжелую боевую стрелу. Из тех, что заготовлены на кабана или для сражения на стенах.
        Стрела блеснула в лучах утреннего солнца и вонзилась в бок красавцу. От неожиданности самец взвился на дыбы, на мгновение замер и рухнул рядом с первым.
        Все были потрясены выстрелом и с восхищением посмотрели на Тимона.
        - Ерунда, - с улыбкой сказал Тимон. - Тут нет и двадцати локтей. Просто нам везет.
        Первый олень неожиданно резво вскочил, и прихрамывая на ту ногу, где торчала из-под брюшины стрела (она была маленькая, охотничья, рассчитанная на зайца или лису), бросился к подножью высокой скальной гряды, той, что простиралась неподалеку.
        - Ну уж нет! - Тимон достал еще одну тяжелую, боевую стрелу и бросился за оленем. Все кинулись за ним.
        Когда они подбежали к деревьям, туда, где скрылся зверь, следы крови показали путь: олень рванулся не по тропе, а прямо по крутому обрыву к кромке скальной стены. Тимон понял - если он доберется до подскальной тропы, то несомненно уйдет вдоль стены, туда, где синела широкая долина и где он мог бежать во весь мах, не думая о ветках и деревьях, что так мешали в лесу.
        - Возьмем его сверху. - Тимон первый заметил, в казалось бы отвесной скальной гряде, узкий ход. Он весь зарос кустарником, и это облегчало подъем.
        Они карабкались вверх и молчали, усталость замедляла их движения. Когда Тимон вскарабкался на кромку скальной стены, он упал и, ожидая товарищей, лежал на мягкой земле. Вдруг он увидел внизу, там, где тек ручей, пятерых мужчин. Они шли вдоль его русла.
        - Так это Сириск! - крикнул Тимон, когда все пятеро, уставшие, тяжело дыша, легли рядом.
        - Точно, они, - сказал Софрон, - однако пора.
        Они еще не успели встать, как услышали отдаленный топот. Он вдруг усилился, и они увидели: по зеленому плато, словно белые птицы, неслись десять всадников. Они скакали вдоль кромки обрыва и приближались с каждым мгновеньем.
        - Все в трещину. - Тимон прыгнул в скальную расщелину, и вскоре все пятеро притаились за кустом барбариса.
        Всадники почти вплотную подскакали к расщелине. Их предводитель неожиданно осадил белого жеребца. Все остальные на таких же белых, удивительно красивых лошадях подскакали к нему и стали кружиться вокруг, жадно ожидая команды.
        Тимон набрался смелости и выглянул. К счастью, барбарис был густой и это было не опасно.
        - Это женщины, - прошептал он Софрону.
        - И какие женщины! - не удержался от восхищения Софрон.
        В полном боевом вооружении, блестя пластинами панцирей, с мечами на бедре, в шлемах они были неотразимы.
        Предводительница внимательно осмотрела всю долину под скальной грядой.
        - Ты права, Агриппа, вот они! - сказала она на чистейшем ионийском наречии. Одного жеста было достаточно. Пять всадниц развернули коней и понеслись на левую сторону гряды.
        - Ий-я! - с восторгом взвыла предводительница и рванулась вправо, не отрывая взгляда от тех, кто, ничего не подозревая, шел вдоль реки. Вскоре все всадницы скрылись из вида.
        Тимон с товарищами, не сговариваясь, рванулись вниз, туда, куда крик не мог бы долететь и до половины, туда, где шел с полными бурдюками воды на плечах Сириск. Он еще не знал о смертельной опасности. Не знали об этом и Евктин с Феокритом, и Арист с Мегаклом.


* * *
        Вода успокоилась, и Сириск увидел свое отражение. Он так зарос в этом плавании, что борода, усы и кудри на голове сделали его гораздо старше его двадцати одного года. Он привстал на колени, и вдруг увидел: точно богиня Афина отразилась в воде. Что-то резануло затылок, земля качнулась вбок. И все. Тишина…
        Очнулся он от сильной боли: ныл затылок, и рука, неудачно прижатая кем-то, онемела. Он с трудом освободил руку и увидел: это был Тимон. Да, тот самый Тимон, который так быстро успел пустить стрелу вслед оленю и которого он отправил на охоту.
        Сириск привстал. Кровь запеклась на шее и плече. Короткий хитон его разорван и держится только на поясе. Нет меча, нет лука, нет стрел. А рядом лежат израненные, в крови все десять его товарищей.
        Солнце припекало. Тимон, а за ним и остальные зашевелились.
        - Где мы? - тихо спросил Тимон, глядя на Сириска.
        - Не знаю. - Сириск оперся спиной о скользкую стену, рядом с которой их бросили, и увидел: бежать было некуда. Там, чуть ниже, какие-то строения. Дымок струится из очагов. Люди не спеша занимаются своими делами.
        - Думаю, это ойропаты. - Тимон подполз к Сириску и сел рядом.
        Многие очнулись и тоже подползли к ним.
        - Ойропат нет в Таврике, - ответил Сириск. - Они на Меотиде.
        - А я слышал, что есть. Еще малышом меня ими пугали, - сказал Тимон.
        - И я слышал, где-то в дебрях гор живут ойропаты, - прошептал Евктин. - Только живыми от них никто не выходил.
        - Откуда ты знаешь, если никто живым от них не уходил? - тихо спросил Сириск.
        - Это знают многие на той стороне Боспора. Я там был с грузом вина для Фанагории. И еще я возил туда пшеницу и закупал там гречиху для Херсонеса. Там это знает каждый мальчишка. Не знают только, куда ушла Агнесса с непримиримыми.
        - Кто это Агнесса? - спросил Сириск.
        - Что за непримиримые? - заинтересовался Тимон.
        - Агнесса - царица ойропат.
        Евктин не успел договорить. Внизу, там, где была небольшая мощеная площадь, зашумели, и Сириск увидел: десять всадниц на белых конях проскакали по улочке к высокому каменному сооружению. Над ним (это, видимо, был храм) поднимался боевой знак. Сразу со всех сторон сотни женщин, многие в воинских доспехах, собрались на площадь.
        Одна из десяти, та, которая выделялась из всех, на ходу соскочила с лошади. Остальные сделали то же. Она поднялась на возвышенность, и все смолкли. Только кони изредка храпели и звенели уздечками.
        - Дочери Ипполиты, - пронеслось в напряженной тишине, - радуйтесь! Сегодня еще десять трутней попали в наши сети! Им повезло: сейчас весна и десять лучших из вас получат себе мужчину.
        Толпа оживленно загудела.
        - Знаю! Знаю! Все вы достойны этой чести, если можно назвать честью общение с этими грязными трутнями. Все вы убили больше врагов, чем требует закон Ипполиты. И чтобы не было обид, я объявляю - завтра освященный ритуал свадеб начнется состязанием. И десять лучших получат право стать матерями будущих ойропат! Да будет милостив Арей к победителям и побежденным. Пусть жрицы приготовят все необходимое к празднику. Я же беру, как велит мне жребий, охрану нашей земли - дневные и ночные разъезды. Да помогут нам боги!
        Толпа одобрительно загудела. Сириск услышал возгласы: «Слава Агнессе!», «Слава Богорожденной!».
        Царица так же стремительно вскочила на белого жеребца и рванулась по дороге в сторону дальних строений у кромки леса.
        Неожиданно она осадила коня, и все ее десять попутчиц мгновенно сделали то же. Она хлестнула жеребца плеткой и пошла галопом в сторону тех, кто лежал у стены.
        Сириск увидел царицу, и ее красота потрясла его: огромные голубые глаза, светлые рыжеватые волосы выбивались из-под шлема. Царица, сразу обратив внимание на Сириска, подскакала к нему вплотную.
        - На колени! - крикнула сзади огромная мускулистая ойропата, но никто из пленников не шелохнулся. Они, израненные, продолжали сидеть или лежать у стены.
        Сириск медленно встал и устремил взгляд прямо в глаза царицы. Он заметил в них что-то такое знакомое, после чего женщины всегда становились к нему благосклонны. И он улыбнулся, и царица рванула на себя уздечку. Жеребец взвился на дыбы, и тут же в воздухе свистнул тяжелый бич. Та, что крикнула «на колени», хлыстом полоснула Сириска по плечу и спине. Боль скрутила его. Он упал, но остальные вскочили, и вновь свист бичей и ржание, крики «на колени» заставили всех упасть. Они не стонали, а ревели и выли от боли, а всадницы с ожесточением, с наслаждением били их.
        Сириск заметил: одна, совсем еще юная, не била. Она подъехала к царице и положила руку ей на запястье. И пока не смолк свист бичей и ржание, и рев катающихся по земле пленников, она смотрела в глаза царице. А та, отвернувшись, молчала. Сириск заметил это перед тем, как получил очередной, лишивший его сознания удар по спине. И алое, и черное затмило все, и он уже ничего не слышал и не видел.
        Чуть позже, когда ойропаты собрались вокруг царицы и стали медленно кружить около нее, царица сказала:
        - Когда придут в себя, пусть рабыни умоют их и пусть оденут… все-таки женихи! - она презрительно усмехнулась. И, как всегда, стремительно сорвалась с места. Вскоре только пыль в лучах заката напоминала о том, что здесь произошло. Да кровь на вздувшихся рубцах, да кровь, разбрызганная по пыли и камням. Вскоре подошли рабыни. В глиняных кувшинах они принесли холодную ключевую воду и, вытащив полуживых из пыли на траву, стали молча мыть их.
        Когда Сириск открыл глаза, ему показалось, что у рабыни, совсем еще юной, на глазах стояли крупные слезы. Впрочем, это могла быть и вода: ведь она мыла его, а вторая рабыня лила из кувшина воду. Холодные, чистые капли разлетались в разные стороны.


* * *
        Ночью, когда свежий прохладный ветерок принес из долины аромат цветов, они лежали на траве и молчали, и ненависть и жажда мщенья рвали на части их души.
        Когда все десять очнулись, к ним подошла стража - десять ойропат в полном вооружении с обнаженными мечами.
        - Пошли, - сказала старшая. Сириск встал, встали и остальные. Они пошли по тропе, вслед за первой. Сзади шла еще одна. Другие - по бокам. Тропа, окруженная деревьями и кустами, привела их на площадь. Чуть вдалеке горели огни в домах, а в центре, сложенный из крупных блоков, возвышался храм. Скульптура Арея на постаменте стояла чуть впереди храма.
        - Храм Арея, - вырвалось у Сириска. И тут же он получил сильнейший удар по спине. Мощная ойропата била плашмя мечом, и Сириск выгнулся и упал на колени, но тут же встал - сзади на него наткнулся Тимон.
        Их подвели к высоким, окованным медью дверям храма. Первая амазонка постучала кольцом два раза. Дверь со скрипом открылась, и их ввели внутрь. Провели в притвор с левой стороны, и вскоре они остались одни. Дверь закрыли. Стало тихо. Лишь за окном кто-то терся о стену и время от времени тяжело вздыхал и звенел металлом. По запаху и по звукам Сириск понял: это был жертвенный бык. Его, как и их, приготовили к завтрашнему празднику. Быка всегда приносили в жертву богу Арею.
        Вскоре дверь скрипнула и вошли четыре рабыни. Они внесли два грубых глиняных кратера: один был полон гречневой каши, горячей и ароматной. Второй - с водой, слегка разбавленной вином. Голодные, они дождались, когда уйдут рабыни. Никто не бросился к пище. И только когда Сириск зачерпнул рукой теплую кашу, все подошли и сели рядом.
        - Рабов так не кормят, - сказал Тимон.
        - И не поят, - добавил Евктин, напившись из кратера холодного напитка.
        - Перед тем как забить, скотину хорошо кормят, - тихо сказал Сириск. Все с ужасом взглянули на него. Он подошел к окну и, схватившись за решетку, вскарабкался, чтобы посмотреть наружу.
        Была ночь. И свет от луны посеребрил все вокруг: голубоватый, он светился в деревьях, на крышах домов, на дальних холмах, покрытых лесом. Сириск понял - до полнолуния остался один день. Последний день месяца фаргелиона.



        ДОРОССКАЯ АГАПЕВЕССА

        Сириск проснулся от скрипа - двери тут видно никогда не смазывали жиром. Вошли четыре рабыни. Они внесли кратеры. Сириск увидел - они улыбались. За окном, еще в полумраке утра, слышался шум, звон уздечек, легкое ржание.
        - Выходите, - услышали они голос. И он был не суров, как вчера, а нежен. Смешки и веселые голоса доносились со двора. Они вышли, и десять вооруженных стражниц окружили их.
        Неподалеку стояла повозка, запряженная красивой молодой лошадью. Она была покрыта белой попоной и вся украшена цветами. Только теперь Сириск заметил: десять ойропат были необыкновенно красивы, и вооружение их было явно парадным и сияло, хотя солнце еще не взошло, и заря только разгоралась за дальними синими горами. Но больше всего удивило его то, что все вокруг - и рабыни, и ойропаты - улыбались, дружественно, и даже вежливо, жестами показывая куда идти. Они спустились по ступеням храма, прошли по площади, вымощенной большими, ровными каменными плитами. Плиты были плотно подогнаны друг к другу.
        - Хороша работа, - шепнул сзади Тимон. Сириск кивнул головой. Он знал толк в такой работе. Впрочем, это знал каждый херсонесит.
        Вскоре мощеная дорога перешла в широкую тропу. Повозка, груженная чем-то белым в корзинах, остановилась, и они прошли мимо. Затем спустились вниз, туда, где журчал ручей и деревья со всех сторон закрывали небо. Когда Сириск проходил мимо повозки, он увидел: одна корзина была полна алыми, только что срезанными розами, и аромат их напомнил Хелену.
        Их подвели к ручью. Чистая, ключевая вода текла среди зарослей мяты и по желобу сливалась в большую, выдолбленную в камне емкость. Скорее всего это был небольшой бассейн. Прежде чем они что-либо поняли, рабыни сняли с них изорванные, испачканные в крови и грязи одежды и, ласково взяв за руку, завели в воду. Сириска вела та самая, вчерашняя рабыня, совсем еще юная. Но теперь она уже улыбалась и, нежно подталкивая, стала мыть его холодной, обжигающей водой. То же делали и остальные рабыни. Они улыбались и терли их губкой. Вскоре фырканье и смех заполнили рощу вокруг ручья. Рабыни, на удивление старательные, выполняли свое дело так медлительно, что ойропаты вынуждены были подгонять их легкими шлепками обнаженных мечей.
        Все вышли на поляну. Солнце искрилось в росе. Девушки, зачерпывая из маленьких амфор розовый элей, стали неспешно умащать мужчин ароматными снадобьями. Они нежно втирали масло и, если попадался рубец от бича, заботливо обходили его. Сириск почувствовал, что силы вновь наполнили его избитое тело. Захотелось жить. Товарищи улыбались, особенно те, кто предпочел лежать на траве, любуясь ловкими руками улыбчивых и красивых молодых рабынь.
        Неожиданно низко и в то же время звонко ударил колокол. Ойропаты, с завистью и улыбками наблюдавшие за ритуалом умащения, вздрогнули с явным неудовольствием.
        - Пора одевать их, - сказала старшая. Рабыни, сбегав к повозкам, поднесли корзины. Белые легкие короткие хитоны набросили они на могучие плечи пленников, и вскоре, подпоясанные алыми свитыми поясками, они, точно юные боги, встали в ряд. Рабыни украсили их головы венками из роз и плюща. И ойропаты, уже сгорая от нетерпения, повели их по тропе к повозке на двух колесах.
        Повозка была с высокими, тонкой работы, хорошо отшлифованными перилами. Их разместили в повозке и повезли к агоре, туда, где невдалеке от храма видны были девушки в белых одеждах. Когда повозка подъехала ближе, Сириск увидел: это была праздничная процессия. Она состояла из девушек, украшенных розами. Огромный черный бык с белыми пятнами, тоже весь в цветах, нетерпеливо мотал головой и время от времени мычал. Все с одобрением смотрели в небо, и жрица, одетая скромнее всех, протянула к небу руки и прокричала:
        - Он слышит! Да помогут нам боги! Да примет благосклонно Арей наши жертвы!
        Повозка остановилась между процессией девушек в венках и жертвенным животным.
        - Окропите их водами священного источника Доро! - воскликнула жрица.
        Несколько девушек прошли мимо быка и повозки, брызгая на них холодной водой из золотого, ярко сияющего сосуда.
        Жрица встала во главе процессии. В храме ударили в колокол.
        - Да помогут нам боги! Арей-прародитель! Зевс-громовержец! И ты, Афродита! И ты, всеблагая Диана! И ты, Ипполита!
        Жрица пошла по мощеной дороге к храму, и бык, подгоняемый с двух сторон девушками, слегка упираясь, двинулся вслед за ней. Тронулась и повозка.
        Две девушки вели лошадь под уздцы, и Сириск с ужасом понял, что это солнце, яркое и ласковое, он видит в последний раз. Ноги одеревенели и он, не в силах сдвинуться с места, сжал руками перила повозки так, что побелели пальцы. Он посмотрел на собратьев - они, еще возбужденные веселым утром, улыбались, и луч надежды жил в каждом молодом сердце.
        - Может быть нам повезет, Сириск? - шепнул Тимон. И Сириск кивнул и подумал в этот момент: как хорошо, что Крит остался на корабле. Это утешит отца и мать.
        Чем ближе процессия подходила к храму Арея, тем больше стекалось со всех сторон ареянок. Ойропаты в воинском блеске, девушки в белых хитонах. Издали за праздником следили женщины и старухи в лохмотьях.
        Почти все были украшены розами. Наконец, жрица подошла к алтарю храма. Девушки подвели быка. Тучный и огромный, увитый цветами, он не чуял беды и перестал мычать, словно понял торжественность момента. Жрица взяла ритуальный нож. Длинный и острый как меч он блеснул на солнце. Толпа замерла, завороженная тем, что сейчас будет.
        - Зевс-громовержец! - воскликнула жрица. - Арей, наш прародитель! И вы, Олимпийские боги! Примите эту жертву от нас, непримиримых ойропат! И пусть праздник и свадьбы будут веселы! И пусть достойные подарят нам девочек!
        Она почти незаметно подвела нож под горло быка и рванула на себя. У быка мгновенно подкосились ноги, и он рухнул безмолвно на плиты храма. И от падения чуть вздрогнула земля. Кровь хлынула на алтарь и черной струёй пошла по желобам. И жрица, и служительницы, что держали быка, жадно устремили взор на текущую кровь. Желобок, чуть ниже делился надвое. Один шел в сторону статуи Арея, другой - в сторону темного колодца, закрытого медной решеткой. Кровь, скопившись в месте раздела и чуть набухнув, пошла в сторону колодца.
        - Ох-х-х! - пронеслось в толпе. - Не принял… Не принял! Арей не принял жертву! - Жрица упала на колени и простерла руки к небу. Она что-то испуганно шептала, и все с ужасом устремили взгляды на статую Арея. Сотни губ шептали одно и то же.
        Из храма вышли служительницы. Шестеро, попарно, они несли сияющие золотые кратеры.
        - Все готово, Верховная! - сказала тихо одна.
        - Элей должен быть самый лучший! - произнесла жрица.
        - Самый ароматный! Мы должны умилостивить Арея, нашего прародителя. - Эти слова произнесла царица Агнесса. Она вышла со свитой из храма, где проводила утренний молебен. Остановилась напротив Мелеты и устремила на нее властный, но в то же время выжидающий взгляд.
        - Арей разгневан. - Верховная произнесла это твердо, глядя в глаза царицы. - Он разгневан жестокостью. Пленных, приготовленных к агапевессе, нельзя бить плетьми! Арей не принял жертву!
        Многие из тех, что были поблизости, услышали слова Верховной, и ропот пошел по рядам амазонок.
        - Что ж! Умилостивим Арея нашей силой и ловкостью! - Агнесса сказала это, не отрывая взгляда от Верховной. И в этом взгляде Сириск увидел столько ненависти и нетерпения, что понял: это непримиримые враги.
        - Смойте жертвенную кровь! - произнесла торжественно Верховная жрица, и девушки пара за парой вылили из сосудов подогретое, слегка дымящееся масло. Они лили его на плиты, туда, где пролилась жертвенная кровь.
        Другие служительницы быстро разделали быка и положили лучшие куски на жертвенный костер. Верховная дала знак, и к смолистым сухим дровам поднесли факел. Огонь быстро охватил сухие поленья, и все с нетерпением и радостью простерли руки к небу. Дым столбом устремился ввысь - Арей принял жертву. Это сулило хороший праздник и удачу в войне.
        Из храма, веселые и улыбчивые, выбежали служительницы, неся большие сосуды с подогретым рубиновым вином. Оно было так пахуче, что Сириск услышал знакомый с детства аромат даже на повозке, хотя до виночерпиев было не менее двадцати локтей.
        Из притвора храма Арея грянул хор, и веселый смех заполнил площадь. Столпившись, амазонки подставляли свои кубки под вино, и тут же выпивали его.
        Грянули кимвалы. Запели трубы. Вся площадь пришла в движение. Центр праздника перемещался к гимнасию. Это было на другой стороне агоры, и вся толпа кинулась туда, чтобы занять место поудобнее. Все знали - сейчас начнутся поединки сильнейших. И десять лучших получат в награду женихов.
        Не знали это лишь те, кто был в повозке. Но как только толпа подошла к гимнасию, Сириск понял - их не убьют. И еще они поняли по шуткам и вниманию со всех сторон, что они и есть женихи.
        - А что, я бы от такой невесты не отказался, - Тимон подморгнул Сириску, глядя на проходящую амазонку. Она была одета в легкий полупрозрачный хитон. Пышную золотую гриву волос ее украшал венок из роз. Она, проходя мимо, взглянула на Тимона и слегка повела головой. Его товарищи одобрительно загудели, а Тимон понял: получить бы только свободу.
        Повозка медленно, уже без процессии, поехала в ту сторону, куда устремилась толпа. И уже многие амазонки, сверкая своей красотой из-под коротких хитонов, шли рядом, и их взгляды говорили красноречивее всяких слов.


* * *
        Праздник подходил к концу. Пленники целый день находились на нещадно палящем солнце и уже перестали следить за поединками. Женщин было так много… Их уже не бодрили прелести полуобнаженных ареянок. Они сидели на дне повозки и только изредка, когда рычание очередной пары в борьбе усиливалось, поднимали головы.
        Метание диска, стрельба из лука, метание копья, бой на мечах, борьба в тяжелом вооружении, борьба без вооружения. Большинство поединков были отчаянны, по-бульдожьи жестоки и утомительно длинны. И все же, к концу дня из сотен осталось только девять победительниц. Десятую, по закону Ипполиты, назначала царица. Она могла одарить этим любую ойропату. Но все знали: у Агнессы подросла дочь, ей семнадцать лет и царице нужна внучка.
        Закончилась первая часть праздника. Девять победительниц не спеша подошли к повозке. Они жадно осмотрели мужчин и прошли мимо. В храме их ждали служительницы. Ритуал подготовки к свадьбе был впереди, и они знали, что им предстоит еще купанье, умащение, одевание и речь Верховной. И только после этого они выберут женихов.
        Повозка, скрипя колесами, покатилась по плитам площади в сторону бассейна. Женихов тоже ждало купанье, отдых, и только вечером им предстояло быть выбранными.
        Теперь им стало ясно, что их не убьют и впереди, возможно, было спасенье.



        КРЫЛЬЯ КИПРИДЫ

        Они стояли вдоль стены храма, одетые, чистые, как юные богини, увенчанные венками из алых роз. Толпы поблизости не было, но многие издали наблюдали, как девять победительниц, словно девять розовых лилий, поплыли по зеленой траве, слегка золотистой и алой от лучей закатного солнца.
        Волосы их тоже были увиты розами, они, словно по волшебству, превратились в нежных и смиренных девушек. И это было так не похоже на то, что было днем. Только одна из них, несмотря на свадебное убранство, все же не могла скрыть свои мощные ноги и широкие плечи и, когда шла, нелепо поводила ими, как это делают атлеты, выходя на поединок. Победительницы встали напротив храма и их хорошо было видно.
        Вскоре вышла из храма Верховная в сопровождении служительниц. Грянули и смолкли кимвалы. Верховная уже подняла было руки для молитвы, как среди служительниц пронесся ропот: «Гелика… где Гелика?.. Гелики нет!»
        Верховная присмотрелась внимательно, и руки ее застыли, простертые к небесам. Невест было только девять, не было Гелики - дочери Агнессы, царицы.
        А значит, нельзя было начинать ритуал избрания женихов. Еще мгновение - и Верховная взорвется проклятиями! Такого еще не бывало! Ее руки, уставшие от напряжения, стали уже опускаться вниз, как все услышали грохот копыт, и на площадь вылетела всадница.
        - Гелика! - пронеслось как вздох облегчения. Девушка, подскакав на белом жеребце к строю невест, как лучик золотистого света спорхнула с лошади. И, подбежав, встала первой, рядом с самой мощной и мускулистой ойропатой Агриппой.
        - О, всемогущий Зевс! - пронеслось в закатном небе. - О, Диана - покровительница любви! И ты, Арей - прародитель! И ты, святая матерь Ипполита! Будьте же благосклонны к нашим дочерям! Пусть эта ночь родит священный огонь продолжения жизни! Пусть свершатся все заветы Ипполиты! И пусть будут нерушимы наши новые законы, рожденные здесь, на Доросе, нами - непримиримыми! Ибо только тайна и верность заветам позволяют нам жить! Да будет так! Да падет проклятье на тех, кто их нарушит!
        Из храма вышли две девушки. Они вынесли золотой кратер и поднесли его жрице. Она зачерпнула из него небольшим канфаром вино и пролила его на алтарь.
        Опять пропели кимвалы. Невесты, начиная с Гелики, медленно пошли к жрице. За Геликой шла та, огромная, и Сириск заметил, как она сильно, но незаметно, ударила Гелику в спину, когда та чуть замешкалась, поправляя венок. Глаза у Гелики напряглись от боли, но она тут же, не оборачиваясь, улыбнулась и, подойдя к Верховной, протянула вперед обе руки.
        - Да помогут нам боги! - произнесла Верховная и подала девушке канфар с вином.
        - Слава богам! - ответила Гелика и, слегка отлив вино, выпила до дна.
        - Да помогут боги тебе, Агриппа! - сказала Верховная и ласково улыбнулась ей. В ответ на эти слова Агриппа, как показалось Сириску, только зло улыбнулась. Он хорошо запомнил эту презрительную улыбку еще там, у стены, в пыли, когда Агриппа сильнее всех била его бичом.
        Когда последняя ойропата выпила вино и получила благословение Верховной, жрица повернулась в сторону женихов. Ойропаты ждали ее слов. Чуть помедлив, она изрекла:
        - Да помогут вам боги!
        Девушки сначала рванулись, но, как только увидели близко глаза мужчин, слегка смутились.
        Гелика шла первой и так получилось, что она остановилась напротив Сириска. Он тут же узнал ее. Ну конечно. Это была та самая, которая стояла рядом с царицей и держала ее за руку. Гелика! Сириск заглянул ей в глаза и увидел там…
        Как бы случайно поведя плечами, Агриппа слегка оттолкнула Гелику, и взяла Сириска за руку. Это было знаком. Уже никто не сможет забрать его. Она повернулась грудью к уже собравшейся толпе и, высоко подняв свободную руку, издала воинственный клич
«Ий-я!» Крик был так силен и ужасен, что некоторые женихи, уже выбранные, отшатнулись. Агриппа повернулась к Сириску и увидела - Гелика держала его за другую руку. Агриппа, возмущенная, потянула Сириска на себя.
        В это время все услышали конский топот. Это подъехала Агнесса. Она, возбужденная скачкой, осадила жеребца и, тут же оценив, что происходит, раньше, чем в спор вступила Верховная, спросила:
        - Кто был первым, ойропаты?
        - Гелика… Гелика, - пронеслось со всех сторон.
        - Отпусти руку, Агриппа. - Агнесса чуть наехала на нее грудью жеребца и, посмотрев на Верховную, положила руку на рукоять меча.
        - Пусть будет так, - через силу произнесла Верховная.
        Девушки уже ни о чем не думая, кроме любви, разбегались от храма. Словно розовые бутончики, исчезали они в священной роще. Гелика, как только Агриппа отпустила руку, тоже повлекла Сириска за собой. Их быстрый шаг вскоре перешел на бег, и они долго еще мелькали в последних лучах заходящего солнца.
        Агнесса, не без волнения следила за дочкой до тех пор, пока она не мелькнула в последний раз между деревьями.
        И сразу же глаза Агриппы, ненавидящие и сумасшедшие, заставили ее чуть привстать. Они молчали. Все ждали. Наконец Агнесса произнесла:
        - Боги не любят, Агриппа, непослушание. - Агнесса повернулась в сторону Верховной, ожидая подтверждения.
        - Боги не любят… - эти слова Верховной заставили Агнессу улыбнуться, но… - боги не любят несправедливость, - закончила Верховная. И ясно было, что несправедливым она считает поступок царицы.
        Их взгляды, как молнии, столкнулись и, слегка наклонив голову, Агнесса, положив руку на меч, как всегда стремительно рванулась и в сопровождении свиты ускакала на царскую половину города.
        Она шла галопом и ощущала укоризненные взгляды ее телохранительниц. «Теперь они не будут столь покорны, - думала Агнесса, - и Верховная обрела еще одну союзницу против меня».
        А Агриппа в это время шла, таща за собой юного Аристона, испуганного и тонконогого, и каждый раз, как только он упирался, она отпускала его руку и сильно била его мощной ладонью. Он падал и, вставая, уже покорно шел впереди, ощущая за спиной «нежный» взгляд Агриппы.


* * *
        Они бежали по тропе, поднимавшейся все выше и выше, туда, где уже слышен был смех и крики, и плеск воды, и где розовые хитоны изредка мелькали среди деревьев.
        В этой беготне Сириск не замечал, что по пятам за Геликой серой тенью следовала Гилара, ее подруга с детства и телохранитель.
        - Куда мы бежим? - Сириск чуть замедлил шаг, но Гелика приложила пальчик к губам.
        - Сейчас ты увидишь то, чего не видел ни один грек… ведь любовь так прекрасна, правда?
        - Откуда ты знаешь про любовь? - Сириск перешел на шаг. - Вы же презираете мужчин!
        - Только не в ночь агапевессы. - Гелика открыто и нежно улыбнулась. - Этой ночью любить мужчину - все равно, что любить бога Арея! Так нас учат с детства. Ты мой Арей!
        - И тебе неважно, как меня зовут? - спросил Сириск, невзирая на ее чарующую улыбку. Но Гелика неожиданно резко остановилась, поднесла руки к его лицу и нежно прикоснулась к его волнистым, светло-русым локонам.
        - Важно, Сириск, важно, - прошептала она. - Кто ты, как попал к нам, что ты любишь, что нет? Ты, я вижу, знатного рода?
        - Ты меня знаешь? - Сириск удивился.
        - Еще вчера, там, когда вас били, я увидела тебя. Немногие мужчины так переносят удары бича. А ночью я была у храма и слышала твое имя.
        Они замолчали и вновь пошли по тропе.
        - Здесь недалеко есть небольшое озеро. Хочешь искупаться? - Гелика улыбнулась.
        - Да, но…
        - Идем скорее, слышишь?
        Они шли по узкой тропе. Вдруг неожиданно громкий смех напугал их. Из зарослей выбежали двое. И тут Сириск увидел: впереди бежал Тимон, издавая однообразные звуки: «Му! Му! Му!» А девушка, смешливая, ласково стегала его зеленой пушистой веточкой и приговаривала: «Давай на водопой, давай, мой бычок!»
        - Это же Тимон! - прошептал Сириск.

«Му!» - замычал Тимон и тут же получил легкий удар веткой.
        - Это у них игра такая, - шепотом ответила Гелика. - Видишь, у Алкиды глаза завязаны. Она должна загнать его в озеро веткой, а он все время должен мычать. Если же она замочит ноги первая, то он выиграл.
        Тимон подбежал к небольшому мыску на берегу озера и громко замычал. С другой стороны раздался дружный смех. Алкида, осторожно ступая, шла вперед, изредка помахивая веткой. Тимон поднял с земли камешек и, как только девушка подошла к воде, бросил его на песок. Алкида рванулась и… замочила ноги.
        - Ой! - взвизгнула она. Но Тимон был уже рядом. Он нежно взял девушку за руки, поднял их и развязал поясок на хитоне.
        - Ты выиграл, - прошептала Алкида. Но Тимон, ни слова не говоря, расстегнул фибулу на ее плече. Светлая ткань соскользнула и задержалась на поясе. Тимон нащупал и потянул узелок. Хитон упал к ногам на еще влажный песок.
        - Ты хотела купаться, - прошептал он и нежно прикоснулся губами к розам на ее венке.
        - А ты? - чуть слышно прошептала девушка.
        - И я тоже. - Тимон сказал это и почувствовал, как ослабевает поясок на его хитоне и нежные руки расстегивают фибулу.
        Они с шумом бросились в воду, а Гелика и Сириск, зачарованные увиденным, так и стояли, не спуская с них глаз.
        - Нехорошо подглядывать, - прошептал Сириск.
        - Сегодня все можно, - ответила девушка. - Агапевесса прекрасна, так учили нас наши жрицы… До первого удара колокола. - Лицо девушки вдруг стало печальным, но на мгновенье. Взрыв смеха на той стороне озера помог ей.
        - Ты что? - спросил Сириск.
        - Хорошо смеются! - Гелика сломала ветку. - А почему бы и нам не сыграть в
«бычка»?
        - Я бы хотел осмотреть все вокруг, - как бы не слыша ее вопроса, сказал Сириск.
        - Что ты! Это плато очень большое! Да это и опасно ночью! Тут всюду обрывы, а люди здесь бывают только раз в году, весной.
        Они пошли по тропе среди высокой травы и зарослей барбариса и дикого винограда. Сириск подошел к обрыву. Он чуть наклонился и посмотрел вниз - пропасть, казалось, не имела дна. Было жутко в этой смертельной темноте.
        - Страшно? - с усмешкой спросила она.
        Сириск резко подхватил ее на руки и развернул в сторону пропасти.
        - А тебе страшно?
        Гелика в ужасе взглянула вниз - пропасть простиралась прямо под ней. Одно движение - и она погибнет.
        Сириск не знал, что творилось за его спиной. Гилара беззвучно вскинула лук, натянула тетиву, но стрелять не решалась. Она понимала, что пораженный стрелой юноша упадет в пропасть вместе с Геликой. Она бросила лук, выхватила меч, рванулась вперед, но в это время увидела: Гелика уже стояла на ногах, тесно прижавшись к Сириску.
        - Ты пощадил меня? - прошептала она.
        - А разве можно убить цветок? - Сириск улыбнулся и уже не мог оторвать взгляда от ее огромных, бесконечно родных, давно знакомых глаз. - Всю жизнь я искал тебя, - прошептал он. - Мог ли я подумать, что найду тебя здесь?
        - Молчи. - Гелика прижалась к нему плотно-плотно, и они стояли так и молчали. Потом они медленно пошли по тропе, и Гелика сорвала маленький цветок.
        - Посмотри, какой он неприметный, этот цветок, а какой душистый.
        Сириск не заметил, как их губы слились в нежном поцелуе.
        - Но аромат от тебя еще прекраснее, - произнес он.
        - Это розовое масло, - улыбнулась Гелика.
        - Нет, - Сириск нежно целовал ее лицо. - Это ты, вся, как лучший цветок на свете.
        Поняв, что они всецело принадлежат друг другу, он всмотрелся в ее лицо: огромные, голубые глаза - он потрогал веки пальцами, точно сомневаясь, что такое может быть, - темные брови слегка вразлет, нежный овал лица. Он провел пальцами, ладонью по щеке и коснулся ее губ. Гелика опустилась на колени, и он уже не мог остановиться: их хитоны, сами собой, точно лепестки роз, разлетелись в разные стороны, и земля поплыла под ногами…
        Было темно, и они лежали среди высокой травы, С той стороны озера все еще доносился смех, крики и плеск воды.
        - Ты нежный и добрый. - прошептала Гелика. - Совсем не такой, как я думала. Ты, как прохладный родник в жаркую пору.
        - А ты мой костер в зимнюю стужу. Я не мог себе представить, что тут, среди лесов и гор…
        Сириск стал читать стихи:

        «Сила предательских кубков вина и любовь Никагора
        К ложу любви сегодня смогли Аглонику склонить…
        Ныне приносит она Афродите дар девичьей страсти…
        Пару сандалей, грудные подвязки
        Свидетели первых и жарких мучений любви
        И наслажденья, и сна…»
        - А что ты принесешь в дар Киприде? - спросила Гелика.
        - Может быть, вот это? - И Сириск вынул из ножен Гелики острый как бритва нож. - Зачем он тебе… в ночь любви? - спросил он тихо. Гелика рванулась, но Сириск сдержал ее за плечо.
        - Я все знаю, Гелика, я вспомнил. Еще в Афинах мне рассказывал один моряк об этом ноже. И о том, для чего он. Что ж, делай свое дело. Ведь таков ваш закон. - Он подал нож Гелике. - Только когда будешь отсекать мне сонному голову, вспомни, что мы говорили о звездах. И ты знаешь, Гелика, я вдруг понял нечто… Еще там, у озера… мы с тобой говорили о том, что нас объединяло… нечто волшебное… я понял, что это…
        - Что же?
        - А вот, - он снова лег на траву и, глядя на звезды, прошептал. - «То, что нас объединяет выше всех земных препятствий…»
        - Выше, - прошептала Гелика.
        - «То, что в нас открыло небо, выше главных тайн земли…»
        - Выше, - еще тише прошептала она.
        - «Приближенье к сердцу жизни и предчувствие ответа: кто, куда, зачем стремится через время и миры…»
        - Как прекрасно. - Она посмотрела ему в глаза, и слезинка, маленьким голубым алмазом, блеснула у нее на щеке.
        Колокол пропел низким басом, и Гелика рванулась, вскочила, и вдруг, точно подкошенная, упала.
        Когда она очнулась, то увидела Сириска, склонившегося над ней, - он промокал краешком хитона слезинки на ее лице.
        - Ойропаты никогда не плачут, - громко произнесла она. Сириск ласково улыбнулся. И вдруг Гелика почувствовала - теплая нежность разливается по всему ее телу от сознания, что ты слаба, что это прекрасно быть слабой и нежной и знать, что у тебя есть верный друг, который так нежен и близок, и что всегда можно забиться воробышком под его теплое крыло и знать, что этот кто-то - весь мир.
        - Делай свое дело. - Сириск встал на колени и опустил руки.


* * *
        У храма Арея уже собрались ойропаты. Еще не взошло солнце, но к колоколу, одиноко стоящему посреди большого поля, идут со всех сторон вчерашние невесты…
        И видно сверху запоздалому филину: по кровавому полю маков тянутся темные дорожки в примятой траве. И не понять сверху, то ли это примятые маки устлали каждый путь, то ли кровь от мужских голов окропила их.
        Первой пришла Агриппа. Она с презрением бросила голову юного Аристона на жертвенный, еще не подожженный костер из поленьев, и обвела взглядом всех.
        - Восемь трутней уже не будут жужжать, - процедила Агриппа, глядя на Мелету. - Где же головы еще двоих?
        - Кого нет? - Верховная жрица всмотрелась в лица ойропат, уже пришедших и бросивших головы своих женихов на жертвенник. Они молчали, подавленные и растерянные.
        - Нет Гелики! - прокричала Агриппа. - И нет Алкиды!
        Верховная подождала еще немного.
        - Опоздание ко второму удару колокола - это уже преступление, - обратилась она к Агриппе. - Найти! Отыскать!
        Агриппа и все, кто был рядом, устремились туда, где вчера видели Гелику.


* * *
        - Нет! - Гелика бросила нож на землю. Она обняла Сириска, и он чуть не задохнулся от аромата густых ее волос.
        - Если ты не убьешь меня, - прошептал он, - они убьют тебя. - Он поднял нож и подал Гелике. - Делай свое дело.
        Третий удар колокола огласил рассветное плато.
        Гелика рванулась.
        - Скорее! Скорее! - Она потянула его за руку, и он побежал за ней. Росистая трава хлестала их по ногам. На ходу Сириск успел прихватить кусок хитона. Он разорвал его надвое, и они обмотали свои бедра этой тканью.
        Гелика бежала по узкой тропе через плато. Всюду зияли пропасти, но она бежала, и он следовал за нею.
        - Скорее… - она потянула его за руку. - Скорее же…
        Звук колокола, наконец, растаял в тумане, и Гелика, на мгновение замерев, кинулась вниз по тропе.
        - Я знаю… я знаю… - шептала она. - Только одна тропа…
        Вскоре они подбежали к краю обрыва. Сириск никогда не заметил бы веревку: она была привязана за камень и уходила вниз, в туман.
        - Слава богам! - Гелика простерла руки к небу.
        И тут они услышали: сзади, в роще, все громче разносились крики.
        - Это погоня. Скорее - туман спасет нас. - Гелика первая стала спускаться по уступам, держась за веревку, Сириск последовал за ней, как только услышал снизу крик.
        Он спускался вниз по уступам, а наверху все яснее слышались голоса, но он уже ничего не видел: густой предутренний туман заполнил все вокруг, и только голос Гелики чуть слышно звал его.
        Тропа шла вдоль скалы. Гелика, не говоря ни слова, схватила его за руку, и они побежали. Сверху, с кромки скалы, уже явственно до них доносились слова: «Они были здесь… они в тумане… они спустились по тропе…» Гелика на мгновение остановилась. Раздумывать было некогда.
        - По тропе не успеем! - прошептала она и бросилась вниз по крутому косогору, прямо через кусты шиповника, мелкого дубняка и густых зарослей кизила.
        Вскоре они, исцарапанные, подбежали к озеру. Сириск разглядел песчаную отмель. Рядом с водой, привязанная к вербе, лежала на боку лодка.
        - Скорее, Сириск!
        Они стащили лодку на воду, но веревка крепко была привязана к кусту. Гелика попыталась отвязать ее, но не смогла…
        - Веревка! - сдавленно крикнула она.
        Голоса уже раздавались внизу, под скалой. Сириск попытался зубами развязать узел, но тщетно.
        - Нож! Где твой нож! - Сириск протянул руку, но увидел лишь пустые ножны.
        - Там, - Гелика повела головой. - Я выкинула его.
        Голоса все ближе и ближе.
        - Давай вплавь! - Сириск повлек ее за руку в воду.
        - Я не могу, я дочь царицы… мне нельзя… Постой!
        Она подбежала к границе песка и леса: там былр множество обкатанных голышей. Он понял сразу. Вскоре с помощью двух больших камней веревка была перебита.
        - Ну, плыви же!
        - А ты? Скорее в лодку!
        Он стоял в лодке и держал весла, а она, войдя в воду, изо всех сил оттолкнула ее.
        - Я не могу! - прошептала она. - Я дочь царицы! Лодка отходила все дальше от берега. Из густого тумана донеслось: «Я найду тебя… сохрани тайну ойропат…»
        Он греб, а голоса все яснее летели по озеру и, наконец, слились в один сплошной визг и рев, и он услышал удар… Он знал, так бьют плашмя мечом по телу. Стон, сдавленный, глухой, и вопли «Преступница! Ты отпустила его! Через неделю здесь будут эти трутни и тайне нашей конец! Ты нарушила главный завет! Продажная тварь!»
        Вопли и удары все продолжались. Сириск узнал голос той, которая кричала громче всех - это была Агриппа. Но вдруг все стихло. И только плеск его весла отчетливо раздавался в тумане над озером.
        - А! Он здесь! Хорош возлюбленный Гелики! Уносит ноги! - завопила Агриппа. Вой пронесся по озеру.
        Сириск перестал грести.
        - Сиди там, а мы займемся твоей голубкой.
        Звучный удар, как по сердцу, и он явственно увидел Гелику, всю в крови. Меч плашмя бьет ее по груди, оставляя сине-алый след…
        Он упал на дно лодки и, теряя сознание, расслышал только хриплый стон и слова той, голос которой он узнал бы среди тысяч: «Уходи, молю тебя… уходи…»
        Дальше все было как во сне: весла трещали и лодка шла назад. Ойропаты, веселые от своей выдумки, с двух сторон схватили лодку и выволокли ее на песок. Они тащили его, и он чувствовал их огромную силу. Их руки хватали его, сжимали, рвали. Он понял, что справиться с этой силой уже не сможет.
        Агриппа старалась больше всех. Она была совершенно голой, как и многие, но на ней был пояс. Сириск схватился за него сзади и нащупал рукоять… О боже! Это был меч!
        Дальше все произошло мгновенно. Он выхватил меч. Агриппа вовремя увернулась. Сталь вонзилась в грудь другой амазонки. Алая кровь, горячая, пахучая, брызнула, и вой и рев раненой слились в один крик. Он нанес еще удар… сверху вниз, и еще одна амазонка рухнула как сноп. И все разбежались, и он услышал клич. Тот самый, что ойропаты издают перед атакой. Он обернулся и увидел: Агриппа приподняла копье. Еще мгновение и копье полетит в цель…
        А внизу, у ног Агриппы, лежала Гелика, и Сириск успел увидеть: по ее щеке медленно катилась крупная слеза, смешанная с алой царской кровью…
        Копье вонзилось ему под ключицу и вышло сзади. Он упал на колени. Свет померк в его глазах, и все исчезло.


* * *
        Еще не веря в чудо спасения, он брел по берегу моря. Тело болело во многих местах, но серьезная рана под ключицей почти зажила, и он мог идти. Прибрежная галька была мокрая от брызг. Ветер гнал огромные волны. Они накатывались на берег и заливали тропу.
        Было холодно, и он промок. Солнце катилось к горизонту. Стало темнеть. Он шел наудачу, вдоль берега, надеясь увидеть человека или выйти к жилью.
        В полумраке послышался какой-то шум - сверху, со скал покатились камни. Он прижался к карнизу. Огромный валун с треском разбился о скалу, почти рядом. Его обдало мелкими осколками. И тут он увидел: серая туша грохнулась совсем близко. Это был матерый волк. Зверь попытался подняться, но удар был слишком силен. Ползком, перебирая передними лапами (задние были сломаны), он дотянулся до полосы прибоя. Волна обдала его, и, дернувшись, зверь замер.
        Послышался лай собак. Они были рядом. Псы рыскали по кромке обрыва, ища добычу. Они лаяли и скулили. И тут он увидел человека - судя по всему, это был охотник. Он спускался вниз по обломкам скалы. У него были густые волосы и окладистая, аккуратная борода. Его одежда, сшитая из кожи, была удобна и красива. Он был силен и ладен. Во всем его облике чувствовалась спокойная сила.
        Проходя мимо, человек ни разу не посмотрел на притаившегося у скалы Сириска. И, как бы невзначай, вдруг сказал:
        - Не видел ли ты, горожанин, волка? Мои собаки гнали его от самой овчарни, - он сказал это и спокойно посмотрел ему в глаза.
        - Да, - ответил Сириск, стесняясь своего женского хитона, - я видел его. Он упал со скалы и теперь лежит вон там, - и указал в полосу прибоя, где, гонимый волнами, волк погружался в море.
        Охотник плотнее натянул кожаную шапочку и бегом кинулся в ту сторону. Он схватил волка за лапу и попытался вытащить на берег. Но намокшая туша отяжелела и не поддавалась. Тут огромная волна захлестнула его, он упал и на мгновение скрылся в пенных брызгах.
        - Что же ты стоишь! - крикнул он, когда волна схлынула. - Помоги!
        Они оттащили тушу подальше от воды и присели отдохнуть на камень. Затем, ни слова не сказав, охотник содрал с волка шкуру.
        - Тебе холодно, - сказал он, когда работа была закончена. - Возьми вот это. - Он подал ему скрученный валиком плащ. Развернутый, он оказался большим и в нем было тепло: плащ был сшит из тонких овечьих шкур.
        - А как же ты? - сказал он охотнику, - твоя одежда тоже мокрая.
        - Ничего, - ответил тот. - Меня согреет ходьба. - И, немного помолчав, добавил: - Окажи мне честь, горожанин, посети мой дом. Мы живем здесь, неподалеку. Поутру ты сможешь отправиться по своим делам. Верно, твой корабль потерпел крушение?
        - Да, - ответил Сириск. - Благодарю тебя за приглашение.
        Они встали и пошли по чуть заметной тропке среди скал.
        - Эта погода надолго, - продолжал охотник, - видишь тучи на горах? Это верный признак шторма дня на два, не меньше. Осенью это бывает не часто. А что с твоим кораблем? Он вез богатый товар? Ты, судя по всему, купец? Но у тебя странная речь. Язык твой греческий, но все слова твои звучат как-то отрывисто. Может, ты иноземец?
        - Да, там где я жил и учился, говорят чуть иначе, - ответил он уклончиво.
        - О! Значит ты мудрец. То-то я смотрю, что ты такой худой. Должно быть, болен. Ты больше похож на изнеженную девочку, чем на воина. - Он замолчал, поняв, что может обидеть гостя. - Впрочем, - спохватился он, - ученые все таковы. Я ведь тоже в молодости посещал палестру и гимнасий, и кое-что помню и теперь. Но мы с женой ушли из города сюда, поближе к горам, подальше от войн и бедности. Вот увидишь, мяса у нас вдоволь. А в городе нам не всегда хватало даже хлеба.
        - А как назывался ваш город?
        - Как, ты не знаешь? - охотник опешил. - Откуда же твой корабль, если ты не знаешь славный город Таврики? Херсонес знают все! Правда, до него далеко…
        - О боже! - от восторга Сириск не смог больше проронить ни слова.
        Охотник ничего не сказал, а только покачал головой.
        - Далеко же занесла тебя буря! А где твои товарищи? - спросил он, немного погодя.
        - Не знаю. - Сириск сказал правду и больше говорить не хотел и не мог. - А далеко ли до города? - решил он переменить тему разговора.
        - Далековато. Если морем - день пути. А если верхом - и того больше. Охотник помолчал и добавил. - Да ты не спеши! Мы с женой никуда тебя не отпустим в такую погоду. Отдохнешь у нас - а там с богом и в путь. Несчастье твое велико, но не следует потерять еще и здоровье. А вот и дом, - сказал он.
        В темноте мелькнул огонек, и они услышали блеяние овец. Собаки радостно бросились к сараю. Охотник отрезал им несколько кусков мяса - того, что отрубил от туши волка.
        - Пойдем в дом, - сказал он и пропустил его вперед.
        Познакомив Сириска с женой и их детьми - двумя чудесными девочками и двумя хитроглазыми мальчуганами, охотник пригласил гостя отдохнуть, пока готовится обед, и попросил его, если гость пожелает, рассказать о себе.
        - Зовут меня Сириск, - начал гость, - родом я из Херсонеса, с клера Эйфореон, что на западе от Керкинитиды. Вот уже два года я не был дома: судьба была ко мне неблагосклонна. Я попал в плен. - Сириск вспомнил слова Гелики «сохрани тайну ойропат» и замолчал.
        - А у кого ты был в плену? - спросил хозяин. - Последнее время стало очень тревожно. Если раньше мы знали только скифов, то теперь неведомые нам племена все чаще нападают на клеры, и мы живем в тревоге.
        - О, да! Я знаю сам - ведь наш дом тоже сожгли. Но он был на западе, а ваш клер южнее - значит, вы в безопасности.
        - Да сохранят нас боги! - слова Сириска явно обрадовали всех. Хозяин не скрывал радости, что пригласил его в гости.
        - Да будут боги благосклонны к вашему клеру, - сказал Сириск.
        - Да помогут они и твоей семье, Сириск, - ответил хозяин.
        - А как тебя зовут? - спросил Сириск у хозяина.
        - Мегакл, - улыбнулся хозяин. - И коль мы оба из Херсонеса, то должно быть, в детстве бегали где-то рядом…
        - Да… - ответил, улыбнувшись, Сириск. - Только я был лет на десять младше. И юность провел в Афинах. А как наш город? Два года я не видел его.
        - Стоит, - тепло сказал Мегакл, - только времена теперь тяжелые.
        - Олигархи? - Сириск помрачнел.
        - И те и другие. Их не разберешь. А тут скифы обложили всю степь и предгорье.
        - Кто нынче в стратегах? - Сириск оживился.
        - Агасикл, - был ответ. - Сыновья его взяли силу, говорят…
        - Евфрон?
        - И Евфрон… да и Апполодор… да и все они…
        - Евфрон жив? - спросил Сириск дрожащим голосом.
        - А что ему сделается? - Мегакл внимательно всмотрелся в лицо Сириска. - Правда, после набега, говорят, он был ранен, но выжил. Впрочем, я уже год не был в городе. - Мегакл что-то говорил, но Сириск уже не слышал. События детства нахлынули, и остановить воспоминания было уже невозможно. Слова и лица стали выплывать из прошлого, как будто это было вчера…
        - Говорят, у них лучшие кони во всей Таврике! Если бы ты, Сириск, решился - мы смогли бы увести их! Знать бы только туда дорогу. Твой отец - он знает! Если бы ты…
        - Ты с ума сошел, Евфрон! - спокойно ответил Сириск. - Если бы даже отец указал нам дорогу - а он никогда этого не сделает, - то живыми нам не вернуться. Скифы берегут своих коней как зеницу ока. И увести даже пару - невозможно!
        - Трусам - да!
        Евфрон насмешливо сощурил глаза, и его знаменитая усмешка, которой подражали все мальчишки, вновь ранила Сириска. И боль обиды была нестерпима.
        - Я не трус, и ты это знаешь, - глаза Сириска жестко сверкнули, - но и не глупец.
        - Я тоже не глупец, Сириск. - Евфрон примирительно обнял друга за плечи. - Именно поэтому я и рассчитываю на тебя! Кто еще может? Тимон?
        - Ха! У него только девочки на уме…
        - Апполоний? Так он еще дитя… А мы скоро будем эфебы. Можно взять еще Сострата, хотя он и болтун, но в свои четырнадцать успел побывать в бою.
        - И, кроме того, он легкий. А на это вся надежда. Мы легкие, а значит, кони не устанут в погоне.
        - Так ты согласен? - сжал кулак Евфрон в знак восторга.
        - Но отец! И мама… если она узнает… И кроме того, Сострат… Он все выболтает… сам знаешь кому, и она разнесет все по городу.
        - Сделаем так, - Евфрон уже вошел в привычную роль стратега: - Сострату скажем только в дороге, а дорогу вызнаем хитростью - это твое дело. Я же возьму у Никанора лошадей, правда, придется…
        - Знаю. Этот хитрец потребует долю… - Сириск не договорил.
        - Придется попытаться отбить по три на брата, чтобы Никанор пошел на риск.
        - И отдать ему трех скакунов в придачу к трем его клячам?! - Сириск сжал кулаки.
        - Ничего! Если дело выгорит, мы его так пугнем, что рад будет и одному! Итак, послезавтра на рассвете…
        Была лунная летняя ночь, и они, совсем еще мальчишки, опьяненные надеждой и опасностью, разошлись по домам.

…Жеребец, вороной, с белой звездой во лбу навострил уши, явно почуяв их. Все трое, усталые, голодные, ободранные, после пяти дней скитаний по горам, все же набрели на табун коней, среди которых властвовал этот вороной. Своих лошадей, тех, что дал им Никанор, они спрятали еще вчера вечером в ущелье, стреножив их на сочном лугу. Ах, как не похожи были их клячи на тех, которых они увидели с высокой скалы. Они, спрятавшись в ковыле, ждали все утро. И вот награда за терпение: табун мирно пасся на косогоре, и только один пастушок верхом, в полусне, следовал чуть поодаль. Наконец, он спешился и, стреножив свою кобылку, улегся в тень под дикой грушей. И теперь единственный, кто мог им помешать, был вороной. Он ревниво следил за табуном, и все чаще вострил уши в сторону, где лежали трое.
        - Что, будем ждать ночи? - Евфрон прошептал это губами беззвучно, и Сириск пожал в ответ плечами. Сострат, весь сгорая от страха и восторга, не отрывал взгляда от вороного и только изредка трогал нож, прилаженный к ноге.
        - Кони не дадутся чужим, - прошептал Сириск.
        - Не страшно. Они стреножены. Главное - спокойно накинуть уздечки и не спешить. - Евфрон заранее подумал об уздечках, и у каждого их было по три.
        - Накинуть три уздечки, разрезать путы на ногах… Но если жеребец заржет и пастух проснется… А стрел у него полный колчан…
        - Значит, нужно, чтобы был пустой! - Евфрон взглянул на Сострата. - Ты у нас, кажется, знаменитый лазутчик?
        Сострат, ни слова не говоря, кивнул и пополз к груше, туда, где спал пастух.
        А Сириск и Евфрон уже присмотрели себе первую жертву, хотя брать можно было любую. Все кобылки были как одна, трехлетки, светло-серой масти в яблоках. К счастью, ветер подул от табуна, и жеребец успокоился.
        - Наверное, это табун скифского царя, - прошептал Евфрон.
        - Почему?
        - Посмотри, у всех в гривах вплетена красная ленточка. Я слышал, красная лента - это отличие царских коней. Скифы не клеймят лошадей, как тавры. Конь для них - божество…
        - Так не лучше ли нам унести ноги подобру…
        - Может быть и лучше, - Евфрон привстал, и взгляд его метнулся к груше, - но поздно…
        И оба увидели: Сострат бежал, волоча за собой колчан со стрелами. А издалека, с той стороны табуна, бешено лая, неслись три огромных пса. Сострат бросил колчан. Собаки были готовы броситься на него.
        Евфрон и Сириск, не сговариваясь, вскинули луки. К счастью, Сострат был уже близко, и две стрелы, выпущенные почти в упор, попали в цель. Огромный пес - вожак, пронзенный в горло, перевернулся и юлой завертелся в ковыле, пытаясь перегрызть стрелу. Второй получил стрелу в бок и повалился рядом с первым. Третий в прыжке свалил Евфрона на землю и попытался вцепиться ему в горло, но юноша защитился луком. Пес успел ухватить зубами пальцы Евфрона. В это мгновение Сириск в прыжке нанес сильнейший удар древком лука по голове псу. Это и спасло Евфрона. Пес повернул рычащую пасть в сторону Сириска и получил удар ножом в живот. Еще мгновение - и второй удар луком отбросил пса в сторону. Он завизжал, и рычание его сменилось предсмертным хрипом.
        И тут они увидели: пастух зажег стог сена, и белый дым столбом поднялся в небо. Пастух бежал к ним.
        Евфрон схватил Сострата и, подсадив его на ближайшую кобылу, рассек ей ножом путы. Он хлестнул ее веткой. Сириск был уже верхом. Евфрон рассек путы и этой лошади. Его друзья вцепились в гривы своих спасителей и, как ветер, рванулись в сторону леса.
        Евфрону было сложнее. Он не мог, не накинув на лошадь узды, освободить ее от пут: лошадь сразу бы ушла. И, оглядываясь на бегущего пастуха, он судорожно надевал на нее уздечку. Наконец, он был готов оседлать лошадь, но вскочить на нее не успел: кобыла встала на дыбы. С трудом он все же вскочил ей на спину. Ударив ее плашмя своим ножом по крупу, он, уже на скаку, увидел: пастух, лук, дрожание тетивы, и в тот же момент почувствовал в бедре какое-то жжение. Только в лесу, увидев кровь на спине лошади, он понял, что это его кровь. Стрела вонзилась в ягодицу, прошла вдоль ноги и вышла из бедра.
        Впереди неслись Сириск и Сострат. Красные ленточки в гривах коней говорили: это были лошади царя. Если бы они знали, чем это кончится, и сколько крови будет пролито из-за них, и Сириск, и Сострат, и Евфрон оставили бы этих лошадей здесь же, как только доскакали до ущелья. Но этого они не знали. Да и забота была у них одна: спасти Евфрону ногу и уйти от погони.
        В ущелье, когда они спешились. Сириск отломил оперение, протолкнул стрелу вперед и вытащил ее. Перевязав Евфрону ногу обрывком хитона, они сели на лошадей и стали спускаться вниз, под гору, туда, где ждал их спасительный лес.
        - А что было дальше?
        Сириск посмотрел на мальчиков: только сейчас он осознал, что давно уже ведет рассказ, а два мальчика и Мегакл с интересом слушают его, девочек и хозяйки уже не было.
        - Что дальше? - Сириск почувствовал, что больше не в силах вести рассказ. Он вспомнил погоню, как раненый Евфрон умолял не бросать его; как отец, Гераклид, спас их, поняв, где их искать; как потом они узнали, что Сириск украл любимую лошадь царя скифов и тот поклялся убить сто греков за эту кобылицу; как кобылицу вернули, но деньги царя сделали свое дело: Сириска дважды пытались убить. И чтобы спасти сына, Гераклид отправил его учиться в Афины. А что было потом? Сириск сейчас не в силах был об этом не только думать, но и говорить. И Мегакл понял это.
        - Нет, дети, - хозяин сказал это, и они повернулись в его сторону. - Нет, гость наш слишком устал, чтобы дальше рассказывать нам свою историю. Пусть он отведает нашего угощения, выспится. А там, если он захочет, поведает нам о том, что было дальше.
        Сириск облегченно вздохнул.
        После угощения из гинекея появилась жена Мегакла.
        - Я провожу тебя, Сириск, следуй за мной, - сказала Главка. Она взяла его за руку и по длинному коридору вывела во внутренний дворик. Мелкие капли дождя охладили его разгоряченное лицо. Свежий воздух был напоен морским ароматом.
        В темноте, когда они миновали дворик, он услышал шум и глухие голоса. Они сразу смолкли при их приближении, и он заметил только блеск глаз в темном проеме и почувствовал запах грязи и пота.
        - Не удивляйся, чужеземец, - Главка уловила его взгляд, - мы вынуждены держать рабов в доме. Первое время они спали в сарае. Но теперь, когда скифы подошли так близко, они могут сбежать.
        - Сколько у вас рабов? - спросил он, глядя в ту сторону, где за решеткой блестели глаза.
        - Пятеро. Им хорошо у нас. Каждый день они получают по лепешке и пьют вдоволь воды. И все, что в саду, они едят, когда нас нет рядом. Муж почти не бьет их. И днем снимает с ног колодки.
        - Как же они спят?
        - Очень просто - как и все. Впрочем, колодки только у двоих. Они пытались бежать от прежнего хозяина. Я уговаривала Мегакла снять их вовсе, но он не согласился. Он боится Агрилы - раба, выполняющего тяжелые работы. Но отчего ты спрашиваешь то, что знает любой ребенок, выросший на клерах? Или ты совсем горожанин?
        - Теперь, видимо, да. Хотя клеры - это мое детство.
        Они поднялись по ступеням на второй этаж.
        - Тут ты будешь спать, странный человек. - Главка загадочно улыбнулась. - Но я люблю странных.
        Она поставила светильник на край столика у постели и вышла. Вскоре он уснул.


* * *
        Еще было темно, но первые проблески утра проникли в дом. Внизу уже блеяли козы и овцы. Сириск услышал легкие шаги.
        - Выпей, чужестранец, это козье молоко. - Главка уже стояла рядом и держала на вытянутых руках канфар. Она была в новом хитоне, и щеки ее горели румянцем. Он взял канфар - молоко было парное и очень вкусное.
        - Хайре, Сириск! - Мегакл вошел, улыбаясь. - На дворе отличная погода. Выходит, я ошибся, предрекая шторм дня на три!
        - Хайре, - ответил он.
        - Мы ждем тебя внизу. - Главка и Мегакл вышли. Сириск встал. Накинул плащ и спустился вниз. В доме уже никого не было, кроме девочек и Мегакла.
        - Ну, как твое решение? - Мегакл пригласил его за столик, на котором ждал их завтрак - несколько лепешек, фиги, молоко.
        - Мне нужно в город, - сказал Сириск и, помолчав, добавил: - Возможно, кто-то из моих спутников остался жив - я должен найти их.
        - А ты знаешь, что теперь в городе небезопасно? - Мегакл, ловко макая лепешку в соус, отправлял ее в рот, запивая молоком.
        Сириск поднял глаза.
        - Да ты ешь, не пугайся. Но знай - олигархи давно уже хотят свалить демократов. Евфрон, сын Агасикла, давно мечтает о том, чтобы лично править городом. И поговаривают, что у него много сторонников. Но не это самое страшное. Дело в том, что скифы что-то замышляют! Они с огромным войском рыщут где-то рядом. Так не лучше ли тебе остаться у меня. Мой клер - глубоко на полуострове. И тут спокойнее. Не скрою - мои рабы уже не смотрят себе под ноги, как раньше. Они точно нутром чуют: где-то рядом свои. Понимаешь? У меня нет надсмотрщика. И я один мужчина. Против них мне не справиться, несмотря на мой меч и доспехи. Да и в любом случае тебе лучше переждать здесь.
        Сириск молчал. Завтрак подошел к концу. Они встали и молча вышли во двор.
        Солнце уже поднялось над горизонтом, и легкая дымка рассеялась под его лучами. Всюду вокруг раскинулись виноградники. Кое-где пестрели огороды и сады. Внизу, огромное и голубое, дышало море. Шторм уже кончился, но шум волн, редких, но еще крутых, доносился снизу, от полосы прибоя. Ветер нес запах водорослей. Корзины винограда стояли рядами. Грозди благоухали ароматом еще не родившихся вин. Чуть поодаль они увидели рабов. Трое из них, взяв друг друга за плечи, давили ногами виноград, двое подносили корзины и относили в сторону пифосы с соком.
        - Я снял с них сегодня колодки. - Мегакл испытующе взглянул на Сириска. - Главка меня упросила.
        Сириск промолчал.
        - Так как твое решение?
        Они остановились у тропы, ведущей вниз, к морю. Там, на косогоре, паслось стадо овец, и Сириск разглядел мальчиков.
        - Это Касон, младший сынишка. - Мегакл махнул мальчику рукой, тот ответил тем же.
        - Нет, Мегакл, - Сириск повернулся лицом к хозяину. - Нет, я не могу остаться с тобой. Благодарю за гостеприимство, за ночлег, за все, что ты сделал для меня. Но мне нужно узнать, живы ли мои друзья, что с кораблем. Мне нужно в город.
        Они помолчали.
        - Что ж! Тогда будем прощаться. По правде сказать - я так и не понял тебя, Сириск! Но ты добрый человек. И странность твоя пусть останется для нас загадкой. Но объясни мне, из какой ткани сшит твой хитон?
        Он вернулся в дом и вышел со свертком в руке.
        - Мы с женой никогда не видели столь тонкой ткани! Не эту ли ткань ты вез на продажу?
        Сириск узнал свой праздничный хитон. Его, видно, выбросило море.
        - Нет, Мегакл. - Сириск взял сверток. Хитон был чисто выстиран и, слегка влажный, холодил руку. - Тебе понравилась эта ткань, Мегакл? - он с улыбкой взглянул на хозяина.
        - Меня она удивила. А Главке и девочкам - понравилась! Они не видели столь тонкой работы. Ведь всю зиму они ткут полотно и знают, как это нелегко! Но никто в округе не может соткать такое!
        - Возьми, Мегакл! - Сириск подал сверток хозяину. - Возьми, и спасибо тебе за твой плащ!
        - Что ты! Это слишком дорогой подарок! - Мегакл развел руки в знак отказа.
        - Возьми! - Сириск решительно подал сверток и пошел вниз по тропе.
        - Что я могу сделать для тебя? Эти слова остановили Сириска.
        Он обернулся, улыбнулся и сказал:
        - Не надевай рабам колодки, Мегакл! - И быстро, не оборачиваясь, пошел вниз по тропе, еще не зная, как добраться до города.
        - Стой! - услышал он голос Мегакла, когда был уже за каменным забором клера. Мегакл бежал не один. Рядом с ним семенил человек. Это был явно раб, лет тридцати, одетый в страшную волчью шкуру. На плече у него висела котомка. Один глаз был прикрыт. Но второй смотрел испытывающим взглядом! - Вот, возьми этого раба, он проводит тебя на лодке до города. - Мегакл взял его за руку и подвел к Сириску. - Его зовут Диаф. В котомке вам еда - до города должно хватить.
        - Но как же…
        - Твой слуга, видимо, погиб, оставь Диафа у себя. Он неплохой рассказчик, но плохой виноградарь. Когда он будет тебе не нужен, вернешь его мне. Прощай.
        Мегакл поднялся по тропе и исчез за стеной.


* * *
        Они шли молча. Когда ограда клера уже кончилась. Сириск услышал со стороны моря чавканье ног и нечто вроде песни. Диаф захотел что-то крикнуть, но Сириск приложил палец к губам. Песня, которая доносилась все отчетливее, походила на марш бегущих воинов:

        Топчем, топчем,
        Топчем, топчем
        И ногами
        Камень точим.
        Грек хозяин
        Зол и жаден -
        Он охоч
        До виноградин.
        И надсмотрщик
        С кнутом
        Смотрит, как
        Мы грозди бьем. Виноград
        Ногами месим,
        И вино,
        Наверно, взбесим.
        Взбесим, взбесим, взбесим, взбесим.
        И хозяина
        Повесим.
        - Что это? - Сириск обратился к Диафу. Тот прижался щекой и руками к ограде, точно хотел свалить ее.
        - Ты спрашиваешь меня, хозяин?
        - Да, тебя, кто они?
        - Это военный корабль… Он один… Значит, это послы. Очевидно, они плывут в Пантикапей, или возвращается посольство из Херсонеса.
        Они шли по гальке. Она шумела под босыми ногами Диафа, израненными и пыльными, и чистыми ногами Сириска, обутыми в новенькие сандалии.
        - Вымой ноги морской водой, - сказал Сириск и сел на гальку. Он развязал тесемки подаренных сандалий и, когда раб вернулся, Сириск обратился к нему снова:
        - Надень эту обувь и ни о чем не спрашивай. - Он улыбнулся и пошел к лодке - та лежала перевернутая среди больших камней.
        Рядом с ней лежала еще одна.
        - Я не могу этого сделать, хозяин, - услышал Сириск за спиной сдержанный голос раба.
        Сириск оглянулся. Диаф держал сандалии на вытянутой руке.
        - Отчего же! Твои ноги в ранах!
        - Нет, я не могу этого сделать, хозяин! Я не знаю, кто ты, но если в городе увидят хозяина босым, а раба в обуви, в суд поведут не раба… В суд поведут хозяина… Ибо это будет означать, что ты подстрекаешь других рабов к восстанию. Возьми же их.
        Диаф подал сандалии Сириску.
        - И еще - я боюсь тебя. - Он присел и начал обувать Сириска. - Ты или бог, или сумасшедший. Скажи, что мне делать? Мне страшно…
        Сириск задумался: «А и верно, так, как я веду себя, - для них это непостижимо. Что же делать?»
        - Мегакл сказал мне, Диаф, что ты поэт. Это так? - Сириск взял раба за руку и улыбнулся.
        - Да, хозяин. - Диаф вжал голову в плечи, как бы ожидая сильного удара. - Да, я был сказителем, когда был свободным. Но поэт в Скифии долго не живет… Цари его всегда обвинят в колдовстве.
        - Но ты жив! Знай же, собрат, я тоже поэт, но лишь свободный, вот и вся разница. Меня не бойся, и знай - я твой друг… Хочешь иметь друга?
        - Да, хозяин, - прошептал Диаф.
        - Так имей его!
        Они приблизились к одной из лодок и с трудом перевернули ее.
        - Что это? - Диаф выпрямился и посмотрел в сторону моря.
        Корабль, тот, что был виден на горизонте, резко изменил курс, и, вспенивая веслами воду, пошел прямо к берегу.
        И тут они заметили второе судно - это была триера. Три ряда ее весел сверкали на солнце. Судно было большое и длиннее первого, парус на нем был спущен. Из воды на носу судна чуть выглядывал острый таран.
        Суда сближались. На первом корабле вдруг все весла погрузились в воду и он резко сбавил ход. Он уже был почти в бухте, когда триера обошла его и от-? резала путь к берегу. На судах отлично была видна вся оснастка и люди, сгрудившиеся у бортов. И видно было, что это неприятели. Суда оказались друг против друга. Гребцы триеры резко стали вытаскивать из воды весла и кидать крючья для подтягивания судна противника.
        - Что это, Диаф? - Сириск и раб стояли за камнем. Им все было видно.
        - Не знаю, хозяин, но похоже - нам надо скорее уходить отсюда.
        Диаф лег на гальку и стал всматриваться в море.
        - Мне кажется - это херсонеситы…
        Он не успел договорить, как на судах что-то произошло. Еще мгновение и стрелы засвистели в утреннем воздухе. Раздался вопль, и кто-то уже рухнул в воду. Гребцы, еще не успевшие облачиться в доспехи, падали первыми. Вопли умирающих, скрип весел и канатов, грохот и звон мечей - все это длилось недолго. Те, кто еще были живы, стали бросаться в воду. Большинство их них были в доспехах, которые тянули на дно. Немногие из гребцов, которых не достали жалящие в спину стрелы, были уже близко от берега. С триеры спустили шлюпку. Она, полная воинов, набирала ход, и вот уже пошли на дно настигнутые…
        Лучники безжалостно разили всех, кто был в воде.
        Некоторым удалось все же добраться до берега.
        - Хозяин, бежим! - Диаф вскочил и кинулся к тропе.
        - Поздно, Диаф, - Сириск встал и повернулся к рабу. - Убегая, мы поставим себя под удар стрел…
        - Ты прав, хозяин.
        Они стояли и молча смотрели на берег. Прямо на них бежали двое - мужчина лет сорока и юноша. Видимо, их преследователи исчерпали все стрелы и пытались достичь убегающих мечами. Сириск уже слышал их дыхание. Вместе с тем что-то знакомое показалось ему в движениях юноши…
        - Беги в горы! - крикнул мужчина. И только тут Сириск узнал - юноша был Тимон! Живой Тимон? Значит, он тоже вырвался из рук ойропат. Но теперь ему опять грозила смерть. А мужчина…
        Остальное произошло быстро. Мужчина взял в руки камень и пошел прямо на преследователей.
        - Брось камень, Кинолис! - крикнули они ему. - И мы пощадим тебя и Тимона!
        Кинолис чуть помедлил и отпустил камень. Тут же несколько клинков вонзились в него.
        - Сдохни, собака! - сказал тот, что был старшим. - Взять того! - он указал в сторону юноши.
        Тимон кинулся в лес и исчез за кустарником. Воины бросились за ним.
        Сириск и Диаф вышли из-за камня.
        - Тут еще двое! - крикнул один из преследователей. Он занес было меч, но, увидев сухую одежду, опустил его.
        - Тащи их сюда! - Главный воин, тот, чьи доспехи были лучше и ярче, осматривал убитого. - Тащи их сюда, - гаркнул он еще раз.
        Их подвели к воину. Тот приподнял с глаз шлем, посмотрел на Сириска.
        - Кто ты? - сказал он и взялся за рукоятку меча.
        Сириск молчал.
        - А вот мы сейчас узнаем! - воин дал знак тем, кто держал их за руки. Резким движением им заломили руки и поставили на колени.
        - Ты не знаком мне, человек, - сказал главный. - Видно, ты не раб… Но этого мало. Сейчас одним словом ты решишь свою судьбу.
        - Да кончай с ним, таксиарх!
        От одного взгляда главного голоса смолкли. Он дал знак - и один из воинов занес короткий меч над головой Сириска.
        - Скажи только одно слово, человек, - тихо и ласково сказал главный, - демократия или олигархия? Одно слово…
        Воины впились взглядами в Сириска.
        Диаф попытался повернуть голову, но тут же получил удар плоской стороной меча. Он упал и затих.
        - Отвечай нам!
        Все напряженно ждали.
        - Олигархия… - сказал Сириск, ощущая дикую боль в суставах.
        Сразу же вздох облегчения пронесся в толпе, и боль отпустила. Сириск упал на гальку. Голова его была на месте, и свет, померкнувший на мгновение, ярко сиял, как и прежде.
        - Вставай, незнакомец, вставай.
        Сириска перевернули на спину. Улыбающиеся, бородатые лица, в сияющих шлемах смотрели на него.
        - Живой! - крикнул кто-то сзади. И взрыв смеха прокатился по бухте.
        Воины смеялись все громче и громче, а он сидел и тряс головой, не веря, что жив.
        - Кто ты, я не знаю, чужеземец, но ты не знал и кто мы, и все же выбрал олигархию. Этого нам достаточно. Таксиарх дал знак. - Дайте ему вина, после выясним, кто эти люди.
        Кто-то помог Сириску подняться. Кто-то плеснул на Диафа воды из шлема - раб зашевелился.
        - Вставай и подай хозяину вина! - воин легонько подтолкнул Диафа, тот, качаясь, встал и, держась руками за голову, медленно подошел к Сириску.
        - Все на корабль, - крикнул таксиарх, - и соберите убитых, их предадут земле на родине.
        - И этих тоже? - воин указал в сторону плавающих в море мертвецов и тех, кого выбросило на берег волнами.
        - Всех, - коротко ответил начальник. - Все они граждане и греки. Хотя и глупые, но все же греки…


* * *
        Как только последний труп был втащен на судно, подняли парус. Триера развернулась по ветру и медленно пошла в сторону Херсонеса. Тех, кто погиб в бою, уложили на палубе. Это были мужчины и юноши. Тут же, неподалеку, на парусе, расстеленном на досках, стонали раненые - лекарь помогал им, пытаясь спасти тех, кто был ранен не смертельно.
        - Тебя ждет Верховный.
        Эти слова вывели Сириска из оцепенения. Таксиарх стоял рядом. Его сопровождал воин. Сириек встал и пошел с ними. Диаф, еще не оправившийся от удара, плелся сзади. Он нес панцирь, шлем и меч - то, что было снято с одного из убитых демократов.
        Они вошли внутрь палатки, укрепленной на палубе корабля. Там, окруженный воинами, стоял человек.
        Его доспехи не отличались от остальных. Он стоял спиной к Сириску и смотрел на папирус, разложенный перед ним на столе. Но даже со спины его нельзя было не узнать.
        - Евфрон! - возглас вырвался у Сириска.
        Он даже не повернулся. Досмотрел что-то в свитке и только после этого бросил взгляд на Сириска.
        - Садись, - сказал он коротко и жестом отпустил воинов. - Теперь я не Евфрон, - так же спокойно продолжал он, - а Верховный правитель Херсонеса, архистратег и наварх военного флота, а ты, Сириск, не кто иной, как сын врага нашего народа…
        Молчание длилось долго. Только слышен был скрип весел, да крики чаек. Да стоны раненых на палубе…
        - Что произошло? - вымолвил наконец Сириск. - Ты знаешь, я не был дома целый год… был в плену…
        - Произошло то, что и должно было произойти. Болтуны в Совете довели полис до крайней разрухи. Скифы и неведомые нам племена рыщут уже не на отдаленных клерах, а рядом с поселком гончаров. Разграблены десятки усадеб. Сожжены многие клеры. Вчера я и верные мне люди…
        - Ты пошел на это? Евфрон! Вспомни Афины! Еврилоха! Все, что угодно, но демократия…
        - Демократия! Мы уговаривали их целую неделю! Я, все мы ходили из дома в дом и умоляли их согласиться с моим планом. Мы просили их не посылать посольство в Пантикапей, дабы не навлечь на себя зависимость от этого города! Мы сами справимся с Агаром, только бы вся власть была на время в моих руках! И что же? Они обвинили меня и мою семью в богохульстве, будто бы я организовал симпосион и устраивал любовные утехи со статуей Афродиты! Тот самый симпосион, где был и ты! Они присудили мне штраф в десять талантов серебра… И это в то время, когда Агар у ворот города. И требовали выплаты в течение десяти дней! Все эти Тимоны, вся эта безликая серая толпа с Кинолисом во главе. Им и дела не было до скифов. Уничтожить лучших - вот их задача. Только разрушать! Тогда я с братьями и отцом сели у святилища Зевса как молящиеся. Мы умоляли Кинолиса, Тимона и всех их разрешить нам уплату штрафа в течение года, и по частям. Но Кинолис, и особенно Тимон, настаивали, чтобы мы уплатили штаф. В противном случае нам грозили смертной казнью. И они очень этого хотели! И среди них был твой отец, Сириск. Счастье, что он ушел
из булевтерия, когда намечалась эта свара. Надо было видеть, как упивался Тимон и Кинолис нашим унижением, когда мы молили о пощаде…
        Евфрон замолчал, и оба долго сидели за столом, не проронив ни слова. Весла уже были убраны из гнезд, и триера ходко шла под парусом. Слышен был лишь слабый свист ветра, да шипение воды о борта судна.
        - Что же было дальше, Евфрон? И кто эти люди, и что это за корабль?
        - Ты, я вижу, и сам догадался? Мы перебили весь Совет как баранов, узнав, что они послали корабль в Пантикапей. И послам было приказано призвать на помощь пантикапейцев. В обмен на нашу свободу. Как ты понял, Кинолис и Тимон ускользнули на «Парфении» в качестве послов. Но не надолго…
        Евфрон выразительно взглянул сквозь окошко палатки на «Парфении». Привязанный канатом, он покорно шел за триерой.
        - Кто эти люди? - Сириск кивнул на воинов, сидящих на лежанках в трюме. - Видать, не много у тебя сторонников из числа граждан Херсонеса.
        - Эти люди - мои друзья из Гераклей Понтийской. Это сильные и верные люди. И я думаю…
        - И ты думаешь свернуть шею херсонеситам с помощью наемников? Плохо же ты думаешь о наших гражданах.
        - Замолчи, Сириск! - Евфрон сжал рукоять меча. - Я разговариваю с тобой так, лишь потому, что нас никто не слышит. И тебе придется решать, с кем ты. Тебе и твоему отцу!
        - Ты убил Кинолиса, человека, который воспитал чуть ли не всю молодежь города… Ты думаешь, это тебе простят?
        - Молодежь со мной. И все помнят, как этот самый Кинолис требовал в Совете моей смерти! Моей и Апполодора и Апполония! Это ты понимаешь? Он и Тимон начали пляску смерти. Его и Тимона, и многих из Совета мы уговаривали одуматься. Агар у ворот города. Не до дрязг. Не до тщеславия. Так нет же! Вот и получили свое. Жаль, Тимону удалось ускользнуть. Но еще успеется.
        И вновь долгое молчание. И вновь долгие взгляды. Где ты, правда? Кто прав? Как жить?
        Может быть эти молчаливые взгляды и смягчили Евфрона. Он подошел к Сириску, обнял его за плечи.
        - Где же ты был так долго?! Сколько событий произошло за этот год! Хелена часто спрашивала о тебе.
        - Да, она писала мне в Ольвию… А потом… Потом был плен… А как Крит? Он вернулся?
        - Да, и сейчас остался в городе среди наиболее верных моих сторонников, а вот отец твой…
        - Ладно, не торопись. Как знать, может быть, еще и тебе придется…
        - Ну уж нет! Теперь, когда война с Агаром вот-вот начнется, я власть не упущу. И каждый, кто мне помешает, умрет! Сириск, пойми! И помоги мне. Если мы разобьем Агара, а мы его разобьем, если мы покорим все племена Таврики, а мы их покорим, взятых рабов будет достаточно, чтобы прокопать перешеек Таврики! И тогда мы сделаем цветущий край из этого острова. Никто не сможет нам помешать! Вода и флот спасут нас! А наш трудолюбивый и талантливый народ сделает рай из этой земли! Ну же, Сириск! Меня утомили твои колебания!
        - Это не колебания, Евфрон. Меня ужасает, как легко ты идешь на гибель тысяч людей, на каторжный труд всех, кто населяет Таврику. А ведь ты даже не знаешь названия и половины племен…
        - Не знаю и знать не хочу! Мы их или они нас! И нет иной философии. Нет в природе иной философии. Нет в наличии. Впрочем… спасибо тебе за дискуссию. Ты помог мне еще глубже понять, что происходит. Я не тороплю тебя с ответом. Если ты со мной - я предлагаю тебе стать моим послом. Это и по душе тебе. Ты же, я знаю, решил описать все племена и всё, что происходит вокруг. Вот и описывай… согласно достоинству народа. А для начала поедешь в большую степь к Амаге. Эта царица недавно спасла наших купцов от грабежа скифов. Надо закрепить с ней дружбу. Говорят, она умнее многих мужчин.
        Немного помолчав, Евфрон добавил.
        - С ответом не торопись, но помни - твой отец был среди сторонников Кинолиса. И мне еще предстоит решать его судьбу и судьбу многих других…


* * *
        Скрипит рея большого паруса. Поскрипывает долон. Молча лежит Сириск на палубе и смотрит вдаль, Туда, где далеко на западе была когда-то их усадьба. Туда, где и теперь в это ясное весеннее утро поднимается в небо еле заметный столбик дыма. И немногие осознали, что это горит еще одна усадьба. Хотя издалека все выглядит мирно и даже красиво… И лишь чайки тревожно кричат и низко летают над волной. Тихо, почти беззвучно «Калос» вошла в гавань Херсонеса, таща за собой «Парфений».
        Было раннее утро, но на торговом пирсе ждали их возвращения. Ждали родные тех, кто ушел на «Парфений». Как только они увидели его на привязи, крики и стоны огласили тишину. И полумрак утра точно вспыхнул - ожили серые точки сидящих людей и вмиг превратились в мечущиеся по пирсу фигуры. И чем светлее становилось, тем громче шумел пирс, тем больше людей сбегалось на пристань.
        Сириск стоял у борта и видел - толпа все прибывала. «Калос» подошел к пирсу, и вмиг толпа затихла.
        Евфрон, окруженный телохранителями-гераклейцами, вышел по сходням к толпе. Толпу тут же оттеснили сторонники Евфрона - это были молодые воины, и среди них Сириск увидел Крита. Он заметно возмужал, и во всем его облике чувствовалась новая, незнакомая Сириску черта - жесткая сила и уверенность во всем.
        - Тихо! - крикнул таксиарх-гераклеец, и все стихло.
        - Мы настигли изменников, - Евфрон сказал это спокойно, но достаточно громко. - И сегодня я решу их судьбу. Передайте всем в городе - на подходе, на западе, горит еще одна усадьба. Я объявляю всеобщий сбор ополчения. Мы сломим шею этим кочевым собирателям конского дерьма!
        Он прошел сквозь толпу, и многие последовали за ним.
        С шумом упали сходни с «Парфения». Сначала вышли воины-гераклейцы. Все ожидали своих - и вот они показались: ободранные, израненные, поддерживая друг друга, шли они по сходням, сквозь ограждения из воинов. Крики и стоны усилились. Толпа стала напирать… Тогда засвистели в воздухе бичи. Вой превратился в рев. И вдруг из-за портовых строений выбежали люди - это были воины. Это были херсонеситы. Они врезались в толпу, женщины вцепились в волосы гераклейцам. Вот уже первый воин, с диким криком, упал на плиты пирса с кровавой раной в шее. Все оцепенели… и тут же засверкали мечи. Гераклейцев все больше оттесняли к краю пирса. Их было не более пятидесяти, а воинов, что выбежали из-за строений, было человек сорок. Но толпа почти целиком состояла из родных тех пленников, что спускались на пирс из трюма
«Парфения». И они не бездействовали: разрезали веревки на руках пленников, бросали гераклейцев в воду, пронзали их копьями. Восторженная толпа уже с победным восторгом трясла в воздухе оружием, когда первые из оглянувшихся в сторону берега оторопели: несколько сот сторонников Евфрона и гераклейцев стояли за их спинами.
        Евфрон, поднявший руку, спокойно опустил ее. Сотни стрел свистящей стаей сорвались и ушли навстречу жертвам. Вой и рев, визг и плач. Второго приказа не потребовалось. Все кинулись врассыпную, но уйти было некуда: порт был отрезан воинами, а вода была еще очень холодная, и те, кто прыгнул в море, вскоре выползли на песчаный берег и тут же, получив несколько ударов плетью, были связаны.
        К полудню добрая половина восставших демократов уже была заперта в общественном здании неподалеку от храма Геракла. Остальные отступили к центру города и закрылись в храме Девы. И еще часть захватили дом Кинолиса, и, закрывшись, приготовили оружие. Несколько воинов, пытавшихся разбить ворота, тут же пали от стрел, выпущенных с крыши дома.
        К полудню город замер.
        И только глашатаи Евфрона ходили по опустевшим улицам и, рискуя жизнью, кричали:
«Слушайте, все слушайте! Сегодня и завтра пусть никто не покидает свои жилища с заходом солнца. А послезавтра все свободные граждане пусть придут к булевтерию на большой Совет и суд над врагами народа. Так приказал Евфрон, наш Верховный правитель, архистратег и наварх нашего флота!»
        К полудню Сириска выпустили с корабля.
        - Евфрон велел тебе идти домой, - сказал таксиарх, уже знакомый Сириску, тот - кто убил Кинолиса. - А послезавтра приходи в булевтерий. Будет суд.
        Сириск шел по городу. Всюду валялись убитые. У дома Кинолиса, еще издали, он услышал шум и треск и увидел огромный столб дыма. Сириск кинулся к дому, но его остановил воин.
        - Не суйся! - крикнул он. В Сириска полетели стрелы. Но видно, дым и жар мешали стрелкам - стрелы ударились в стену, и Сириск метнулся за угол.
        Из дома стали выбегать люди - жар огня уже невозможно было терпеть. И тут же, все попадали под стрелы окруживших дом воинов.
        - Зачем же всех убивать! - воскликнул Сириск. - Кто ваш начальник?
        Он кинулся к ближайшему лохагу, но тот лениво развернувшись, ударил его плашмя мечом по голове, и Сириск рухнул под стену.
        - Приказ Евфрона, - так же лениво сказал лохаг Сириску, уже бесчувственно лежавшему на земле.


* * *
        Горит в ночи лампадка. Освещает глаза матери.
        - Ты дома, Сириск, - тихо говорит она. - Ты жив, и мы благодарны богам за твое спасение.
        И только тут он увидел: рядом сидит отец. Он молчит. Напротив Килико. Она улыбается. Крита нет. Из глубины комнаты светятся глаза Диафа.
        - Это он принес тебя, Сириск. - Отец подсел на постель. - Мы не знаем, кто этот человек, но приняли его как твоего друга.
        - Это и есть друг. - Сириск встал.
        - Лежи, - мать жестом уложила его. - Завтра поговорим, а сегодня - на, прочти вот это.
        Она подала ему свиток, и вся семья вышла. Как только Сириск взял в руки пергамент, сердце что-то шепнуло: «Она… Гелика». И не обмануло.
        На небольшом, желтоватом, измятом листке четкими греческими буквами было написано:



«Я знаю, ты жив. Отчего ты молчишь? В тот же день, ночью, моя подруга ходила на берег и не нашла тебя там. Я ничего не знаю, но сердце говорит мне: ты жив, и рана твоя не смертельна. Ты не можешь прийти ко мне. Но ты сможешь передать весточку через этого человека, он верный мой друг. И не удивляйся. И ни о чем его не спрашивай. Только передай весточку. А может, ты забыл меня? Или дела не дают тебе взяться за стиль и пергамент? И скоро сам придешь искать встречи? Этого не делай. После майской агапевессы Агнесса еще суровее затянула узду. Все наши ойропаты дни и ночи в круговых разъездах. Но для Отии нет преград. Доверяй ей и храни тайну. И главное: скоро у меня должен родиться наш мальчик. И это маленькое солнышко я ношу в себе. Но что будет? Ведь по нашим законам мальчиков сбрасывают со скалы. Но не бойся, свет мой. Скорее умру я, чем это произойдет. Я еще не знаю, но, кажется, смогу спасти его. Жди весточки. Не хочу надоедать тебе, поэтому не требую, но прошу - скорее напиши и не забывай.

    Навеки твоя Гелика».
        Чуть заметно чадила лампадка. Полумрак. И только светлый язычок пламени в ночи.
        - Свет ты мой, - прошептал Сириск. - Свет во мраке…
        Он быстро встал, достал пергамент, пиксиду, стиль и, немного подумав, написал:



«Гелике от Сириска.
        Вот и звучит звенящая, тонкая нить. Вот и ночь за окном и ветер. Вот и память всколыхнулась цветами улыбки о тебе, милая Гелика! Сколько дней прошло. Сколько горя видел я за эти дни и месяцы. Но незримая та струна все поет в моем сердце, и та музыка останется со мной навеки. И сколько бы вины не было за мной, меня все же поднимают ввысь крылья Киприды. Я жив. И не знаю, кто спас меня, кто выходил. Помню только пещеру и женщину в длинных белых одеждах… Увижу ли я тебя? Прижму ли к сердцу нашего мальчика? Вырву ли тебя из когтей ойропат и этой жестокой Агнессы? Я исполнил твою просьбу: никто не слышал от меня ничего о вашем царстве.
        Страшно подумать, что может случиться с нашим мальчиком. Я тоже знаю - это будет мальчик. С богами не спорят, все же, спаси его, любовь моя. И дай мне знать, как помочь тебе. Я сейчас мысленно закрываю глаза и вижу голубоватые горы, и весенний ветер заносит ко мне аромат того луга на Доросе, где шли мы с тобой. И все это я ношу в себе: и тебя и нашего еще не родившегося Лагорина. Пусть будет у него это гордое имя.
        Прощаюсь и молю: спаси его и этим ты спасешь нас».

        Он свернул письмо в плотную трубочку и завернул в холстину. За окном занималось весеннее утро. Но не предвещало оно ни радости, ни спокойствия.


* * *
        Проснулся Сириск от сдержанного шума в передней - заскрипела дверь, и что-то рухнуло на пол.
        - Кто это? - услышал он голос матери.
        - О, боги! Да это же Тимон! Весь в крови. - Это был голос отца.
        Сириск распахнул дверь и увидел лежащего на полу Тимона. Как только Сириск вошел, он приподнялся и с надеждой устремил взгляд в глаза Сириска.
        - Спаси, друг, - прошептал он и упал.
        Не сговариваясь, Сириск и Гераклид перенесли юношу в подвал. Там быстро устроили ему лежанку. Мать и Килико принесли воду и чистый хитон.
        - Перевяжите его, - сказал Гераклид. - А мы должны подумать - как спасти его.
        Семейный совет был недолог.
        - Если его найдут у нас - погибнет и Сириск и Гераклид, - тихо сказала мать.
        - Твоя жизнь на волоске, отец, - Сириск кратко рассказал о беседе с Евфроном. - Спасение в одном - если я соглашусь быть послом у Амаги, и тем самым как бы стану сторонником Евфрона. А значит, предам демократию…
        - И тогда будешь проклят народом, - добавил отец. - Что ж, спасение в одном - мне надо скрыться.
        - Это не выход, - неожиданно в разговор вступил Диаф.
        - Как же спастись? - мать с надеждой взглянула на Диафа.
        - Я много думал за эти годы - как жить. И вот что я думаю: надо быть хитрым. И гибким. Выход есть.
        - Какой? - все с надеждой посмотрели на Диафа.
        - Сириск должен согласиться стать послом. Это и в интересах херсонеситов. А Гераклид - да простит мне хозяин этого дома дерзость, - пусть скажется больным. В суматохе о нем забудут - больной не опасен для тирана. А там, глядишь, что-то и переменится. Или сбросим тирана - таков наш замысел, или война - тогда все пойдем на стены. А там - как решат боги…
        На этом и порешили. Еще не успели встать из-за стола, как в столовую вошла Кария.
        - Какой-то человек спрашивает Сириска.
        - Ах! Это тот, что принес тебе письмо.
        - Мама, приготовьте ему поесть в дорогу. - Сириск сказал это и вышел во внутренний дворик. Перед ним стоял человек лет тридцати, в кожаных штанах, в такой же куртке. И всем обликом он напоминал охотника.
        - Входи, человек, гостем…
        Сириск не договорил.
        - Нет, господин, - голос его был тих и странен. - Мне нужен лишь твой ответ и как можно скорее…
        Ни слова больше не говоря. Сириск передал ему свиток.
        - Как же ты пробрался в город?
        - Я принес тушу муфлона на рынок. Этот пропуск лучше других.
        - Верно, - улыбнулся Сириск.
        - Пусть боги хранят тебя, - мать подала человеку узелок с едой.
        Он с благодарностью принял и ушел, не сказав больше ни слова.
        С улицы уже доносился шум. Люди шли на народное собрание. Сириск, наскоро съев несколько сушеных смокв, оделся в свежий хитон и тоже отправился на площадь к театру. Отца уложили в постель. Он и впрямь весь исхудал и явно нуждался в отдыхе.
        Серая дымка заполнила не по-весеннему хмурую площадь. Солнца не было видно. Все ждали Евфрона.



        ПЕРЕВОРОТ

        Шумит театр. Гул голосов. Крики. Суета и давка. Весь Херсонес собрался сегодня. А те, кому не хватило места на каменных сиденьях амфитеатра, - шумят вокруг. Но не веселую комедию Аристофана пришли смотреть люди. У всех на устах Евфрон. Одни - за, другие - против. Кто-то уже не выдерживает - у северного входа началась драка. Но стражи булевтерия быстро разнимают дерущихся.
        Сириск увидел - пробиться в театр ему не удастся. Он молча наблюдал, как стражи растаскивали дерущихся. И в это время сзади, с дороги, ведущей в театр, он услышал четкие звуки. Все обернулись - это шагали воины. Их было не менее пятидесяти, в великолепном боевом вооружении они, точно таран, раздвинули толпу и подошли к северным воротам театра. Впереди шел таксиарх Пифострат - Сириск сразу узнал его. В первой пятерке мелькнуло знакомое лицо. Да это же Крит!
        - Дорогу Верховному правителю Херсонеса!
        Непривычная к рабскому обращению толпа у ворот возмущенно взревела, но воины, видимо, были отлично подготовлены ко всему. Мгновенно и четко они разделились на две части, рассекли толпу, и тяжелые бичи засвистели в воздухе. Толпа была разогнана. В это время по плитам так же слаженно отбивала шаг вторая полусотня. Приближаясь, ее чеканный шаг заглушал крики людей и свист бичей.
        Мимо Сириска бежали люди с выпученными от боли и страха глазами, а он стоял и ему казалось все это нереальным, этого не могло быть, потому что всегда, сколько он помнил, народное собрание было священно для всех. А тут не только собравшиеся, но и стражи булевтерия, бросив копья, бежали кто куда мог.
        Какой-то воин подскочил к Сириску, занес руку с бичом и… рука застыла в воздухе.
        - Брат… Сириск! - Крит опустил руку, но его тут же подтолкнули сзади. Он громко крикнул: «Не трогать Сириска! Он с нами!» Улыбнулся. По-свойски подмигнул и бросился дальше.
        Вторая полусотня остановилась у входа. Лохаг, шедший впереди, дал команду, и те, кто разгонял толпу, быстро сбежались и выстроились рядом в один лох[Лох - сотня.] .
        Пифострат удовлетворенно кивнул головой. И только тут Сириск узнал воина, стоящего в первом ряду. Это был Евфрон. Он вышел из рядов, и его место сразу же занял лохаг.
        - Благодарю вас, друзья! - Евфрон сказал это воинам, и все они вынули мечи, приложили их к левой стороне груди и прогремели в ответ:
        - Евфрон! Родина!
        Евфрон вынул свой меч и, как бы в знак благодарности, приложил его к сердцу. Он быстро повернулся и пошел к воротам. Четверть отряда, во главе с эномотархом, тут же выстроилась сзади и по бокам. Чеканя шаг, они пошли за Евфроном. Остальные рассыпались у всех трех входов в театр.
        И тут Евфрон увидел Сириска, одиноко стоявшего у ворот. Он остановился и с улыбкой сказал:
        - Сириск! Я рад тебя видеть! Окажи нам честь, войди первым!
        Два воина подошли к Сириску и, слегка взяв его под руки, повели в театр.
        Все проходы в театр были забиты людьми. Многие зеваки даже стояли на стенах театра.
        - Дорогу! - зарычали воины. Все сразу посторонились. Один из воинов столкнул кого-то из первого ряда сидений и усадил Сириска.
        А Евфрон уже шел по проходу. Воины, еще громче чеканя шаг, рассредоточились вокруг арены. Евфрон вышел на середину, и мертвая тишина воцарилась вокруг.
        - Друзья мои! Граждане! - голос Евфрона, сочный и мужественный, доносился до последних рядов амфитеатра. - Я знаю, что сейчас думают некоторые из моих недругов: вот, мол, появился и у нас новый тиран, наш мучитель, его надо убить, пока не поздно!
        Долгая пауза, и ни звука в толпе.
        - Руки коротки! - словно стрела с тетивы сорвались эти слова с уст Евфрона. - Хочу сказать всем поборникам демократии. Я сам демократ! И учился с вами, граждане, у одних учителей. В одном гимнасии проводили мы юность. И только лишь из любви к вам моя жестокость. Это - необходимо. Враг у ворот города. Я знаю, как спасти наш Херсонес. Знаю! И прошу и требую мне помочь. Разобьем скифов - вот тогда демократы пусть себе и далее чешут языки в булевтерии.
        Гул голосов. Многие вскакивают с сидений. «Так-то ты демократ!» - слышно в толпе. - «Так-то ты нас уважаешь!»
        - А кто будет мне мешать! - громоподобно произнес Евфрон, - пусть пеняет на себя. Я не дам болтунам и лопоухим простакам погубить наш город. С сегодняшнего дня булевтерий распускается. Распускаются стражи булевтерия! Распускается суд. Распускаются коллегии демиургов[Коллегия демиургов - институт безопасности государства-полиса.] , архонтов[Коллегия архонтов - институт верховных должностных лиц.] и все остальные коллегии.
        - А кто же будет управлять полисом?
        - Кто будет судить?
        Многие встали с рядов и подбежали к арене. Шум все нарастал. Из толпы уже слышалось: «Тиран!», «Убийца!», «Долой!»
        Евфрон прошел с арены на просцениум и поднял руку. Воины все разом развернулись лицом к толпе и обнажили мечи. Видно было, что все продумано заранее.
        Все смолкли. Евфрон спокойно осмотрел толпу.
        - Тогда сделаем так! Кто за Родину и за разгром скифов - пусть выйдут на арену!
        Почти без паузы многие из молодежи и мужей постарше оставили свои места и вскоре добрая половина херсонеситов была на арене.
        Многие колебались.
        - Нельзя отделять демократию от Родины! - кричали одни.
        - Правильно! - кричали другие.
        Евфрон поднял руку. Все замолчали.
        - Прибавьте к этим гражданам, - он указал на арену, - тех воинов, что сегодня следят за порядком в городе, тех, кто сейчас в разъездах охраняет наши рубежи, а их у меня не менее тысячи, и подумайте - с кем народ?!
        Когда шум смолк, Евфрон обратился к собравшимся на арене.
        - Спасибо, друзья! Я уверен, что с вами я разобью скифов! Займите свои места, и пусть каждый, кто хочет, выскажется! Но помните, мы не старый Совет, где речи говорились часами!
        Когда все расселись, на арену вышел Сострат. Он внимательно осмотрел всех, затем сказал:
        - Евфрон говорит верно! Чтобы одолеть скифов, надо все пять пальцев держать в кулаке!
        - Отлично! - Евфрон обратился ко всем. - Прошу быть так же краткими, как Сострат.
        - А что будет с пленными - теми, кто заперты в тюрьме? - этот вопрос задал старик Софрон. Он даже не вышел в центр.
        - Всех пленных, как только мы выясним их позицию, мы освободим! - сказал Агасикл. Он поднялся с почетного кресла старейшины и вышел на арену. - Я, Агасикл, обещаю вам, граждане, что все невиновные будут освобождены. Демократические же наши свободы будут восстановлены сразу же, как разобьем скифов. Даю вам слово чести. Я, Агасикл, отец Евфрона, клянусь жизнью, демократия будет восстановлена!
        Агасикл еще не дошел до своего кресла, а от южных ворот донесся шум. Какой-то человек в сопровождении двух воинов буквально вбежал на арену. Рядом с ним был мальчик.
        - Люди! - крик этот заставил всех вздрогнуть. - Граждане! Я, Мегакл, взываю о мести! Вчера мой клер Вакала сожжен скифами! Мы чудом спаслись на лодке. Жена моя убита стрелой варваров! Завтра они будут у ваших стен! Они жгут все! Они убивают всех!
        - Вот оно! - Евфрон встал, как барс. - Это последняя капля.
        Все вскочили с мест и ринулись на арену. Люди кричали, махали руками.
        - Сейчас, сегодня, здесь! - Евфрон указал на столик булевтов, где уже сидел писарь. - Все, кому дорога Родина, пусть записываются в ополчение. Сегодня же я изберу Совет из двадцати лучших граждан. Мы сломим скифов!
        Толпа все прибывала. Писарь не успевал записывать. Евфрон нашел взглядом Сириска и указал ему рукой в сторону столпившихся людей. Сириск все понял. Он пробился через толпу и сел рядом с писарем. Появился стиль и пергамент, и он начал писать. Десятки, сотни, тысячи имен ложились в список ополчения.
        Когда запись была закончена, Евфрон громко произнес:
        - Все по домам, граждане! И позаботьтесь о вооружении. Бедным будет оказана помощь из священных сумм булевтерия.
        Когда все разошлись, остались Евфрон, Апполодор, Апполоний, Сострат, Пифострат, Сириск, Ахет, Агасикл, Алким - лохаг, и Апполодор - Верховный жрец.
        - Думаю, будет достаточно. - Евфрон жестко, и в то же время по-мужски тепло окинул всех взглядом.
        - Нас всего десять. Совет десяти - не будет ли мало? - спросил его Агасикл.
        - Нет, отец, вполне достаточно. - Он указал всем на скамью, и члены нового Совета уселись за стол, на котором лежали списки ополчения. Все молча смотрели на Евфрона.
        - Времени у нас нет, - начал спокойно Евфрон, но в спокойствии этом чувствовалась скрытая настороженность, - а поэтому поторопимся. Пифострат, бери списки и приступай сегодня же к организации ополчения. Иди.
        Пифострат взял списки и вышел.
        - Сострат, ты - новый глава коллегии демиургов. Мы должны знать, кто наши друзья, кто враги. Иди.
        - Ахет, хотя ты еще и молод, но мы доверяем тебе. Найди Крита и скажи Пифострату - вы оба возглавите отряд юношей. Иди.
        Ахет убежал с улыбкой.
        - Алким - ты воин, лохаг. Теперь ты уже не сотник. Ты таксиарх. Твоя забота - фаланга ветеранов. Пусть воины Ахета и Крита во всем подражают вам.
        Алким молча встал, кивнул и вышел.
        - Апполодор, не мне учить тебя, Верховного жреца, как много зависит от воли богов и веры граждан. Иди, и пусть все храмы будут тесны от молящихся. Да помогут нам боги!
        - Боги на стороне мудрого. - Апполодор встал и, взглянув на Сириска, обратился к Евфрону:
        - Могу ли я взять Сириска? Ему уже пора быть жрецом храма Диониса.
        - Нет, Апполодор, - Евфрон сказал это без колебаний, - Сириск дал согласие на поездку к царице Амаге. Корабль уже завтра будет готов. Вепрь должен в западне сидеть прочно!
        Апполодор вспыхнул, но тут же овладел собой и, резко повернувшись, вышел.
        - Сириск, иди и готовься к плаванию. Задача твоя проста только на первый взгляд - дать Амаге наши дары в знак благодарности за спасение херсонесских купцов и закрепить эту дружбу. Амага должна заключить с нами еще и союз против скифов - вот тогда золотой венок почета тебе обеспечен, - сказал Евфрон и улыбнулся.
        - Я сделаю это… и не для венка. - Сириск встал и направился к выходу.
        - А для чего же, Сириск? - старый Агасикл бросил эти слова ему вдогонку. Сириск повернулся.
        - Ты хочешь услышать от меня громкие слова, Агасикл?
        - Достойный ответ, юноша! Я рад за тебя!
        Сириск вышел. День клонился к вечеру. Море готово уже было принять закатное солнце в свои алые, теплые объятия. Сириск спускался по знакомой улочке к своему дому. И алые блики далеких волн почему-то напоминали ему потоки крови. И это наваждение не оставляло его, мучило, как больная старая рана. Он остановился, непонятно по чьей воле, закрыл глаза и направил ладонь в сторону севера, туда, откуда приходили обычно скифы.
        И Сириск явственно увидел: он идет по холму, поросшему белым, ранним ковылем. Рядом идет Сим, тот скиф, что разрезал ему веревки на руках и выпустил на свободу. Среди колышущегося от ветра ковыля лежат люди. Даже издалека было видно - это воины. Почему-то они разделены на две группы. Сим поманил его рукой, и Сириск подошел ближе: это были молодые воины, кое-кто без доспехов. И невозможно было на первый взгляд отличить одних от других. Молодые, красивые… Даже смерть не смогла убить в них очарование юности. Подойдя к ним вплотную, Сириск разглядел: те, что были в поножах и с круглыми щитами, - были греки, его соотечественники, а те, что в мягких кожаных штанах, среди брошенных луков, колчанов и стрел - скифы. Кто-то отделил их друг от друга. Видимо, скифы - для погребения своих воинов по скифскому обряду. «Если вы не принесете выкуп, - тихо сказал Сим, - все они (он указал на греков) будут вечно мучаться непогребенными».
        Сириск присмотрелся к лицам. О, боже! Еще полное ярости лицо - это же Апполодор! Брат Евфрона… а там… Пифострат… огромный, спокойный, точно погиб не в бою… А вот Илон… Зет, бедняга Зет, всю жизнь ты работал, мечтал накопить на лодку, чтобы накормить наконец всех своих детей. О, боги… боги… пощадите… Среди убитых лежал и Крит. Стрела торчала у него из спины. Нет! Нет! Нет! Но все дальше открываются лица, знакомые и незнакомые. Вот пошли скифы. Так же пронзенные стрелами, изрубленные, окровавленные. Они лежали в весеннем ковыльном разнотравье среди измятой, истоптанной, вырванной с корнями травы и цветов, и невозможно было отличить: где грек, а где скиф. Те же льняные кудри, и те же светло-серые и голубые глаза. «Как они похожи все в этом последнем своем прибежище на земле…» - тихо сказал Сириск. «Если снять доспехи, их не отличить друг от друга», - так же тихо сказал Сим. «А мне всегда казалось, что мы такие разные…» - ответил Сириск.
«И мне так казалось… - ответил Сим. - Да видно, не первое столетие мы живем рядом».
        И вновь алые волны, и солнце, уже скрывшееся за горизонтом. Ночь покрыла крылом утихший Херсонес.


* * *
        - Ну же! Не молчи! - Тимон и отец с нетерпением смотрели на Сириска. - Что же было там, на площади, в театре?
        - Как ты себя чувствуешь, Тимон? - еще потрясенный увиденным обратился Сириск к другу.
        - Мне уже легче. Я почти здоров. Что там?
        - Скорее! - Сириск нашел котомку и стал собирать еду. - Скорее беги, Тимон. Думаю, Евфрон вот-вот пришлет своих людей. Он послал меня к Амаге. Вся власть теперь у него. И его люди не пощадят тебя, если застанут здесь.
        Весь дом пришел в движение. Мама Аристо, Килико, Кария укладывали в торбу еду. Гераклид принес теплую хламиду.
        - Эх, останемся без лодки! - в сердцах вздохнул он. - Ну, да ладно, жизнь дороже… Ты ведь нам не чужой, Тимон!
        - Я пойду пешком.
        - К скифам? - Гераклид усмехнулся. - Ладно. Поспеши. Парус поднимешь за мысом - иначе могут заметить.

…Они вышли к морю. Дул легкий ветерок.
        - Боги благосклонны к тебе, Тимон. Плыви в Гераклею. Там свой тиран Клеарх, но тебя никто не знает. Шли письма с купцами - я тебе буду отвечать. Да помогут тебе боги, - сказал Сириск.
        Тихо отошла в полумраке лодка.
        - Пусть боги будут благосклонны и к тебе, Сириск, - услышал он из темноты. - Прощай…



        ПОСЛЫ АМАГИ

        Строги новые законы ойропат. Каждая знает - раз в две недели дежурство в конном разъезде. Все остальное время - не легче. Тысячи рабынь трудятся повсюду. Одни выращивают на плато золотую пшеницу. Другие возделывают огороды и виноградники. И за всеми надо следить. На памяти еще у всех последнее бегство трутней. Все знают - если один из них жив, а не растерзан зверьми, как второй, то скоро жди гостей с побережья. Все этого боятся - непримиримые скорее умрут, чем сдадутся трутням.
        Но вот прошел фаргелион, отцвел буйными цветами скирофорион[Скирофорион - июнь-июль.] , отколосился пшеницей и рожью гекатомбеон[Гекатомбеон - июль-август.] , а непрошеных гостей не слышно.
        - Благодари бога, дочь, что пока все спокойно! - Агнесса пришла в покои, где в постели лежала Гелика. Силы возвращались к ней медленно. К концу лета стало ясно - Гелика ждет первенца.
        - Моли бога, чтобы родилась девочка! - Агнесса сурово взглянула на дочь и вышла, сопровождаемая неотлучной Агриппой. Та мельком взглянула на Гелику и, как всегда, гадко улыбнулась.

…Долго тянется время. Раны уже почти затянулись, но слабость не дает встать с постели. И неотступно преследуют глаза Алкиды. Она отпустила Тимона. А что было потом! О, боже!.. На память все приходит эта сцена: «Смотри, смотри, тварь», - Агриппа держала Гелику за волосы и поднимала ей голову, а перед ней, привязанная за руку и за ногу, висела Алкида. Она уже не кричала, а только хрипела. Небольшой костер жег ее. И как только она начинала извиваться, Агриппа бросала в огонь охапку травы. И так продолжалось бесконечно долго. Наконец то, что осталось от Алкиды, сбросили в пропасть.
        - Так будет с каждой. И клянусь Ареем, я не пощажу никого! Даже свою дочь! - сказала Агнесса.
        Тяжелое молчание стоит в рядах ойропат. Только позвякивают уздечки, да фыркают изредка кони.
        - Многие думают - я пощадила Гелику! - Агнесса обвела всех долгим, суровым взглядом. - Так знайте - она не казнена по одной причине - Агриппа убила ее трутня. И теперь я назначаю ее, Агриппу, полемархой. Она и только она достойна быть моей дочерью! И помните все: ни один живой трутень не должен уходить от нас, будь то охотник или бродяга. И еще: мало убивать тех, кто забредает в наши дебри. Мы должны очистить от них всю землю на один день пути в округе. Чтобы не было даже угрозы. А для этого мы будем под видом скифов совершать набеги на тех, кто живет с нами рядом. Клянусь Ипполитой и Ареем - мы очистим вокруг нас землю от этих безмозглых тварей!
        - Слава великой Агнессе! - прокричала Агриппа и тысячи голосов ответили: «Слава! Слава! Слава!»
        Когда круг закончился, и большинство ойропат разъехались, Агнесса и Агриппа вскочили на коней - на круг не пришла Верховная жрица, Мелета, и это было невероятно.
        До храма Арея было недалеко, и они не спешили. Агнесса скакала молча. Разные мысли одолевали ее. Конечно, Агриппе теперь прибавилось обязанностей. Но она, надеялась Агнесса, так поставит дело, что мышь не проскочит. Слагая с себя обязанности полемархи, Агнесса радовалась, что вырастила такую воительницу. Жаль, что она не дочь. И жаль, что риск велик, - такая не раздумывая, снесет голову и ей, Агнессе, если она - царица - предаст заветы Ипполиты. Агнесса это прекрасно понимает - и все же идет на это. Сорок восемь лет - не двадцать. Уж не так крепка рука в бою. И глаза стали не те. Так пусть же Агриппа ведет войска. А ей, царице, хватит дел внутри полиса.
        Все эти мысли роем несутся рядом. Но Агнесса молчит. Только изредка поглядывает на Агриппу. Мощные ноги амазонки сжимают коня так, что, кажется, раздавят его. И взгляд у полемархи - клинок.
        - Что это? - возглас Агриппы прервал мысли царицы. Они остановились. Там, где была дальняя сторожевая вышка, в вечернее небо поднялся столб белого дыма.
        - Белый дым, - Агриппа улыбнулась. - Значит, добрая весть идет к нам. Но что это может быть? Уж не пойман ли тот трутень?
        Агнесса, пришпорив коня, рванулась вперед. Агриппа за ней. И все десять бессмертных последовали за царицей. Вскоре они уже входили в храм Арея.
        - Я больна, Великая. - Мелета лежала на ложе. Она отпустила жестом служительницу. - Что привело тебя?
        - Забота о тебе… Сегодня был круг, ты знаешь. И я хотела бы освятить Агриппу - она теперь полемарха. Надеюсь, ты не против?
        Мелета улыбнулась. Еще бы она была против. Агриппа была ее любимицей. Уж ей-то можно доверить войска.
        - Не против, - спокойно ответила Мелета. - Я преклоняюсь перед твоей мудростью, Великая.
        Грохот копыт приблизился к храму.
        - Что это? - Агнесса привстала.
        - Очевидно, известие? - В окно было видно - три всадника, в сопровождении разъезда, спешились у входа.
        - О, боги! - Агриппа прильнула к решетке. - Кто посмел! Трутни!
        - Кто посмел! - вспыхнула Агнесса.
        Агриппа и Агнесса рванулись к выходу. Но дверьоткрылась, и вошла Гилара - новая телохранительница Агнессы.
        - Как смели вы… - Агнесса выхватила меч.
        - Дозволь сказать, Великая. - Гилара смело и даже со сдержанной радостью смотрела на Агнессу.
        - Говори.
        - Это послы царицы Амаги. И это не трутни. Это женщины…
        Послы подошли ближе, и старшая из них, приложив руку к сердцу, сказала:
        - Царица Амага шлет тебе, Агнесса, слово любви и дружбы. Прими дары, как знак ее расположения к тебе.
        Две воительницы, одетые в скифскую одежду, передали меч в золотых ножнах, украшенный драгоценными камнями.
        - И вот это… - Она подала Агнессе золотой перстень.
        - Кто вам рассказал о нас? - в вопросе Агнессы были и гнев и интерес. - Не грек ли?
        - Нет, Агнесса. Ты, должно быть, не помнишь меня, я была девочкой, но взгляни на перстень.
        Агнесса присмотрелась - печатка показалась ей знакомой. О, боги! На золотой круглой базе было написано «ГОДЕЙРА» и отчеканен профиль царицы.
        - Годейра! - Агнесса ужаснулась. - Сколько же ей лет? Она жива?
        - Она мертва, и уже давно. А перстень этот передала Лота. Лота жива. Ей сейчас шестьдесят лет. Амага ее дочь.
        - Вы так и живете там, в Горгипе?
        - Давно нет. Как ты и предвещала, Годейра погибла. Лота стала женой Мегара, царя сарматов. Все оставшиеся ойропаты стали женами его воинов. Недавно к нам пришла одна ваша ойропата…
        - Кто? - Агнесса взорвалась.
        - Это не важно. Важно, что Амага - это дочь Лоты. Она теперь царица сарматов. И она просит вашей помощи.
        - Помощи! Уже одного того, что открыта тайна нашего города, достаточно, чтобы истребить всех ваших сарматов!
        Все три посланницы разом выхватили мечи и, прислонившись спинами друг к друг, стали отходить вниз по ступеням храма.
        - Спрячьте оружие, гордые сарматки, - раздался голос Мелеты, - царица погорячилась. Не правда ли? - Верховная устремила долгий взгляд на Агнессу. - Войдите в храм, мы рады встрече с сестрами. - Она подошла вплотную к Агнессе. - Ты позволишь, царица?
        Агнесса втолкнула в ножны выхваченный было меч.
        - Пусть будет так.
        Мелета жестом указала дорогу в храм. Посланницы кивком головы поблагодарили Мелету и проследовали в помещение.
        Вскоре в покоях Мелеты за столом уже сидели Агнесса, Мирина (так звали старшую посланницу), две ее телохранительницы - Киркера и Зарина. Мелета и Агриппа были здесь же.
        - Мы благодарны царице Амаге за ее дары - сказала спокойно Мелета. - И готовы выслушать вас со всем приличествующим вам вниманием - мы помним и любим наших сестер. И готовы всегда помочь им… считая это нашим родственным долгом - все мы дочери Ипполиты.
        Агнесса метнула ревнивый взгляд на Мелету - та, все поняв, произнесла:
        - Наша царица желает услышать от вас - о какой помощи просит Амага? Уж не грозят ли мужчины вам, гордым дочерям Ипполиты?
        - Нет, у нас, сарматов, так стали звать нас соседи, с мужьями нет никаких бед. Мы равноправны, а порою они даже подчиняются нам. Мы вместе воюем, вместе охотимся, вместе пасем лошадей и овец. Поддерживаем дружбу с нашими соседями - земли хватает всем. Но если…
        - Так что же грозит вам, коли и мужчины не страшны… бывшим ойропатам? - Агнесса на полуслове прервала Мирину.
        - У нас один враг - царь скифов Агар. Вот уже много лет идет у нас война. Недавно он прислал послов - и предложил мир. И мы…
        - Какой же ценой? - Агнесса умышленно перебивала Мирину.
        Сарматка осеклась, стало тихо… Она долго смотрела на Агнессу, и всем было ясно - эта умная женщина все поняла. Она перевела взгляд на Мелету.
        - И мы, узнав, что наши сестры рядом, решили вас об этом известить. Ибо Агар еще не сдержал ни разу своего слова. А у нас, сарматов, это самое отвратительное, что может сделать мужчина. Амага уверена - его мир лишь уловка. Он боится удара в спину.
        - И что же он задумал? - Мелета сказала это так, что Мирина воссияла - ее поняли с полуслова.
        - Мы думаем, он задумал напасть на таврических греков, разделаться с ними, а затем, используя их прекрасные корабли и воинов, уничтожить нас. Он обещал Мидоссаку Ольвию, если сарматы ударят одновременно со скифами.
        - Мидоссак? - Агнесса удивленно подняла брови. - Мидоссак или Амага послала вас? Так кто же у вас правит?
        Мирина устремила взор на Агнессу.
        - У нас, как я говорила, все равны. И мужчины и женщины. Мидоссак и Амага правят вместе. Вместе и воюют.
        - Так кто же вас послал?
        - Амага. Она, помня, что вы наши сестры, боится, что большая война скифов может вам повредить. Она боится, что Агар, если он победит Херсонес, сможет повернуть всю Таврику против сарматов. И тогда нам понадобится ваша помощь. Ибо если не устоим мы - рано или поздно дойдет очередь и до вас. Так считает Амага - дочь Лоты. Скифы не так слабы, как может показаться.
        Мелета и Агнесса без слов поняли друг друга. Глаза Агриппы вспыхнули восторгом. Она уже давно рвалась в бой. Сидеть дорийскими затворницами ей всегда было в тягость.
        - Что вам известно точно? В чем план Агара? - Эти слова Агриппы обрадовали Мирину - наконец-то пошел деловой разговор.
        - Осенью, когда греки соберут урожай и у них будет праздник сельских Дионисий, скифы нападут на Херсонес. В этот день все пьют вино, и херсонеситы не смогут оказать сопротивление. Скифы уже захватили многие клеры вокруг Херсонеса, и очередь за городом. А мы должны, по замыслу Агара, ударить по Ольвии, чтобы ее воины не смогли оказать помощь херсонеситам в случае осады.
        - И за это он отдает вам завоеванный вами же город? - Агнесса усмехнулась.
        - Да, щедрость Агара безгранична. - Мирина ответила улыбкой на усмешку Агнессы.
        - Каков же план Амаги? - Мелета, уже поняв замысел сарматской царицы, хотела услышать то, о чем догадалась.
        - Замысел прост. Мы, зная дружелюбие ольвиополитов и коварство Агара, обещаем ему осаду Ольвии, но не делаем этого. Агар увязает в осаде Херсонеса. Мы нападаем на него с перешейка Таврики, а вы бьете ему в спину. И тогда…
        - И тогда исполнится наш план, Агнесса! - глаза Мелеты вспыхнули тем огнем, каким давно уже не сверкали в рутинной трудовой жизни Верховной.
        - О да! Быть может, сами боги послали вас?
        Все ойропаты встали. Агнесса подошла к Мирине.
        - Прости меня, сестра за…
        - Сарматы зла не держат… - Мирина улыбнулась. - Но вот вопрос - как быть с херсонеситами. Дионисии сельские бывают осенью, а Великие - ранней весной. Значит, Агар почти готов к набегу. Но весной или осенью? Мы не можем предупредить херсонеситов - нам живыми туда не пробиться. Да и скорее нужно возвращаться - Амага должна знать о вашем согласии.
        - Да, Дионисии уже вот-вот начнутся, - произнесла Агриппа, точно вспоминая что-то.
        - Агриппа, что?.. - Агнесса знала свойство Агриппы в трудную минуту быстро находить выход.
        - Жаль женихов, сейчас бы очень пригодились… - Агриппа судорожно искала выход.
        - Ценой раскрытия нашей тайны? - Агнесса удивилась такому ходу мысли Агриппы.
        - Уж коли начнется война, наша тайна и так будет раскрыта, - сказала спокойно Мелета. - Но если Амага разобьет скифов, а скифы ослабят греков, то мы возьмем их голыми руками - тогда Таврика наша. А это наша цель!
        - Как ты мудра. - Агриппа и все другие в порыве восторга взглянули на Мелету. Агнесса даже не взревновала - так эта мысль была приятна ей… царице Дороса.
        Агнесса хлопнула в ладоши.
        - Вина! Лучшей еды послам Амаги!
        До глубокой ночи не утихала в покоях Верховной радостная суета. А рано утром три всадницы в сопровождении трех ойропат унеслись на север. Еще не смолк стук копыт, а Агриппа уже приказала бить в колокол - большое дело ожидало всех. Ойропаты начали подготовку к большой войне.
        Среди трех ойропат была одна - Герида. Она скакала рядом с Мириной. Все знали: три ойропаты - это охрана. И лишь Герида знала: приказ все стучал в ушах: «Узнаешь нашу беглянку - убей. Никто не должен выносить от нас нашу тайну». И Герида знала - она сделает это.



        ДРУЖБА

        Шум и суета на Доросе. Всюду снуют конные ойропаты. В кузнях стук и звон. Куют новые мечи. Чистят старые. Копья, стрелы, ножи - все готовится для большой войны. На лицах молодых ойропат - восторг. Все задания старших исполняются споро. Война! Подвиги! И пленные трутни!
        Агриппа, как орлица, носится из конца в конец Дороса, отдает приказы, наказывает нерадивых, перестраивает то, что устарело.
        О Гелике все забыли. Да и кому нужна полуживая дочь царицы, о которой сама Агнесса почти не вспоминает. Но не забыла подругу Гилара. Она вошла в покои Гелики, обняла, присела рядом на ложе.
        - На, возьми, это вкусно, - она подала Гелике небольшое лукошко. - Это ягоды кизила и барбариса. Говорят, они лечат от сорока болезней.
        - Твое внимание мне дороже, Гилара. Все отвернулись от меня… даже мать.
        - Наверно и я сделала бы то же… - Гилара умолкла.
        - Так почему же ты пришла ко мне!
        - Я твоя подруга, еще с детства. И не забыла той ночи, когда я осталась в степи среди волков и ранила ногу. Тогда ты одна вернулась, помнишь? И, кроме того, я все знаю о Сириске - я же твоя телохранительница. В ту ночь я многое видела и слышала. И я завидую тебе, Гелика! И ты… ты правильно поступила!
        Гелика в порыве чувств обняла подругу, и они не смогли сдержать ни слез, ни нежности, ни любви…
        - Ты знаешь, - наконец успокоившись, сказала Гилара, - вернулась из леса Отия-охотница. Она принесла огромного муфлона. И просила передать тебе вот это…
        - И ты молчала! - Гелика выхватила сверток и быстро спрятала его на груди.
        - Но я не знала, что это, - Гилара была поражена тому, что краска залила вмиг лицо Гелики. - Так что же это?
        - Прости, милая Гилара, но я не могу сказать тебе… сейчас… приди завтра, и мы поговорим.
        - Что ж, - Гилара встала. - Я и так спешу - скоро будет война, и надо все подготовить.
        - Война! С кем? Ведь теперь осень!
        - Ты и вправду не знаешь?
        - Я здесь одна - целые дни.
        - Как говорят ойропаты Дороса, война против скифов… и против греков.
        - О, боже! - испуганно вскрикнула Гелика. - И греков?
        - Что ты побледнела так? Все не забудешь Сириска? Но его нет… Я сама видела, как его пронзило копье.
        - Ладно, ладно, Гилара… оставь меня…
        Гелика медленно опустилась на ложе и даже не посмотрела в сторону уходящей Гилары. Она долго лежала, сложив руки на груди и не решаясь развернуть кусочек кожи, в который было завернуто… Жизнь ее?.. Или смерть ее?.. Жив ли? Жив! Жив! Жив!
        - О, Афродита! О, Арей! О, Ипполита! Молю вас. Если не письмо, то пусть хотя бы весть благая, о том, что жив…
        Гелика развернула сверток и раскрутила тоненькую трубочку пергамента. И слезы, крупные, счастливые, покатились из ее глаз. И она разрыдалась, и долго плакала и смеялась, пока, наконец, не затихла и не заснула, держа пергамент на груди, там, где ровно стучало уже успокоенное сердце. А в ее теле, давая о себе знать маленькими ножками, жил и уже познавал любовь новый маленький человек.
        Но не спала в этот поздний час Гилара. Она стояла в храме Арея и, положив на жертвенник стрелу, молилась.
        - О, прародитель Арей! О, Мать Ипполита! О, всемогущие Олимпийские боги! Я молю о прощении - ибо я одна преступила запрет и была у Гелики - нарушительницы заветов Ипполиты. Прости меня, Мать Ипполита, ибо люблю я ее с самого детства и не могу оставить одну, когда все ее покинули. Прости меня и ты, Арей, за то, что я передала ей письмо, понимая, что нарушаю заветы Ипполиты. Прости меня, Арей, и отведи от меня острый скифский меч в скорой войне. И пусть стрела пройдет мимо, и копье не поразит моего тела, и нож не пробьет панциря.
        Гулко раздаются в полумраке тихие слова Гилары. Безмолвно смотрит на нее Арей. И кажется юной Гиларе, что никто не видит и не слышит ее, кроме всемогущих богов.
        Но тихо проплыла тень среди колонн храма Арея, и послышались удаляющиеся шаги. И вскоре в покои Гелики вошла Мелета. Девушка спала, счастливая, безмятежная. Мелета осторожно вытащила пергамент из рук Гелики. Тихо развернула и быстро прочитала. Затем так же осторожно вложила письмо в руки царевне и вышла из покоев.
        Была осенняя теплая ночь. В прозрачном воздухе сияли звезды, и огромная луна вставала над горами. Она осветила лицо Мелеты. Но даже увидев бледный лик Верховной жрицы ойропат, нельзя было понять, о чем она думала, идя от Гелики.
        Вот шаги ее затихли, и только песни цикад не смолкают в осеннем саду.

…Проснулась Гелика глубокой ночью. Она быстро встала, выглянула за двери: никого, только старушка-кормилица мирно спит у входа на лежанке, да цикады поют в ночи.
        Девушка села за стол, взяла лист пергамента, тростниковую палочку для письма, открыла чернильницу-пиксиду и, почти не раздумывая, начала писать.



«Сириску Гелика шлет привет.
        Как я расстроилась, дорогой Сириск, когда Отия передала мне твое письмо. Я еще не знала, жив ты или нет. Отию же я еще не видела. Письмо передала мне моя подруга Гилара, Когда я начала читать… Спасибо тебе! Ты жив! Мне еще никто и никогда не писал таких писем. И таких стихов, что поют между строк. Ты пишешь о своей вине, что ты плохой воин. Как же ты мог такое написать! Ты ни в чем не виноват. Ведь их было так много. Ты мог уплыть, и все же вернулся… Я не хочу, чтобы ты так переживал и мучился… Уж не потерял ли ты любовь к себе? Я думаю, человек должен обязательно любить себя, хорошо к себе относиться, я это знаю. У меня это было, хотя ты первый, кому я говорю об этом. А знаешь, как прекрасно, когда тебя любят! Мне так хорошо стало от твоего письма. Я словно поднялась надо всем. И смотрю сверху вниз, а там все розовое, солнечное. Ты устроил мне бурю, и она прекрасна. И поэзия твоих слов так прекрасна. И молю тебя, не страдай так сильно, все обойдется. Ты сам говорил: время лечит все. С одним оно не справится - и ты знаешь это.
        И вот еще, главное: прошу тебя, будь осторожен, скоро будет война, и я молю богов, чтобы они сохранили тебя. Наш мальчик уже просится на свет и бьет ножками. Я еще не знаю точно, но спасу его. Об этом надо уже думать. Скорее всего я… впрочем, я не буду писать об этом. Я очень хочу видеть тебя. Но потерпи, мой милый Сириск. Сейчас это невозможно. Я дам знать с Отией. А пока береги себя. Я же постараюсь сберечь нашего мальчика.

    Всегда твоя Гелика».
        Гелика завернула письмо в холстину, легла и быстро заснула, держа сверток там же, на груди, у сердца. И не видела она, как в предутренней мгле тихо вошла в покои Мелета. Она посмотрела на стол, на пиксиду, открытую с ночи, на тростниковую палочку. И так же тихо взяла сверток из полураскрытых пальцев Гелики. Она читала письмо и все больше и больше склонялась к девушке. И, наконец, осторожно поцеловала спящую Гелику. И быстро вышла, положив письмо на прежнее место.
        И если бы было светло, если бы кто-то встретился ей на пути, то увидел бы, как блестят на щеках Верховной жрицы слезинки. Но никто не увидел ее этим утром. Только стража у ворот покоев, да храмовые охранницы почтительно, еще издалека, склонили головы при ее приближении.
        А на другое утро, еще в полумраке, стражницы, предупрежденные заранее, выпустили в горы Отию-охотницу. И была она не одна, а с Гиларой.
        - Отия! Ты теперь не одна? - удивилась Агриппа, проверявшая, не спит ли стража. - Кто позволил Гиларе?
        - Это приказ Верховной, - спокойно ответила Отия. - Я надеюсь в этот раз принести двух муфлонов.
        - Не забудь о нас! - весело открывая калитку в воротах, усмехнулась стражница.
        - Не забуду!
        Отия пропустила вперед Гилару, и вскоре две фигуры, одетые в охотничью таврскую одежду, растворились в дымке осеннего леса.



        ПОСОЛЬСТВО

        - Наконец-то, Крит! - Мама Аристо кинулась к сыну и обняла его порывисто и жадно, но Крит мягко отстранил ее.
        - Мама, я уже взрослый…
        Не в первый раз вот так, по-детски, Крит отталкивал мать, и Сириск с осуждением молча покачал головой.
        - Здравствуй, брат! - Крит подошел, и они обнялись.
        - Не часто же тебя увидишь дома! - Сириск сказал это с явным осуждением.
        - Ты же знаешь, брат, я теперь эномотарх, какой ни на есть, а все же начальник. И забот хватает, не только с ополченцами.
        - Что будет с пленными? Ты их охраняешь?
        - Я, - был ответ. - Охраняем их по сменам.
        - Кто будет судить?
        - Ты меня спрашиваешь? Простого воина? Ты - посол Херсонеса в стан Амаги!
        - Не дури, Крит, - Сириск посуровел, - что будет с ними? Ты не хуже меня знаешь, что было бы со мной, откажись я…
        - Да, уж, - Крит нахмурился. - Думаю, им несдобровать. В мирное время, может быть, и отпустили, а теперь…
        - И ты согласен с Евфроном?
        - Абсолютно! - Крит смело, уже не как младший брат, посмотрел в глаза Сириска. - Когда плод готовят в дело, его чистят, брат. А очистки выбрасывают! Так же мы выбросим и их!
        - Ты что, не понимаешь, что демократия вернется и тогда… - Сириск уже с жалостью устремил взор на брата, - тебе несдобровать, а уж Евфрон…
        - Не вернется, брат, ее нет уже нигде. Посмотри вокруг: Пантикапей, Феодосия, Гераклея - кругом тираны и цари. Я уже не говорю о варварах. Они вообще природой созданы для тирании, унижения и рабства. Значит, такова воля богов! И знаешь, брат, не мне, простому смертному воину, объяснять это послу Евфрона. Если бы Евфрон…
        - Евфрон! Неужели мы, родные братья, не можем даже дома поговорить открыто, Крит! Ты же мой младший брат и должен меня во всем слушать.
        - Прикажешь мне бросить ополчение и заняться тираноубийством? На радость скифам?
        Они замолчали.
        - Ну, хватит, сыны! - Гераклид подошел, надеясь разрядить обстановку. - Аристо! Кария! Килико! Кормите воинов!
        Но и за трапезой разговор не клеился, напряжение не проходило. Женщины молчали, видя, как все натянуто, точно струна.
        - А ты, отец, лучше побудь дома… пока… - Крит сурово взглянул на отца. - А еще лучше, отправляйся с Сириском на судне, завтра… возможно в городе будут суды над врагами народа. Тогда несдобровать и тебе. Ведь ты в Совете голосовал против Евфрона…
        - Так что же, мы уже рабы все стали? - Гераклид вспыхнул, как бывало.
        - Рабы, не рабы, отец, а жизнь твоя в опасности. Спасайся. Я не хотел говорить вам… да и не могу… но другого выхода не вижу.
        Крит встал, поблагодарил за еду.
        - Спасибо, мама. - Он с тоской осмотрел всех. Казалось, он что-то знает, но не может сказать. Уже у двери Сириск обнял брата.
        - Не знаю, свидимся ли?
        - Не знаю. - Крит что-то явно не договаривал. Он изменился, не было уже той лихости, что отличала его в последнее время. И недавняя напускная жесткость сменилась смятением. И тут Сириск обратил внимание - он стал огромным, вырос буквально на глазах за этот год, а глаза остались все те же, детские. И панцирь был уже явно мал: он был застегнут уже на последние дырочки, и стеснял движения. И шея и грудь были сверху обнажены. И тут Сириск вспомнил видение.
        - Послушай, брат, возьми мой панцирь… послу он ни к чему, а тебе пригодится.
        - Ну что ты… - Крит был явно растроган. - Это подарок Агасикла и Евфрона. Его знает весь город. А подарки не дарят, как ты знаешь! Спасибо. И будь осторожен на судне и там, у Амаги. И бойся писаря…
        Они обнялись, и Крит вышел - он пошел, почти побежал по улочке, и Сириск смотрел ему вслед так, будто уже никогда не увидит его живым. Но ничего невозможно было изменить. Мать, поняв все без слов, бросилась на грудь сыну, и он долго еще утешал ее. И Гераклид, отец, все ходил вокруг, бессильно опустив руки.


* * *
        А город кипел весь из конца в конец. В порту стучали топоры и звенели пилы. Это строили два новых военных корабля. Тут же шел ремонт «Парфения». «Калос» и еще три триеры уже были готовы и мирно покачивались в гавани.
        В крепости творилось что-то невероятное: часть стены, что примыкала вплотную к морю и уходила на несколько локтей в воду, спешно разрушалась. Здесь же, используя камни от разобранной части стены, сооружались непонятные строения, нечто вроде второй стены, но почему-то внутри города, а не снаружи.
        Но и снаружи тоже спешно строилась еще одна стена. Все работали с большим усердием - и мастера, и рабы, и метеки. Все знали - скифы идут. И если не устоит город - всем конец.
        Сириск вошел в здание булевтерия. Чтобы попасть к Евфрону, надо было миновать двух воинов в полном вооружении. Точно мумии, они несли в себе такую угрозу, что Сириск невольно остановился перед ними и передал через служителя весть о своем приходе.
        Ждал он недолго - его ввели к Евфрону. За огромным столом, заваленным свитками, сидел Евфрон. Он встал, пошел навстречу.
        - Отправляйся немедленно, Сириск. - Это был приказ, и тон был соответствующий. - Бумаг никаких я тебе не даю. Людей тоже - только гребцы на корабле и пять человек охраны. Каждый воин на счету. На словах передашь - Евфрон, сын Агасикла, правитель Херсонеса, шлет благодарность и любовь Амаге, царице сарматов, и выражает почтение Мидоссаку, царю и мужу ее. И просит оказать помощь в борьбе против скифов, которые чинят всякие беды херсонеситам и сеют зло и неправды на таврической земле. Евфрон обещает Амаге помощь в любом деле, а также отправит ей три торговых судна пшеницы в качестве дара не позднее двух недель после ответа Амаги. Это все. Судно готово. Припасы и подарки Амаге уже на «Парфении». Да помогут тебе боги, Сириск!
        Евфрон привлек к себе Сириска, обнял.
        - Ну все! Прощай!
        - До встречи, Евфрон. - Сириск задержался…
        - Что?
        - Объясни, зачем ты разбираешь стены у моря? Они же пройдут по воде, далее - по песчаному пляжу и выйдут прямо в порт, к нам в тыл.
        - Эх, Сириск, и чему тебя только учил Еврилох! Ты уже все забыл! Впрочем, я не буду раскрывать тебе свой замысел - увидишь, если вернешься. А если попадешь в плен к скифам - лучше тебе не знать. Ну, в путь, мне некогда.
        - Евфрон, пожалей пленных. - Сириск даже отпрянул, увидев, как сверкнули глаза Евфрона от этих слов.
        - Иди… - Это было сказано так, что Сириск, ни слова не говоря, вышел из булевтерия. Весь путь домой, а затем к судну стояли перед ним эти ледяные, все прожигающие глаза Евфрона.
        На «Парфении» его уже с нетерпением ждали. Сириск и Диаф взошли по сходням на судно, и сразу же кибернет дал команду к отплытию. Гребцы, сначала слегка, а затем все сильнее, налегли на весла. Четыре воина охраны были Сириску не знакомы - видимо, это были гераклейцы.
        - Здравствуй, Сириск.
        Эти слова заставили его обернуться. Из каюты кибернета вышел заспанный Сострат.
        - Сострат?! - Сириск явно огорчился… и не смог скрыть этого.
        Сириск промолчал. Кибернет указал Сириску и Диафу (Диаф был одет как господин) их места внутри судна.
        Вскоре парус был поднят. Он надулся с легким хлопком. Корабль, слегка накренившись, пошел на северо-восток, туда, откуда борей вскоре принесет холодные ветры. Но сегодня ветер был попутный. Сириск бросил прощальный взор на город. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы отметить, как окрепли стены. Все проломы были тщательно заделаны, зубцы и башни укреплены. А в гавани, прямо напротив разобранного отрезка стены, в море, в ста шагах от берега появилось странное сооружение, напоминавшее одиноко торчащую башню с большим столбом в центре.
        - Что это, господин? - Диаф удивился не менее Сириска.
        - Не знаю, Диаф. - Сириск, не отрываясь, следил, как рабочие подвозили на лодках толстый канат и пытались зафиксировать его на площадке у столба. Но от волн он срывался и падал в море. Его заводили вновь и вновь. Что было дальше, они уже не увидели: корабль зашел за мыс, и город скрылся из виду.



        СОУЧАСТИЕ

        Ночью Крит и его ополченцы были подняты по тревоге. Все двадцать пять юношей бежали к тюрьме, туда же, по приказу Евфрона, бежало еще столько же воинов под командованием Ахета. Оба эномотарха оказались рядом, с ними был и Пифострат.
        - Что случилось? - Крит обратился к начальнику, но тот, после паузы, лишь выдавил:
        - Приказ Евфрона… - и еще пробежав немного, добавил: - Похоже, взбунтовались изменники.
        Они подбежали к пирсу. Еще не успели выстроиться, а из темноты уже послышался звон цепей. Не менее пятидесяти человек, закованных в цепи, приближались к пирсу.
        Пифострат крикнул:
        - Разобраться по одному, встать вдоль пирса лицом к лицу, пропустить на судно изменников Родины.
        Крит стоял в оцеплении и видел: мимо шли знакомые люди - все они не сдались Евфрону в день переворота и заперлись в булевтерии. При захвате здания погибли четыре воина Пифострата.
        - Будьте вы прокляты, изменники демократии! - это крикнул Зенон, один из булевтов, но тут же получил страшный удар бичом. Бил тюремщик. И Зенон, уже ослабленный заточением, упал на землю. Его подхватил какой-то юноша. Крит присмотрелся - да это же их сосед, еще совсем юный Героид. С большим трудом втащил он по сходням Зенона. Вскоре все пленники были погружены на корабль.
        - Подняться на судно! - скомандовал Пифострат. Оба оцепления быстро вбежали на корабль, и он отвалил от берега.
        Было темно, море волновалось, и брызги от разлетающихся волн падали на палубу корабля. Соленые капли изредка долетали до губ Крита. Он услышал, как тихо подошел к нему Ахет и сказал:
        - Не нравится мне это, Крит. Куда мы везем их?
        - Не знаю… - Крит тоже почуял недоброе.
        В это время судно вышло уже за пределы гавани и уходило в открытое море, в темноту, в холодный ночной мрак.
        Когда от берега было уже далеко и одинокие огоньки скрылись из вида, Пифострат сказал начальнику тюремной стражи: «Приступайте!» Затем повернулся к воинам и громко, как в бою, скомандовал:
        - Встать вдоль борта! Обнажить мечи!
        Все воины выполнили команду. Пленные уже стояли с противоположной стороны. Уже не было слышно ни проклятий, ни криков, только шепот молитв. И тут все услышали:

        Если достойная смерть,
        Лучшая доля для павших,
        Смело, о граждане, в бой,
        Меч и доспехи при нас!
        Звучным юношеским голосом пел Героид. И все, закованные в цепи пленники, как один, подхватили любимый пеан херсонеситов:

        Эй, херсонесцы, вперед,
        Дети и жены на стенах
        Смотрят на нас, не рабы -
        Граждане смотрят на нас.
        Героид поднял руки, и пленники, не дав опомниться воинам, бросились на них. Крит почувствовал, как цепи с силой ударили его по голове. И звон цепей слился со звоном мечей. И пеан превратился в рев. Крики и стоны. Кровь брызнула на руки Крита: это Героид наткнулся на его меч. Крит дернул меч на себя, но толпа нажала, и Героид обнял Крита, как брата, и стал тихо оседать на палубу. Крит не сдержал его веса, и оба повалились на доски. И Крит услышал: «Греки убивают греков».
        Но вскоре все пленники были убиты или выброшены за борт. И только один сумел выбраться на корму и стоял на ее возвышении.
        - Достать его, - крикнул Пифострат.
        Кто-то кинулся по лестнице за ним. Человек выпрямился и крикнул: «Убийцы! Тираны! Да покарает вас Посейдон!» - и прыгнул в море, в темноту, в холодные осенние волны.
        - Кто это? - прошептал чуть слышно Крит.
        - Евмарей, бывший страж булевтерия. - Это сказал Ахет. Только тут Крит увидел его - он был рядом.
        Весь путь назад воины молчали. И даже те, кто был под командой Пифострата, гераклейцы, тоже хранили молчание. С этого вечера все были повязаны кровью.
        Уже на подходе к пирсу Крит увидел - несколько факелов освещали причал. Судно быстро и точно подошло к пирсу. Матросы бросили канаты.
        - Слава героям! - голос Евфрона знаком был уже всем.
        На судне все заметно оживились.
        - Ну же, спускайтесь, верные мои воины!
        Крит увидел на пирсе множество колесниц; женские голоса и смех раздавались во мраке ночи.
        - В чем дело? - Евфрон проявил нетерпение.
        - На судне пропали сходни, - крикнул кибернет.
        - Тогда мы подадим другие! - крикнули снизу.
        Вскоре появились сходни. Воины, друг за другом, спускались на пирс. Первым вышел Пифострат. Он подошел к Евфрону, что-то тихо сказал. Тот одобрительно похлопал его по плечу.
        - Воины, друзья мои! - Евфрон громко и возвышенно обратился ко всем, кто был на судне. - Вам было нелегко это сделать. Но кто-то должен обрезать сухие ветки. Иначе сад погибнет. Все вы это знаете. Когда мы победим скифов, а мы их победим, вы поймете, что так было нужно. Поймут и те, кто сомневается. А чтобы немного развеяться, я дарю вам на эту ночь всех гетер Херсонеса. И десять амфор чудесного вина!
        Со всех сторон раздались восторженные крики! Особенно из рядов гераклейцев-наемников. Но молчал Крит. Молчал и Ахет. Вскоре колесницы, груженные воинами и гетерами, понеслись в сторону дома Папии, самой богатой гетеры города. Но не было среди ее гостей Крита и Ахета, не было там и Хелены. И это не осталось не замеченным.



        ПОСОЛЬСТВО

        Всю дорогу Сириск писал. Давно у него не было для этого столько времени. Рукопись его все росла. Он описал все события, связанные с его странствием в Ольвию и пленением, хотя знал: до тех пор, пока ойропаты не выдали себя сами, Сириск не мог обнародовать свою «Историю жизни племен и городов, что окружают полис Херсонес». Так назвал он свой труд.
        По пути он много беседовал с матросами, с воинами. И те охотно ему помогали. А Диаф был прямо-таки в восторге.
        - Я преклоняюсь перед тобой, господин, - сказал он на второй день плавания. - Ты сидишь за столом вот уже второй день. Но о чем ты пишешь? Что это? Явно не стихи. Или, может быть, это государственная тайна?
        - Нет, Диаф, тут никакой тайны. - Сириск вышел на палубу, и они стояли у борта и смотрели на высокие таврические горы, что синели вдали. - Просто должен кто-то описать все, что происходит вокруг. Пусть те, кто прочитает, узнают друг о друге. И потомки должны знать, что было на их земле раньше?
        - Выходит, ты работаешь для тех, кто еще не родился?
        - И для них, и для тех, кто уже сейчас живет, но ничего достоверного не знает о жизни своих соседей.
        - Сомнительна мне польза твоих трудов, хозяин. - Диаф уже привык, что был другом, слугой, но не рабом. Поэтому был смел в своих высказываниях.
        - Отчего же, Диаф?
        - Оттого, хозяин, что знакомые мне скифы в моем племени не читают историй по свиткам. Жизнь они познают, не слезая с коней. Кто прочитает твою «Историю»?
        - Я думаю, ты не прав, Диаф, - спокойно возразил Сириск. - Мой учитель, Еврилох из Афин, часто давал мне читать «Историю» Фукидида. И «Историю» Геродота. Эти книги написаны много лет назад, но все образованные люди знают их. И, может быть, от этого было меньше войн в последние годы. Люди стали интересны друг другу. Убивают, когда ненавидят. А ненавидят почти всегда от страха перед неизвестным и непонятным. А если люди будут знать друг друга, значит и полюбят.
        - Ты молод, хозяин. Я старше тебя, и я сомневаюсь, что узнав, люди станут любить и жалеть друг друга. Наоборот, разгорится жадность, захочется украсть, ограбить. Если не от жадности, так просто из зависти.
        Сириск ничего не ответил. Он долго молчал и смотрел на горы. «О, боги, - думал он, - как необъятны эти горы, так же необъятны невежество и темнота людская. И прав Диаф. Но что же так гложет меня ночами? Что заставляет писать этот труд? Может быть, вера в то, что когда-нибудь люди поймут, что они люди, а не звери. И возлюбят друг друга. И не будет войн, жадности и зависти. И все будут умны и милосердны. Так - должно быть. Это норма жизни. Так говорит мне мой внутренний голос. Так вещают мне боги. И не беда, что горы так высоки, а невежество - столь необъятно. Тот, кто хочет подняться на вершину, должен когда-то вступить на первый камень у основания самой высокой горы».
        - Надо же когда-то начинать жить по-божески, Диаф. - Сириск произнес эти слова, и Диаф понял их смысл. Он помолчал, а потом сказал:
        - Я счастлив, хозяин, что я твой… друг. И хотел бы всегда помогать тебе.
        - От помощи не откажусь, - улыбнулся Сириск. - Вот, скажи, для начала. У меня путаница со словом «ойропата». Одни говорят так, а другие эдак.
        - Ойорпата - это наше скифское слово. - Диаф оживился. - И означает оно мужеубийца. «Ойор» - значит по-скифски «муж», а «пата» - убивать. Вот и получается не ойропата, как говорят неправильно в Херсонесе, а ойорпата.
        - Пойду запишу.
        Сириск был всегда рад новым сведениям. Вот и теперь, он записал все, что поведал ему Диаф. И еще добавил: «Теперь уже стало ясно - набеги на клеры, наряду со скифами, совершают и ойорпаты. Но цели у них разные. Скифы нападают осенью, чтобы захватить урожай и вино, а ойорпаты - в начале весны, чтобы пленить женихов. Но скажу достоверно: среди них есть прекрасные жены, достойные в высшей степени уважения. И многие из них осознали - не может юность и любовь мириться с убийством. А что будет дальше, опишу потом, если боги даруют мне жизнь и время».
        К вечеру ветер усилился. Корабль несся, как чайка, а воздух был свеж и прохладен.
        - При таком ходе завтра войдем в Танаис, а там уж и царство Амаги, - радостно сказал кибернет, в первую очередь думая о лошадях, которые стояли в трюме. Они ели много овса и сена, а кибернету это не нравилось.
        Сострат несколько раз пытался заговорить с Сириском, но тот молчал, отвечал односложно.
        - Не можешь забыть? - как-то утром спросил его Сострат.
        - Не могу и не собираюсь. И прошу тебя, не ходи за мной. - Сириск с трудом скрывал неприязнь. - Прошу, делай то, что тебе поручили, а меня не тронь. Ты мне неприятен.
        С этого дня недруг Сострат стал еще и врагом. С виду он был приветлив и даже заботлив. Но в сердце он замыслил явно что-то недоброе.
        - Не нравится мне этот Сострат. - Диаф сразу почуял неладное.
        - Забудь о нем, Диаф.
        - Как забыть, если вокруг тебя ходит волк, готовый к прыжку. Ох, не к добру этот человек.
        - Да, был лисой, а стад волком, - ответил Сириск. - Но наше дело - исполнить долг. А Сострат - Евфронов сикофант. Главное - мы это знаем. А значит, он нам не страшен.
        Пантикапей проходили ночью. Как на беду, подул встречный борей. Кибернет убрал парус, и корабль пошел на веслах. Было холодно, низкие облака затянули все небо.
        - Это хорошо, что пасмурно, - сказал кибернет. Он и Сириск сидели в кубрике и наблюдали за гребцами, преодолевающими встречный ветер и волны.
        - А может быть, зайдем в Пантикапей, отстоимся? - сказал совсем еще юный сын кибернета, Боиск.
        И кибернет, и Сириск, и даже матрос-рулевой улыбнулись.
        - Пора бы тебе знать, сынок, - обратился к нему отец, который очень любил Боиска и взял его в опасное путешествие после горячих упрашиваний сына, - что пантикапейцы платят Агару дань, значит, они как бы принадлежат скифам. А мы со скифами воюем. Так что от Пантикапея нам надо держаться подальше. Они хоть и братья-греки, а все же могут задержать. Как иначе они оправдаются перед Агаром? «Прости, - скажут, - царь Агар, отпустили мы твоих врагов, не взыщи уж…» - Все засмеялись. - Так что рисковать не будем.
        Гребцы, поочередно сменяя друг друга, гребли всю ночь. Сириск и Диаф перешли в помещение к кибернету, сославшись на сильную качку внизу. Кибернет с радостью пустил их к себе. Но больше места не было. Так что Сострат со слугой, решившие тоже перебраться к кибернету, остались в носовом помещении.
        - Пусть думает, что дело в качке, - подмигнул Сириск Диафу.
        За ночь ветер сменился. Прямо в корму подул южный ветер. Быстро поставили парус, усталые гребцы заснули, а судно, управляемое кибернетом и кормчим, быстро полетело по крутым меотийским волнам.
        Многих укачало, но Сириск и Диаф чувствовали себя хорошо.
        - Скоро Танаис. - Кибернет вглядывался в серую предвечернюю мглу. - А там и Годейр.
        Показался берег. Постепенно морской воздух смешался с ароматом осенней степи. Все ближе и ближе сходились берега: судно плыло по реке.
        - Танаис! - сказал кибернет. - Скоро будем на месте.
        - Не лучше ли нам спрятать судно где-нибудь в зарослях среди камышей и продолжить путь на лошадях? - сказал Сострат.
        Все согласились. Все, кроме кибернета.
        - Может быть, и лучше, - сказал он. - Но крепость Амаги стоит на острове. С одной стороны Танаис, а с остальных - протоки. Так что еще добраться надо до переправы. А там как?
        - Но мы же послы? - Сострат явно беспокоился за корабль. - Кто бы нас не встретил, узнав, кто мы, нас проводят к царице. Но корабль - заманчивая добыча. А если мы на лошадях, у нас всегда будет возможность, в случае чего, прорваться к судну и спастись по морю. А без этого…
        - Ты прав, Сострат. - Сириск в который уже раз отметил Состратову ухватистость. - Сделаем так: корабль спрячем в плавнях среди малых островов. Все гребцы будут ждать нас наготове и с оружием. В случае отступления - сбор на корабле через семь дней.
        Так и порешили. Уже в сумерках кибернет ввел судно между двух маленьких островов.
        - Будем ждать здесь, - обратился он к Сириску. - Годейр рядом. На лошадях доберетесь быстро.
        К полудню увидите стены и башни. Это и есть столица Амаги. Через реку, думаю, вас перевезут.
        - Как ты сказал, Годейр? - Сириску что-то вспомнилось.
        - Да, Годейр, это столица Амаги.
        - А Мидоссак? У него что, другая столица?
        - Нет, - улыбнулся кибернет, - та же. Но это довольно странное племя. Город у них перегорожен на две части. В одной живет Амага со своими приближенными. В основном это женщины - сарматки. А в другой - Мидоссак. По мере надобности они посещают друг друга. Но уж на своей части города каждый правит сам.
        - И где же больше порядка? - спросил Сириск.
        - У Амаги, конечно. Сами увидите.
        Гребцы и воины с интересом слушали беседу Сириска с кибернетом.
        - Выходит, Амага вроде как ойропата, - выкрикнул вдруг один из гребцов. - Хотел бы я себе такую женушку…
        - Гребцы все остаются на месте, - строго сказал кибернет, - а там видно будет.
        Огорченно вздыхая, гребцы расходились по своим местам. Над плавнями опускалась осенняя ночь. Завтра всех ждал трудный день, и это все понимали.
        Была поздняя теплая осень, и высокая сухая трава почти скрывала всадников, скакавших верхом на лошадях среди камышей. Потом пошла бескрайняя степь. Кое-где небольшие рощицы показались у дороги. Часто олени и антилопы вихрем срывались с места и, шурша травой, уходили в разные стороны. Порой низкое трубное хрюканье кабана заставляло коней нервно прижимать уши. Но всадники неслись дальше не задерживаясь. Когда утренняя мгла совсем растаяла и стало светло, вдали показались река и остров. Города еще не было видно, но струйки дыма указывали - там люди.
        Впереди скакал Гераклеон - начальник охраны послов. Он лучше всех знал дорогу. Сириск и Диаф следовали за ним. Воины охраны время от времени обгоняли их или отставали, и это было правильно - они отвечали за жизнь послов. Сострат всю дорогу ехал молча, и старался быть как можно незаметнее.
        - Сострат-то затаился? - обратился Диаф к Сириску.
        - Пусть.
        Сириск чувствовал, как со всех сторон ощущалась опасность. Все чаще тропу пересекали перепуганные стайки антилоп и оленей. И вдруг несколько воинов буквально выскочили навстречу. И, не обращая внимания на захрипевших коней, низко прижимаясь к земле, пошли своей дорогой.
        - Что-то не так, Сириск. - Сострат подъехал ближе. - Не пожар ли впереди?
        Он не успел договорить. Из высоких камышей вылетел всадник. За ним другой, третий… И какое-то еле уловимое изящество сквозило в их виде. Первый из всадников взвил коня на дыбы. Из-за камышей выскакивали все новые и новые. Вскоре Сириск, Диаф, Сострат и все остальные оказались окруженными со всех сторон. Встреча для всех была неожиданной, поэтому охотники молчали и медленно кружили вокруг сбившихся в круг греков.
        Один из охотников поднял наконец руку, и все остановились.
        - Кто вы?
        Вопрос был задан на скифском языке, и Диаф ответил по-скифски:
        - Мы - купцы, наш корабль утонул. Ищем защиты у Амаги. Мы слышали о ее мудрости и гостеприимстве.
        - Амага? - все охотники переглянулись.
        Тот воин, что выглядел старшим, подъехал ближе к Сириску и Диафу. Сириск почувствовал что-то знакомое. То, в чем и смертельная боль, и великая радость. Он присмотрелся к воину. Тут же подскакали еще двое. Так и есть… они… высокая грудь, да и грацию не скрыть.
        - Амагу мы сегодня убили… - загадочно сказала старшая. (Сириск уже не сомневался, что это была именно предводительница.) - Она была слишком добра к своим врагам. А купцов мы уважаем… Только не тех, кто нас обманывает.
        - Взгляни на их одежду, Годейрида, - сказала одна из всадниц. - Вон те - явно воины, а эти - то ли лазутчики, то ли странники, но только не купцы.
        - А что, купцы! - сказала та, что была названа Годейридой, - купите у нас дочь Амаги?
        Охотники и охотницы (этого уже нельзя было скрыть) окружили их и, хлестнув лошадей, понеслись по распадку вниз, туда, где виднелись уже вдалеке стены и башни хорошо укрепленного полиса.
        У реки ждал плот четыре большие лодки, накрытые досками. Под грохот копыт всадники влетели на него. Многие из свиты спешились и, налегая привычно на веревку, потащили плот к берегу. Перевозчики только помогали - плот быстро причалил к берегу. Сириск отметил про себя, что большинство из свиты начальницы были ойропаты - во всяком случае и одежда и весь облик, а главное железная дисциплина, бросались в глаза. Ни одного слова никем не было сказано.
        На берегу все снова вскочили на коней и понеслись по дороге вдоль высокой стены, мимо круглой башни, прямо к городским воротам. Стража еще издали завидя скачущих, открыла ворота и подняла решетку - катаракту. Охранники почтительно склонили головы, держа копья в левой руке.
        Всадники вихрем пронеслись по каменным плитам центральной улицы.
        Дома, все добротные, каменные, тесно жались друг к другу. Сириск успел заметить: и водопровод, и храм с колоннами, и площадь очень напоминали родной Херсонес. Только все было меньше и построено недавно: камни еще не успели посереть, а сияли белизной известняковых, пиленных в катакомбах блоков.
        Вдруг путь пересекла еще одна стена. Стража так же почтительно пропустила их. Вскоре они подъехали к небольшой четырехугольной крепости, напоминавшей то ли дом, то ли дворец, то ли замок. Три стены были глухие и только на стыке с четвертой, возле квадратной башни, был небольшой вход. Все спешились. Коноводы быстро подхватили лошадей и завели их внутрь помещения. Конюшни, видимо, были здесь же, в ансамбле замка-дворца.
        - Что будем делать, Сириск? - спросил Сострат. Он был сильно встревожен.
        - Похоже, это и есть Амага, - шепнул ему Сириск.
        Оба взглянули на Диафа. Тот кивнул головой. Их завели вовнутрь. Из всех четырех внутренних стен во дворик выходило множество одинаковых дверей. По всему периметру строения был сделан навес, крытый черепицей и укрепленный легкими колоннами. В центре стоял круглой формы дом-храм, со всех сторон окруженный колоннами и крытый черепицей.
        Греки стояли плотной кучкой, когда предводительница подошла к ним и с вызовом улыбнулась.
        - Так как, купцы, купите у меня дочь царицы Амаги? А?
        Со всех сторон к ним подходили воины и ойропаты. И скорее по их лицам, чем по лицу царицы, Сириск все понял…
        - Мы не торгуем людьми, царица. - Он встал на одно колено, и все его спутники сделали то же самое. - Мы преклоняем перед тобой колено, в знак уважения. Слава о твоем уме и доблести донеслась и до наших краев. Прими же привет и любовь от народа Херсонеса и от его Верховного правителя Евфрона.
        - Ну, что ж, - царица тепло улыбнулась. - Я рада, что имею дело не с простаками. - Она сделала едва заметный жест и большинство воинов и ойропат разошлись по дворцу - двери многих помещений отворились, и воины исчезли. Сириск про себя отметил - такой замок-крепость, с такой охраной мало кто бы смог взять приступом.
        - Прошу ко мне, - она указала рукой на дверь круглого с колоннами дома.
        Сириск, Сострат, Диаф, пятеро воинов охраны вошли вовнутрь. Помещение было большое. Несколько комнат из центра расходились по кругу. Их подвели к покоям царицы.
        - Пусть воины останутся здесь, - сказала Амага и пригласила Сириска, Сострата и Диафа в свои покои.
        - Останьтесь здесь. - Сириск сказал это воинам, и трое послов вошли внутрь.
        Царица села на трон, но более низкий, чем подобные сооружения у местных степных царей. Все вокруг было необычайно уютно. Во всем была видна заботливая женская рука. Вокруг стояли удобные лежанки, покрытые коврами кресла.
        Когда все расселись, Амага устремила взгляд на гостей, прежде всего на Сириска. Чуть поодаль от Амаги стояли две телохранительницы.
        - Ты предложила нам купить дочь Амаги, царица, - Сириск сказал это без улыбки. - Зачем? Ведь любому видна твоя царская, божественная стать. Ты хотела проверить нас?
        - Да, гость. - Амага уже в который раз загадочно улыбнулась. - Кроме того, я могла быть и не Амага, а та, которая могла ее убить. Мне важно было понять - кто вы.
        - Должен тебе сказать, великая царица, кто бы нам ни встретился - мы считаем за позор торговать людьми. Одно дело, когда попадают в плен люди на войне. Таких рабов мы признаем. Но крайне редко у нас покупают рабов украденных, ставших невольниками из-за чьей-то жадности и коварства. Кто покупает у нас таких рабов, тот в душе осуждаем всеми. От себя же скажу - я считаю человека подобием богов. Такой же несравненной ценностью, как все, что создали боги для свободы.
        Амага удивленно и как-то задумчиво-радостно посмотрела на Сириска. Она даже встала, подошла вплотную и тихо произнесла:
        - Ты первый мужчина, от которого я слышу столь близкие моему сердцу речи. - Она вдруг точно опомнилась: не подобает царице быть столь доступной. И вновь уселась на трон. - Вы прибыли от Евфрона? - Амага спокойно изучала всех троих. - Я не знаю такого правителя. Я не знаю и вас. Кто вы?
        - Я Сириск, сын Гераклида из Херсонеса. - Сириск склонил голову. - У нас новый правитель Евфрон, сын Агасикла.
        - О! Это имя мне знакомо и давно. Что ж, сын Агасикла должен быть достоин отца.
        - Он достоин своего отца, царица, - эти слова произнес Сострат. - Наш народ доверил Евфрону верховную власть над городом, ополчением и флотом. И мы уверены - он не подведет нас.
        - Это Сострат, сын Геродота из Херсонеса, - представил его Сириск. - Он возглавляет у нас коллегию демиургов.
        Амага долго смотрела на Сострата, затем сказала:
        - Вы оба слишком молоды для столь высоких постов - что это, ваша многомудрость или…
        - Скорее второе, о, великая Амага. - Сострат понял ее мысль. - У нас в войне со скифами и внутренними врагами погибло очень много зрелых мужей. Сама жизнь вынуждает нас делать то, что подобает скорее нашим отцам. Евфрон тоже молод - ему тридцать один год.
        Амага понимающе кивнула, задумалась.
        - Чего же вы хотите? Чем может Амага помочь вам, сильнейшему полису Таврики?
        - Евфрон просит передать тебе, великая, что Агар, царь скифов, принес зло на нашу землю. - Сириск смотрел прямо в глаза Амаги. - Много обид мы от него терпели. Ранее скифы были нашими соседями, и мы торговали по взаимному удовлетворению. Много скифов было у нас в городе, и никто не чинил им обид. Но с появлением Агара все изменилось. Сожжены десятки клеров на равнине, в Керкинитиде. Беда стучится в наши ворота. Мы не сможем справиться со скифами, если к ним все время будет идти помощь из степи. Помоги нам, царица, перекрой перешеек Таврики. И тогда зло будет наказано. Евфрон просит передать: если ты согласишься вступить с нами в союз, то будет у Амаги верный брат на Таврике. А кроме того, сразу же по согласии, Херсонес отправит тебе три корабля отборной пшеницы.
        Амага встала с кресла, прошлась вдоль стены. Взглянула на двух телохранительниц - видно, они были более, чем просто воины.
        - Не в пшенице дело, Сириск, - она подошла ближе. - Дружба стоит дороже.
        - Мудры твои слова, великая, - это сказала одна из молчавших все время воительниц. Обе они подошли и сели рядом с Амагой у ее трона.
        - Ну что ж, - Амага приняла царственный вид. - Если дела ваши будут столь же прекрасны, как и слова ваши, Амага и Мидоссак помогут херсонеситам в честном и справедливом деле - наказании вора и грабителя. И будет вечным другом Годейр Херсонесу. Надеюсь, все, что мы здесь обговорили, останется тайной. А пшеница и вино Херсонеса - всегда радость для нас. Мы же имеем хороших коней и дорогую царскую рыбу. Так что будет чем торговать нашим людям!
        Амага встала, но прежде чем проводить гостей в их покои, сказала:
        - Завтра вы будете представлены Мидоссаку, царю сарматов и ойропат…
        Сириск заметил, что при этих словах что-то изменилось в Амаге. Она быстро вышла.
        Вскоре, окруженные служителями, послы были препровождены в свои покои для отдыха. Все предпочли быть вместе. Не успели послы расположиться - внесли яства.
        - Великая царица просит отведать даров нашей земли и моря, - сказал человек, с виду напоминавший повара. Ему было лет пятьдесят, он был вежлив и улыбчив. Диаф почувствовал в нем своего собрата.
        - Ты скиф? - спросил он тихо.
        - Да, - ответил тот. - Вижу, ты тоже из нашего племени.
        - Да. - Диаф старался не привлекать внимания. - Как же Амага доверяет скифу свою еду?
        - Я нянчил Амагу с детства. И никогда не предавал ее. Она это знает. Она лучшая из людей, коих я встречал. Очень умная и очень… впрочем, сам увидишь. Завтра вас пригласят на охоту.
        Греки обратили внимание на разговор. Скиф поклонился и быстро вышел. Голодные, они накинулись на осетра, вареную баранину, свежие лепешки. Был там и виноград, было и алое сладкое вино. После еды все быстро заснули.
        Сириск не торопился отдыхать. Он подозвал к себе Диафа.
        - Диаф, о чем ты говорил со слугой? У тебя есть тайны?
        - Нет, хозяин. Ты же знаешь - скифы справедливы и честны.
        Диаф хотел еще что-то добавить, но Сириск перебил его:
        - Особенно Агар…
        Диаф вспыхнул.
        - Я думаю, этот скиф может быть нам полезен. Похоже, он так же сбежал от Агара, как и я в свое время.
        - Верно, Диаф… прости, я не хотел тебя обидеть, просто…
        - Я вполне тебя понимаю.
        - Тогда постарайся узнать, коварна ли Амага или благородна? Выполнит ли она договор?
        - Хорошо. Я постараюсь. Кстати, хозяин, почему ты не вручил Амаге ларец с драгоценностями? Что, я зря тащил этот груз? Там одних ниток бус с десяток, не считая колец, серег и золотой диадемы.
        - Ты сам видел, Диаф, что это за женщина. Как-то дико преподнести ей эти побрякушки. Впрочем, завтра, надеюсь, будет удобный момент.
        Как только они легли спать, в покои вошли девушки в легких белых хитонах. Одна из них несла сосуд с чем-то пахучим. Аромат роз разнесся по комнате. Мужчины не успели рта раскрыть, как девушки приступили к массажу. Тела гостей они умащали розовым елеем и массировали необыкновенно умело. В конце массажа они сняли с себя хитоны и насухо вытерли ими разомлевших мужчин.
        - Угодно ли гостям что-либо еще? - спросила старшая, самая красивая из всех.
        - Угодно! Угодно! - враз зашумели воины, да и Сострат тоже. - Вина и музыки!
        Не успели они это сказать, как тут же появились девушки с кифарами и флейтами. До сна ли тут было? Всю ночь из покоев звучали музыка, смех, веселые крики. Все были в восторге от гостеприимства великой царицы.



        ЦАРСКАЯ ОХОТА

        Солнце только блеснуло на горизонте, а они уже неслись верхом. Рассыпавшись подковой, гости и вся свита Амаги отсекли от стада несколько оленей. И стрелы уже свистели в утреннем воздухе, и два рогатых красавца уже хрипели в предсмертных судорогах.
        Когда все участники охоты - греки и воины и воительницы Амаги проскакали вперед, Сириск подъехал к царице:
        - Отчего нет с нами царя Мидоссака?
        Сириск был искренне удивлен тому, что до сих пор не был представлен царю.
        - Царь болен, Сириск, - царица как-то виновато улыбнулась, точно не хотела говорить об этом. - Разве тебе не нравится охота в моем обществе?
        - Благодарю за честь, великая, но всякая смерть мне не по душе, даже оленя.
        Две телохранительницы удивленно переглянулись с царицей. Она жестом указала им вперед. Обе унеслись в шум охоты.
        - Такое и со мной было в детстве. - Царица ехала шагом, белый жеребец под ней с трудом сдерживал азарт погони. Впереди слышалось ржание, крики, свист стрел. - Когда я первый раз поехала на охоту и мать убила голубя влёт стрелой, у меня чуть не разорвалось сердце от жалости. Я впервые встречаю такого человека, как ты, Сириск. Кругом смерть и война, а ты словно выше этого. Таким я представляла в юности… - Амага замолчала. - Ты наверное поэт? - Она улыбнулась. - Еще в детстве мать наняла мне учителя - поэта из Пантикапея. Его звали Бафилл. Он многому меня научил - жаль, позднее пришлось больше учиться убивать… и воевать… Так ты поэт?
        - Не знаю, царица. - Сириск чувствовал необыкновенную легкость и радость от разговора с Амагой. - Иногда я пишу стихи для себя. Но главное - я хочу описать все народы и все племена, что живут на Таврике и Меотиде. Хочу, чтобы люди узнали друг о друге. Чтобы ценили все хорошее, что в них есть. Чтобы не воевали и не оскверняли столь мимолетную и прекрасную жизнь насильственной смертью…
        Амага долго молчала и не отрываясь смотрела в глаза Сириску. Неожиданно склонившись, она привлекла его к себе. Горячие губы с жаром обожгли губы Сириска. Она оторвалась, хлестнула коня и унеслась вперед, туда, где шумела вдали охота, где люди убивали зверей, где ревела дикая жизнь.
        Сириск долго еще ехал шагом один. Диаф и все остальные были впереди, среди разгоревшейся охоты. Амага тоже была там.
        А он ехал и размышлял о том, что вот уже второй раз в жизни встречает ойропат. И второй раз они потрясают его красотою своей, силой души. И жестокостью до безграничия. И любовью… И что же такое есть в них? Отчего их поцелуи так жарки? Отчего так пьянят? Отчего так кружится голова? Так же, когда он впервые привлек к себе Гелику. Тогда даже земля качнулась под ногами. И они точно летели туда, где хотелось остаться навеки, где так прекрасно. Но куда? И что это? Почему и тогда и теперь Сириск как будто вспомнил что-то? То, что знал, но забыл. Но не было ответа.
        Когда Диаф, разгоряченный охотой, подлетел к нему на своем коне, Сириск хлестнул своего жеребца, и они оба поскакали туда, где были все участники травли. Еще одна мысль мелькнула по пути: «Счастье, что рядом никого не было, когда Амага…» Он понял, что этот поцелуй сорвался, как крик о спасении.
        Очевидно, царица сама не ожидала этого от себя. Но как только он догнал царицу и как только глаза их встретились, оба поняли все без слов. «Сохранишь ли ты тайну, Сириск?» - было в ее глазах. «Сохраню, царица!» - был его ответ.
        Вечером был пир. В этот раз угощение было, еще богаче. Подали много мяса оленей, антилоп, гусей. Пировали послы, пировали хозяева. Но не было среди них Мидоссака.
        - Где же царь, о великая Амага, - не сдержался в конце пира Сострат. - Мы еще должны передать вам дары от нашего народа и правителя!
        - Думаю, он поправится к утру, - был ответ царицы. - Он еще не готов принять столь дорогих нам послов.
        Вскоре царица ушла, а пир разгорелся с еще большей силой. Гости и хозяева все громче смеялись. Воины Амаги были удивительно приветливы и дружелюбны. В разгар застолья Сириск подошел к одному из них. Он был веселее всех и звали его Азис.
        - Почему у вас так мало мужчин? - Сириск спросил его полушутя, полусерьезно.
        - Да ведь мы же на половине царицы, - ответил тот. - Разве ты не видел стену, пересекающую Годейр?
        - И что же? Неужели мужчины со стороны царя боятся перейти сюда, если тут столько прекрасных женщин?
        - О! - засмеялся Азис. - Хотел бы посмотреть я на того смельчака! Сам Мидоссак дрожит сейчас на своей половине. И молит прощения у Амаги… - Азис вдруг испугался - его услышала проходившая с новой амфорой ойропата.
        Повернувшись в сторону ойропаты, Азис громко сказал:
        - Да продлят боги славу и жизнь нашей царицы!
        - Да будет так, - в тон ему произнес Сириск.
        Когда пир уже подходил к концу и хитоны, как напуганные птицы, полетели под потолок покоев, Сириск незаметно вышел. В своей комнате он достал пергамент, пиксиду и сел за стол. Он писал всю ночь, но, казалось, не изложил и половины того, что узнал и увидел. В конце он написал: «… И думается мне, что ойорпаты Годейры - это прямые отпрыски тех, что пришли к нам с Фермоскиры, ибо речь и все обычаи у племени Агнессы и Амаги - одни и те же. И имена я слышал здесь, знакомые мне еще с Дороса. А разница лишь в том, что Агнесса живет тайно, и это влечет много зла и смерти, а Амага, потомок Годейры, живет с мужчинами в мире. Итак поставила дело, что мужчины всем довольны. Похоже, они даже рады подчиняться этой мудрой женщине, ибо знают, что лучшей жизни, чем у них, нет ни у каких мужчин всех окрестных племен. Это и есть залог их силы…»
        Сириск хотел написать еще, но, видимо, кончилось масло в глиняном светильнике - огонек стал тускнеть. Он задул его.
        За окном было еще темно. Мерцание звезд и аромат осенней Ночи опьянили его. Увлекаемый какой-то неведомой силой он вышел во внутренний дворик замка Амаги. Вокруг было тихо. Люди спали. Во всех покоях царствовал Гипнос. Даже стражу, приложившуюся на пиру к вину, не было видно.
        Сириск вышел в сад за ворота. Звезды мерцали сквозь ветви деревьев. Под ногами шуршали опавшие листья. Виноградные лозы оплетали все вокруг. Даже сейчас, в ночи, невозможно было не заметить кисти винограда, так они были велики. Рядом была конюшня и слышно было, как фыркают кони. Он прошел дальше, мимо скирд свежего ароматного сена. И тут, чуть в стороне, за невысокой стеной, он увидел небольшой дворик, а в центре - точно такой же, как и во внутреннем дворике крепости-замка, круглый дом с колоннами, только гораздо меньше. Напротив светился отраженной луной небольшой бассейн. Какая-то тень отделилась от колоннады…
        - Я звала тебя, - услышал он жаркий шепот, и сильное объятие утопило его в поцелуе.
        Он, сам не веря себе, подхватил царицу на руки. Будто Эрос вел их в этот час друг к другу. Они упали в мягкие объятия скошенных цветов и трав. И все растворилось в пьянящем, зовущем, счастливо кричащем аромате ночи. И лишь луна, все также отражавшаяся в темно-голубоватых водах бассейна, слышала их нежный шепот: «Я ждала тебя столько лет…» - «Но сердце мое отдано другой…» - «Не это важно - а то, что ты есть…» - «И пусть это останется тайной». - «И, может быть, лучшей тайной в нашей жизни».
        И была ночь. И плеск воды в бассейне. И они, как рыбы, ласкали друг друга. И хотелось лететь прямо из воды в это серебристо-черное звездное небо. И они улетали и прилетали назад. И уже в полумраке расстались, с тихой клятвой на устах…
        Они расставались и не видели, что за одной из колонн горели два завистливых, злобных глаза. Это был Сострат. Сириск прошел рядом, но не заметил его. Он был так счастлив, что не видел ничего, кроме серебристо-серой луны и лучезарных глаз царицы Амаги.


* * *
        Его не будили долго. Уже ближе к полудню пришел посыльный от царицы.
        - Сегодня вечером царь Мидоссак и царица Амага ждут послов на половине царя, - сказал он и удалился.
        День прошел в приготовлениях. Вечером, еще засветло, они услышали конский топот. Во дворик влетела Амага в окружении пятерых ойропат и пятерых юношей. Улыбки и радость излучала вся эта молодая великолепная свита.
        - Готовы ли послы? - Амага тоже вся словно светилась изнутри.
        - Мы едем верхом? - обратился к царице встретивший ее Сострат.
        - Да, - ответила Амага.
        - Мы должны спешить, о великая, сказал Сириск, когда вышел к царице. - Да простят нас Мидоссак и великолепная Амага. Я думаю, наши граждане уже заждались. Ведь мы у вас десятый день. Возможно там, на родине, уже льется кровь…
        - Слова твои достойны уважения, Сириск. - Она улыбалась и, казалось, заранее готова была согласиться с любыми его словами. - Завтра утром отправитесь в путь, а сегодня - вас приглашает наш царь, повелитель сарматов, Мидоссак.



        МИДОССАК

        Они скакали за свитой царицы. Копыта звонко стучали о плиты. Улицы были узкие, но чистые, и стены домов очень напоминали Херсонес. Некоторые дома были из пиленого камня. Некоторые - из необработанного. Но те и другие были ухожены и чисты. Людей на улицах было мало - в сезон сбора винограда почти все были заняты на этой работе.
        Как только они пронеслись под аркой стены, служившей границей, все как-то изменилось. Мужская половина Годейра была больше, но улицы не были покрыты плитами, стены домов были ниже, и все сделаны из дикого камня. Прямо на улицах паслись овцы. Было грязно и кругом ходили какие-то странные испуганные люди. Дорога вся была изрыта, грязь от недавнего дождя еще не просохла, и кони неслись, разбрасывая ее по стенам домов.
        Дворец Мидоссака был большой. Но он скорее напоминал огромную юрту. Подобные сооружения из кожи и жердей они встречали по пути во дворец.
        Амага спешилась. Все последовали ее примеру. У входа во дворец они остановились.
        - Великий Мидоссак еще занят. Он велит подождать, - возвестил пышно разодетый человек и скрылся за дверью.
        Амага в сердцах щелкнула плетью по голенищам коротких сапожек, завершавших ее мужской наряд. Она быстро вошла в дверь, отстранив воина с копьем.
        Вскоре вышел тот же человек и громко произнес:
        - Великий повелитель сарматов ждет гостей из Херсонеса.
        Сириск переглянулся с Диафом. Сострат тихо сказал на ухо Сириску: «Пусть Диаф присмотрит за лошадьми».
        Сириск кивнул Диафу. Тот, без слов все поняв, пошел к лошадям. Сказал что-то воинам и вернулся к послам. Все трое вошли в покои. Их догнали два воина с сундучком. Там были дары для Мидоссака и Амаги.
        Царь возлежал на роскошном троне-лежанке. Вокруг, вдоль покрытых коврами стен, стояли воины. Тот человек, который пригласил их, видимо, советник царя, стоял чуть сзади повелителя. Амага сидела рядом на небольшом, изящном троне. В зале воцарилось молчание. Сириск, Сострат, Диаф ждали приветствия: по обычаям греков и скифов, хозяин должен поприветствовать гостей первым. Но Мидоссак молчал и недовольно смотрел на послов. Он был среднего роста, одет в дорогие, шитые золотом, незнакомые Сириску одежды. Лицо его было красноватое. И под глазом отчетливо виднелось темно-синее пятно.
        Молчание затянулось. Наконец Амага сказала:
        - Великий Мидоссак и я, царица Амага, рады приветствовать послов Херсонеса.
        - Послы Херсонеса, Сириск и Сострат, просят Великого царя Мидоссака, повелителя сарматов, и Великую царицу Амагу принять от греков Херсонеса дары, а также благодарность и благорасположение Верховного правителя Херсонеса Евфрона.
        Воины поднесли сундучок к ногам Амаги. Они открыли его и отошли. Сверху над ожерельями и золотыми украшениями лежал великолепной работы греческий меч. Амага взяла его и вынула из золотых ножен.
        - Ох… - вырвался у всех вздох восхищения - так меч был великолепен и сверкал полированным лезвием.
        Мидоссак зачерпнул рукой бусы и золотые украшения. Его глаза загорелись восторгом.
        - Мы рады дарам, - сказал он немного погодя. - Чего хотят от нас херсонесцы? Что просит ваш Верховный правитель Евфрон?
        - Мы просим помочь нам в борьбе с царем Агаром. - Сириск решил высказать все кратко. - Десятки наших усадеб и сел разграблены скифами. Они убили Многих наших граждан.
        - Что же вы хотите? Скифы очень сильны. Их царство простирается далеко за пределами Таврики. И если я начну большую войну, то раненый вепрь может быть страшнее хрюкающей в чаще свиньи.
        Диаф, переводивший до сих пор беседу царя и послов, тут сбился. Сириск посмотрел на него - скиф побледнел и не мог вымолвить ни слова.
        - Ты скиф? - Мидоссак обратился к Диафу.
        - Да, - ответил за него Сириск.
        - Ну что же, - Мидоссак хлопнул в ладоши. - Если начнется большая война херсонеситов со скифами, я перекрою горло Таврики. А что касается пшеницы и вина - будем рады таким дарам. И чем больше, тем лучше…
        Одетые в полупрозрачные хитоны вошли девушки - они внесли подносы с яствами и чаши с вином. Послам дали в руки канфары и наполнили их.
        - Выпьем же за греков и за сарматов, - сказал Мидоссак, - пусть наша дружба будет крепче, чем сталь этого меча!
        Все отпили вина. Оно было крепкое и незнакомое по вкусу.
        - А за скифов мы пить не будем, - сказал Мидоссак и, неожиданно встав, подошел к Диафу. - Скифы же - свиньи. У них даже дома на колесах… И у них нет бань…
        - Это верно, царь, у нас, скифов, дома на колесах, - сказал Диаф после паузы. - Но ни один скиф еще не обидел в своем доме ни одного гостя.
        Мидоссак неожиданно выхватил нож, но рука, взметнувшаяся для удара, застыла в воздухе, - Амага крепко держала ее своими цепкими пальцами.
        - Да благоволят боги послам в дальней дороге, - сказала Амага. - Мы выполним все наши договоры.
        Сириск подхватил Диафа. И все греки быстро вышли из покоев. Никто не проронил ни слова.
        Они вскочили на коней и понеслись по ровной степной дороге к тому месту, где ждал их корабль.
        Уже было совсем темно, когда их догнала Амага, - она передала им несколько бурдюков с вином и хлеб на дорогу.
        - Если будет беда, шли гонца, Сириск, - сказала царица. - Я помогу. - Она круто развернула лошадь и ускакала. Только огоньки от факелов мелькнули несколько раз в ночной степи. И степь погрузилась во тьму.



        СКИФЫ

        Они скакали по узким тропам в плавнях, среди камышей. И чем ближе приближались к условленному месту, к песчаной отмели, тем большая тревога проникала в душу Сириска. Они ехали молча. Беда точно нависала со всех Сторон. И предчувствия не обманули их. Отмель была пуста. Только свежий след от киля и следы гребцов на берегу всюду напоминали о судне. Отчаяние точно взорвало всех.
        - Вот наши пиры! - крикнул в сердцах Сириск. - Я во всем виноват!
        Диаф спешился.
        - Все мы виноваты. Сушей нам не пробиться через сарматов и скифов. Не те, так эти достанут. Не копьем, так стрелой догонят.
        - Кибернет ждал восемь дней. - Эти слова произнес Сострат. - Смотрите.
        Все подошли к небольшому песчаному холму. Там, на ровном влажном песке был нарисован большой крут. И отмечено восемь дней. В центре круга торчала ровно отструганная палка.
        - Это были их часы. - Сириск покачал головой. - Они ждали нас неделю, как и договаривались. И еще один день…
        - Идите сюда, - крикнул Диаф. - Смотрите…
        Три могильных холма увидели они на берегу. Вместо каменной стелы в каждую был вкопан обломок весла с выжженной надписью. Это были известные им воины: Номофилак, Самосис, Ктиний.
        - Надо бы справить тризну по убитым, - сказал Сириск и наткнулся на злой взгляд Сострата.
        - Как бы нам не пришлось разделить их участь, - сказал он. - Думаю, надо лететь скорее с этого места.
        - В руки к скифам? - ответил Сириск, хотя и понимал, что другого выхода нет.
        Диаф молчал. И по его лицу Сириск понял - что-то рождается в его голове.
        - Ты что-то хотел сказать, Диаф? - все с надеждой устремили взоры на скифа.
        - Кажется, есть выход… Только… Впрочем, мы можем… нам помогут наши убитые братья…
        - Как помогут? Убитые? - Сириск не знал, что и подумать.
        - Говори, Диаф, - Сострат, видимо, начал понимать замысел Диафа.
        - Мы сейчас должны пробиться к скифам. - Все внимательно слушали Диафа. - Если это нам удастся, - а они в одном дне пути отсюда, - мы выдадим себя за послов, но не к Амаге, а к скифам. Это спасет нас. Любой скиф обязан будет сопроводить нас к царю Агару. И он жизнью будет отвечать за нашу жизнь.
        - Ловко придумано, - сказал один из воинов.
        Но при чем тут наши убитые братья…
        - А при том… - Диаф не договорил.
        - Понятно, - сказал Сострат. - Дары?
        - Точно. - Диаф, хотя и не любил Сострата, в очередной раз отметил цепкость его ума. - Мы скажем Агару, что сарматы убили троих наших людей и похитили дары, предназначенные ему, царю скифов… Это еще более поссорит их…
        План был настолько умен и прост, что все, с восторгом глядя на Диафа, согласились с ним. Было раннее утро и это радовало: важно было проскочить владения сарматов. Не сговариваясь, они вскочили на лошадей и понеслись прочь от берега, туда, где раскинулась по бескрайним степям Скифия. Где было их спасение.
        Они скакали весь день, ибо у каждого была пара лошадей. И это спасало животных. Держались по оврагам; осмотревшись, проносились от рощи к роще. К вечеру, когда уж казалось, что проскочили, они лоб в лоб столкнулись с десятком конников. Те тоже неслись по дну оврага. И за поворотом, не видя друг друга, буквально смешались в одну кучу.
        - Сармата, - крикнул Диаф. И греки, хлестнув лошадей, помчались прочь. Еще не утихло ржание перепуганных лошадей, а стрелы уже засвистели над головами. Сарматы быстро развернулись и с гиканьем пошли в погоню.
        - Ну, братья, держись, - крикнул Гераклеон. Он изо всех сил хлестнул коня Сириска плетью. - Не думайте о нас!
        Сириск скакал и слышал, как все удаляется от него топот копыт коней воинов. Диаф и Сострат неслись впереди. Сириск оглянулся и увидел, что два воина, воспользовавшись изгибом оврага, по сигналу Гераклеона, понеслись вверх по склону оврага. Трое, во главе с Гераклеоном, продолжали скакать за Сириском. Впереди был очередной изгиб оврага, и Сириск еще раз обернулся: двое воинов стояли уже на гребне оврага, и было видно, как их стрелы летели вниз. Одна лошадь внизу взвилась на дыбы и упала. Четверо из погони развернулись и поскакали вверх. Но это ничуть не испугало двоих греков. Они не спеша расстреляли всех четверых - сверху, стоя на земле, стрелять было намного удобнее. Затем эта пара вновь вскочила на лошадей и поскакала по гребню.
        Сириск, Диаф и Сострат проскакали еще несколько стадий и остановились: погони не чувствовалось. Не сговариваясь, они повернули назад и медленно поехали по оврагу.
        - Надо спешить. - Сириск вдруг опомнился. - Их всего трое.
        Они рванули во весь опор, но тут им навстречу выбежала пара коней без седока. Сириск сразу узнал - это была пара Гераклеона. Сверху послышался топот и треск кустарника. Это спускались два всадника. Чуть дальше, на тропе оврага стояли двое других. У их ног лежал Гераклеон. Чуть поодаль в разных местах лежали сарматы: все они были без панцирей, и стрелы торчали из их тел. Двое еще шевелились. Один сломал стрелу, торчащую в животе и рывком вытащил ее. Он дико закричал, но тут же вскоре затих.
        Гераклеон был еще жив: две стрелы торчали из спины, но это были обломки - они не пробили толстый кожаный панцирь. Но одна торчала чуть выше сердца. Сириск хотел сломать стрелу и вытащить, но Гераклеон, молчаливый Гераклеон, отрицательно мотнул головой.
        - Нет… не нужно… - тихо сказал он.
        - Что я могу сделать для тебя, Гераклеон?
        - Можешь… Ты много можешь. Сириск… Хелена… Она моя сестра. Ты не знал этого… У нее нет отца… Я был один… Она о тебе хорошо говорила… Не обижай…
        Он рывком сломал стрелу и вырвал из груди. Крови почти не было, но он выгнулся и затих: рана была смертельная.
        Сверху послышался топот сотен копыт: в ужасе они подняли головы. Всадники спокойно смотрели на них, не доставая оружия.
        - Скифы, - тихо сказал Диаф.
        Да, это были скифы. И это было их спасение. Диаф вскочил на коня и поскакал прямо к ним. Он подъехал к предводителю. Говорили они недолго. Тот, что выглядел главным (он был высок, красив и на нем, кроме скифской одежды, сверкал греческий панцирь) пустил коня вниз. Скифы, не менее сотни, рассыпались по оврагу.
        Скиф-предводитель и Диаф подскакали к Сириску.
        - Ты херсонесский посол? - удивленно обратился воин к греку.
        - Да, как видишь… - Сириск стоял, опустив руки. - Как видишь, я и Сострат, - он указал в его сторону, - мы оба послы. И мы не вооружены…
        - А кто этот человек? - скиф указал на Гераклеона.
        - Этот человек дан нам для охраны. И он исполнил свой долг.
        - Что ж, - скиф уважительно склонил голову, - пять воинов одолели десяток сарматов - это достойно уважения. Похороните его согласно вашему обычаю. И мы проводим вас к царю.

…Дождь размыл дорогу, и кибитки скифов медленно двигались по степи, прямо по сухой траве. Давно уже спешились и Сириск, и Сострат, и Диаф. Они и четверо воинов сидели в кибитке. Быки медленно тащили ее и еще десяток таких же повозок по бескрайней степи. Уже четвертые сутки обоз двигался к югу, и ничего нельзя было сделать, чтобы ускорить путь. Сириск лежал на подстилке из сена, а перед глазами сменялись события этих дней. Лицо Амаги… Ее счастливые, восторженные глаза… Пьяное лицо Мидоссака - его слюнявые, красные губы… и сверкнувший нож… Могильный холм Гераклеона… Скифы, привычно снимающие скальпы с убитых сарматов…
        Он вспомнил, как они ехали верхом. И Гарпин (так звали сотника скифов) спросил:
«Отчего греки оказались тут, в диком поле, а не в Неаполе у Агара?» - «Мы шли кругом, боясь натолкнуться на тех скифов, что грабят наши клеры… - ответил Сириск. - Мы боялись, что те, таврические скифы, убили бы нас раньше, чем мы смогли бы что-нибудь сказать». - «Ты прав, - помолчав, сказал Гарпин, - так бы оно и было. Да и теперь не лучшее время для переговоров. Агар болен и уже сжег троих гадателей. Если ему не станет легче, он может и вас отдать в жертву Арею».
        Сириск и Сострат довольно часто ловили на себе непонятные взгляды молодых скифов.
        - Диаф, отчего они так странно на нас смотрят? - обратился Сириск к другу.
        - Боюсь, что все это не к добру.
        Медленно катятся по степи повозки. К вечеру отряд встал на ночлег. Сириск вышел из кибитки. Рядом уже пылал огонь. Два скифа быстро зарезали быка. Они сняли с него шкуру, отделили мясо от костей. И почти все оно поместилось в желудок животного. Они долили в него воды и подвесили его на трех шестах над костром. Кости вместе с хворостом ярко горели. Когда еда была готова, ею, прежде всего, угостили послов, затем воинов, а уж после этого за еду принялись все обитатели обоза.
        - Почему все так грустны? Почему все молчат? - обратился Сострат к Гарпину.
        - Болен наш царь… нельзя много говорить и смеяться…
        Гарпин оказался удивительно дружелюбным и простым воином. Он был хозяином этого кочевья. Несмотря на обычай, запрещающий много говорить во время болезни царя, он с охотой рассказывал о жизни скифов. Долго еще сидели они у костра. Многое поведали они друг другу о жизни.
        - Таврские скифы - это не наши скифы, - был ответ. - Я считаю за позор грабить оседлых греков.
        Их и у нас, на Меотиде, живет немало. И от них мы знаем только добро. А вот сарматы…
        Даже в темноте лицо Гарпина исказилось ненавистью. Сириск случайно бросил взгляд на Сострата. И был поражен: тот не мог скрыть радости… К счастью, скиф ничего не заметил. Было уже поздно. Гарпин встал и окликнул воинов. Те, уже готовые, вскочили на коней и поскакали в степь. Их ждал ночной дозор.



        НЕАПОЛЬ

        Медленно, уже в предвечерней мгле, вползли повозки в Неаполь Скифский. Было холодно и темно. Как только они проехали городские ворота, стало светлее. Многие дома были сделаны из белого камня. Из пиленого, как это делают греки. Сириск заметил, что в городе чисто, мелькнули колонны какого-то храма.
        - Уж не в греческом ли мы городе? - Сириск был приятно поражен схожестью Неаполя с его родным городом.
        По случаю приезда большого обоза все громче шумел город. И крики, хотя и Сдержанные, были как на скифском, так и на греческом языках.
        - Из кибитки не выходить, - услышали послы от подъехавшего верхом Гарпина. - Завтра будет как раз большое гадание - в центре на площади. Вы тоже увидите…
        - Сможет ли царь принять нас? - Сострат был явно обеспокоен.
        - Все зависит от гадания. Царь болен и, говорят, кто-то из скифских вождей нарушил клятву божествам царского очага…
        - И что же? - Сириск что-то вспомнил из книги Еврилоха о скифах.
        - Завтра все увидите.


* * *
        Они проснулись рано утром от звука барабана. Со всех сторон шел народ. К кибитке послов подошел пожилой человек. Он был в хитоне.
        - Вы послы Херсонеса? - он спросил это тихо и оглянулся.
        - Мы, - ответил Сириск.
        - Я грек из Самоса, Клеон, строю храм для Агара. Я хочу предупредить вас. Гадание - это смертельная опасность для вас. Недавно была большая стычка с херсонеситами. Много полегло скифов и греков. Вас могут просто как пленных отдать в жертву Вайу… или Арею. Тут нас, греков, много, но мы ничего не сможем сделать, если…
        Топот копыт прервал Клеона. Он юркнул под кибитку и затих. Несколько молодых скифов, все в дорогих воинских облачениях, подскакали к кибитке.
        - Выходите, - окрик был колюч. Так кричат рабам или пленникам.
        - Мы не пленные. - Сириск вышел из кибитки. И тут же получил сильнейший удар плетью. Он, еле сдерживая стон, упал на землю. Конь рядом цокал копытами, и, казалось, скиф толкает коня на Сириска. Но умное животное никак не хотело наступить на него. Копыта ударяли рядом. Скиф от злости и бессилия хлестнул коня так, что тот взвился на дыбы и поскакал по улице.
        Сострат, Диаф, четверо воинов выскочили из кибитки. Их тут же разоружили. И погнали к площади, туда, где уже гудела огромная толпа горожан. Сириск, закрыв рассеченную бровь и щеку рукой, шел среди товарищей, поддерживаемый ими со всех сторон.
        Их вывели на небольшую площадь у пологого склона. Склон, подобно амфитеатру, был заполнен людьми. Вокруг греков встали четверо вооруженных воинов. Через некоторое время они услышали звон, и из храма вышла процессия. Впереди шел человек, украшенный лисьими и волчьими хвостами. Он нес двумя руками нечто вроде трезубца, унизанного колокольчиками. В верхней части трезубца, в центре, сверкал меч.

«Меч Вайу…» - выдохнула толпа. И вдруг толпа затихла - из храма вынесли царя. Он сидел на троне. Восемь человек несли это сооружение на длинных, украшенных золотом ручках. Царь мельком взглянул на греков. Трон поставили в центр площади. Сразу же зазвенели колокольчики на множестве таких же трезубцев, что нес главный гадатель. Но были они меньшего размера. Верховный гадатель (он выделялся пышностью наряда) передал трезубец с мечом служителю и, взяв в руки пучок ивовых прутьев, разложил их на земле. Барабан и колокольчики звучали тихо-тихо. Но звук постепенно нарастал.
        Гадатель перекладывал прутики и время от времени смотрел на меч.
        - О, Арей! О, Вайу! О, Папай! - громко восклицал он.
        - О, Арей! О, Вайу! О, Папай! - повторяли гадатели вокруг. Они стучали древками трезубцев о плиты. Звон и дробь барабанов все нарастали.
        - О, Арей! Ответь! Кто нарушил клятву богам царского очага? Ответь нам!
        - Ответь! - повторил хор голосов.
        Верховный гадатель все быстрее перекладывал прутья. Все громче бил барабан. Все злее звенели колокольчики. Все чаще Верховный бросал взгляды в сторону греков. Сзади напирала толпа. Сириск оглянулся: знакомые скифы из рода Гарпина стояли стеной. Был с ними и сам Гарпин. Взгляд его не выражал ничего, только боль и отчаяние сквозили в нем.
        Вдруг Верховный гадатель прыгнул, как от укуса змеи.
        - Слышу… Слышу… О, Вайу… Вождь Гарпин… преступил клятву… Арей… Вайу… Папай… Взывает к крови… Гарпина…
        Воины храма Арея бросились прямо на них - на Сириска и Сострата. Они оттолкнули их и вырвали Гарпина из толпы. Двое юношей - сыновья Гарпина - схватили его за руки. Они пытались удержать его. И тогда их тоже вытащили из толпы и погнали к трону Агара.
        Их подвели к царю. Гул барабана и звон колокольчиков возросли уже до высшей точки. Верховный гадатель вдруг поднял руки к небу. И все стихло.
        - Ты преступил клятву, Гарпин, - громко возвестил он. - По твоей вине боги наслали болезнь на нашего царя.
        - Ты огорчил меня, Гарпин, - сказал царь тихо, но все услышали.
        - Я не нарушал клятвы, о, божественный Агар! - Гарпин выпрямился и устремил взор в глаза царю.
        - А разве не ты, Гарпин, хвалил меотийских и понтийских греков?
        - Да, царь, мы дружим с ними.
        - Что ж, Гарпин! Боги правы… Это преступление из худших. Ты же знаешь - всего три дня назад погиб мой младший сын. И убили его греки.
        - Но я не нарушал клятвы!
        - Пусть скажут другие гадатели… - Царь, откинувшись на троне, устремил взор в небо. Силы покинули его.
        Вновь загудел барабан и колокольчики включились в свою смертельную песню. Все гадатели по очереди разбрасывали прутья, а затем собирали их. И каждый, проходя мимо царя, поднимал ладони к небу и произносил: «Преступил клятву, виновен».
        Царь привстал, нашел глазами Верховного гадателя и кивнул ему.
        Со скрипом подъехала повозка, груженная хворостом. Три воина быстро связали Гарпина и бросили на повозку. Рядом бросили сыновей. Их тоже связали. Сверху служители навалили хворост. Вскоре не было видно ни Гарпина, ни его сыновей.
        Быков развернули и погнали по дороге к воротам города. Толпа пошла за повозкой. Сириск, Диаф и Сострат стояли и смотрели: видно было, как за городом на косогоре, вдруг вспыхнул хворост на повозке. Быки взревели и понеслись.
        Огонь горел все ярче. Обезумевшие животные неслись к обрыву. Еще мгновение - и быки, и повозка с треском и дымом улетели в пропасть.
        Греки, потрясенные увиденным, еще не пришли в себя. А воины уже толкали их к трону.
        - Я знаю вашу историю, - тихо сказал царь. - И мне не о чем долго говорить с вами. Передайте мою последнюю волю Херсонесу: я требую половину земли, вина, хлеба и всего, чем богат город. Жду ответа до весны. Я пощадил Пантикапей - они дают мне дань. Ступайте. И скажите всем: скифы - хозяева Таврики.
        Им вернули коней, оружие. Десять воинов провожали их до леса. У кромки предгорий они молча, не сказав ни слова, развернулись и ускакали назад к Неаполю.
        - Боги спасли нас, - сказал наконец Диаф. - Я думал, быть нам убитыми.
        Никто ему не ответил. Сострат ехал рядом с Сириском, и время от времени поглядывал на него, точно хотел, но не решался что-то сказать.
        - Ты что-то хочешь сказать, Сострат? - спросил Сириск.
        - Не знаю, согласишься ли ты, но я сегодня понял очень важное…
        - Что же?
        - Их, скифов, легко можно уничтожить. - Глаза Сострата сверкали восторгом.
        - Легко?
        - Очень… Я уверен, люди Гарпина теперь ненавидят Агара. Чуть подтолкнуть - и скифы съедят скифов, нам даже не нужно будет ничего делать. Я уже знаю, как их можно натравить друг на друга.
        Сириск долго молчал. Он не мог не оценить изворотливый ум Сострата.
        - Но что может быть подлее? Мы же воины…
        - Ты опять забыл, Сириск, закон Евфрона. В этом мире побеждает сильнейший, конечно, если он еще и умен к тому же. Если же глуп, то будь он сильнее медведя, все равно погибнет. Кто - кого, нет других законов. И победивший всегда прав. Глупцы же не должны жить - пусть глупцы хоронят глупых.
        К утру они пересекли горный перевал. Вдали показалось голубое море. Стояла поздняя осень, но небо было чистым. Родина встречала их светом и теплым ветром.



        ЕВФРОН

        Их заметили издалека. Сразу же на главной башне на мачту был поднят знак. Из ворот выехала полусотня воинов. Они быстро подскакали и окружили послов.
        - Сириск, брат! - радостно крикнул Крит - командир конных воинов. Напряженное молчание сменилось приветственными возгласами.
        - Вы живы! О, боги!
        - Вас давно уже не чаяли увидеть!
        - А ты поверил, Крит? - Сириск был счастлив.
        - Нет, ни я, ни мама Аристо. Она мне говорила: «Я знаю - он жив».
        Сострат искал кого-то взглядом, но не находил.
        - Тут была схватка, погибли наши, до десяти воинов.
        - Мы знаем, мы были у скифов…
        - И они вас отпустили?
        - Видать живые мы им нужнее, - усмехнулся Диаф. Они въехали в городские ворота. Было тепло, и горожане уже сбегались отовсюду. В глаза бросилась крепостная стена. Она стала выше. И появилась вторая, выстроенная недавно.
        - Да когда вы успели? - Сириск был потрясен.
        - Работали день и ночь, - кричали из толпы.
        - Слава Евфрону! - крикнул кто-то. И сразу же горожане закричали: «Слава! Слава! Слава!»

«Такого еще не было», - подумал Сириск.
        - Евфрон ждет вас, - сказал подскакавший к ним посыльный. Он развернулся, и послы, в сопровождении полусотни Крита, гремя копытами коней, понеслись к булевтерию.
        Евфрон вышел встречать их на ступени. Со всех сторон закричали: «Слава! Слава! Евфрон!»
        Сириск, Сострат, Диаф, четверо воинов спешились. Евфрон подошел и обнял Сириска. Затем Сострата. Диафу он благодарно Кивнул. Все вошли в булевтерий.
        - Я не прошу вас давать отчет - вы устали! - сказал Евфрон. - Скажите лишь главное - да или нет? И я отпущу вас до вечера.
        - Да, Евфрон! Да! - Сострат преданно устремил взгляд прямо в глаза Евфрона. - Амага перекроет перешеек. И не даст скифам дикой степи соединиться с Агаром! Ты можешь схватиться с ним, как только это будет удобно! Мы, волею судьбы, были и у Агара! И он пощадил нас - лишь для того, чтобы передать тебе: он требует половину земли, половину хлеба, половину вина и всего, что есть у нас! Иначе…
        Улыбка слетела с лица Евфрона, и в глазах его сверкнуло такое, что Сострат замолк.
        - Мы дадим ему половину… земли… дадим и море… - Евфрон встал, прошелся по плитам булевтерия. - А что же ты молчишь, Сириск? Или не ты главный посол?
        Сириск молчал. Все пережитое было так велико, что он не находил слов. Он ждал, что Сострат скажет и об Амаге, и о том, как все было там, в Годейре, но Сострат оказался немногословен.
        - Я записал все, Евфрон. Все, что было за эти дни и недели. Но я по-прежнему думаю, что войной мы ничего не решим.
        - Ладно, отдыхайте! - Евфрон встал.
        Сириск, Сострат, Диаф тоже встали.
        - Отчитаетесь перед Советом десяти сегодня вечером! - Евфрон сказал это, дав понять, что прием окончен.
        Они вышли на свет. Город был также светел, и люди на площади ждали их, и было видно их нетерпение.
        - Ну, Сириск! Что сарматы? Как Амага?
        - Амага с нами! - громко крикнул Сострат.
        - Хвала богам! - раздалось отовсюду.
        - Качать их! - крикнул кто-то в толпе. Люди подхватили их и понесли по площади. Все радовались. И казалось, не было никаких бед и смертей. И все, что делал Евфрон, - правильно.

«Правильно ли?» - с этой мыслью Сириск постучал в дверь своего дома. Мама Аристо открыла дверь и тут же упала в его объятия. Радость встречи влетела в дом Гераклида.


* * *
        Вот и прошла неделя, как они вернулись из Скифии. События летели разноцветной чередой, и Сириск, теперь уже посол Херсонеса, был у всех на устах. Сострат, как это ни странно, рассказал всем о том, как Сириск растопил холодное сердце Амаги. И люди с восторгом смотрели на молодого посла. Евфрон дал ему в награду талант серебра, а это было целое состояние. Правитель не упоминал более об отце, Гераклиде, и он стал показываться на площади. Сострат устроил симпосион в честь благополучного возвращения. Сириск и Диаф приняли приглашение - отказаться было нельзя. Там, у Сострата, Сириск увидел Хелену. Она была грустна, но подошла к Сириску первая.
        - Я очень сожалею, Хелена. - Сириск видел, как она переживала смерть брата, Гераклеона.
        - Он был мне дороже отца, - ответила Хелена.
        - Он спас всех нас. - Сириск обнял девушку и вдруг вспомнил Гелику. - Ты знаешь, Хелена…
        - Не знаю, но догадываюсь, - ответила она. - Твое сердце уже не мое?
        - Да, милая. - Сириск не знал, о чем говорить…
        - А мне ничего и не надо. Только позволь иногда приходить к тебе. Вспоминать ту нашу весну. Холодное море и луну… А кто она?
        - Я не могу сказать… это…
        - Понятно… - Хелена встала. - А все же, никто тебе не заменит меня. - Слезинка еще не блеснула на ее щеке, а Хелена уже выбежала из дома.
        Вокруг шумели. Флейты и кимвалы заполнили музыкой весь дом Сострата.
        - Нам пора, Диаф. - Сириск встал, и они оба, не прощаясь, тихо ушли домой.
        Когда все домашние уснули, Сириск достал два свитка, уже читанные им, и начал перечитывать снова один из них:



«Тимон шлет привет Сириску.
        Ты не представляешь, как я пересек море на этой лодке. Всю ночь дул попутный ветер, но наступило утро, ветер стих, и я болтался полдня в море. Как только солнце перевалило к вечеру, погода испортилась, тучи затянули небо, и начался шторм. Я уже не надеялся на спасение. Но, к счастью, дул северный ветер, и лодку гнало прямо на юг, к Гераклее. Я снял парус и укрыл им лодку, чтобы ее не заливало водой. И это спасло меня, хотя перед этим пришлось лезть в воду и протаскивать веревки под днищем лодки, и я очень замерз. Лег на дно лодки и заснул под парусом. Когда же я проснулся, то услышал шум прибоя. Это был уже берег. И надо же было тому маленькому куску ткани, который я вставил вместо паруса, пригнать меня прямо к Гераклее. Боги, как видно, спасли меня и тут. Я направил лодку в гавань. Местные рыбаки помогли мне вытащить ее на берег. Я сразу же узнал, где живет знаменитый философ Эвксен Гераклейский. Он тепло встретил меня, и теперь я живу у него. И это великое для меня наслаждение - быть в числе его учеников.
        Но не оставляет меня мысль о бедственном положении моей Родины, тех величайших опасностях, которые уже обрушились и еще обрушатся на нее. Я уже знаю о том, что все, не согласные с Евфроном, были казнены: их утопили в море. Говорят, кто-то остался жив. Он и рассказал о том, как их убивали на судне, а затем бросали в ледяные волны. Я знаю, что все теперь боятся сказать и слово против тирана. Это и понятно: все, у кого были честь и достоинство человека, лежат сейчас на дне понта. Но и это не самое страшное. Хуже то, что люди перестали быть гражданами, а это породит у одних жажду упиваться властью и силой тирании, а другие обретут привычку к рабству и превратятся в жвачных животных. Ты видел, наверное, как быки, коровы и ослы не спеша жуют свою жвачку? Так будет и с большинством наших граждан. Слышал я, что Евфрон завел личную охрану из тысячи юношей. И они всюду приветствуют его криками: „Слава Евфрону“. Говорят также, что Евфрон исправил все стены, и город, как никогда, готов к войне со скифами. Это хуже всего. Если он победит скифов, то власть тирана укрепится навсегда. Тем более, что он, убивая
сотни пленных граждан, говорят, очень мягок с людьми. И он всем нравится, особенно женщинам. Будь он зверь и злой тупица - он был бы не так страшен, ибо люди быстро сбросили бы его. И тогда вернулось бы то, что сделало нас людьми: демократия. Но он умен и правит всем единолично, прикрываясь Советом десяти. Если пройдет год, два, если будут успехи в войне, люди забудут о том, что такое Совет, выборы. И тогда погибнут потомственные защитники народа - демиурги. Люди станут истреблять собственный народ. Так уже было много раз. Примеры этому я вижу повсюду в Гераклее. Тем более мне стыдно жить здесь, под крылом Евксена, представляя, как разлагается тело, и что еще хуже - душа моего народа. То, что выращивалось столетиями и что отличает нас от толп варваров, может быть потеряно навсегда. Здесь, в Гераклее, я вижу сотни людей, которые ничем не отличаются от животных. При желании их можно всех связать веревкой и утопить в море - так они тупы, темны и послушны любому тирану. Они потеряли самое главное в человеке: свободную душу, которую не может отнять у человека даже физическая гибель. Но если душа стала
рабской, то человек, даже физически живой, уже не человек. Вот на что замахнулся Евфрон. Напиши мне, Сириск, что ты об этом думаешь, и передай свой ответ через того купца, который принесет это письмо. Его зовут Феофан. Верь ему, как себе».

        На этом письмо Тимона кончалось. Сириск долго сидел молча, глядя на огонек светильника. Буря, что клокотала в душе Тимона, ревела, наверное, во многих душах херсонеситов. Но все молчали, тем более, что давно уже не было столь умного и коварного правителя в городе.
        Подумав еще немного. Сириск написал:



«Тимону Сириск шлет привет.
        Трудно ответить на твое послание, Тимон, ибо буря твоих мыслей слишком многое привнесла в мою душу. Ты прав во всем, но сама жизнь вынесла Евфрона на гребень волны. И я не вижу сил, которые бы его остановили. Тем более, что город необычайно окреп. Люди устали от болтливых булевтов. Это и использовал Евфрон. Как знать, может быть так и должно быть во время войн и горестей, что надвигаются со всех сторон, как черные тучи. Тимон, я не могу дать оценку всему, что происходит. Я лишь записываю все в свою „Историю“. Я хочу одного: чтобы люди знали друг друга. Чтобы они знали, как они хороши, а не плохи. Мне одинаково отвратительно натравливание скифов на сарматов, а греков - на тех и других. Может быть, придет время, и люди поймут, что торговать и изучать друг друга лучше, чем воевать и убивать. Может, в мире есть какие-то силы, что толкают людей на истребление друг друга? Я не знаю, что это за силы, но знаю точно - это очень плохие силы. И боги должны покарать их за это. Что же касается Евфрона, то я не знаю, что лучше - погибнуть от рук скифов или дрожать от палачей Евфрона, но спасти свой город. Может
быть, потом, когда мы отстоим город и хору, Евфрон выполнит обещание вернуть людям власть? Не знаю. Но я уважаю твою мужественную силу непокорности».

        Сириск спрятал свиток, достал письмо от Гелики и уже в десятый, наверное, раз прочитал любимые строки.



        ВОЛШЕБНИЦА КОРО

        Внизу, у моря, еще осень, а здесь, в горах, на Доросе, уже почти зима. Холодный ветер свистит в окнах жилищ. Уже собран виноград, упрятан в дальние пещеры хлеб на зиму. Уже давно готовы ойропаты к войне. Но тихо на Таврике. Точно замерло все перед бурей.
        Ранним утром месяца пианепсиона[Пианепсион - октябрь-ноябрь.] вышла из царских покоев девушка. Одета она была в теплый хитон и шерстяной пеплос. Лицо ее было закрыто от холодного ветра. Мало кто узнал бы в ней Гелику. Она окрепла и уже могла ходить. Она подошла к небольшому жилищу. Это была хижина, вырубленная прямо в скале. Стукнула в дверь. Дверь почти сразу же отворилась.
        - Я уже готова, Гелика! - Гилара только взяла небольшой узелок, и подруги быстро пошли по направлению к плато.
        - Хорошо, что туман, - сказала Гилара. - Наверное, пройдем незамеченными.
        - И тогда был туман, - задумчиво сказала Гелика. - Помнишь?
        - Много было туманов, Гелика. Когда это?
        Гелика промолчала. Они шли по тропе, высокая трава с замершими каплями вчерашнего дождя холодила ноги. Но Гелика ничего не замечала.
        - Ты не туда идешь, Гелика. Эта тропа короче… - Гилара взяла подругу за руку и хотела перетянуть по развилке троп влево.
        - Нет, Гилара. - Гелика внимательно вгляделась в чащу леса. - Мы идем правильно.
        Она пошла быстрее. Гилара еле поспевала за ней. И вдруг Гелика остановилась.
        - Здесь, - тихо сказала она, и слезы сами собой покатились из ее счастливых глаз. Она внимательно осмотрела траву, примятые, уже засохшие цветы. - Вот он, - сказала она совсем тихо и подняла нож. Он уже не сверкал, как тогда, весной, но был так же изящен и красив, как все, что выходило из рук мастериц Фермоскиры и Дороса.
        - Да… - Гилара тоже узнала. - Это то самое место.
        Дальше они шли молча. Гелика шаг за шагом вспоминала все, что было здесь в месяце фаргелионе. И Гилара понимала - ей не надо мешать. Они миновали дубняк, заросли кизила и барбариса. Пересекли безлесное плато. Трава была высокая и сухая. Кое-где лежал снег.
        - А вот и она. - Гелика подошла к тому месту, где, еле приметная, спускалась с обрыва тропа.
        - Ты взяла веревку? - Гилара только теперь вспомнила об этом опасном спуске.
        - Взяла. - Гелика достала из котомки веревку, приготовленную ею еще весной, когда она, едва придя в себя, хотела бежать, искать Сириска.
        Она привязала веревку к камню в трех местах.
        - Не сорвется! - удовлетворенно сказала Гилара. - Смотри же, будь осторожна. Ты теперь не одна…
        Гелика улыбнулась:
        - Мы с ним уже во второй раз здесь.
        Она привычно взяла веревку и довольно быстро спустилась вниз по каменным выступам. Гилара, как горная лань, спустилась быстрее.
        - Ты точно знаешь дорогу? - Гелика вот уже который раз спросила об этом Гилару.
        - Отия мне показала, когда мы ходили в Херсонес.
        Они долго шли по лесу. Когда показалось озеро, Гилара спросила:
        - Поплывем на лодке?
        Гелика вздрогнула. Она инстинктивно опустила руки на живот, как орлица, защищая своего птенца.
        - Нет, - только и сказала она.
        К полудню, пройдя два горных хребта, они подошли к третьей скальной гряде. Еще издали в отвесной скале были видны прорезанные окна.
        - Вот обиталище пифии…
        Когда они подошли ближе и были уже под скалой, им навстречу выбежали две огромные собаки. Но, как ни странно; они не лаяли. А только обнюхали их и побежали обратно.
        Внизу, в скале, была пробита дверь. Они вошли в нее и по ступеням поднялись вверх.
        На одном из поворотов лестницы неожиданно они услышали голос сзади.
        - Что привело сюда гордых ойропат?
        Девушки повернулись и тут же, на площадке, упали на колени.
        - Я… - Гелика хотела сказать кто она, но пифия остановила ее:
        - Знаю, ты дочь Агнессы, Гелика.
        - О! - И Гелика, и Гилара от растерянности потеряли дар речи.
        - Чего ты хочешь? - Пифия подошла ближе.
        Гелика все еще не могла вымолвить ни слова.
        - Ты хочешь знать, когда дитя родится? И будет ли это девочка или мальчик?
        - О, да, богиня… - Гелика от страха опустила глаза и боялась взглянуть на великолепную, в белом шерстяном одеянии, пифию.
        - Смотри мне в глаза, - сказала та. Гелика с трудом подняла очи. И сразу словно утонула в огромных, необыкновенно притягательных глазах волшебницы.
        - К весне, когда еще снежинки будут на цветах миндальных, ты мальчика прекрасного, подаришь миру… - Коро направила ладони в сторону Дороса и продолжила: - Красивая и гордая царица его захочет тут же умертвить…
        Гелика вскочила на ноги, рванулась, но слова пифии ее остановили.
        - Но боги Ипполита и Арей его спасут, и женщина во храме укажет путь к спасению царя…
        - Царя? - Гелика и Гилара выдохнули чуть слышно это слово, но в пещере оно отозвалось громким эхом «царя… царя… царя…»
        - Царя бесстрашных и жестоких амазонок…
        - Но у нас нет царей, великая богиня…
        Гелика прошептала эти слова, но Коро, точно не замечая, добавила:
        - И много слез прольют родные… Отец и мать… Я вижу кровь и битву за мальчика, как за алмаз бесценный, звенят мечи и стрелы срываются с тугих тетив повсюду… А дальше… я не вижу… уходите.
        Девушки встали. Гелика, точно в тумане, сняла с шеи бусы, украшенные золотыми сердечками, и положила на ступени.
        Всю дорогу назад Гелика молчала. Гилара, прикоснувшаяся к волшебству, тоже чувствовала неуместность слов. Они пришли в Дорос под вечер. Их отсутствие, казалось, никто не заметил. Лишь когда они шли мимо храма Арея, кто-то проводил их долгим взглядом. Но в темноте нельзя было разобрать, кто это.
        Быстро переодевшись, Гелика побежала в храм. Он был пуст. У изваяния Арея горели лампады. Напротив - крылатая богиня Ипполита. Мраморные крылья, кажется, вот-вот поднимут ее над грешной землей. А копье в руках в любой миг готово поразить врага и грешника.
        Гелика упала на колени, положила на постамент золотое колечко. Устремила взор в глаза Ипполиты:
        - Молю тебя, богиня Ипполита, пусть сбудутся слова Великой Коро… Но как понять ее слова о том, что женщина из храма спасет мне сына?
        Гелика с мольбой смотрела на лик Ипполиты и не заметила, как тихо подошла Мелета и встала рядом с ней на колени.
        - И я молю тебя. Великая богиня, пусть сбудутся предначертания судьбы…
        Гелика, не веря ушам своим, боялась даже взглянуть на Верховную жрицу. Она также стояла на коленях, и губы ее шептали мольбы.
        Долго они так молились, и боги точно соединяли их сердца.
        - Пусть будет жить мой мальчик, - шептали губы Гелики.
        - Да поможет нам в этом Ипполита и Арей, - шептала Мелета.
        - Пусть боги сберегут отца сына моего и мужа моего, - чуть слышно говорила Гелика. - Пусть люди - женщины, мужчины, греки, скифы, тавры перестанут лить кровь на земле Таврики.
        Гелика, точно во сне, встала и пошла по плитам храма к выходу. Мелета шла рядом. У двери обе остановились.
        - Ты, милая, наверное, удивилась моим мольбам? - Мелета нежно обняла девушку.
        - Да, о Верховная… ведь ты же с детства нас учила, что только смерти достойны трутни…
        - Да, это так, но вот недавно… было чудо - ко мне в покои бог спустился - это был Арей и вслед за ним слетела Ипполита. И богиня сказала мне: «Весною будет буря, и тогда все ваши тайны узнает Таврика…» Когда я ее спросила - как нам жить? - она ответила: «Вам нужен царь, и жить должны вы, как живет Амага. Иначе все погибнете до одной». Арей ничего не сказал, а только кивнул головой в знак согласия. И они исчезли.
        - Тогда и я признаюсь тебе, - Гелика доверчиво обняла Мелету, - я была у Коро. Волшебница сказала, что у меня родится мальчик, и будет он царем. Но Агнесса, Агриппа, они убьют его!..
        - Доверься мне, - Мелета по-матерински обняла Гелику. - Еще до родов мы спрячем тебя у Коро. А там… жди, я дам тебе знать.
        Гелика, счастливая, еще не веря перемене в Верховной жрице, шла домой. «О, Арей! О, Ипполита! О, Мелета! - шептали ее губы. - О, великие боги! Я благодарна вам всем сердцем. Пусть будет так!»
        Не откладывая, Гелика написала письмо своему любимому.



«Сириску Гелика шлет привет.
        Милый муж мой, послание твое, что принесли мне Отия и Гилара, согрело мою душу, остывшую здесь, в одиночестве и всеобщем презрении. Если бы не Отия и Гилара, я, наверное, не смогла бы жить - так всем здесь я ненавистна. Первое время, когда я была совсем одна и думала, что, может быть, ты покинул эту землю, я не хотела жить. Порой я чувствовала, что не замечаю красоты, и все реже слышу ту прекрасную музыку агапевессы. Уже не тянуло меня за горы, за голубые туманные леса, туда, где синеет море и за горизонтом скрыто что-то неведомое и прекрасное. Мне казалось, что нет вокруг благоухающих роз и фиалок, душа моя потухла, и я не хотела видеть никого… И казалось, мое солнце зашло навсегда за горизонт жизни, И все больше меня посещала мысль Сафо о том, что „восходит только то солнце, к которому мы готовы“. И никто не виноват, если все складывается так невыносимо жестоко и грустно. Боги управляют всем. Я почти не видела вокруг людей, которые могли бы, как ты, коснуться тех прекрасных струн, что есть в нас… Чтобы эти струны запели нам песни вечного стремления к звездам… Да-да, Сириск! До тебя я только
смутно догадывалась, а теперь знаю точно: наша родина там, среди звезд… И ты помог мне это понять… Ты, наверное, не видел богиню Ипполиту у нас в храме Арея? Она и Арей готовы спасти нас! Если бы ты знал, Сириск, насколько мне было плохо и тяжело раньше, настолько я счастлива теперь. Я не могу написать всего. Скажу лишь - боги обещали спасти нашего мальчика. И я им верю! Я прямо перед глазами вижу ее, крылатую Ипполиту, и понимаю, как прекрасны были эти люди, которые изваяли из мрамора нашу богиню. Они так же, как и мы с тобой, Сириск, сквозь тупость времени и дикость людей рвались к звездам. И с ними было то же, что сейчас происходит с нами. И они победили, коль смогли создать это чудо - богиню, сотканную из мрамора и частиц человеческого сердца.
        Я молю бога, чтобы ты вернулся живой и здоровый из земли сарматов и скифов. Я благодарна тебе, что ты нашел время и оставил мне письмо. Но прошу тебя - берегись - война висит в воздухе. Боюсь, что скифы задумали какое-то коварство. Боги обещали спасти нашего Лагорина, и это главное. На этом завершаю свое письмо.

    Твоя Гелика».
        Было уже за полночь. Гелика, как всегда, свернула папирус трубочкой и так заснула, спрятав письмо от посторонних глаз.
        Наутро Отия и Гилара опять вызвались на охоту. И их с радостью отпустила Агнесса - вдвоем они всегда приносили больше дичи.



        ЛАГОРИН

        Незаметно летит время. Вот и маймактерион[Маймактерион - ноябрь-декабрь.] засыпал Дорос большими белыми хлопьями. Посидеон[Посидеон - декабрь-январь.] покрыл снежными шапками сосны на скользких отрогах неприступных гор. Когда гамелион[Гамелион - январь-февраль.] заморозил всю землю, озера и реки, и даже Меотида покрылась сплошной ледяной коркой, Мелета послала к Гелике молодую рабыню Састию.
        - Верховная жрица просит тебя пожаловать к ней в храм, - несмело проговорила она. Гелика, давно уже готовая, накинула теплый гиматий, взяла узелок - все, что было нужно для малыша. И они пошли. Была ночь. Время было позднее и никто не заметил двух девушек.
        - Ты готова? - Мелета, как мать, нежно обняла Гелику.
        - Да… - Гелике так хотелось сказать: «Мама!», но она только подняла глаза и с доверчивой благодарностью посмотрела в глаза Верховной.
        - Будь очень осторожна на тропе. - Мелета не могла насмотреться на Гелику. - Тебе нельзя рисковать. Пусть Састия обвяжет тебя веревкой и осторожно спустит вниз. Срываться, трястись тебе нельзя. Внизу уже стоят лошади. Поедете шагом. Метель занесет ваши следы. А рано утром я отправлю Гилару и Отию верхом на охоту. Это собьет погоню со следа. Когда они опомнятся, вы будете уже у Коро. Она все знает и спрячет тебя в своем пещерном храме. Как только родится мальчик, Састия поможет тебе во всем. У нее недавно бросили в пропасть младенца. Мальчика. Она сможет быть тебе не только кормилицей, но и защитит тебя.
        - О, боже! - Гелика закрыла лицо руками, посмотрела на Састию.
        - Я отговорила ее от того, что она задумала: Састия просила у Арея помощи, чтобы убить ножом Агнессу. Я убедила ее помочь тебе, - сказала Мелета, открыв Гелике эту тайну. - Ведь это лучше, чем погибнуть, Састия?
        - Да, - ответила Састия, и Гелике показалось, что не она, а малыш у нее под сердцем услышал это «да» и слегка пошевелил ножкой.
        Дальнейшее промелькнуло как в тумане - как она чуть не поскользнулась на заледеневших уступах тропы, как конь испугался по дороге звериного рыка из пещер, и Састия успела соскочить и схватить его за узду; как потом всю дорогу они шли пешком по глубокому снегу, ибо конь Састии кинулся по скользкой скальной кромке и рухнул в пропасть.
        К утру они добрались до святилища Коро. Собаки, как и в прошлый раз, встретили их без лая, и, лишь возвращаясь, оповестили хозяйку о долгожданной гостье. Коро вышла сама. За ней выбежали две юные служительницы. Все вместе они осторожно сняли Гелику с овчины на крупе коня, внесли в пещерный храм. После короткой молитвы, Коро отвела Гелику и Састию по скальным лабиринтам в глубину храма. Там, где не слышно было ни звука, их ждало небольшое помещение, высеченное в скале.
        - Что бы ни случилось, отсюда не выходите, - сказала прорицательница. - Все, что вам нужно, принесут эти две девушки.
        Она ушла. Было темно. Постели из теплых листьев были покрыты большими овчинами. Гелика, утомленная ночным переходом, страхами и морозом, сразу же заснула. Састия укрыла ее теплым овчинным одеялом и вскоре заснула сама. В углу, на выбитой в скале полочке, стояли светильники. И пламя их горело не колыхаясь. Здесь, в глубине скалы, ничего не угрожало им.
        Они спали и не ведали, что именно в эту минуту взбешенная Агнесса, во главе своего бессмертного отряда, несется в погоню. И вскоре Гилара и Отия, избитые, в крови и ранах, будут приведены в Дорос. Их будут долго мучать и обливать ледяной водой. Но ни та, ни другая не скажут ни слова. И Агнесса бросит их в темницу. Но это будет только к вечеру. А сейчас сладко спят две прекрасные юные женщины. И видят сны про маленьких, нежных мальчиков, родных и бесконечно близких материнскому сердцу.


* * *
        Через две недели, в предрассветные часы, когда огромная луна светила через решетчатую слюду окна, Коро услышала плач младенца.
        Она с двумя служительницами вошла к Гелике. Мальчик уже лежал у груди Гелики и делал то, что делают все пришедшие в этот мир. Он не плакал, а сопел, и Гелика, обессилившая, вся в слезах, но бесконечно счастливая, прижимала к себе Лагорина, сына Сириска.
        Быстро бежит время. Коро, точно забыв о своей божественности, растворилась в заботах о мальчике. Састия и Гелика по очереди кормили малыша, и он рос быстро. Часто смеялся, веселя и Гелику, и Састию, и Коро, и девочек - служительниц храма.
        Был месяц элафеболион[Элафеболион - март-апрель.] и весна уже звала с гор весенними ароматами и теплым ветром. Но Коро запрещала выходить Гелике и Састии днем. Только ночью они могли подышать свежим воздухом. Осторожность была не излишня: часто днем приходили мужчины и женщины, приносили дары пифии. Слава Коро летела по всей Таврике. Ибо все ее оракулы сбывались.
        В один из теплых весенних дней к пещерному храму подъехала всадница; царица Агнесса хотела узнать свою судьбу. Она соскочила с коня, вошла в храм. Коро, еще издали завидев Агнессу и ее бессмертных, скачущих вдоль кромки леса, закрыла Гелику и Састию на засов. И велела служительницам заставить дверь утварью.
        Агнесса вошла одна. Агриппа стояла у входа. Десять всадниц оставались на конях, не спешивались. Царица встала на одно колено, склонила голову.
        - Что привело великую Агнессу? - Коро стояла у алтаря. Она устремила взгляд прямо в глаза царицы.
        - Хочу узнать, богиня, что ждет меня, моих бессмертных? Что будет с Доросом? - Агнесса дала знак Агриппе, и та внесла ларец с драгоценностями и поставила у ног пифии. В храме поплыл аромат фимиама… Коро простерла руки к небесам, затем в сторону Дороса, в сторону моря и Херсонеса. И произнесла оракул: «Не сможет в дебрях усидеть царица… война разрушит тайну ойропат… родная кровь убьет большого волка… и тем тебе укажет путь к спасению… царевича тебе подарят боги… и только с ним спасение возможно…»
        Агнесса, потрясенная оракулом, устремила взор на пифию.
        - Скажи, о, великая Коро, что ждет царя Агара у стен Херсонеса? Я знаю, он должен в праздник Великих Дионисий напасть на город.
        Пифия еще раз простерла руки к Херсонесу: «Да… вижу… это так… идут, как юные богини, все девушки - в процессии в честь бога Диониса… и воины в овраге затаились… открыты главные ворота… и вижу ясно - на высокой башне богиня-Дева простирает руки и голосом, знакомым мне, кричит…»
        Дым от воскурений заполнил храм, Агнесса вдруг потеряла из виду пифию. И только гулкий голос с эхом возвестил: «Прощай, великая Агнесса, твой внук тебя спасет и всех бессмертных…»
        Агриппа, стоявшая сзади, записала весь оракул на папирусе. Царица встала и, поклонившись изваянию Девы, вышла. Вскоре стих звук конских копыт.
        Когда Гелика и Састия вышли из своего убежища, Коро сказала:
        - Плохие вести, Гелика.
        - Что? Сириск? - испуганно воскликнула девушка.
        - Еще нет… но ему и всему Херсонесу угрожает смертельная гибель. - Коро посмотрела на Гелику, Састию, обвела взглядом юных служительниц. - Мне надо переговорить с тобой наедине.
        Они вышли из храма, присели на скамью в тени гигантского ореха.
        - То, что я тебе скажу сейчас, не должен знать никто. - Гелика еще никогда не видела пифию столь божественно прекрасной. - Сегодня ночью ко мне явилась богиня-Дева и вот ее слова: «Великую тайну богов тебе я открываю - должны в весенний день Великих Дионисий большое зло свершить посланцы скифов… И я, по воле Зевса, вселюсь сегодня в тело юной девы, которая младенца родила… И голосом ее спасу прекрасных, угодных богу херсонесских дев… И с башни извещу о злом коварстве… И возвращусь на лодках в божий храм…»
        Гелика, потрясенная услышанным, встала. Она пыталась сделать шаг, но ноги не слушались ее.
        - Не можешь шаг ступить?
        Гелика качнула головой.
        - Сейчас в тебя вселится богиня-Дева…
        Дрожь прошла по телу девушки. И что-то изменилось в ней. Она смело сошла с места. И вдруг сказала.
        - Мне нужно два коня… и пеплос твой, божественная Коро… Я знаю… за младенцем ты присмотришь…
        Не делая ни одного лишнего движения, Гелика оделась в охотничий таврский костюм, взяла приготовленный Коро узелок, приторочила его к конской сбруе и, ни слова не говоря, вскочила на коня.
        - Я буду на третий день от праздника Великих Дионисий, - сказала она и ускакала в сторону Херсонеса. И по ее божественному облику видно было, что нет такой преграды, которая могла бы ее остановить…



        ВЕЛИКИЕ ДИОНИСИИ

        И в Херсонес пришла весна. Все ярче дни, все теплее пригревает солнышко. Зазеленели холмы вокруг города. Фиалки, овеваемые теплым ветром, разнесли по улицам нежный аромат любви.
        И надежда поселилась в сердцах граждан. Осенью и зимой не было ни одного набега на клеры. И многим хотелось думать - а может быть, все обойдется? Может быть, скифы не будут больше грабить клеры? Ах, как хотелось спокойно жить, засеять поля, подготовить виноградники к новому сезону! И поверили херсонеситы в спасение: уж коль осенью, когда закрома ломились от урожая, скифы не напали на город, то зачем им это делать весной? А может быть, испугался Агар новых трех кораблей, великолепных триер, что за зиму были закончены и спущены на воду?
        Так или иначе, а город все больше расцветал под властью Евфрона. Из уст в уста передавались его крылатые слова. Зимой, когда на Совете десяти кто-то предложил разобрать театр и построить из его блоков противотаранную стену, Евфрон сказал:
«Уж лучше я останусь без стен, даже без города, чем лишить мой народ театра! Народ без театра, что тело без души. А если вырастет народ без любви к родине - это все равно, что человек без головы. Руками машет, ногами топает, а все мимо!»
        За зиму Евфрон не убил ни одного человека. После той казни он, казалось, сам был потрясен. Старики еще ворчали - нет выборов, нет сменных должностей, все решает преданность Евфрону! Но молодежь и слушать их не хотела. Почти все юноши были записаны в ополчение. Тем, кто победнее, из священных сумм были выделены деньги на полный комплект гоплита. В гавани стучали топоры - строились триеры. По вновь отстроенным крепостным стенам день и ночь ходила стража. Соседние полисы тоже присмирели. Уже никто не рисковал продавать пшеницу и вино на сторону - в Гераклею и Пантикапей. Все везли в Херсонес. Ибо знали - попадется купец на продаже на сторону, весь товар конфискуют. И никто не заступится. Все знают - война приближается. Городу нужны припасы.
        У Сириска и Гераклида тоже радость - на семейном совете решили восстанавливать фамильный клер, отстраивать дом. Восстановить сады и наделы. В этом очень помогли деньги, полученные Сириском от Совета десяти за удачную миссию к Амаге. Решили:
        сразу после Дионисий - всей семьей, вместе с рабами, на клер. Денег хватило и на новую лодку, и на то, чтобы восстановить дом. А главная радость заключалась в том, что и сад и виноградник, и все участки клера остались не тронуты. Скифы (или ойропаты?) сожгли дом, разбили пифосы. А все остальное было целехонько.
        Шла весна. Приближались Великие Дионисии. Архонт-эпоним[Архонт-эпоним - первый из высших должностных лиц.] (им был избран в этом году Пифострат-гераклеец) бросил клич: нужны деньги на организацию шествия, на праздник в честь Дионисия. Гераклид без колебаний выделил нужную сумму. И Сириск, и Килико, и Аристо с радостью согласились. Крит же был в восторге. Это давало ему право идти в процессии в полном воинском облачении во главе шествия. Килико тоже была уверена - она будет там же, среди канефор - самых красивых девушек, несущих священные корзины.
        Несколько дней ушло на приготовления к празднику. Весь город, казалось, забыл обо всем, кроме приближающихся Дионисий. Шились костюмы, обновлялись статуи Диониса, заготовлялись угощения, откармливались жертвенные животные. И только стража на стенах еще думала о войне. Они так же зорко всматривались вдаль, туда, где на сигнальных вышках сидят дежурные воины, готовые в любой момент зажечь огонь, если опасность вновь появится в пределах Херсонеса.
        Был вечер, последний вечер приготовлений.
        - Ну, как? - Крит, сверкая доспехами, прошелся по дому. И только Килико, пожалуй, не уступала ему в великолепии. Розовый прозрачный хитон, украшенный фиалками и розами, золотой венок из роз и плюща, сандалии с золотистыми тесемками - казалось не может быть ничего прекраснее.
        Когда Килико надела ожерелье из розовых сердоликов, то самое, потерянное и найденное ею на клере, Сириск вспомнил Скилла, пожар и все-все…
        - То самое? - Сириск сказал это и более не прибавил ни слова.
        - То, - ответила Килико.
        - Как Евмарей?
        - Он тоже будет в колонне почетных юношей.
        Аристо молча любовалась Критом и Килико. Гераклид, уже слегка осунувшийся, гордо выпрямил грудь - дети были достойны, и он гордился ими.
        Но вот и солнце опустилось в пурпурные, холодные, весенние волны. И это предвещало хорошую погоду на завтрашние праздники.
        Еще затемно в дверь громко постучали.
        - Кто? - Сириск зажег большую лампаду от ночника, подошел к двери.
        - Сириска, посла Херсонеса, срочно вызывают к Верховному правителю.
        Они почти бежали по темным улочкам города. Везде стояли приготовленные для шествия носилки, корзины, значки.
        - Что случилось? - Крит догнал их на полдороге.
        - Не знаю. - Воин-гонец был немногословен. - Говорят, поймали пленного.
        У Евфрона уже все в сбор: Пифострат, Сострат, Ахет, Алким, Апполодор - Верховный жрец, Агасикл - глава старейшин, Апполоний и Апполодор - братья Евфрона.
        - Наконец-то! - Евфрон быстро поприветствовал Сириска.
        Сириск поздоровался с Советом, занял свое место. Все смолкли. Евфрон выдержал паузу, обратился к Совету.
        - Друзья мои! Только что ко мне доставили пленного. Это скиф. Он утверждает, что скифы намерены напасть на нас сегодня утром, как только процессия выйдет за городские ворота… Мы должны принять решение…
        - Где скиф? Можно ли ему верить? - Апполодор был настроен агрессивно. Его, да и Крита и Пифострата радовал такой оборот дела.
        - Он утверждает, что знает Сириска. Зовут его Сим. - Евфрон долгим взглядом смерил Сириска и внимательно следил за тем, как встретит тот это сообщение.
        - Сим! - Сириск сразу же вспомнил плен и яму, где он сидел. - Если это тот Сим, то ему можно верить. Он сам отпустил меня, - Сириск сказал это, не опуская глаз. - Кое-кто тогда обвинил меня в измене.
        - Введите скифа. - Евфрон дал знак стражнику. Сим, безоружный, но в полном воинском одеянии вошел в помещение булевтерия. Он встретился взглядом с Сириском.
        - Да, это Сим. - Сириск сказал это Совету и обратился к скифу. - Это правда, Сим?
        - Да, Сириск. Это правда.
        - Что же заставило тебя, скифа, предать тайну своего царя? - Евфрон внимательно следил за Сириском и Симом.
        - Я чту богов. Папая-Зевса, Апи-Гею, Гойтосира-Аполлона, Агримпасу-Уранию, Фагимасада-Посейдона. Чту также и Диониса и Арея. Наш царь задумал то, что не угодно богам. Он знает - взять стены в честном бою очень трудно. Ему все говорят: новые стены - неприступны. И он решил воспользоваться тем, что откроют ворота и процессия пойдет к храму Диониса, к тому, что у поселка виноделов. А это даже не коварство - это страшный грех и посягательство на бога Диониса. И многие у нас так считают. Я же, зная многих из города, особенно моего друга Сириска, считаю долгом вас предупредить - мои соплеменники идут на эту войну неохотно. И коли я не могу спасти мир, хочу спасти тех, к кому отношусь с уважением, к гражданам вашего города.
        Когда Сима увели, Сириск сказал:
        - Надеюсь, ему не причинят вреда?
        - А если это обман? - Сострат не глядел в глаза Сириску.
        - Как разъезды, Пифострат? - Евфрон обратился к полемарху.
        - Уже полгода не было ни одной стычки. После нашей, осенней экспедиции, они и нос не кажут.
        - Так что же будем делать, отец? - Евфрон обратился к Агасиклу. - Как ты посоветуешь?
        - Все не просто, - Агасикл не торопился с решением. - Если мы отменим праздник - и боги и люди нам этого не простят. Если скиф честен, а слову Сириска я верю, то мы можем потерять все. Если они ворвутся в главные ворота - а они достаточно широки, то сдержать их будет очень трудно. Тем более, что все будут вооружены не мечами, а цветами.
        - Что же делать? - все устремили взоры на Агасикла.
        Долго молчал старейшина. Но никто его не торопил. Наконец он сказал:
        - Праздник отменять не будем. Всех юношей в процессии вооружим боевым оружием. Всех девушек-канефор поставим в центр процессии. Если это обман и процессия пройдет благополучно к храму Диониса и, взяв деревянную статую, вернется назад, скифа казнить. Если же он сказал правду - даровать ему прощение и права гражданства и зачислить в наше войско.
        - Он не будет воевать против своих, - тихо сказал Сириск. - То, что он сделал, - дело его чести. А воевать против братьев - это бесчестье.
        - Ну, быть по сему. И это надо уважать, - завершил Евфрон Совет этими словами.
        Вскоре забрезжил рассвет. На улицах Херсонеса уже шумел народ. Процессия приближалась к агоре, откуда она должна идти к храму Диониса, расположенному за городской стеной в поселке виноделов.
        Ах, как долго ждали этого дня! И многим не верилось, что он наступит. А вот и наступил. Процессия, украшенная как никогда, выстроилась на центральной улице у храма. Ждали участников от Састера - городка на полуострове. Они задерживались.
        - Будем ждать, - сказал архонт-эпоним Пифострат. Видно, он был рад задержке - всех юношей переодевали в боевые доспехи.
        Крит с Евмареем чуть не пробежали мимо Сириска. Оба были в боевом, а не в парадном облачении, и Сириск опять заметил - панцирь был явно не по размену раздавшемуся в плечах Криту.
        - Хороши! - Сириск не мог не восхититься юношами. Евмарей тоже был хоть куда. И Сириск с радостью подумал - лучшего жениха для Килико нечего и ждать.
        - Ты будешь в процессии? - Евмарей всегда улыбался Сириску. Вот и сейчас он был весел и в восторге от того, что им выдали боевые доспехи.
        - Конечно, Евмарей, - Сириск подошел вплотную к нему и тихо сказал: - Береги Килико. Если будет набег - спасай ее… ты понял?
        - Не будет никакого набега! - Он прямо светился от радости. - Я сам был вчера в разъезде. Все чисто вокруг на один день пути. С осени присмирели, как мы им дали по зубам…
        - Крит! - Сириск взял брата за руку. - Надень мой панцирь! Ты должен слушать старшего брата! Я…
        - Да не успеть уже, братик мой милый. - Крит улыбнулся как-то по-детски, как давно уже не улыбался. - Да и опасности нет. Ты знаешь, брат, я как-то раньше не понимал - не ценил твою заботу, а теперь я очень счастлив, что у меня есть такой брат. - Он порывисто обнял Сириска, и оба воина убежали.
        Процессия медленно формировалась, и Сириск понял - он еще успеет, и бросился к тюрьме. Промелькнули воины, девушки, актеры, архонты. Сириск побежал по короткой дороге, по песчаному берегу. И здесь, у стыка крепостной стены и берега, он увидел то, чего раньше не было: вкопанные в песок деревянные полозья. Они слегка выступали над песком и были смазаны жиром. Сириск этого не заметил, и только он вступил на один из них, как сразу же поскользнулся и упал под хохот воинов. Воины были в полном вооружении и отдыхали, сидя на камнях и длинном деревянном сооружении на колесах. Это было нечто вроде длинного забора, очень крепкого, высотой в человеческий рост. Сверху эта деревянная стена была утыкана острыми пиками. Длинная толстая веревка, такая, что не перерубить (она была окована медными пластинами), тянулась вдоль рельсов, прямо в воду залива. И только сейчас Сириск заметил - веревка выходила из воды и накручивалась на большой ворот в глубине бухты. «Вот зачем эта башня», - подумал Сириск, вспомнив это сооружение, которое он видел, когда плыл к Амаге. Тогда еще только заводили канат, и он срывался и
падал в воду.
        - Что это, воины? - Сириск с любопытством рассматривал сооружение.
        - Спроси у Пифострата, - крикнул молодой лохаг. - Наше дело военное…
        Сириск побежал дальше, поднялся по насыпи, вошел в узкую калитку второй крепостной стены. Стражи его хорошо знали и сразу пропустили.
        Сим стоял, держась руками за решетку. Одет он был по-скифски, как воин.
        - Сим, это правда? - Сириск взялся за сжимающие прутья решетки пальцы Сима.
        - Да, брат, - Сим все так же, как прежде, посмотрел в глаза Сириска.
        - Из-за меня ты можешь умереть…
        - Не только из-за тебя, - сказал Сим. - Ты знаешь, что для скифа дороже жизни…
        - Знаю, Сим… но если… тебя казнят… Я не могу помочь тебе…
        Сим, глядя прямо в глаза Сириску, тихо и уверенно сказал:
        - Не казнят. Нападение точно будет, не знаю только откуда.
        - Я сделаю все, что смогу, Сим. - Сириск еще раз пожал руку скифа.
        Он вышел из тюрьмы. У храма Геракла уже звенели кимвалы, пели трубы, слышался хор юношей.
        Когда Сириск занял свое место среди почетных граждан города, он понял - процессия отправилась без делегации от Састера.
        - Они всегда опаздывают, - сказал Пифострат.
        Процессия медленно двинулась по главной улице к воротам города.
        Пифострат, в белой с золотом хламиде, возглавил шествие. Под хламидой у него не было панциря, и это удивило Сириска - ведь Пифострат был еще и архистратегом.
        Со всех сторон он был окружен жрецами. Среди них выделялся своим праздничным облачением Апполодор - Верховный жрец. Он руководил процессией, и все внимательно следили за каждым его жестом. Затем шли должностные лица и почетные граждане - среди них шел и Сириск. Опасность набега незримой печатью отражалась на лицах мужей, тех, что постарше. Но только не на лицах эфебов. В боевом и парадном облачении они были неотразимы. Восторги по поводу их великолепия и силы то и дело выпархивали, словно голуби, из рядов девушек-канефор. Они только что подняли на головы раскрашенные под золото корзины, полные плодов, сохраненных еще с осени. Килико, Хелена то и дело мелькали среди красавиц в легких хитонах. Сириск, чувствуя, как радость вливается в его душу, перестал думать об опасности. И все более и более растворялся он в шуме голосов, музыке, движении процессии. Знакомый уже многим звук марширующих воинов, присоединившихся к ним, утроил восторг. Лохаги впереди, гоплиты в колонне по четыре - за ними. Крики восторга, смех девушек, рев восхищенной толпы.
        Воины разошлись, как лепестки тюльпана, и в центре осталось лишь десять лучших из них во главе с Евфроном. Он в сияющем воинском облачении: панцирь, поножи, шлем, меч. Пурпурный царский плащ развевается на ветру. Всеобщая буря восторга. Руки с веточками оливы подняты вверх - в знак беззаветной преданности.
        Ворота уже открыты - полсотни гоплитов вышли и, уступив дорогу процессии, рассредоточились по всему пути до храма Диониса.
        Уже на половине пути до храма, на дороге от Састера, показалась, наконец, процессия городка. Они шли, высоко подняв корзины. Шли медленно, словно и не они задержали праздник.
        Процессия Херсонеса в этот момент как раз огибала главную башню городской стены. Все увидели састеритов и восторженно замахали руками - многие ждали встречи с родными и любимыми.
        И вдруг на башне появилось нечто, что заставило всех повернуть головы и замереть - сама богиня-Дева, в невиданном голубом облачении, в сияющем золотом венке на голове, простерла руки к небу.
        - Угодны вы богам, херсонеситы! - Сириск услышал этот голос и сердце его бешено забилось. - Я пришла спасти вас от коварства. Скорей возвращайтесь за стены города. Вы ждете нападения с востока, а вот он враг - идет от Састера. Приставив мечи к спинам девушек, люди Агара смерть несут! Спасайтесь!
        Подошедшая уже на полет стрелы процессия Састера вдруг дрогнула и рассыпалась: сотни стрел засвистели в воздухе. Сотни воинов ощетинились копьями. Стрелы достигли цели - стоны, крики воинов, смятение перепуганных девушек. А там, откуда никак нельзя было ждать скифов, уже гремел конский топот. Несметное множество воинов уже неслось от Састера, поднимая в небо огромное облако пыли. Евфрон вскочил на коня. Со всех сторон бежали гоплиты. Молча, не говоря ни слова, Евфрон мечом и взглядом направлял лохагов.
        Процессия, превратившаяся в неуправляемую толпу, неся на руках раненых и убитых, под неослабевающим градом стрел отхлынула к крепостным воротам. Воины в панцирях с высоко поднятыми щитами, помогали продвижению людей в сторону города.
        Евфрон и сотни три конных воинов, заранее спрятанных в овраге за городом, уже неслись к группе лучников, прикрывающихся телами састерских канефор. Лучники, сразив стрелами несколько лошадей, еще больше взбесили Евфрона и всех его конников. Основная масса скифов только еще вытягивалась из Састера, и Евфрон понял - он успеет.
        Все конные воины были вооружены длинными сарматскими мечами, скифские лучники не успели даже разбежаться. Всадники прошлись по ним, как смерч, разбрызгивая всюду кровавые брызги. Все произошло так быстро, что многие ринулись навстречу основным силам скифов. Но Евфрон поднял меч. Этот знак знали все - они собрались вокруг него и, поняв все без слов, подхватили всех девушек, живых, раненых и убитых. И во весь опор понеслись к городским воротам: скифские стрелы уже свистели вдогон и достали только нескольких отставших. Конники проскочили в ворота, и катаракта с лязгом упала прямо перед скифскими всадниками. И тут же почти все они были сражены тяжелыми стрелами, пущенными со стен города.
        К катаракте подбежал Пифострат: он схватился за железную решетку, уже закрытую, и тут же стрела вонзилась ему в спину. Он медленно сполз по решетке, упал на колени…
        - Сим… - шептал он. - Сим…
        Но никто уже не мог помочь ему, хотя и лежал он рядом. А там, со стороны Састера, и с востока, где был храм Диониса и поселок виноделов, уже поднимались в небо столбы дыма. Вскоре дым заполнил все улицы. Воины и все мужчины бежали на стены.
        Ржание коней и шум наступающей скифской пехоты, казалось, заполнили все пространство перед стенами города. Сириск, едва живой от давки у ворот, лежал недалеко от входа. Стрелы не попали в него, но его ноги и руки были в крови. Он наскоро завязал раны обрывком хитона. Сквозь решетку городских ворот он видел, как скифские конники, проносясь мимо нее, жалили стрелами зазевавшихся защитников, и те с воплями падали вниз с гребня стены.
        Сириск встал: ему надо было бежать домой за доспехами и оружием. В проем медленно закрывающихся ворот, окованных медью, он разглядел, как скифский всадник, прикрытый залпом из десятка луков, спешился, привязал Пифострата за ноги к своему аркану и, вскочив на коня, потащил его прочь по камням и пыли. Пифострат был еще жив…
        К городским стенам, навстречу Сириску бежали уже не только воины и мужчины без доспехов, но и женщины, кто с чем мог.
        Под котлами со смолой и водой пылал огонь. Вокруг было много убитых. Тучи стрел смертоносными стаями проносились в воздухе. Несколько человек, пораженные стрелами, упали рядом с Сириском.
        Он бросился по лестнице на стену. На ней повсюду валялось оружие. Он подхватил лук, набросил на себя колчан и, привычной рукой, натянул тетиву: промахнуться было почти невозможно. Скифы огромной орущей толпой лезли на противоположную стену и многие из них, пронзенные стрелами, падали вниз, так и не взобравшись на стену.
        Чувствовалась злоба и отчаяние нападавших - внезапности не получилось и было видно, что Агар решил задавить силой: все новые и новые тысячи скифов одновременно на всех участках крепости лезли и метали стрелы. Наконец, им удалось преодолеть сопротивление на внешней стене, и они, уже заметно снизив натиск, по лестницам полезли на внутренние стены крепости. Но было уже поздно: весь город ощетинился стрелами, копьями, мечами. Горящая смола с шипением лилась на головы осаждающих, и они, с воплями, летели вниз, сбивая тех, кто был ниже. Те из скифов, кто оказался между двух стен, каким-то звериным чутьем поняли, что пропали.
        Приступ явно не удавался. Смола и кипяток сделали свое дело. Назад отступать было невозможно: им навстречу шли и шли те, кто не отведал смолы и копий. И тогда раненые и многие из обожженных кинулись вдоль стен, прикрываясь щитами. Но скоро все уткнулись в тупик. Тогда толпа ринулась обратно. Поток херсонесских стрел обрушивался на мечущихся между стен людей. Те, кто выжили, принесли Агару весть: приступом крепость не взять.
        Военный совет Агара, состоявший из вождей десяти подвластных племен, постановил - подвергнуть город осаде. Хотя многие выразили сомнение: флот Херсонеса был как никогда силен, а значит, осада может продлиться бесконечно долго.
        Взбешенные неудачей, кочевники расползлись по всей округе, и всю ночь защитники города слышали в темноте вопли убиваемых мужчин и крики девушек и женщин. И многие из защитников могли узнать в этих криках знакомые голоса. Но сделать они ничего не могли. Вся округа, все холмы были покрыты кострами. Войско Агара зализывало раны и готовилось к осаде города.
        На рассвете тысячи горожан, не сговариваясь, бросились к храму богини-Девы. Каждый нес, что мог. Золотое колечко, бусы, монеты.
        - Богиня-Дева спасла город, - кричали те, кто видел на башне Деву и слышал ее слова. Из уст в уста передавались ее пророчества: «Угодны вы богам, херсонеситы…»
        Сириск, сопровождаемый Диафом, тоже вошел в храм. Он положил на алтарь золотую монету, склонился в молитве. Но голос, божественный и любимый, который не спутаешь и с тысячью голосов, все звучал в ушах… и согревал душу, и хотелось услышать его еще и еще раз.
        - Зовут, хозяин, - обратился к нему Диаф тихим голосом.
        Гонец Евфрона сзывал всех на Совет.
        - Ты должен отправится к Амаге, Сириск. - Евфрон уже знал, как и все, о подвигах Сириска, о его ранах, о том, как он, среди первых отражал натиск на стенах. Большая часть из них, поднявшись на стены, погибла, и все понимали, что Сириск был на волосок от смерти.
        - Но мужайся, воин. - Евфрон произнес эти слова, и Сириск сразу же понял.
        - Крит?
        - Крит… он пал от стрелы, когда гоплиты прикрывали щитами девушек… пал как герой…
        - Где он? - только и прошептал Сириск.
        - Они лежат у насыпи…
        И тут Сириск вспомнил - ковыль, и он идет с Симом… и Крит, а рядом Зет… Илон и Пифострат… и юный Апполодор.
        - Апполодор? - Сириск сказал это, и Евфрон вздрогнул.
        - Аппол исчез куда-то, - вымолвил старый Агасикл. Но не смолк еще его голос, как вбежал гонец. Он не решался ничего сказать.
        - Нашли? - Евфрон с надеждой схватил гонца за руку.
        - Нашли, - прошептал тот, - он там, среди убитых…
        Евфрон оттолкнул гонца и кинулся вон из булевтерия. Сириск и многие из членов Совета бросились вслед. По пути к ним присоединился Сим. Сириск увидел его и не удивился.
        На зеленом травянистом холме лежали убитые. И солнце померкло в глазах не только у Сириска. Все произошло так, как он уже видел тогда, еще до поездки к Амаге… И страх и ужас охватили его: стрела вонзилась Криту чуть выше панциря…
        - О, боги… - прошептал он. - О, боги, пощадите… Откуда-то издалека он услышал голос Евфрона: «Шли гонцов к Амаге, Сириск…» Сириск оглянулся. Евфрон стоял рядом.
        - Их нам уже не спасти… - глаза его были воспалены, но он мужественно держался и, казалось, ничто не поколебало его внутренней силы. - Мы должны спасти тех, кто еще жив… Скорее шли гонцов к Амаге - пусть, если может, ударит с тыла.
        - Я сделаю это. - Сириск уже мысленно выбрал тех из воинов, кто был с ним в прошлой поездке. И решил послать всех четверых морем.


* * *
        Ночью, в темноте, «Парфений» тихо отошел от пристани. На нем отплыли четверо воинов с лошадьми. Они знали: хотя бы один должен добраться до Амаги. Добраться и передать ей папирус.



        ВСТРЕЧА

        Тихо в доме Сириска. Уже выплакав все слезы, забылась в тяжелом сне Килико. Кария сидит рядом, у ее ног, и все еще всхлипывает во сне. Мама Аристо смотрит на Крита. Гераклид несколько раз пытался отвести ее на женскую половину, но, поняв, что не сможет, сел рядом. Слезы все катились из их глаз.
        Сириск переживал это горе семьи. Порой лютая злоба подкатывалась к его сердцу, и он был готов выплеснуть ее на Диафа. Но тот, все поняв, сказал.
        - Пойду к стенам, насобираю стрел. Завтра они очень будут нужны.
        Сириск с благодарностью кивнул. В который раз он убедился в уме скифа.
        Была ночь, он сидел за столом и писал. Описав все, что предшествовало набегу, и весь вчерашний день, он задумался. Вспомнилось знакомство с Диафом, убийство Кинолиса на берегу, бегство Тимона и тот разговор, тот спор с Евфроном на корабле. И особо терзала его память фраза Евфрона: «…кто - кого, Сириск. В этом мире нет другого закона… Силой ли, хитростью ли, коварством ли. И тот, кто не потрудился, кто проспал, кто дал себя обмануть - не достоин жизни. И это правильно. Ибо только сильнейший и умнейший достоин быть хозяином на земле…»

«Как легко ты готов пролить кровь… я не хочу крови…» - были тогда слова Сириска.
«Лучше малая кровь сегодня и сила завтра, чем в болтовне погибнуть всем…» - был ответ.
        Строки сами ложились на папирус: «…выходит, прав был Евфрон - если бы не его воля, если бы не собрал он всех в мощный кулак - что было бы теперь с городом? То, что теперь творится за стенами: смерть, насилие, огонь и разрушение. Что будет завтра? Будут ли живы наши матери, сестры, жены? О, всемогущие боги! Дайте нам силы! И если мне суждено погибнуть, знайте люди - это я писал, Сириск, сын Гераклида из Херсонеса. Писал с любовью к вам, живые…»
        Дверь тихо скрипнула…
        - Кто там? - Сириск привстал, повернул голову и… услышал голос Гелики.
        - Это я, Сириск… - Она сняла таврский колпак и золотистые волосы рассыпались по плечам, одетым в таврскую охотничью куртку. - Ты ждал меня? - Она улыбнулась, но улыбка исчезла с ее лица, как только она увидела скорбь в глазах Сириска.
        Он кинулся к ней и, ни слова не говоря, обнял и упал на колени. И они стояли так и боялись шелохнуться. Точно боялись спугнуть то, что нельзя объяснить словами. Она тоже опустилась на колени и долго-долго смотрела в глаза его.
        - Я знаю, твой брат погиб, - прошептала она.
        Слезы брызнули из его глаз. Гелика, покрывая его лицо поцелуями, шептала слова утешения.
        - Меня ждет лодка, мне надо к сыну, - сказала она наконец.
        - К сыну! - лицо Сириска вспыхнуло, и сквозь слезы горя блеснули лучики надежды.
        - Да, муж мой… Сириск… у нас есть сын, Лагорин, как ты и велел назвать его…
        - Но как же… он же еще совсем…
        - Ему ничего не грозит - он в надежном месте и кормилица смотрит за ним. Да и твоя жизнь разве не стоит, чтобы оставить сына на неделю?
        - Моя жизнь? - Сириск начал смутно догадываться…
        - Все… жизнь моя… уже рассвет вот-вот настанет… мне надо уходить… - Она рывком встала и пошла к двери.
        Сириск кинулся следом.
        - Нет, не ходи со мной. Так надо. Я обещаю, как только сын подрастет, - я буду у тебя… и с нашим сыном.
        Она тенью промелькнула за дверь. И растворилась в ночи. Сириск бросился за ней, но не было вокруг никого. Только ночь, да звезды на небе, да едва слышный шум волн с берега. И голос, все тот же голос, любимый и неповторимо прекрасный: «Угодны вы богам, херсонеситы». «Я буду у тебя… и с нашим сыном». И голос был один и тот же.



        КАБАНЬЯ ЗАПАДНЯ

        Прошла неделя. Каждое утро херсонеситы ждали на стенах. Но штурма все не было. Когда напротив гавани и торгового порта встали на якорь девять триер, стало ясно, как и почему Агар ударил с тыла. Среди триер многие моряки узнали суда ольвиополитов. Значит, прежде чем взять Састер, скифы покорили Ольвию. И уже на их кораблях, ночью, захватили Састер.
        - Он хитер, но и мы не простаки! - Евфрон собрал Совет, когда стало ясно, что Агар решил взять город измором.
        На Совете были: Агасикл, Сириск, Апполодор - Верховный жрец, Сострат, Ахет, Алким, все лохаги, тридцать человек.
        - Он должен узнать наше «слабое» место. - Евфрон окинул взором воинов. - Кто пойдет на вылазку?
        Все лохаги как один встали.
        - Хорошо. Пойдет лох… - Евфрон прошелся вдоль ряда сотников. - Ахет пойдет!
        Ропот пробежал по рядам. Слышалось: «Юн… слишком молод… скиф!»
        - Да, скиф! - твердо сказал Евфрон. - И один из лучших граждан города… Как и отец его…
        Ропот стих.
        - Готовься, Ахет, завтра рано утром пойдешь в набег, и помни - назад ты должен отступать через «кабанью западню». Скифы должны узнать это «слабое» место.
        Когда все разошлись, Евфрон задержал Сириска.
        - Кто мне заменит Пифострата? - как бы размышляя, сказал он. - Ты видел деревянную заставу у стыка стены и моря?
        - Да, Евфрон, но…
        - Там все просто. Когда они узнают, что там легко подойти к городу, они туда ударят. Как только ты увидишь, что пошли основные силы, - дашь знак, чтобы убирали деревянные стены. Воины на ученьях делали это много раз. Но слишком много не пропускай - не более пятисот. Остальное - моя забота! Иди!
        В этот день скифы по-прежнему жгли костры вокруг города. Сириск, уже облаченный в доспехи, принял на себя командование «кабаньей западней». И только после ночной учебы он окончательно понял всю простоту и гениальность изобретения Евфрона. Воины лучше Сириска знали, что и как делать. Они только посмеивались, когда Сириск пытался командовать.
        - Ты только дай знак с башни, а уж мы не подведем, - сказал лохаг Алким.
        Вся сотня с лохагом, Сириск и Диаф заснули здесь же, у стены.
        Еще было темно, но Диаф уже растолкал хозяина.
        - Вставай, хозяин!
        Сириск быстро встал. Будить сотню не понадобилось. Алким уже поднял всех на ноги. Наспех поели приготовленную еще с ночи баранину. Сушеные фиги и вино завершили трапезу. За крепостной стеной послышался шум. Все вскочили…
        - Люди просятся на стену, - обратился к Сириску Алким. - Можно?
        - Можно, но не всем. Половина должна быть у ворот.
        Алким быстро разделил людей на два отряда, и вот уже один отряд вместе с Сириском побежал по ступенькам стены вверх, на башню Зенона.
        Солнце еще не взошло, но было уже светло, и они увидели: сотня всадников неслась уже в глубине скифов, прошла палатки, круша все на своем пути. Они все ближе приближались к высокому, с золотистым верхом, шатру. Все знали - это шатер царя Агара. Но скифы уже проснулись - прямо от шатра, навстречу Ахету, неслась группа всадников. И было их не менее тысячи. На удивление быстро весь стан скифов ожил, как муравейник. Всюду ржали кони…
        - Эх, не успеют! - сказал кто-то рядом.
        - Успеют. - Это были слова Диафа.
        И действительно они увидели: Ахет на полном скаку, поняв ситуацию, разделил воинов по двое. И сразу обе полусотни развернулись и пошли назад. Царская же охрана буквально вонзилась в тех скифов, кто подпирал Ахета сзади. Воспользовавшись давкой, Ахет быстро отступал к башне Зенона, по нижней дороге. Под свист стрел, крики и ржание коней он летел прямо к берегу, туда, где кончалась крепостная стена и узкое пространство около ста стадий шириной было закрыто деревянной стеной на полозьях.
        Сириск, с башни, как и условливались, махнул красным платком. Сразу же внизу заскрипела стена - огромный ворот с четырьмя длинными шестами-рычагами сдвинулся с места. Люди, напрягая спины, крутили ось.
        Все, кто был на башне, бросились вниз. Сириск, прежде чем последовать за ними, еще раз взглянул на скифский стан: всадники Ахета неслись уже Иод башней, а подвижная стена отошла внутрь каменной только на четверть. Скифы нагоняли последних воинов Ахета, и Сириск скорее услышал звон мечей, чем увидел. Он уже бежал вниз. Двадцать воинов, по пять на каждом рычаге, с большим напряжением сил вращали ворот, и стена вошла внутрь уже наполовину. Но этого было достаточно, так как всадники летели не сплошной массой, а растянулись вдоль стены. Они летели по широкой песчаной отмели. Некоторые скакали по воде, и волны доставали им до ног. Когда последние всадники были уже у башни, Сириск махнул платком - на сей раз заработал тот ворот, что был сооружен на каменном постаменте в глубине бухты. Канат натянулся и поднялся из воды. Некоторые кони цеплялись за канат и падали. Это создало давку, но стена уже шла. Все быстрее и быстрее. У внутренней стены крепости, обращенной к гавани, уже царило оживление. Вдоль нее выстроилась фаланга, слегка изогнутая по форме песчаной отмели. Воины спокойно ждали. Евфрон, в
пурпурном плаще, стоял впереди фаланги.
        А здесь, на песке, по мере продвижения деревянной стены, проход становился все уже. И отставшие воины почти все неслись вскачь по воде, разбрызгивая вокруг соленые морские брызги.
        Первые из скифов поняли, что попали в ловушку - они с ходу кинулись на тех, кто почти уже плыл по воде - туча стрел накрыла многих, и Сириск увидел, как воины падали в воду.
        Сотня Алкима уже выстроилась у раздвижной стены. И как только первые скифы полезли через нее, они спустили тетивы - стрелы почти все попадали в цель, ибо враг был рядом. Вой и крики, грохот лестниц все нарастали. Но проход был слишком узок. Уже десятки скифов повисли на деревянной стене, кто со стрелой в шее, кто напоровшись на острые стальные шипы стены.
        Некоторые из осаждавших обошли стену вплавь и, стоя по пояс в воде, жалили воинов Алкима стрелами. И уже упали первые, что были ближе к воде. Сириск снял десяток воинов с крепости, показал рукой. Объяснять было не надо. Они на бегу пускали стрелы в тех, кто рвался через воду. И только сейчас Сириск понял - эти обречены, ибо на мачте Евфрона поднялся знак. Сириск указал рукой - все, кто был напротив деревянной стены, таща раненых, отстреливаясь, бросились в узкие казармы. А воины на вороте в крепости уже изо всех сил крутили ворот - стена медленно пошла в паз крепости. Но скифы, не поняв, что происходит, навалились сбоку на стену и сами же помогали открыть проход. Они хлынули в пространство, сталкивая тех, кто толкал стену, и страшно было смотреть, как висевшие на пиках стены погибшие скифы медленно двигались в крепость. Крики восторга подбодрили тех скифов, которые шли следом, и вскоре уже не менее тысячи воинов выплеснулось на свободное пространство торгового порта. Они еще не понимали, что ворвались не в город, а в порт, так же отгороженный от города крепостными стенами, как и внешняя линия
обороны.
        Когда на песчаной отмели было уже несколько тысяч скифских воинов, со стен, через головы фаланги, полетели тучи стрел. Это были длинные, тяжелые, с железным жалом стрелы. Они могли легко пробивать кожаные панцири скифов. Щиты с грохотом поднялись вверх, и вся скифская масса превратилась в гигантскую бесформенную черепаху.
        На мачте Евфрона взвился второй боевой знак. Он еще полз вверх, а люди в бухте, те, что были на «кабане», уже изо всех сил навалились на ворот: из каменного паза вновь поползла стена. И тогда скифы поняли - они в западне.
        А фаланга уже шла. По команде Евфрона она ощетинилась копьями. Кое-кто из скифов опускал щит и брался за лук - но не многие выпустили больше одной стрелы. Со стен их тут же разили лучники. Фаланга, как гигантские клещи, как карающие когти орла, стиснула с трех сторон черепаху и, молча, медленно, но неотвратимо все сильнее и сильнее давила многотысячную толпу. Скифы, на конях и пешие, все были с мечами, но без копий. Они даже не могли приблизиться к воинам Евфрона. Поражаемые копьями и стрелами скифы отступали к воде.
        В это время Агар кинул на помощь свой резерв: тяжелую конницу. Но деревянная стена уже закрылась, и кони, бешено ржа, носились у стены, утыканной стальными шипами, и ничего не могли сделать. Сириск и его сотня уже выбежали из казармы и разили конных стрелами. С башни Зенона тоже летели стрелы. Вскоре Агар понял - это катастрофа. Две триеры греков подошли к тем, кто уже стоял по шею в ледяной воде. Стрелы довершали дело. Когда на триерах Агара сообразили, что происходит, они попытались помочь - но тщетно. Преодолеть цепь бухты они не могли, а тучи стрел с берега и с кораблей херсонеситов обескровили их, не готовых к такому повороту дела.
        Скифы, срывали с себя панцири, пытались спастись вплавь. Но что они могли сделать против лодок и кораблей, против стрел и копий?
        К вечеру скифы, ничего не добившись, отхлынули от стен. И некому было вылавливать тысячи трупов, плавающих в бухте, у торгового пирса. На светлом херсонесском песке, залитом алой скифской кровью, они лежали сотнями.
        И херсонеситы радовались - они победили. Ибо в бухте и на песке полегли лучшие силы Агара. И ясно было - следующую вылазку скифы могут просто не выдержать.
        - Всем отдыхать. - Сириск выдохнул эти слова и упал здесь же, среди убитых, и забылся в тяжелом сне, точно провалился в глубокую бездну. Греки потеряли убитыми сорок три человека. Потери скифов никто не считал.



        АГНЕССА

        А Гелика в это время неслась по бескрайним предгорьям Дороса, перескакивая с одного коня на другого, почти не отдыхая. Точно крылья несли ее к маленькому Лагорину, к ее сыну. Она была счастлива - невероятный путь ее увенчался успехом, она спасла, помогла Сириску, а теперь весь мир соединился для нее в этом маленьком, беззащитном, улыбчивом мальчике. Она уже мысленно целовала и прижимала его к сердцу, кормила его грудью. Эти чувства настолько сильно захватили ее, что она не заметила, как добралась до пифии.
        Преодолев скальную гряду (пришлось спешиться, чтобы коням было легче), она с вершины увидела внизу обитель Коро. Издалека казалось, что все там было по-прежнему. И Гелика поскакала вниз по тропе, уклоняясь от веток деревьев. Она вылетела на последний холм. И вдруг конь захрапел и шарахнулся в сторону. На дереве, у тропы висела Отия. Видно было, что она висит здесь не первый день. Гелика, потрясенная, поехала дальше. За поворотом тропы среди зеленой листвы висела Гилара. Она была привязана за ноги. Гелика подъехала, спешилась, перерезала веревку. С трудом удержала тело. Ноги посинели и были холодными и распухшими. Она разрезала стягивавшие их веревки. И поняла - она еще жива. На лице Гилары веки слегка задрожали, а щеки и лоб слегка порозовели.
        - Тебе надо спасаться, Гелика, - услышала она сзади голос Коро.
        - Где Лагорин? Агнесса? - Гелика с надеждой устремила взор на волшебницу.
        - Агнесса. Но не убивайся. Мальчик жив.
        - Она убьет его! - Гелика вскочила пантерой на коня.
        - Стой и выслушай. - Коро была невозмутима, как скала. - Твой мальчик будет жить. И многое случится. Но скоро не увидишь ты его. Сейчас же жизнь свою спасай. Агнесса поклялась при всех, что в этот раз тебя не пощадят. Беги. Вниз по ущелью, там, в дне пути отсюда, есть пещера. Там и живи. Беги!
        - Как же Гилара? - Гелика с мольбой произнесла это, глядя в глаза Коро.
        - Гилару я спасу, беги! - Коро буквально толкнула ее к коню.
        Вдали на тропе, идущей от Дороса, показалось несколько всадниц. Гелика круто развернула жеребца и понеслась вниз по ущелью, стараясь держаться в тени деревьев так, чтобы никто не заметил ее со скалы. Вскоре она растворилась среди бескрайних лесов и скал, и тысячи ойропат не смогли бы найти ее. К вечеру она была уже в пещере. Всю ночь она пролежала на прошлогодней листве у входа, и слезы все катились и катились из ее глаз. И казалось, не будет им конца.
        Коро со служительницами (их было двое) быстро перенесли Гилару на дно маленького оврага и засыпали листьями. Они еще шуршали листьями, а конский топот уже был рядом.
        - Где она? - грозно, без приветствия, выкрикнула Агриппа.
        Коро многозначительно посмотрела на обрезанную веревку и, ни слова не говоря, ушла в обитель. Агриппа, в сердцах хлестнула коня плеткой. И во главе десяти бессмертных понеслась вниз по распадку, туда, куда вели следы двух лошадей.
        Но Коро спокойно проводила их взглядом. Она знала: внизу, в русле высохшей реки, покрытой камнями, невозможно заметить следы.



        МЕЛЕТА

        Тихо в храме Арея. Только голуби воркуют под кровлей. Да служительницы, шурша одеждами, готовятся к освящению царевича.
        Мелета сидит в своих покоях за столом. Агнесса напротив.
        - Как ойропаты восприняли оракул? - Мелета обратилась к Агнессе. И вопрос этот был не праздный.
        - Когда они узнали, что царь, а не царица будет нами править, они чуть не подняли меня на копья. Но потом… когда неожиданно приехали послы Амаги - Мирина и Киркера, - все изменилось.
        - Так ты со мной согласна, сестра моя, Агнесса? - В глазах Мелеты вдруг вновь вспыхнул тот же огонь, когда они, еще в Горгипе, поклялись на мече.
        - Я много думала, Мелета… - Агнесса сильно осунулась за эти дни. - И должна признаться - у нас нет другого выхода. Когда Мирина сообщила о плане Амаги, стало ясно - надо его принимать. Одни мы скифов не уничтожим. Теперь, когда Агар сидит в Неаполе, как побитая собака, надо его добить!
        - Но не будет уже больше нашей тайны… - Мелета внимательно следила за глазами Агнессы. Ей доставляло наслаждение видеть, как ее план проникал в мысли Агнессы.
        - Да! Но уничтожив скифов, мы так приблизимся к дели! А если у нас будет царь, то, по примеру Амаги, мы сможем создать здесь, на Таврике, свое ойропатское царство! И трутни будут ползать у наших ног! Как права Амага!
        - Но Херсонес, Пантикапей! У греков здесь столько городов! Нам их не покорить… Смотри, как они разделались со скифами! - Мелета говорила это, а сама ликовала - как хорошо развивался ее план, задуманный еще осенью.
        - Да, нам одним - не покорить. Нас очень мало. Но если… каждый грек, подобно воинам Амаги, сочтет за счастье быть мужем амазонки - тогда все изменится. Ты знаешь, когда я взяла на руки этого мальчика и заглянула в его глаза, то увидела - они такие же, как мои. И ручки, и ротик такой улыбчивый…
        - А что Агриппа? - Мелета встала, выглянула в окно: кони мирно стояли в тени. Бессмертные грелись на весеннем солнышке, о чем-то тихо говорили. Агриппа была в центре.
        - Не знаю. - Агнесса тоже подошла к окну. - Молчит все эти дни. Когда мы ехали с младенцем от Коро, она несколько раз смотрела на него и на меня.
        А рядом была пропасть… Ей так хотелось бросить его с обрыва вниз.
        - С Агриппой будет много бед, - сказала Мелета.
        - Ладно. Завтра в набег, а там будет видно. Сохрани мальчика. - Агнесса уже почти вышла. У двери ее остановили слова Мелеты.
        - Что с Геликой?
        - Ее не нашли. Я поклялась, что не пощажу ее, а теперь…
        - Боюсь, ты поторопилась. И с Отией и с Гиларой… Таких воительниц немного.
        - Гилара, видимо, жива. - Агнесса, уже ничего не слушая, резко вышла.
        Через минуту смолк конский топот. Мелета долго еще сидела и смотрела на спящего мальчика. Он сопел, чмокал во сне губками и ничего не знал еще о Танате, боге смерти, который уже не первый раз появлялся и парил, совершая свои черные круги над его колыбелью, и, невидимый, все же улетал прочь.
        - Нет, - тихо сказала Мелета. - Ты будешь жить, наш царь…



        ПОБЕДА

        И вновь гудит театр. Сегодня город чествует Евфрона - героя победы. Все, что прервано было в Дионисиях, вырвалось на свободу. Агар ушел! Агар разбит! Эта радость у всех на устах. С почетом уже похоронены герои. Отзвучали плачи матерей, скорбные речи отцов.
        Сириск сидел на том же почетном кресле, в первых рядах театра, а перед глазами все одно и то же: Крит, его любимый Крит… Пифострат… Аполл… и десятки других… И скифы - распухшие от морской воды, медленно плыли вслед за триерой, связанные веревками. Чтобы там, в море, быть отпущенными на волю волн… И быть немыми вестниками краха царя Агара… И глаза Диафа… Глаза Диафа…
        Но вот победный марш отвлек его от этих мыслей. Все тот же. Четкий. Громкий. Всепобеждающий. Это идет победоносная фаланга. Весь театр встал на ноги.
        - Да здравствует Евфрон! Слава! Слава! - Рев трибун слился с чеканным шагом фаланги. Лохи выстроились на поле театра. Появился Евфрон. Он поднял меч. И вся толпа, в знак приветствия, с ревом и воем вскинула вверх руки.
        И когда Евфрон сел в кресло, специально для него изготовленное лучшими мастерами, на сцену вышел Сострат. Шум мгновенно смолк. Сострат начал речь:
        - О, друг всех граждан, о, ясное солнце! О, светоч разума! О, мудрость и сила! Я говорю о тебе, о Евфрон, этими стихами, но разве найдется среди нас Гомер, или Гесиод, или Пиндар, чтобы воспеть тебя так, как ты достоин? Разве сможет кто-то из нас описать всю твою мудрость, твою решимость и силу? О! Если бы мы слушали не тебя, а наш злополучный Совет, если бы победил в этом споре Кинолис! Все мы уже лежали бы у этих стен, и жены наши уже бились бы в грязных лапах врагов. И счастье, что не пришлось им, нашим женам и матерям, кидаться вниз со стен, дабы не попасть в руки поработителям! И все это сделал ты! Ты укротил Совет! Ты построил новые стены! Ты изобрел «кабанью западню». Ты склонил к нам милость Амаги. И вот Агар повержен. Он сейчас дрожит в Неаполе, и мы решаем - жить ему или умереть!
        - Смерть ему! - взревел амфитеатр тысячами голосов.
        - Да будет так! - ответил Евфрон.
        - И он достоин этого, подлый тиран! - продолжил дифирамб Сострат. - Ибо он и его воины коварно напали на нас, когда мы праздновали Дионисии. Этим они оскорбили и бога Диониса! Но победила весна! И сила и разум! Мы чувствуем, как Дионис ласкает нас теплым ветром. Наш город полон ласточек и голубей, а значит, боги благосклонны к нам! И посмотрите, друзья мои, как пышно зацвела земля! Как буйно тянет свои лозы виноград! Как зеленятся посевы пшеницы! Как весь город наш напоен ароматом цветущих яблонь, маслин и акаций! Но ничего этого мы бы уже не видели, если бы не он, наш вождь и верховный правитель Евфрон, сын Агасикла!
        И вновь радостные крики мужчин и женщин, всех, кто защищал город, слились в единый хор восторга.
        Сириск стоял и слушал, но все больше и больше голос отца, плакавшего во время похорон на могиле Крита, вытеснял эти крики: «…и как язык мой такое промолвил - сын мой мертв… О, это утро… зачем я отпустил его? Да разве мог бы я удержать его, совсем еще юного. Родина для него была дороже всего на свете. А как все любили его! Как я и Аристо ждали его прихода, когда он надолго уходил из дома. А когда появлялся - словно солнце освещало наш дом. И даже будучи так занят, он не забывал ни о ком. Всем приносил подарки. И даже рабы не оставались без внимания… А как он мечтал о клере, хотел восстановить дом, как радовался каждой виноградной лозе, каждой веточке миндаля, когда набухают почки и розовые, как его ланиты, лепестки вырываются из них наружу. Не для него теперь растет лоза! Не увидит он цветов! Не вдохнет аромат маслин и акаций. Злой Танат уже испил жертвенной крови, уже душа его у Аида, уже Персефона глядит в его чистые глаза… О, боги! Почему я не ушел раньше него? Почему зависть Марса столь ненасытна? Не от того ли, что он был так прекрасен? И разве утешат отца добрые слова граждан? Разве слова
благодарности тех девушек, кого защитил он собой, облегчат муки отца? Нет, нет, нет!»
        Гераклид упал на каменную плиту, и уже нельзя было различить слов из-за его плача.
        Сириск стоял рядом, и слезы сами катились из глаз. Был вечер. Выплакав все слезы, ушли уже домой люди. И только Гераклид не уходил. Да Сириск стоял рядом. Да высокий холм темнел здесь же, рядом, где похоронены были погибшие герои. И стела, одна на всех стояла и алела в последних лучах солнца. И слова, рожденные Сириском, несли в вечность плач матерей и отцов, братьев и сестер, всех, кто остался жить на этой земле:

        Люди, сей холм покрывает
        Славных людей Херсонеса,
        Сами они, не страшась,
        В первые рвались ряды,
        Город спасли от врагов,
        Детям отдав честь и память,
        Мрачный Аид для себя
        Выбрали молча они…

…Рвет память душу… А вокруг крики, восторг. Евфрону вручают золотой венок Нике - богини победы. Четыре лучших красавицы, в розовых тонких хитонах, надели сияющий венец на кудрявую голову Евфрона, и рев восторга еще раз огласил театр и всю округу Херсонеса. Цветы, сотни букетов цветов покрыли трон и всю орхестру[Орхестра - круглая площадь в театре.] . Когда толпа успокоилась, Евфрон встал с трона. Все смолкли. И он произнес:
        - Я преклоняю голову перед вами, братья мои, сестры! Для вас я жил и о вас заботился, борясь с нечестивцами! Но было бы несправедливо сказать, что всего этого добился я один. Есть среди нас сотни и тысячи, кто сделал не меньше, чем я, так же не жалея жизни и служа Отечеству нашему. И достойны золотого венка Нике не меньше меня. - Евфрон замолк и тишина зазвенела в воздухе. - Это Сириск, сын Гераклида! - громко выкрикнул он. - Это он был послом у Амаги! Это он склонил Амагу к дружбе. И не боясь смерти, отправился в стан Агара и привез нам добрые, ценные вести. Так воздадим же должное этому достойному мужу. Возложим золотой венок Нике на его светлое чело.
        Сириск вышел к орхестре. Четыре девушки, как ожившие лепестки миндаля, вспорхнули и окружили его, держа в руках венец. Толпа взорвалась восторгом. Венец надели на голову Сириска. Девушки отошли, и амфитеатр замер. Все ждали ответной речи.
        Сириск молча снял венец, положил его на пурпурную скатерть стола Совета десяти. И прежде чем ропот толпы заполнил все вокруг, сказал:
        - Благодарю вас, граждане, за столь высокую честь, - он склонил голову перед людьми. - Благодарю тебя, Совет десяти. Тебя, Евфрон, Верховный правитель! Но я не могу принять этого дара… И этой чести… Ибо не достоин я этого.
        Начавшая было роптать толпа, неожиданно смолкла. Было так тихо, что далекий шум волн донесся до слуха.
        - И я объясню, почему. - Сириск подошел ближе к людям на скамьях театра. - Я был послом у Амаги. И вместо того, чтобы склонить царицу к миру со скифами, натравил ее на них. Я, вместо того, чтобы уговорить Агара встретиться с Евфроном и Амагой, дабы миром решить все ссоры, обманул Агара, к нашей выгоде. Я, вместо того, чтобы через друзей-скифов бросить в их племена зерна мира и любви, не сделал этого. Я поставил этим своих друзей, я имею в виду скифа Сима, в безвыходное положение. И он, Сим, предупредил нас об опасности. И вот уже четвертый день он лежит у меня в доме. Он не ест от горя. Он видел, что стало с его братьями - скифами. И думаю, он умрет. И брат мой, Крит, геройски погиб, спасая девушек-канефор. Не я ли виноват в этом? Не мне ли нужно было добиваться встречи царей, но не войны? Вот потому я говорю - не мне этот венец отковал мастер. Не я достоин его.
        Он повернулся к Совету десяти. К Евфрону. Поклонился. И быстро вышел. И долго еще, пока он шел к дому, его преследовал гул толпы и удивленные глаза граждан из первых рядов амфитеатра. Диаф, как всегда, молча шел сзади.
        Все, что бушевало теперь в Сириске, рвалось наружу.
        И он чувствовал: все не то, и все не так. Но как разобраться во всем? Слишком многое навалилось на него в последние дни! И он пошел на берег моря. Ничто так не успокаивает, как этот шум волн. Он долго бродил по берегу, а когда пришел домой, все уже знали о его странном поступке.
        Гераклид молчал. Мать тоже не проронила ни слова. Казалось, они все понимали.
        Он ушел к себе, сел за стол. И только сейчас увидел свиток. По папирусу сразу догадался - от Тимона. Ах, как вовремя пришло это послание. Именно с ним, с Тимоном, хотелось обо всем поговорить, расставить все по местам. А вот и знакомые буквы:



«Тимон шлет привет Сириску.
        Я уже знаю все о сражении, друг мой. И боюсь, мои худшие догадки осуществляются. Теперь, когда ему все поют дифирамбы, именно теперь начнется то, о чем все знают, но боятся подумать. Теперь каждый, кто осмелится иметь свое мнение, честь, гордость, достоинство, сразу же будут врагом Евфрона. И охрана беспощадно будет карать всех неугодных. Вот это и есть начало гибели нашей Родины, Сириск. Я решил - напишу ему письмо с просьбой о милости. Сейчас, когда он в ореоле славы, он, возможно потеряет осторожность. И во время нашей беседы я нападу на Евфрона. Я сделаю это после чествования его в театре. Я слышал, ему наденут на голову золотой венок. На радостях, я думаю, и телохранители потеряют бдительность. Но может быть и все наоборот. Тогда ударить ножом будет сложнее. Но я не остановлюсь ни перед чем. Я помню Кинолиса, когда мы, еще мальчики в палестре, клялись отдать жизнь за демократию. Я не забыл этого. И я не один. Надеюсь, если мне это удастся, все люди сразу же возликуют. Надеюсь и на твою поддержку в булевтерии, когда священные законы демократии будут восстановлены и суд будет судить меня
согласно вековым устоям. Если же мне суждено погибнуть - пусть. Но прежде я убью тирана. И все свободные граждане будут петь мне хвалебные гимны. И юные девы будут возлагать цветы к моей статуе, как это делают афиняне у памятников Гармодию и Аристогитону. Сегодня я был у оракулов - они нагадали мне гибель. И жертвенная кровь потекла на север. И орел убил голубицу. И был я свидетелем видения - как воины несут на копьях героя. И все же я не трушу. Это счастье - умереть за Родину. За демократию. Может быть, этот подвиг - самое большое, что я сделаю в жизни. Так пусть граждане запомнят меня в этот момент. Я не боюсь. Жить с совестью под пятой тирана невозможно. И еще хочу сказать тебе, Сириск, я очень люблю тебя. Наверное, мы уже с тобой не увидимся. Я помню все. И все наше унесу на небеса.

    Хайре, друг Сириск».
        Точно удар хлыста подбросил Сириска.
        - Когда, когда принесли это? - крикнул он испуганному отцу.
        - Сегодня, рано утром, - был ответ.
        Он выбежал на улицу, но одного взгляда на бегущих по улицам людей было достаточно, чтобы понять - все уже случилось. Он побежал к театру и у самого входа увидел: два воина волокли по плитам окровавленное тело Тимона. Рядом со входом лежал Евфрон. Грудь ему перевязывали лентами лекари. Народ разбегался, кто-то пытался помочь, но их тут же били телохранители. Вскоре вокруг не осталось никого, кроме охраны и эскулапов. Гвардия окружила Евфрона со всех сторон, и уже ничего нельзя было увидеть. Когда Сириск пробился к Евфрону и их глаза встретились, это были уже совсем не те глаза, что знал Сириск в лучшие времена. Холодом повеяло от его взгляда.
        - Я жив, как видишь, - сказал Евфрон, глядя в глаза Сириску. - Но похоже, для тебя все это не новость?
        Он сказал это, и дрожь пронзила Сириска. Ноги стали непослушными столбами, он хотел что-то сказать, но только хрип вырвался из его горла.
        - Сходите-ка домой к Сириску, - сказал Евфрон охране. - И принесите мне все его письма.
        Люди убежали исполнять приказ, а Евфрон все смотрел в глаза Сириску. Смотрел и ждал. И вскоре раздался топот. Это возвращались воины.



        ТЮРЬМА


…Темно и сыро в городской тюрьме. И только серые камни видны сквозь решетку. Да изредка доносится шум волн. Тюрьма разделена на две части: там, где-то сбоку, за решетку брошены десятки пленных скифов.
        Оттуда доносятся стоны, приглушенные крики.
        А здесь, ближе к морю, в небольшой пещере, за толстой железной решеткой, место для государственных преступников.
        Сириск с трудом осмотрелся в темноте. Все тело саднило от ран. Страшная боль раскалывала голову. Когда его волокли по улице, стражники-гераклейцы били его несколько раз. Били жестоко, молча. И уже чуть живого, его бросили на каменный пол. И стало тихо и темно…
        Очнулся он от стужи. Была ночь. Откуда-то сверху чуть пробивался свет луны. Мокрым, смрадным холодом пронзило все тело. Сириска начало трясти, но сил встать не было…
        И тут он почувствовал: кто-то подполз к нему, накрыл чем-то теплым… По запаху он почувствовал что-то очень знакомое… Но что? И тут он вспомнил! Ну конечно! Это запах Скифии. Запах овчины, молока, дыма, конского пота и цветущих ковыльных степей!
        Он с трудом перевернулся, но ничего не увидел, кроме тени в углу пещеры. Тень сопела и изредка всхлипывала. И он понял - это был мальчик.
        - Кто ты? - спросил Сириск по-скифски.
        - Так я тебе и сказал, - сдавленно пробубнил детский голос. Ответ прозвучал на греческом.
        - Я знаю - ты скиф. - Сириск привстал, подполз к стене. И тут он увидел: мальчик дрожал всем телом от холода.
        Молча Сириск снял со своих плеч овчинную, теплую скифею[Тип скифского кафтана.] , прикрыл мальчику плечи.
        - Не хочешь - не говори. Только меня, знаешь, не проведешь. Я был в плену у скифов. И этот запах запомнил навсегда. Такое не забывается.
        - А мне что за дело до твоего плена?
        - Да так, к слову.
        Мальчик помолчал, потом добавил:
        - Дела нет, а скифею все же на меня набросил. Спасибо.
        - Если б не набросил бы…
        - Вот за это и спасибо. Выходит, ты мне друг. Ночи нынче ой как холодны. Да возблагодарят боги того, кто тебя выкормил.
        - Да я бы и сам мог себя прокормить.
        - Я не об этом. Выкормить - от слова кормило. А кормилом направляют лодку в нужном направлении. Значит, мудр был тот, кто воспитал тебя.
        Грохот колесницы донесся сверху. Приглушенные голоса стражников стали громче. Мелькнул свет факелов. Дверь-решетка с лязгом отворилась, и Сириск увидел: это был Сострат. Он вошел в окружении двух воинов. Тюремный стражник указал на Сириска.
        Сострат подошел ближе. Один из воинов приблизился к Сириску и рывком поднял его на ноги.
        - Все твои письма у нас, - тихо и даже как-то бесстрастно сказал Сострат. - Ясно, ты такой же заговорщик, как и Тимон… Хочешь жить?
        Сириск поднял взор. Ничего нового во взгляде Сострата он не увидел: только ложь, только обреченность, только желание вырвать имена.
        Сириск промолчал.
        - Ладно. Сейчас тебе принесут пиксиду, стиль, светильник и папирус. Напишешь все, что ты знаешь о заговорщиках. Этим ты можешь оправдать себя в глазах судей. И поторопись - суд не за горами. Мы знаем, что письма Тимона ты получил уже после нападения. Значит, ты не мог предупредить Евфрона. Поэтому ты и жив до сих пор!
        Сострат стремительно вышел.
        - Да, принесите ему стол и скамью… и накормите, - добавил он уже на выходе из подземелья.
        Вскоре два стражника приволокли лавку и скамью. Тут же со светильником вошел третий.
        - Поставь тут, в углу, Хрисанф, - сказал он одному из охранников. - И принеси рыбу и хлеб.
        Он водрузил на скамью светильник. Чистый папирус, пексида и стиль лежали тут же, на неструганных досках скамьи. Доски были залиты чем-то темным. И ужасный запах заполнил всю пещеру.
        - Что принюхиваешься? - Старший стражник выглядел как циклоп, огромный и тупой. Ни малейшей мысли не отражалось в его безразличных, усталых и злых глазах. - Думал, тут царские покои? А на скамье этой сегодня до смерти запороли Тимона, дружка твоего. Скоро и до тебя дело дойдет. Уж я постараюсь…
        Он как-то лениво усмехнулся, но жуть от этой усмешки стрелой кольнула грудь Сириска.
        - Тимон!.. Тимон… - не произвольно вырвалось из уст. И слезы покатились по щекам. И не было никаких сил остановить их.
        - Пиши все как есть, - стражник чуть приподнял плеть и похлопал ею по левой ладони.
        Когда они выходили, Сириск заметил, как один из охранников, тот самый, которого назвали Хрисанф, незаметно подмигнул ему. И Сириск никак не мог вспомнить: где он видел это лицо? Видел и знал. Но где?
        Вновь тишина ночи. И холод.
        - Кто это - Тимон? - услышал Сириск голос мальчика. И не ответил. Уткнулся лицом в руки и так сидел долго, не глядя ни на мальчика, ни на пергамент. Его опять начало трясти. То ли от холодных сырых стен, то ли от пережитого за последние дни.
        Мальчик тихо подошел и вновь набросил на плечи Сириска скифею.
        Дверь неожиданно лязгнула, и вошел стражник. Он нес краюху хлеба и глиняное блюдо, наполненное рыбным соусом. Сириск поднял голову. Пригляделся - опять это знакомое лицо.
        - Забыл? А я тебя хорошо помню.
        - Напомни. - Сириск незаметно смахнул слезы.
        - Стыда тут никакого нет, - сказал стражник, уловив жест Сириска. - А Тимона я знал не хуже тебя… Как же ты забыл? «Гермес», шторм. Я так рвался с вами на берег, а Геродот, кормщик, меня не пустил.
        Точно, тут Сириск вспомнил. Ну конечно, это был тот самый Хрисанф с «Гермеса».
        - А это от меня, - Хрисанф положил на лавку головку сыра, завернутую в тряпицу. - Поешь, Сириск. Силы тебе ой как понадобятся.
        Он вышел, и вновь стало тихо.
        Сириск жестом, кивком пригласил мальчика к столу. Долго уговаривать не пришлось. Мальчик был очень голоден и накинулся на еду, как изголодавшийся зверек.
        - Да не спеши ты, - Сириск разломил краюху на несколько частей.
        Они ели хлеб, макая его в соленый, пахучий, вкусный рыбный соус. Сириск разделил лепешку сыра на две части. Одну он завернул в тряпицу. Остаток они разделили поровну. Мальчик ел и сопел, и глаза его постепенно оттаивали. Наконец колючие искры недоверия вовсе исчезли.
        - Как зовут-то тебя? - спросил Сириск, когда на столе не осталось ни крошки, и оба наконец смогли внимательно посмотреть друг на друга.
        - Скилур, - ответил мальчик.
        - А я Сириск. Как ты попал сюда? Война?
        - Война, - так же негромко ответил Скилур. - Меня взяли в плен там, у башни, у Сиагры, в воде.
        - Ты даже знаешь название башни? Кто тебя взял на войну?
        - Взяли, - уклончиво ответил мальчик.
        - Судя по твоей одежде, ты не из простых скифов. - Сириск заметил, как вздрогнули ресницы мальчика.
        Внезапно Сириск понял: взять на войну мальчика, лет четырнадцати, мог только один человек. И тут он заметил едва уловимое сходство.
        - Ты - сын Агара? - неожиданно прямо спросил Сириск.
        Мальчик резко отпрянул.
        - Ну и зря. - Сириск внимательно всмотрелся в царевича. Выше среднего роста, нос с горбинкой, длинные светло-русые волосы, серые глаза и, вне всякого сомнения, царская осанка.
        - Я тебе не враг, - Сириск снял скифею и перебросил мальчику на плечи. - А скрывать это ни к чему. Как только Агар узнает, что ты жив и в плену, он предложит за тебя выкуп. И ты будешь вновь на свободе. Так зачем же скрывать?
        - Не велика честь, спастись за золото, - ответил Скилур.
        - Ух, ты! - Сириск был искренне удивлен. - А что же, по-твоему, честь, коли ты в плену?
        - Теперь, когда мы проиграли битву… каждый статер, каждый кизикин, - мальчик вдруг замолчал.
        - Что же ты? Продолжай: каждый обол нужен теперь для новой войны. Так?
        Скилур насупился и вдруг почти выкрикнул.
        - А честь - сбежать из плена! - глаза мальчика восторженно блеснули. - Сбежать! Сбежать и отомстить за все, что…
        - А кто вас звал к нам? - усмехнулся Сириск. - За что ты будешь мстить? Кому? Моей матери, мне, отцу моему? Или это они пришли к вам, в Неаполь, и разорили его? Или не мы, греки, помогли вам построить этот прекрасный город? Или не одним богам молимся? Посмотри, как украсили мы землю! Какие города выросли на еще вчера пустынной земле… Какие храмы возвысились на берегах Тавриды! Какие боги и герои, высеченные из мрамора, украшают наши площади! Херсонес, Керкенитида, Калос-Лимен! Разве это плохо?
        - Для вас - это пустынная земля! - неожиданно резко крикнул мальчик. - А для нас - это наша вековечная родина! Для вас - это голая степь, а для нас - родные кочевья, где тысячи лет жили наши предки! Где каждый камень - живой! Где нам покровительствуют наши боги, скифские боги!
        - Разве Папай и Зевс не одно и то же? - удивился Сириск.
        Вопрос поставил мальчика в тупик. Он замолчал и насупился.
        - А разве не от Папая и богини Апи родился Таргитай? А ваш Таргитай и наш Геракл - не одно и то же? - продолжал Сириск. - Разве дело в названиях? Из-за этого мы должны лить нашу кровь?
        Скилур не ответил. Ему нечего было возразить, потому что все сказанное Сириском было чистой правдой.
        - А как зовут твою маму? - неожиданно сменил тему Сириск.
        - Арата, - почти грубо ответил мальчик.
        - Она - гречанка?
        Скилур промолчал, пытаясь вспомнить, чему учил его отец. Но возразить было нечего.
        - Да, - наконец тихо сказал он, - гречанка. Ну и что из того? Все равно вы заняли все побережье! Так или иначе, а весь наш хлеб идет прежде к вам. За жалкие гроши! А вы продаете его втридорога в Грецию! Все прибрежные города принадлежат вам. А у нас нет ни одного города, ни одного порта! Так говорит мой отец Агар Второй, царь Тавроскифии. А кто ты, чтобы поучать меня, царского сына?
        - Я? - Сириск улыбнулся. - Я просто человек, гражданин Херсонеса. И меня, судя по всему, скоро казнят.
        - За что? - до мальчика вдруг дошла ужасающая реальность его слов. Он испуганно уставился прямо в глаза Сириску и, не мигая, смотрел так и молчал.
        - Мой друг Тимон считает, что один человек не должен отбирать у людей всю власть над ними. Подобно нашему правителю Эвфрону. И твоему отцу Агару. Он считает, что люди должны всем миром решать наиболее важные вопросы. У нас это называется демократией. Греческий язык ты, я вижу, знаешь. А значит, понимаешь значение этого слова. Наш правитель Эвфрон силой захватил всю власть в городе. Вот за это-то Тимон и напал на него с ножом. И ранил его.
        - Ну и глупец! - Скилур гордо поднял голову. Он произнес эти слова тихо и уверенно. - Глупец! Ибо нет человека без головы. И нет стрелы без наконечника. И нет табуна без вожака. И нет народа без царя!
        Взрыв гнева взметнул Сириска на ноги. Рука сама поднялась для удара. Но Скилур даже бровью не повел. И рука сама собой медленно опустилась на скамью.
        - Прости, - наконец медленно проговорил мальчик. - Он был твой друг… Он отдал жизнь за то, во что верил. Я поступил недостойно.
        Сириск вновь сел на скамью, они долго молчали.
        - Ты не по годам умен, - тихо сказал Сириск, когда оба успокоились.
        - Все так говорят. - Скилур встал, отошел в свой угол. - Иди сюда, тут есть солома, - сказал он тихо.
        - Спасибо. - Сириск вдруг понял, что время, отпущенное ему, быстро уходит. Он взял стиль, открыл пиксиду, расправил пергамент. И написал своим четким каллиграфическим почерком:



«Верховному правителю Евфрону Сириск шлет привет!
        Мы учились с тобой, Евфрон, у одного учителя. И если ты помнишь, он учил нас многому. Но главное, что он повторял всякий раз, были слова: „Человек - не зверь. Это нечто, совсем отличное от волков, тигров и гиен. Человек - это нечто совсем иное по своим качествам. А значит, и жизнь его, и логика дел его, и ход мысли его, человеческие“. Неужели ты, Евфрон, заставишь этих палачей бить меня? Чтобы я из страха и из-за боли оговорил невинных людей? Ты знаешь и меня, и Тимона. Жив ли он? Понимаешь ли ты, что его поступок - это дань его личной убежденности, что не может один человек управлять всеми. Это - тирания. Это делает людей жвачными животными. Это убеждение не только его, но и большинства херсонеситов. Всем понятно: сейчас идет война, и демократия не уместна. Она даже опасна. Но разве ты сам веришь в то, что власть, сладкий вкус которой имеет привкус крови, можно вернуть народу? Тем более что мир со скифами далек, как никогда. И наступит ли он когда-либо? Тебя, наверное, поразил мой поступок - отказ от почетного золотого венка победителя? Но пойми, ты же умен. И не можешь не понять, что чем более
мы будем бить скифов, тем сильнее будет подниматься на нас вся степь! Скифы, сираки, меоты, сарматы, меланхлены, тавры! Я уже не говорю об андрофагах. И сколько их еще? И сколько надо пролить крови, чтобы понять: все усилия надо приложить для мира, для торговли, для взаимопонимания, для уважения. И это - возможно и достойно. Ты скажешь, это смешно. Ты скажешь все скифы - воры, убийцы, кочевники. Но знакомство с некоторыми из них убедило меня, что они такие же, как и мы. Они также любят своих жен, также лелеют своих детей, также жаждут добра и мира. А может быть, причина в том, что как их, так и нас кто-то или что-то натравливает друг на друга. Кто вспомнит, кто более виноват в этой войне? А когда пролилась кровь - за этой гранью месть и хаос. И уже ничего нельзя изменить. Как же быть в этом мире человеку разумному? Если ты не будешь воевать - ты прослывешь трусом и изменником. А убивая врагов, ты рискуешь убить столь же прекрасного человека, как твой лучший друг.
        Конечно, родина превыше всего. Все мы обязаны тушить огонь войны и убийства. И лишь тот, кто раздувает этот огонь, и должен быть убит. Впрочем, эти люди всегда и везде у власти. И чем больше они убивают, тем больше власти приобретают над людьми. Но даже они должны понять, что все люди - братья. Греки, скифы, тавры, сарматы. И даже боги у нас очень похожи. После знакомства со скифами, я узнал, что скифское верховное божество Папай не что иное, как наш Зевс. И все, что мы знаем о Зевсе, знают и скифы о Папае. Именно от Папая и богини земли Апи родился их предок Таргитай. Но все, что мы знаем о Таргитае, мы знаем и о нашем Геракле. Значит, Таргитай и Геракл - одно и то же. Так не глупо ли воевать людям, имеющим одних и тех же богов? Не братья ли мы?..»

        Сириск так увлекся писанием, что не заметил, как подошел Скилур и осторожно положил руку на его плечо.
        - Что?..
        Мальчик не успел ответить. Грохот колесницы усилился. Потом стало тихо, и лишь фыркающие кони напоминали о том, что кто-то подъехал к тюремным воротам.
        - Что случилась, Папия? - услышали они голос стражника. - Колесо? Помочь Папии и Хелене? Сочту за удачу.
        Шаги стражника удалились.
        Сириск и Скилур подошли к решетке вплотную. Смех Папии и Хелены доносился все громче. Неожиданно в темном коридоре мелькнул розовый хитон. И нечто стукнулось о плечо Скилура и упало к их ногам.
        - Что это? - прошептал Сириск.
        - Вот, черепок от канфара. - Скилур взял черный обломок, пригляделся. Четкими буквами на нем было нацарапано: «жди».
        - Что там? - Сириск тоже прочитал слово.
        - Не знаю, но мне знакомы этот голос и хитон, - тихо произнес мальчик.
        И тут снова грубый голос, явно чем-то обрадованный:
        - А что я за это буду иметь, Папия?
        - А что бы ты хотел, Хрисанф? - игриво ответила гетера.
        - Как что? Ты еще спрашиваешь? Да духи твои столь меня опьянили, что я готов хоть…
        - Хрисанф, не торопись! Я не забуду твою услугу и твою любезность. Сейчас мы спешим к Сострату, но возможно завтра…
        - Послезавтра! Мы здесь через день.
        - Отлично, Хрисанф! Именно послезавтра у меня и будет время. Но смотри, никому ни слова, я хочу быть только с тобой!
        Грохот колесницы стал затухать. Хрисанф, напевая под нос какую-то песенку, уселся недалеко от решетки.
        - Тихо, - Сириск приложил палец к губам. И отвел мальчика в глубь темницы. - Ничего не говори, Скилур, - промолвил он наконец. - Но будь готов ко всему.
        - Если… - начал было царевич, но Сириск оборвал его:
        - Ничего не говори, друг мой. Боги этого не любят.



        ПЕЩЕРА

        Первые дни Гелика не выходила из пещеры. Охапка листьев служила ей ложем. А пеплос, что подарила Коро, согревал от ночного холода. Она лежала и смотрела на свод пещеры, понимая, что бессильна что-либо сделать. Она знала, как строго охранялся Дорос, и пробиться к мальчику живой она не смогла бы. Ей казалось, что солнце померкло. И эта холодная пещера все больше и больше давила своими мрачными сводами.
        На третий день Гелика услышала конский топот. Кто-то смело подъехал к пещере, соскочил с коня. Раздалось радостное ржание. Лошади Гелики, предоставленные сами себе, видимо, узнали гнедую кобылу Састии. Девушка вошла в пещеру и, освоившись с темнотой, разглядела Гелику.
        - Хайре, Гелика! - сдержанно молвила Састия. - Вот, это Коро тебе передала. - Она поставила около Гелики узелок с едой и небольшую амфору. - Я напою коней.
        Састия вышла из пещеры, Гелика услышала сдержанное ржание, звяканье уздечек. Вскоре амазонка вернулась.
        - Твои кони сыты. И ручей рядом.
        Гелика по-прежнему безучастно лежала на листьях. Састия подошла, развернула узелок, подала Гелике лепешку.
        - Поешь, лепешки очень вкусные.
        Гелика привстала, с благодарностью взглянула на Састию.
        - Агриппа обложила нас как волков. Все эти дни мы не могли рискнуть. - Састия разложила на подстилке мед в сотах, сушеные фиги, вареное мясо.
        - Я не хочу жить, Састия! - слезы, казалось выплаканные, вновь полились по щекам Гелики.
        - Коро велела сказать тебе: мальчик жив. - Амазонка твердо посмотрела ей в глаза. - И по оракулу Богини-Девы он должен стать царем ойорпат. И еще… Коро велела мне перевести тебя в другую пещеру, ту, что у вершины Три Идола. Туда не доходят разъезды ойорпат. И местные охотники тоже боятся этих мест. Там ты сможешь жить долго. Надо выждать время. А сейчас, прошу тебя, поешь, и мы должны ехать.
        - Он жив?! Его не убили? - точно луч солнца осветил лицо Гелики.
        - И не убьют. Богиня-Дева дала оракул - твой сын будет царем. И это растревожило весь Дорос. Агриппа и большинство ойорпат непримиримы. Они не верят в оракул. И грозят убить и Коро, и ее служительниц.
        - Агриппа! - Гелика встала. - Опять на моем пути Агриппа.
        - Но ей не справиться… Агнесса и Мелета - они покорны воле богов. Надо выждать. Так сказала Коро. Твое появление на Доросе сейчас крайне нежелательно и смертельно опасно. Оно может привести к тому, что лопнет тетива.
        Састия, обрадованная тем, что Гелика встала, налила ей вина в кратер, и они молча не спеша поели. Вино, разбавленное водой, согрело Гелику. Напряжение спало, и луч надежды затеплился в ее юном сердце. Постепенно прочная надежда заполнила все ее существо. Выждать время, выждать и стерпеть…
        Вскоре амазонки уже поднимались по крутым склонам Трех Идолов. Там, среди могучих дубов, сосен и буков, скрытая от всех взоров, таилась пещера. Когда они подъехали, Гелика поняла: лучшего места нельзя было найти. Вся скала была затянута плющом и диким виноградом. Пещера располагалась входом на юг. Местами солнце прорывалось сквозь листву, согревало и освещало пещеру. И в то же время небольшой лаз вел на северную сторону горы. Невдалеке тек ручей. И вода в нем была холодная и кристально чистая. Пока девушки взбирались по вершине, они вспугнули несколько ланей и диких коз. Гелика и Састия поняли: пропитание охотой не составит большого труда. Но самое главное, что обе сразу оценили - это вид. Вся северная часть Дороса просматривалась отсюда. Они увидели и переправу через реку, и скалу Дозор. И даже дым в том месте, где скрывался за острыми зубцами скал Дорос.
        - Ты будешь видеть их разъезды, так что старайся днем не дымить, - сказала Састия, но Гелика в ответ только улыбнулась. Эту азбуку ойорпаты знали еще с младенчества. И все же она с благодарностью кивнула.
        Прежде чем покинуть Гелику, Састия сняла с себя лук, горит[Горит - чехол для хранения лука и стрел.] , полный стрел, и акинак[Акинак - скифский меч, приспособленный для боя в конном строю.] .
        - Это просила передать тебе Коро. И еще она сказала, что Богиня-Дева предвещала тебе сражения и битвы. - Она протянула оружие Гелике. - Так что тебе не следует терять время.
        - Что ж… передай Коро, что я с благодарностью принимаю ее дар и наставления, - ответила Гелика решительно.
        На том они расстались. Солнце уже скрылось за горами, и вечер медленно переходил в прохладную, весеннюю ночь. С того дня жизнь Гелики круто изменилась. Каждое утро, умывшись в ручье, шла она на охоту. Ибо знала, что никто не станет ее кормить, как царскую дочь. Если охота была удачной, у нее была еда. А хлеб время от времени привозила Састия.
        Но однажды приехала Гилара, чем несказанно обрадовала девушку.
        - Я никогда не забуду это, Гилара! - Гелика обняла подругу. - Ты ведь могла…
        - Ни слова больше! - Гилара была сурова и немногословна. - Тут больше Отии заслуга. Именно Отия и спасла мне жизнь. Когда нас схватили и жестоко избили, она взяла все на себя. Именно она сказала Агриппе, что я ничего не ведаю. Тогда Агриппа повесила меня вниз головой, а Отию посадила рядом со связанными руками. Посадила наблюдать, как я погибаю. Я только помню, когда уже кровавая пелена застлала мне глаза, крик Отии: «Пусть подойдет Агриппа, я все скажу». Когда подошла Агриппа, Отия сказала: «Гилара тут не при чем». После этого она плюнула в лицо Агриппе. Что было дальше, ты знаешь.


* * *

…Когда они расставались, Гилара сказала:
        - Много наших ушли в набег на Неаполь. И никто не знает, чем это кончится. Агнесса повела их, а Агриппа осталась на Доросе. Так что будь осторожна. И времени не теряй. Теперь нас трое: ты, я и Састия. Или мы Агриппу - или она нас. Другого не дано. Вот тебе два ножа. - Она бросила их одновременно двумя руками. Оба клинка вонзились в бук. - Надеюсь, ты также мне их вернешь. И помни: поблажек царской дочери уже не будет.
        - Да, Гилара, я знаю. - Гелика с трудом вытащила ножи из ствола.
        - И вот еще что, Гелика… ты уж прости, но если клинки эти также не вонзятся к моему следующему приходу, я не оставлю тебе ни крошки еды.
        С этими словами она умчалась по еле заметной тропе вниз. Стук копыт и хруст веток вскоре затихли.
        - Она права, - тихо сама себе сказала Гелика. - Или мы Агриппу, или Агриппа нас. Третьего не дано.



        ХЕЛЕНА

        Незаметно пролетела ночь. Весь день Сириск писал, и мальчик нетерпеливо поглядывал на него. Но Сириск не отвлекался. Хотелось закончить мысль, хотелось успеть. Теперь он не знал, кому же, кроме Евфрона, судьба даст прочитать эту работу. И будет ли он жив… Но какая-то непонятная уверенность говорила, что да, он будет жить. И сделает то, что должен сделать.

«…И многие, не знавшие скифов, считали их дикими, страшными и кровожадными. Но война показала - они такие же, как и мы. У них такие же голубые, серые и карие глаза. Так же, как у нас, греков, светлые или темные волосы. Они также мужественно воевали в этой войне. И еще… я узнал от одного юного скифа, сына царя, что воюют они за право свободной торговли с греками. Они сами хотят торговать своим хлебом. Без нашей „помощи“. И они считают, что мы их так грабим. Их цель - захватить наш город, дабы торговать самим. На мои же слова о том, что же мешает им построить свой, скифский город-порт, мальчик не знал, что ответить. Врожденная честь и жажда правды у этого скифа оказались сильнее. Это говорит о том, что вместо войны греки могли бы договориться со скифами. Царь Агар пролил первую кровь. Жаль, что херсонеситы не поняли, за что воюют скифы. Не предложили через послов мир. Ведь побережье Тавриды столь велико, что места хватило бы всем».
        Ночь прошла в ожидании. Как не старались, но ни Сириск, ни Скилур заснуть не смогли. Утром они услышали знакомый голос Хрисанфа. Это была смена караула. День прошел в томительном ожидании. Приближался вечер…
        - Скорее бы, - Скилур в нетерпении метался по пещере.
        - Сядь, успокойся, - тихо сказал Сириск. - Стража может заподозрить.
        И тут они услышали грохот колесницы. Но было что-то новое в звуке колес. Неожиданно дверь со скрежетом отворилась, и вошел Сострат.
        - Ну, - сказал он властно, - написал?
        - Еще не все… я должен закончить, - ответил Сириск.
        Скилур не выдержал напряжения и тяжело вздохнул.
        - Это еще что? - Сострат подошел к мальчику.
        Он внимательно долгим взглядом смерил Скилура.
        - Если еще пару дней не будет послов Агара, мы сбросим тебя со скалы. - Сострат мрачно улыбнулся. - Так что не вздыхай, волчонок! Твои муки вскоре могут закончиться.
        Глаза Сириска встретились с глазами Скилура. «Молчи…» - сказали глаза.

«Молчу», - ответили глаза мальчика.
        - То же касается и тебя, Сириск! - Сострат перевел взгляд на грека. - Если завтра к утру не будет признания, то на скалу пойдете вместе.
        И Сострат стремительно, как всегда, вышел из темницы. Дверь закрылась, и Сириск заметил, что Хрисанф нетерпеливо топчется вокруг Сострата.
        - Не слишком ли ты заботлив, Хрисанф? - Сострат долгим испытывающим взглядом посмотрел на стражника.
        - Слава Евфрону! - выкрикнул в ответ Хрисанф;
        - Слава! - ответил Сострат. И его колесница с грохотом исчезла за поворотом дороги, среди кипарисов и миндальных деревьев.

…Невыносимо долго тянется время. Вот и розовые отблески зари на своде темницы померкли. Стало темно, а с темнотой пришел и холод.
        - Не приедут, - прошептал наконец Скилур. - Видно Сострат испугал их.
        - Не торопись. - Сириск сидел в углу и, казалось, был так же спокоен, как этот воздух - темный, беззвучный, непроницаемый.
        Колесница подъехала тихо.
        - Папия! - по голосу было слышно, что Хрисанф ждал гетеру с нетерпением.
        - Тихо, Хрисанф. - Голос Папии был глуховат, ее было еле слышно. - Хорошие дела делаются в тишине, не правда ли, Хрисанф?
        - О да! А вина ты захватила?
        - И вина, и жареную курочку. Ты мой спаситель! Если бы не твоя помощь с колесом, я бы опоздала к Сострату. А это, сам знаешь, очень опасно.
        - О плохом ни слова, Папия. Он был тут, змей подколодный!
        - Тихо, Хрисанф! - голос гетеры стал еще тише. - Ты знаешь, по городу всюду забирают людей, одно лишнее слово и…
        - Знаю, знаю, чаровница ты моя сладкая! - голос Хрисанфа стал еле слышен.
        Изредка раздавался сдержанный смех Папии и голос Хрисанфа. И тут Сириск услышал шорох. Это была Хелена.
        - Скорее! - Она просунула сквозь решетку нож. Сириск не без труда перерезал особым узлом завязанную веревку. Тяжелый засов они открыли вместе. Сириск порывисто обнял Хелену. Скилур нетерпеливо теребил его за плечо.
        - Ну же, ну же, скорее!
        - Хелена… ты, - Сириск повторял эти слова, а она целовала ему руки и, вся дрожа, прижималась изо всех сил.
        - Они же убьют вас, Хелена. - Сириск посмотрел ей прямо в глаза.
        Девушка прижала ладонь к его губам.
        - Что-нибудь придумаем, - шепнула она. - Бегите вниз, там лодка. Когда переплывете бухту, увидите маслину. У дерева привязаны кони. Там ждет вас Диаф. Беги, Сириск!
        - Хелена… Хелена… - только и вымолвил он.
        Они кинулись в темноту, и Сириск услышал: «Не забывай».



…Сильный ветер поднял волну. Лодка была небольшая. Волны били ее о камни, и все же беглецы смогли отплыть от берега. В кромешной темноте, среди волн, они гребли изо всех сил. И сердца их стучали одно и то же: «Спасены, спасены, спасены…».
        Ветер все усиливался. И волна кидала их все выше, а когда лодка проваливалась в бездну, не было видно ни берега, ни горизонта - только черные, холодные волны… Они гребли, выбиваясь из сил. И порой казалось, что гребут они в открытое море. Небо затянуло тучами, и огоньки Херсонеса появлялись все реже. Наконец они совсем исчезли в штормовом мареве.
        - Я не могу больше! - Скилур отпустил весло, упал на дно лодки.
        Сириск тоже перестал грести и только направлял лодку против волны.
        - Послушай, Скилур, - он не стал кричать на юношу, это было бесполезно. - Этот ветер, что дует с юга - африк.
        - Так что же? - мальчик совсем выбился из сил и, тяжело дыша, лежал на дне лодки.
        - Африк может унести нас в открытое море. И тогда мы погибнем, - терпеливо объяснял Сириск. - Волна усиливается. Вспомни, ты же сам говорил мне, что ты воин. А разве воин не сражается до конца? Но африк может и спасти нас - главное не проскочить мыс. Мы должны просто грести к берегу, а ветер донесет нас. Ну же, воин, бери весло! Сейчас это твой меч. А волны - твои враги.
        Скилур встал, взял весло, и они снова начали грести изо всех сил.
        - И раз! И раз! И раз!.. - шептал Сириск.
        И лодка пошла. Ветер все усиливался. В какой-то момент тучи на горизонте просветлели. И Сириск понял, где они. Именно это светлая полоска на горизонте и спасла их.
        - Скилур, посмотри, видишь этот огонек? Если доплывем туда - мы спасены. Ну же, воин, поднажми!
        Мальчик, не говоря ни слова, греб и греб, и огонек на горизонте становился все ближе. Когда лодку ударило о камни, они оба засмеялись. И треск ее не напугал, а только обрадовал их. Еще немного, и огромная волна бросила лодку на широкий, песчаный берег. Беглецов захлестнуло волной, и, не сговариваясь, они прыгнули в пучину.
        Но это было еще не спасение. Обратным ходом волна захватила их и потянула назад, оглушая грохотом воды, шуршанием морской гальки, воем ветра и шумом прибоя.
        Сириск, выросший среди этих волн, легко всплыл на гребень и, улучив момент, изо всех сил подгребая новой волне, вытолкнул себя на берег.
        Но Скилур - он едва мог плавать. И Сириск не сразу понял это. А когда понял, было уже поздно - мальчика отнесло, и он уже барахтался вне зоны прибоя.
        - Скилур! - крикнул Сириск что было силы. Но в ответ услышал лишь шум волн и увидел едва заметную в темноте голову юноши. Она то исчезала, то вновь появлялась над волной. И его все дальше и дальше тянуло в море и относило в сторону. Туда, где ревел шторм. И море, точно горная река, несло юношу вдоль берега.
        Не раздумывая, Сириск сбросил остатки одежды и ринулся прямо в волну. Его ударило, перевернуло, но разгон, взятый им по песку, сделал свое. Он пронырнул первую волну и уже плыл, плыл туда, где мелькала голова Скилура. Где отягощенный скифской одеждой, мальчик тонул, влекомый морской пучиной. Неопытный, с каждой новой волной, он глотал воду, и казалось, что ничто уже не может его спасти.
        Вот когда пригодились Сириску уроки, что давал ему отец, заставляя плавать каждое утро на клере. Он, точно рыба, довольно быстро доплыл до Скилура, подхватил его сзади за волосы и, не обращая внимания на крики мальчика, быстро потянул его к берегу. И не отпускал его до тех пор, пока оба не упали на песок. И не было сил ни целовать эту землю, ни вымолвить слова.
        Долго они так лежали. Наконец, Сириск услышал топот. Приглушенный топот копыт. Всадник появился из-за косогора. Он их еще не видел и следовал вдоль морского прибоя. Сириск поднялся на ноги.
        - О, боги! - услышали они издалека.
        Вскоре всадник был уже рядом.
        - О, богиня Дева! О, Посейдон! И ты, Зевс-громовержец! Благодарю вас!
        Это был Диаф. Он соскочил с коня, и кинулся в объятия Сириска.
        - Диаф! - Сириск смотрел на него, и не было слов, чтобы высказать все, что рвалось наружу. - Как ты смог?! Где взял лошадь? Как ты ускользнул из города?
        - О, господин! Я уже потерял надежду… Идемте к костру.
        И тут Диаф увидел мальчика. Скилур встал и подошел ближе.
        - Это Скилур, сын Агара. - Сириск не успел закончить фразу. Диаф рухнул на колени и склонил голову.
        - О, великий Папай! О, богиня Аппи! Благодарю вас за спасение нашего царевича.
        Он подполз на коленях к Скилуру.
        - Встань! - Скилур гордо поднял голову. - Ты скиф? Как попал ты в Херсонес?
        - Это мой раб, - сказал Сириск. - Но и мой друг.
        Диаф встал на ноги и обратился к Сириску.
        - Я все знаю, господин, - Диаф кивнул в сторону мальчика, - Были послы от царя Агара. Они обещали огромный выкуп за царевича.
        - Откуда ты столько знаешь? - спросил Сириск.
        - Евфрон использовал меня как толмача. И я думаю, что нам надо скорее уносить отсюда ноги. Думаю, Евфрон уже спохватился.
        Они подошли к старой маслине. Еще пара коней была привязана к дереву. Несмотря на то, что было холодно, и с моря дул промозглый ветер, Сириск велел затушить костер. Вскоре три всадника уже растворились в кромешной тьме ночи. Чуть позже взошла луна. И это было очень кстати: тропа шла через лес, и ветви деревьев сильно затрудняли движение. Когда последние огоньки Херсонеса исчезли за густой стеной леса, всадники перешли на шаг. Скилур, окрыленный свободой, вырвался чуть вперед. Диаф подъехал к Сириску и, кивнув в сторону мальчика, сказал:
        - Нам надо его беречь, господин. На этом коне едут пять талантов серебра. Таков выкуп, обещанный Агаром за своего сына.
        - Он дороже стоит, - сказал Сириск серьезно. - Он умен и честен, и он - будущий царь Скифии…
        - Ты все мечтаешь о мире со скифами?
        Диаф сказал это спокойно, но Сириск заметил едва скрытую усмешку.
        - Это не смешно, Диаф. Или тебе не жаль скифской и греческой крови?
        - Эх, господин, что может зависеть от нас, простых смертных?
        - Я не господин тебе, Диаф, - тихо сказал Сириск. - И ты это прекрасно знаешь. И ты не можешь не понимать, что именно сейчас от нас многое зависит. Скилур еще мальчик. Но именно в эти годы складывается душа человека. По мне он будет судить о всех греках. По тебе он будет судить о многих скифах. А ведь он будущий царь, не забывай об этом. Как знать, может быть, именно нам суждено остановить этот бесконечный поток крови, горя и слез…
        - Неужели ты всерьез думаешь, хозяин, что три человека - Сириск, Диаф и Скилур - могут что-то изменить?! А остальные? Все только и бредят о подвигах, о войне. Нам не изменить людей…
        Мальчик ехал впереди и, казалось, не слышал их беседы. Он замедлил ход коня и вскоре очутился рядом.
        - Даже один человек может сделать многое, - сказал он неожиданно. - Разве ты, Диаф, не подвиг совершил, спасая нас? Я этого никогда не забуду.
        Оба мужчины от неожиданности замолчали. Столь трезвая мысль в устах этого юноши, почти мальчика, поразила обоих.
        Дальше все ехали молча. Тропа шла через густой лес, и, казалось, опасность подстерегала за каждым кустом. Кони тихо ржали и жались друг к другу.
        - Где же ты взял деньги на лошадей? - только сейчас Сириску пришел в голову этот вопрос.
        - Хелена и Папия купили этих скакунов. - Диаф похлопал ладонью по шее своего гнедого. - Гераклид купил все остальное. Труднее всего было достать оружие. В городе каждый меч и каждая стрела на учете.
        - Вы так рисковали…
        - Когда твой отец дал мне деньги, и мы купили все, что нужно, я спросил Гераклида:
«А что же будет с тобой, когда все откроется?», и он ответил: «Я уже не молод, Диаф. Если ты спасешь моего единственного сына, то чего же мне еще бояться?»
        Снова наступило молчание.
        - А что люди? - спросил неожиданно Сириск. - Никто не ропщет?
        - А что они могут, хозяин? - откликнулся Диаф. - У Евфрона фаланга, вся молодежь за него. Евфрон - победитель скифов. Каждый, кто пикнет - рискует головой. От страха разбежались все по усадьбам и клерам. Все дрожат и думают только об одном:
«Лишь бы меня не тронули».
        - Вот оно! - Сириск с тоской оглянулся в сторону Херсонеса. - Вот пророчество Тимона. Он писал мне об этом.
        - Раненый Евфрон втройне опасен, - сказал Диаф. - Думаю, он постарается выбить из Тимона как можно больше имен.
        - Как, Тимон жив?! - Сириск не смог скрыть радости.
        - Жив. И, говорят, не назвал ни одного имени. Но долго ли он так протянет? Я сам видел его. На нем нет живого места!
        Всадники спустились к оврагу, заросшему мелким лесом и кустарником. Ветер налетал злыми порывами. И наконец небо разразилось дождем. Ехать стало очень трудно. Шкуры, что служили им седлами, размокли. Холод и ветер становились невыносимыми.
        - Тут поблизости есть клер и усадьба. - Диаф подъехал к Сириску ближе. Он с опаской поглядывал на мальчика. Измученный морем, дождем и холодом, Скилур явно выбился из сил.
        - А ты знаешь, чья она? - Сириск тоже промок до нитки, голос его охрип.
        - Нет, господин, не знаю. Но ты же посол, тебя любой узнает и приютит.
        - Именно, Диаф, узнают! Это клер Сострата.
        - Они могут и не знать, что случилось три дня назад, тут такая глушь…
        - Что ж, рискнем.
        Всадники поднялись из оврага на равнину.
        Усадьба Героида, отца Сострата, как ласточкино гнездо, примостилась в излучине реки. Сад и виноградники раскинулись повсюду. Большой дом со сторожевой башней возвышался на холме. Речка текла полукольцом вокруг дома. И сейчас, разлившаяся от дождя, она с шумом несла свои воды в сторону моря.
        Уже у дома беглецы заметили человека. Он спешно что-то рыл мотыгой у реки. Подбежали еще четверо человек в черных овчинных плащах, накинутых на плечи. И люди стали работать еще быстрее. Они пытались отвести поток, который уже начал заливать первые ступеньки входа в дом. Увлеченные работой, из-за дождя и темноты, люди в плащах все еще не видели путников. И только собачий лай заставил их обернуться. Они тут же бросились за каменную ограду. Несколько огромных собак окружили всадников. Лошади сбились в кучу. Собаки, захлебываясь рычанием и лаем, насели со всех сторон. Сириск увидел пять стрел, направленных на них. Еще мгновение - и кричать было бы поздно.
        - Я Сириск, сын Гераклида! - громко выкрикнул он в сторону каменной ограды.
        - Тогда слезайте с коней! - услышали в ответ грубый голос.
        Беглецы спешились.
        - Сириск, иди сюда. Остальные пусть останутся, - скомандовал все тот же голос.
        Сириск пошел к стене, что было не просто. Псы норовили схватить его, хотя хозяин что-то крикнул, и они умерили свой лай.
        - А! И верно, это Сириск, - услышал грек тот же голос. - Ты, верно, меня не знаешь, я управляющий Сострата. А вот я помню тебя: ты был послом к Амаге, верно?

«Слава богам, он еще ничего не знает!» - мысль эта успокоила.
        - Как тебя зовут, хозяин? - Сириск протянул руку.
        - Нур, - был ответ. - Заходи к нам, гостем будешь.
        Все пятеро отпустили луки. Сириск кивнул им в ответ на приветствие.
        - Это мои сыновья… Они помогают мне управляться с этими свиньями, - Нур кивнул в сторону рабов.
        Грязные и оборванные, они закидывали глиной и камнями то место, где пробилась вода. Вскоре их работа была закончена, и мутные потоки потекли по канаве в сторону сада и огородов.
        - Ты хороший хозяин, Нур. - Сириск кивнул в сторону каналов.
        - Это твои слуги? - управляющий указал на Диафа и Скилура.
        - Это мои друзья. Мы идем к скифам как послы.
        - О! О чем с ними еще можно говорить? Их добивать надо, пока не поздно! Пока они не очухались. Я знаю только один язык, который они понимают. - Нур указал на меч на своем поясе и засмеялся. А сыновья его громко загалдели в знак согласия.
        - Это точно, - высказался за всех старший брат.
        Нур снял плащ, накинул его на плечи Сириску, и они вдвоем пошли к усадьбе. Сириск кивком позвал за собой своих спутников.



        КЛЕР

        Они подошли к дому. Как и у всех херсонеситов на клерах, это была маленькая крепость. Новая башня, сложенная из огромных валунов, возвышалась над всей округой. Она была чуть выдвинута относительно стен усадьбы. Высокая и монолитная, она казалась совершенно неприступной. Верх башни был прорезан узкими бойницами для стрельбы из лука. Как все это хорошо было знакомо Сириску! И четыре почти глухие стены самой усадьбы, и узкий вход, и крепкие черепичные крыши. Как и в усадьбе Сириска, внутри была устроена коновязь со столбами, за которыми располагалась конюшня.
        - Эй, кто там! - крикнул Нур, и тут же появились женщины. - А ну-ка, Хрисанта, накорми гостей и обогрей! Видишь, как они промокли!
        Переодевшись в сухое, мужчины расположились у огня. Хрисанта принесла большой кратер с подогретым вином. Все по очереди выпили, начиная с гостей. Хозяева молчали. И Сириск заметил какое-то напряжение, словно Нур чего-то боялся, но не хотел об этом говорить.
        - Ты знаешь, Сириск, - сказал наконец Нур. - Все мне понятно… И то, что ты посол, и то, что ты едешь по своим делам. Только прости уж, непонятно, почему вы подъехали со стороны моря? Ведь не вплавь же вы перебрались через бухту вместе с лошадьми? И еще… Почему у этого мальчика скифская одежда? Что-то не похож он на посла.
        Все четверо мужчин серьезно посмотрели на Сириска. Он молчал. И пауза эта всем показалась слишком длинной.
        - Что же ты молчишь, Сириск? - спросил за всех старший брат.
        - А что у посла не может быть тайных дел? - Сириск решил не защищаться, а нападать.
        - Еще ни один скиф не ушел отсюда живым! - это произнес тоже старший брат, и остальные с ненавистью уставились на Скилура.
        - Что это за волчонок? - Нур встал и подошел ближе к мальчику. - Ответь нам, Сириск!
        - Этот юноша - выкуп.
        Сириск сказал это спокойно, почти безразлично, словно речь шла о баране или о десятке драхм, которыми выкупают бедных пленных.
        - За кого же выкуп?
        - За Пифострата. Говорят, он жив и находится в плену у скифов, - Сириск дружески улыбнулся, глядя прямо в глаза Нура. - А бдительность ваша похвальна, я обязательно передам Евфрону какие вы молодцы!
        Напряженность вроде бы спала.
        - Будешь тут бдительным! - вновь заговорил старший брат. - Уже третий раз восстанавливаем усадьбу после нападения скифов. Будь они прокляты! Бездельники и шакалы! Пока будет жив хоть один скиф, не будет у нас жизни.
        Во время всего этого разговора Скилур не проронил ни слова. Он даже перестал есть. И изредка, исподлобья, поглядывал на Сириска.
        - Ну что ж, гости, - поднялся наконец Нур, - вот тут ваши лежанки, ложитесь спать поближе к жаровне.
        Остальные тоже встали, и вскоре в комнате не было никого, кроме Сириска, Диафа и Скилура. Женщины быстро убрали со стола и постелили им постель на невысоких лежанках, расположенных вокруг жаровни. Красноватый, теплый свет струился сквозь отверстия жаровен. Уставшие за последние дни, трое беглецов, казалось, мгновенно заснули. Небольшой светильник слегка мерцал в углу. Дождь ослаб, но все же временами еще стучал по крыше.

«Не спать… не спать… не спать…» - Сириск твердил про себя эти слова, понимая, сколь опасна была ситуация, в которую они попали.
        - Ты не спишь, хозяин? - Диаф тоже не сомкнул глаз.
        - Нет, - также тихо ответил Сириск.
        - Ты слышал стук копыт?
        - Нет, - Сириск напряженно вслушался в ночь.
        - Один из этих братьев куда-то уехал. Я думаю, надо уходить.
        Сириск легким толчком разбудил мальчика.
        - Тихо. - Он приложил палец к губам. Скилур все понял. Беглецы беззвучно привстали, но тут какой-то шум за дверью заставил их мгновенно лечь. Дверь тихонько отворилась.
        - Спят, голуби! - это был голос Нура.
        - Надо бы оружие у них забрать, - ответил другой голос.
        - Это невозможно. Видишь, мечи они так и не сняли, а луки и стрелы под овчиной в головах. Ладно, пусть себе спят. Утром все будет ясно.
        - Будь моя воля, этого скифского ублюдка я бы хоть сейчас…
        - Не торопись! - хозяева тихо вышли. Дверь осталась чуть приоткрыта.
        Путники довольно долго лежали молча. В доме все стихло. И только дружный храп все громче доносился из соседней комнаты.
        - Пора, - прошептал наконец Диаф.
        Они беззвучно встали. Искать свою одежду было некогда. Да и та, что дали им женщины, была вполне сносной. Сириск снял меч и передал его Скилуру. Мальчик удивленно посмотрел на грека и тут же с радостью прикрепил меч себе на пояс. Беглецы извлекли луки и гориты со стрелами из-под овчины и тихо подошли к двери. Храп все также дружно доносился из соседней комнаты. Сириск тронул было дверь, но она так пискнула ржавыми петлями, что нечего было думать открыть ее без шума. Диаф мгновенно все понял. Он тут же взял ночной светильник и накапал оливковое масло на лезвие меча. Острием он прикоснулся к петлям. Разогретое масло тут же растеклось по металлу. Одно-два осторожных движения, и дверь бесшумно отворилась. Тенями прошли беглецы мимо спящих.
        Кони мирно стояли у коновязей, отдохнувшие и сытые.
        - Может быть, возьмем их коней? - предложил Скилур и наткнулся на ответный, суровый взгляд.
        - А как же насчет города-порта? - с едва заметной иронией сказал Сириск. - Свой будешь строить или Херсонес будешь воевать? А, царь Скилур?
        Краска стыда бросилась в лицо мальчику. Явно смущенный, он вскочил на вороного, и вскоре все тихонько, подбадривая лошадей пятками, выехали из усадьбы. И тут они увидели человека. Это был явно раб. Видимо, он охранял отару, что была загнана в небольшую пещеру под скалой.
        Они молча проехали мимо. Раб, ничего не поняв, проводил их долгим взглядом. Собаки же, приняв их за своих, не лаяли. Когда усадьба скрылась за лесом, беглецы пустили коней в галоп и вскоре растворились в предутреннем тумане. Ветра уже не было. Только сырость и холод напоминали о вчерашней непогоде. Долго скакали путники по оврагам, огибая перелески, пересекая пологие ковыльные холмы. Когда уже совсем рассвело и потеплело, усталость навалилась на всех. Но они ехали, опасаясь погони. Диаф ехал впереди, Скилур - за ним. И замыкал, как всегда, Сириск. В полдень мальчик слегка придержал лошадь и поравнялся с греком.
        - Я вижу, ты что-то хочешь сказать, Скилур?
        - Да, - мальчик слегка был смущен. - Я хотел сказать, я теперь не считаю, что все греки… что их всех надо убивать… я…
        - Хорошо, Скилур… - Сириск видел, как нелегко было мальчику говорить. - Я ведь это без слов понял, еще там, у коновязи. И ты знаешь, у нас, у греков, совестливость и скромность - это высшая добродетель для юношей. Я рад за тебя, Скилур!
        Потом они долго ехали молча. И наконец Скилур сказал:
        - Ты доверил мне меч, но я хочу вернуть его.
        - Я по-прежнему верю тебе, Скилур.
        - Нет, я не об этом. Если случится какая-нибудь беда по пути, он для меня тяжеловат. А вот лук со стрелами - в самый раз. И стреляю я неплохо.
        - Что ж, - Сириск снял горит и передал его Скилуру. Юноша вернул греку меч.
        А день разгорался все ярче. Он был ясным, и солнце пригревало все сильнее.
        - Отдохнуть бы, - предложил Скилур. - Надо выспаться.
        - Пора, - согласился Сириск.
        Они спешились. Буйная трава, прогретая солнцем, приняла их в свои объятия. И лишь Диаф бормотал что-то об опасности, о возможной погоне. Но сладкий божок Гипнос, этот коварный шутник, свали их в буйные травы, и беглецы заснули, убаюканные легким ветерком и ароматом буйных трав.



…Еще сквозь сон Сириск понял: случилась беда. Диаф тряс его за плечо. А страшный сон никак не исчезал. Ему чудилось, что Сострат, принявший облик змеи, все жалил и жалил его, а он отбивался руками. И тут наконец Сириск проснулся.
        - Скилур исчез! - эти слова Диафа вмиг отбросили сон.
        - И я, старый болван, хорош. Ведь говорил же, говорил же, говорил!..
        - Ты думаешь, сам ушел? - Сириск посмотрел на место, где спал мальчик.
        - Нет… Украден… Вот, смотри, хозяин.
        Они спустились в низинку. И там, на свежем песке, что намыл дождь, увидели ясно отпечатавшиеся следы лошадей. Судя по ним, тут что-то произошло, ибо спокойные кони не перетоптали бы все вокруг.
        - Нур! - покачав головой, сказал Диаф.
        - Нур, - согласился Сириск. - О, боги! Да они же убьют его!
        Молнией Сириск вскочил на коня и, уверенный, что Диаф не отстанет, ринулся вниз по оврагу, туда, куда вели следы лошадей. Вороного, что облюбовал себе Скилур, тоже не было.
        Оба неслись во весь опор, не жалея лошадей, хотя понимали, как это опасно. Следы были видны хорошо, ибо Нур и туда и обратно шел одной дорогой. Сумерки незаметно сгущались. И следы все хуже и хуже просматривались на пути.
        - Можем сбиться, хозяин… - Диаф не договорил. Вдали, среди соснового леса, мелькнул огонек.
        - Они! - Сириск привычно поднял левую руку, чтобы выхватить лук и стрелу, но… Он вспомнил, что горит остался у Скилура. Он так и лег с ним спать.
        - Возьми мой, господин, - Диаф протянул Сириску лук.
        - Нет, Диаф, - Сириск медленно вытащил из ножен меч. - Это твое оружие.
        Они подъехали ближе и спешились. Сириск рванулся было вперед, но через мгновение скиф остановил его.
        - Стой, хозяин!
        - Что?
        - У меня уже так было, хозяин. Разве ты не знаешь ночной прием «бабочка»? Они ждут нас отсюда.
        - А если опоздаем? Вспомни Нура, вспомни старшего брата.
        - Если они увидят нас первыми, мы погибли.
        Слова Диафа были настолько справедливы, что Сириск согласился. Они вернулись к лошадям и вскоре уже неслись по окружной дороге вокруг пылающего среди сосен костра. Они продирались сквозь заросли, карабкались по склону, вихрем спускались в овраги. По расчетам, они должны были вот-вот выйти к костру с южной стороны. Из-за косогора, они еще не видели огня, но крик мальчика и хохот озверевших греков указывали им направление. Оба мигом слетели с коней и тенями, от дерева к дереву, кинулись к костру.
        От того, что они увидели, бросило в жар даже видавшего виды Диафа. Мальчик, привязанный за одну ногу, раскачивался на длинной веревке, перекинутой через толстую ветку дерева. Под ним пылал костер. Нур стоял сбоку и подталкивал Скилура, когда колебания затухали, и мальчик начинал кричать от страшной боли, причиненной огнем. А трое сыновей Нура стреляли по мальчику из луков. Одна стрела уже пронзила ему ногу. Колебания веревки вновь замедлились, и Скилур закричал от нестерпимой боли.
        - Скифу жарко! - крикнул Нур.
        Он улучил момент и ударом ноги качнул тело в сторону. Он хотел ударить еще раз, но стрела, выпущенная Диафом, пронзила насквозь его горло. Нур схватился руками за древко, дико захрипел и упал навзничь. Сириск и Диаф, заранее договорившись, показались перед братьями и тут же скрылись за деревьями. Три стрелы одновременно свистнули в листве. Диаф в свою очередь, прикрывая Сириска, выступил из-за дерева и метнул стрелу. Младший из братьев не успел увернуться, и стрела вошла ему прямо в бок. Сириск в три прыжка достал братьев. Но тот, что был ближе, успел выстрелить. Стрела вонзилась греку в шею. Страшная боль пронзила все его существо. Но он понял - рана неопасная. С диким криком Сириск переломил стрелу и бросился на старшего брата. Тот не успел выхватить меч, Сириск пронзил противника своим клинком, и оба рухнули на землю. Последний из уцелевших братьев остолбенел. Он уже натянул тетиву, но стрелять было невозможно. Сцепившиеся в последнем зверином объятии, греки катались по земле, и страшное их рычание сливалось с ужасным криком Скилура. И тут последний из уцелевших братьев вдруг выронил лук и
бросился бежать.
        А Скилур все кричал нечеловеческим голосом, ибо уже висел прямо над костром. Тело врага наконец обмякло, и только тут Сириск увидел, что Диафа нет рядом. Обессиленный, он попытался крикнуть, но из горла вырвалось только сдавленное хрипение.
        - Диаф! Скилур…
        Верный слуга и друг лежал там же, где его оставил Сириск. Он прижался к сосне и держался руками за стрелу, которая торчала у него из груди.
        Сириск кинулся к Скилуру. Он оттянул тело от костра, рассек мечом веревку и осторожно отпустил мальчика на траву. Все волосы, ресницы, кожа на лице юного скифа были обожжены. Скилура почти нельзя было узнать. Стрела пронзила ему ногу ниже бедра. Мальчик стонал и выл, видимо полностью обезумевший от страха.
        Сириск подбежал к Диафу. Тот уже сидел, прислонившись к сосне.
        - Видно, мальчишка стрелял, - сказал Диаф спокойно. - Неглубоко вошла. И все же мне конец, хозяин. С шипом наконечник, вперед не протолкнешь и назад не вырвешь.
        Ни слова не говоря, Сириск осторожно уложил Диафа на спину. Обжег над костром острый как бритва нож. И, помочившись на рану, рассек плоть ножом. Наконечник застрял между ребер. Сириск, безжалостно углубил разрез, осторожно извлек стрелу. Диаф только рычал от боли, плотно стиснув зубы. Кровь залила всю его грудь, пропитала одежду. Но страшное было уже позади. Приложив к ране несколько свежих листьев подорожника. Сириск туго перетянул грудь скифа куском хитона.
        Почти то же он проделал и со Скилуром. Проще было со стрелой: Сириск лишь переломил древко, прежде чем ее вытащить. О собственной ране грек даже не думал.
        Была ночь. Трое убитых без движения лежали вокруг костра. Скилур стонал, весь обожженный и израненный. Диафу стало чуть легче, и он попытался помочь Сириску. И тут они услышали: за деревьями кто-то скулил, точно обезумевшая собака. Сириск пошел на звук. Это был средний из братьев. Он лежал на земле и как сумасшедший выл не переставая. Говорить с ним было бесполезно. Тогда Сириск молча вернулся к лошадям Нура. Он связал их цугом, одну за другой, и взвалил все трупы на спины коней. К этому времени средний брат уже сидел на коленях и продолжал выть, раскачиваясь из стороны в сторону.
        - Как тебя зовут? - спросил Сириск.
        Грек не ответил.
        - Ну что ж, ты все видел. Поезжай к своим и расскажи все честно.
        Сириск поднял парня на ноги и подвел к первой лошади. Вложил ему в руки уздечку и молча указал тропу.
        Юноша, сгорбленный, еле передвигая ногами, повел лошадей вниз по тропе. Он ни разу не оглянулся.
        Сириск подошел к Скилуру, помог ему вскарабкаться на лошадь.
        - Усидишь?
        Мальчик молча подобрал уздечку. Умный конь сам двинулся вперед. Диаф и Сириск тронулись вслед за ним по ночному лесу. Никто не разговаривал. Так они и двигались: тихо, молча, медленно.
        В предрассветной мгле Сириск вдруг заметил на земле сотни свежих конских следов. Переглянулся с Диафом.
        - Скифы, - шепотом произнес тот.
        Путники двинулись дальше, спускаясь в низины, одолевая высокие холмы. И вот, наконец, поднявшись на очередной холм, в лучах утреннего солнца они явственно разглядели на горизонте зубцы башен.
        - Неаполь! - выдохнул Скилур.
        Выронив узду, он соскользнул к ногам лошади. Силы оставили его.


* * *
        Прошло пять дней, а Гелика ничего не ела, кроме зеленых листьев барбариса и остатков хлеба Гилары. Четыре дня подряд охота была неудачной. Муфлоны и косули куда-то исчезли. А дикие вепри были столь опасны, что Гелика сама избегала встречи с ними. С каждым днем силы оставляли ее, а охота была все так же неудачной.
        На седьмой день приехала Гилара. Ни слова не говоря, она воткнула в землю стрелу.
        Уже привыкнув к молчанию Гилары, Гелика также молча подняла лук, прицелилась. Стрела ее даже не зацепила оперение, торчащей в земле стрелы.
        Без слов Гилара опустила глаза на свои ножи, оставленные в предыдущий приезд. Гелика взяла их в две руки, метнула. Один нож криво, но все же вонзился в ствол дерева. Второй с треском отлетел в сторону.
        Тенью вскочила Гилара на коня и канула в лесной глуши. Тихо стало вокруг. Точно и не было тут Гилары. И Гелика поняла: еще одна такая неделя, и она погибла. Девушка прислонила лук к дереву, взяла в руки клинки. И до поздней ночи, слышны были удары стали о ствол стоявшего поодаль бука.
        Гелика остановилась лишь тогда, когда увидела внизу в распадке десяток всадниц. Их было трудно разглядеть на таком большом расстоянии. И все же она их заметила. Каждый вечер Гелика засыпала с мыслями о тех, кто был там, внизу, в разъезде. Неожиданно она поняла, что теперь, когда большая часть ойорпат на войне, можно попытаться отбить мальчика. И она с остервенением каждый день метала ножи и пускала в цель стрелы.



        ПРЫЖОК ПАНТЕРЫ

        От стен Неаполя, от центральных ворот крепости отделился конный разъезд. Прежде чем старший всадник успел что-либо сказать, скифы услышали слова Диафа:
        - Скачи к Агару, скажи, посол Херсонеса Сириск везет из плена юного царевича. И еще скажи, нужен лекарь, - Диаф произнес это по-скифски.
        Воин вздыбил коня, в следующее мгновение он указал рукой на всадников, а сам развернулся и во весь опор поскакал в Неаполь. Четверо конных скифов окружили беглецов, не спуская с них глаз. Сириск спешился и принял на руки мальчика. Измученный пленом, истерзанный и израненный, он был легок как орленок, выпавший из гнезда. Сириск медленно двинулся к башням. А люди из города все прибывали и прибывали. И вскоре уже грек шел через густую толпу скифов, по живому, безмолвному коридору.
        Пройдя по узкому проходу между башен, он поднялся вверх. И тут, уже внутри крепости, люди вдруг расступились. Это прискакал Агар, на разгоряченном вороном жеребце. Он с лету соскочил с коня, подбежал к Сириску. Глаза их встретились. Царь протянул руки и молча принял мальчика в объятия. Скилур открыл глаза.
        - Этот человек спас меня от смерти, - сказал он. - Не все греки плохи, - добавил он тише.
        Но все, кто был вокруг, услышали эти слова.


* * *
        Третий день идет пир в Неаполе. Весь город отмечает радость - счастливое спасение царевича. Хотя не зажили еще раны последней войны. Кто потерял в Херсонесе брата, кто отца, кто сына. Но еще отчаяннее льется рекой вино. Пирует царь, пируют братья царя. Пирует многочисленная разношерстная свита. Пируют спасшиеся сотники, пируют тысяцкие, пируют греки-наемники. Их тоже немало в городе. Только молча сидит рядом Скилур. Смотрит на пир, думает о чем-то. Рядом сидят Сириск с Диафом. Они пьют разбавленное водой вино, в отличие от окружающих их скифов.
        - Что невесел сидишь, сын мой возлюбленный? - обратился Агар к мальчику. - Или не рад ты избавлению? Или не воздал я почести твоим спасителям?
        - Больно раны саднят, отец, - был ответ. - Да и в душе моей еще больше боли…
        - В чем же причина, скажи? - Агар нахмурил брови.
        - Да вот слушаю я речи воинов твоих, отец, и у всех на устах одно: как Херсонес добить, как добычу взять…
        - Что за речи, сын? - царь грозно взглянул на Сириска и Диафа.
        - Ты бы мог убить Сириска, отец, моего спасителя?
        - Нет, сынок, конечно же, нет. Ни Сириск, ни Диаф не будут обижены, да и по сердцу они мне.
        - Так зачем же вы все только о войне и бредите? Среди греков, таких как Сириск полгорода. Только тех, кого видел я. Все они не злобливые и веселые. И отцы и матери прекрасные, так зачем же мы пошли войной на них?
        Долго молчал Агар. Притихла и свита. Задумались скифы. Да и кто бы мог осмелиться сказать такое? Только сын царя.
        - Видят боги, сын, и я не хочу войны, - промолвил наконец царь. - Да жизнь так устроена… Как и каждый человек, так и каждый народ должен силою взять свое! Уж не раз я тебе говорил, не раз показывал - сколь обширны поля наши, сколь тучны нивы наши, сколько земли на Тавриде распахали мы и засеяли! Сколько хлеба снимаем мы - горы! Сколько его продаем! А стали мы богаче? Нет! И Афины, и Коринф, и Самос - все едят наш хлеб. А мы все также бедны, как и раньше. И люди мои по-прежнему живут в юртах и землянках. Так было при отце моем, Агаре Первом, так ныне остается!
        - Я знаю, отец, - Скилур нетерпеливо привстал. - Я знаю, что греки за бесценок скупают наш хлеб. А в Греции продают втридорога. Так давай же построим свой город у моря. Чем чужой Херсонес воровать, лучше свой выстроить. Места всем хватит на Тавриде!
        - Воровать? - брови царя гневно взметнулись.
        Умолк Скилур. Встал Агар, подошел к Сириску, долго смотрел на гостя, долго смотрел на Диафа.
        - Ты не так уж прост, Сириск. - Царь подошел вплотную и внимательно вгляделся в глаза грека. - Вот уже второй раз ты в гостях у меня. Да только не потерять бы мне сына после твоего гостевания! Как потерял я уже половину войска…
        Он поднял руку, и тут же два воина появились из тени дворца. Одного жеста было бы достаточно, чтобы решить судьбу Сириска.
        - Отец! - Скилур бросился к Агару, обнял его за плечи. - Отец! Ты слово дал…
        - А не слишком ли он хорош? А не послан ли он убить меня? А не нож ли у него под хламидой?
        Сириск опустил руку под одежду, но Агар метнулся, схватил его за кисть, едва не опрокинув, и вырвал из руки грека нечто продолговатое и круглое.
        Все вскочили.
        - Что это? - Скилур обратил удивленный взор на Сириска.
        - Открой, царь, - спокойно сказал Сириск. - Открой смоляную пробку и ты все поймешь.
        Агар не без усилия открыл пенал. Свернутая в трубочку рукопись вывалилась наружу. Не спеша развернул царь пергамент.
        - «О греческих и скифских богах», - наконец произнес царь. Читал он по-гречески медленно, но безграмотным не был.
        - Не так я хотел тебе преподнести этот свой труд, царь. - Сириск слегка отстранил воинов. - Ну, да что уж теперь, прочти, когда будет время. И хотел бы я обсудить с тобой суть изложенного.
        Агар знаком руки усадил всех. Отошли в тень и воины. Царь сел на свою лежанку, внимательно углубился в папирус. Все напряженно молчали. И чем больше он читал, тем больше улыбка и какая-то светлая радость разглаживали лицо Агара. Напряжение вокруг спало. Неожиданно царь встал, подошел к Сириску, обнял его. И звонко поцеловал, прижавшись ко лбу юноши.
        - Это ты написал? - восторженно спросил он.
        - Я, царь, - тихо ответил Сириск.
        - Чашу мне!
        Виночерпий мгновенно подал канфар с вином.
        - Пью за здоровье Сириска! - с улыбкой восхищения промолвил царь. - И да будет сей муж всегда желанным на нашей земле!
        Вновь запели флейты. Тихо зазвенели цимбалы. Мягко, как будто бы издалека, запел хор девушек. И пение это было столь необычно для слуха Сириска, столь непонятная, сладкая грусть растворилась повсюду, что он невольно замолк, очарованный голосами скифских девушек.
        - Хорошо поют! - Агар с любовью и гордостью взглянул на девушек.
        Одеты они были по-разному. Одни - в тонкие греческие хитоны, другие - в полупрозрачные персидские одежды. Но песня была не греческая. Она была иная, незнакомая. Словно сама степная ковыльная даль выдохнула ее из своего сердца. Все притихли. И, казалось, одна мысль объединила и гостей и царскую свиту. И мысль эта была - любовь.
        - Ах, Сириск, - вымолвил наконец Агар, когда песня смолкла. - Вот слушал я эту песню, смотрел на тебя и радовался. Ты такой же, как и мы. И разве пошел бы я на тебя войной? Да и боги у нас одни, как написано в труде твоем. И все же, сколько помню себя, столько вы убивали нас, а мы убивали вас. Но в детстве, когда я был юн, войны не было. И греки часто гостили у нас. И так же, как прекрасно детство, как оно мимолетно, так и мир, что был тогда, ушел навеки. А сколько верных друзей моих, сколько братьев моих, ушли навсегда в царство теней… Не так мы живем, Сириск, не ладно!
        Сириск молчал. Он вспомнил Крита, убитых безвинных девушек-канефор. Вспомнил дым и пламя над своей усадьбой. Вспомнил Скилла со стрелой в спине, падающего в морскую пучину.
        - В силах ли ты и я изменить этот мир? - Сириск уже не сомневался в искренности слов Агара. - В силах ли эта прекрасная песня изменить нас надолго? Или прав Евфрон, что нет в мире иного закона, кроме закона силы и борьбы. И живым остается только тот, кто сильнее и умнее. Так?
        - А по сердцу ли тебе этот закон, Сириск? - Агар внимательно следил за глазами юноши.
        - Видят всемогущие боги, царь, нет. Не по сердцу. И я поклялся себе в день, когда…
        Мощный удар колокола прервал грека. Звук был настолько силен, что казалось, тот, кто его породил, вложил в него всю силу. И верно, больше звука не было. Страшная боль пронзила сердце Сириска. Боль, знакомая еще с клера.
        Свита, воины - все окружение царя, - не успели даже вскочить. Дверь распахнулась, и в покои влетел воин. Весь в крови, он рухнул на колени, зажимая рану на груди. Он что-то силился сказать, но упал на пол, и кровь окрасила ковер под царскими ногами. Все вскочили, выхватили оружие. И в этот же момент двери не выдержали напора множества людей. Они распахнулись, и толпа из воинов охраны и нападавших ввалилась внутрь царских покоев. Визг девушек, стоны раненых, звон мечей, проклятия - все слилось в единый рев и стон.
        И тут Сириск увидел Амагу. В сияющем панцире и шлеме, точно богиня Немесида, она ворвалась в покои царя. Круша охрану, неуклонно разя всех, кто мешал, она шла к Агару. Рубка близилась к завершению. Воины Амаги убивали всех, кто сопротивлялся. Сириск едва успел бросить взгляд на Скилура и увидел: мальчик поднял тяжелый сарматский меч и взглянул на царицу.
        - Амага! - только успел крикнуть Сириск. Он бросился на Скилура, повалил его, и тут же схватка у трона завалила их телами. Крик Сириска утонул в общем реве и шуме.
        - Он мой! - этот крик Амаги словно разметал в стороны тех, кто был еще живой. Амага подошла к Агару. Царица держала свой меч, отпустив его острием вниз. И этот жест силы заставил Агара отпустить свой меч. От потери крови и ран он еле стоял на ногах. Вся его охрана, все его братья были уже мертвы.
        - Я ведь просила тебя, царь: не тронь Херсонес. А ты коварством хотел взять…
        Амага повернулась к Агару спиной и медленно пошла к выходу. Тень от царя, освещенного факелами, дрожала на стене. И в тот момент, как рука на тени поднялась, Амага резко качнулась в сторону и одновременно метнула свой меч. Клинок Агара с треском вонзился в дверь, а меч Амаги пронзил незащищенную панцирем грудь царя, кинул его на спину.
        - Всех до единого! - тихо сказала Амага.
        Воительницы, охрана царицы, безжалостно кинулись на тех, кто еще оставался в живых. Сириск, видя, что не успеет, закрыл мальчика своим телом. Но Скилур от боли и отчаяния, громко и отчетливо крикнул:
        - Сириск! - мальчик хотел вырваться из-под грека, чтобы убить Амагу, но был не в силах сделать это.
        Но этот же крик спас их. Амага резко подняла меч кверху, и все замерли.
        - Сириск?! - удивленно произнесла царица и подошла к тому месту, где среди горы окровавленных тел, грек боролся с мальчиком. - Отпусти его, - приказала она.
        Сириск встал, помог Скилуру подняться на ноги.
        - Ты кто? - обратилась царица к мальчику.
        - Я Скилур, сын Агара, и я убью тебя, - охрипшим голосом скорее прошептал, чем промолвил царевич.
        - Что ж, - также тихо ответила Амага. - Убей.
        Мальчик побледнел, но не в силах даже поднять меч, качнулся и рухнул на пол. Амага посмотрела на Сириска.
        - Его не трогать, - кивнула на него. - И скажи царю Скилуру, - она указала на мальчика, лежащего на полу, - пусть правит достойно. Не как его отец.
        Амага бросила еще один долгий взгляд на Сириска и стремительно вышла из покоев. Сириск не успел даже слова вымолвить. Он уложил мальчика на ложе, а когда поднял взгляд, в покоях уже не было ни одного сармата. Только стонали раненые. Безмолвно лежал на спине Агар, удивленно глядя вверх.
        В этот момент какой-то шум привлек внимание Сириска. Он выбежал наружу. Всюду валялись убитые, стонали раненые. Дворец Агара был расположен на возвышенности. Отсюда хорошо просматривалась вся округа, виден был весь город. И грек увидел: вдалеке, там, где простирались бескрайние степи, поднималось огромное пыльное облако. Было ясно - это скифское войско неслось на помощь царю.
        Всюду по городу сновали всадники и всадницы. И по одежде, и по осанке Сириск узнал многих из них - это были ойорпаты с Дороса. Внизу, окруженная свитой, на белом коне гарцевала Амага. Рядом с ней, на таком же белом коне, окруженная своими ойорпатами, выделялась красотой и осанкой царица Дороса - Агнесса. Сириск сразу узнал ее по хищной манере держаться в седле.
        Совет был не долог. Всего несколькими словами перекинулись царицы, и оба войска - Амаги и Агнессы - двинулись к выходу из города, следуя за своими предводительницами. Без суеты, четко и быстро воины выстроились у городских ворот. Амага что-то крикнула, и сотни голосов разнеслись в ответ жутким криком. Медленно набирая бег, выплескиваясь из городских ворот, конная лава пошла навстречу скифскому войску. Но скифы также неотвратимо летели навстречу. И тогда Амага подняла меч и указала направление Агнессе. Царицы повернули в разные стороны. И воины их также разделились на два потока, как бы впуская внутрь скифское войско. Скифы приняли это за трусость и с гиканьем и свистом пошли еще быстрее. И когда кони противников поравнялись, с обеих сторон в скифских коней полетели путы - два обожженных глиняных шарика, соединенных длинными, кожаными ремешками. Десятки коней тут же попадали, запутавшись ногами в кожаных тенетах. В центре скифского войска образовалась давка. В пыли и ржании коней было трудно что-либо понять. Задние ряды натыкались на упавших передних и тоже падали. А с двух сторон уже свистели
стрелы. И много погибших и раненых осталось в центре свалки.
        И тут Сириск услышал:
        - Хозяин, скорее вниз! - эти слова донеслись откуда-то снизу, из пыли и шума. Оцепенение прошло. Сириск бросился по ступеням крепости на зов.
        Скифы, вооруженные кто чем, бежали за город, туда, где разгоралась битва.
        В этой давке неожиданно к греку подбежал юноша в скифском вооружении.
        - Ты Сириск? - крикнул он и, получив утвердительный кивок, ни слова не говоря, схватил его за руку и потащил в сторону от толпы. Они забежали за дом. Там стояли четыре лошади. Также молча, воин буквально втолкнул Сириска на одну из них, сам вскочил на вторую. Когда Диаф оседлал третью, они с места пошли в галоп, смешавшись с толпой. Вскоре людской поток выплеснул их за пределы городской стены.
        Сражение было в самом разгаре: окруженные с двух сторон, под постоянным обстрелом ойорпат и сармат, лишенные царя и какого-либо управления, скифы явно терпели поражение.
        Амага стояла на возвышении, окруженная охраной. Она только изредка поднимала меч, указывая в том или ином направлении. И тут же кто-то из свиты скакал туда, где бой разгорался с новой силой. Казалось, сарматы без слов понимали любой ее жест. Как только воин, ведущий Сириска и Диафа, был замечен Амагой, царица подняла вверх меч. Стоявший рядом воин немедленно поднял особый знак на высоком древке: это был сигнал Агнессе.
        И сразу же накал битвы ослаб. Оба войска, окружавшие скифов, как бы раздались в разные стороны. Войско Амаги, следуя за царицей, оставив еще ничего не понимавших скифов, потянулось на север. Точно также Агнесса повела на юго-восток своих воительниц. И вовремя: всюду на горизонте пылили дороги. Это неслись на помощь со всех сторон скифские отряды. Да и из-за городских ворот, все выплескивались и выплескивались вооруженные люди.
        Сириск в сопровождении все того же скифского воина оказался рядом с Амагой. Царица слегка кивнула ему, жестом приглашая следовать рядом. Преследования не было. Скифы, обескровленные, израненные, еще не пришли в себя от столь дерзкого нападения. И Амага, полная сознания своей силы, не спеша уходила на север. Сириск и Диаф ехали рядом. И тут они увидели: головы Агара и его брата были приторочены за волосы к седлу сарматки и подпрыгивали в такт неспешного галопа ее белого жеребца. Сириск посмотрел в глаза царицы: не было там ни зла, ни ненависти, а лишь отчаяние и жалость.
        Амага заметила взгляд юноши и жестом подозвала конюшего. Тут же, на ходу, перескочила на запасную лошадь. Далее они ехали молча. Погони явно не было.
        И к Сириску вновь вернулось то чувство, что посетило его в Годейре, когда он впервые заговорил с царицей. Чувство, что она, эта женщина, знает какую-то великую тайну. Но и он, Сириск, тоже знал эту тайну. И они оба молчали.
        Фыркали кони, звенели уздечки, Амага изредка отдавала какие-то распоряжения, что-то говорила сотникам на неведомом Сириску языке. Но это не нарушало их внутреннего единения. Что это было? Сириск не знал. Незаметно наступил вечер. Войско, казалось, само собой остановилось на ночлег.



        АГРИППА

        Еще темно в пещере, но Гелика уже проснулась. Чуткий слух уловил приближение всадника. Звякнула уздечка, кто-то соскочил с лошади.
        - Гилара! - Гелика неделю сидела без хлеба, но все же встретила амазонку достойно.
        - Хайре, Гелика! - Гилара вошла внутрь, обратила внимание на ножи, что лежали тут же, у изголовья. Гелика молча взяла клинки, вышла из пещеры. Взмах левой - и нож глубоко и точно вошел в ствол бука. Взмах правой - второй вонзился рядом с первым. Гилара одобрительно чуть кивнула. После смерти Отии она все делала молча. Достала из котомки хлеб, бурдюк с вином, сыр, завернутый в листья. Подошла к дереву, выдернула ножи, поднялась на пригорок. Сзади, за поясом, в ножнах она показала Гелике еще два ножа. Быстро развернулась, метнула левый и правый клинки, упала и, волчком катясь по пригорку, метнула еще два. Все четыре ножа торчали рядом, в стволе бука, там, где только что были клинки Гелики. Ни слова не говоря, Гилара вскочила на коня, и вскоре только затихающий топот копыт, да ножи, да еда напоминали о ней.
        Гелика не дождалась похвалы от Гилары. Но и этот едва скрытый жест одобрения уже много значил. И хлеб, и сыр, и вино!
        Ах, как хотелось поесть похлебки из оленины с сыром и хлебом! И Гелика решилась. Было жарко, а ореховые ветки были сухи. «Наверное, дыма не будет», - решила девушка.
        Вскоре, разожженный почти без дыма, уютно потрескивал костерок. И горшочек кипел на нем, разнося вокруг вкусный аромат вареного мяса.
        Она ничего не услышала. Склонилась над похлебкой, хотела помешать содержимое. Одной рукой оперлась о землю. Тут же чья-то тяжелая нога пригвоздила руку к земле. Горшочек полетел в костер, и пар больно обжег кожу. Гелика рванулась, но чьи-то сильные руки свалили ее наземь.
        - Агриппа! - выдохнула Гелика.
        Когда ее связывали, Гелика осмотрелась. Одетая точно царица в пурпурный плащ, Агриппа в окружении бессмертных, была подобна львице среди разъяренных пантер.
        - На сей раз, тебе не повезло, царская дочь! - Агриппа сказала это как-то леденяще спокойно. - Судьбу твою решит круг бессмертных, и без Агнессы.
        Гелику как мешок бросили на круп коня той самой Алкесты, к которой она так привязалась за эти дни. Умная лошадь не понимая, косила глазом, храпела. Но вскоре одна из бессмертных вскочила на нее, и ойорпаты во главе с Агриппой понеслись в сторону Дороса. Тряская рысь, галоп, пыль, ветки больно хлещут по лицу и телу. Но Агриппа только добавляет хода.
        И умышленно скачет напролом, сквозь кусты, правит под ветки деревьев. Вскоре одна из толстых веток сильно ударила Гелику по голове. И свет в глазах девушки померк. Что было дальше, она уже не помнила. Сквозь звон в ушах она ощущала только хлесткие удары, но скоро и это ушло.

…Она задыхалась. И очнулась именно от нехватки воздуха. Поперек ее груди и ног лежали какие-то ветки. И на них сверху сидели ойорпаты. Повернув голову набок, Гелика увидела, что ветки лежали на двух бревнах, но от тяжести десяти телохранительниц они вдавились ей в грудь и бедра.
        Была ночь, отблески костра отражались на деревьях.
        - Шевелится, - сказала одна из ойорпат.
        - Не нравится! - зло рявкнула другая.
        Видно было, что ночь застала ойорпат в пути, и они устроили привал. Но это был не просто отдых - это был настоящий пир. Они ели жареное мясо и запивали его вином, радостно переговариваясь.
        - На сей раз ей не отвертеться, - довольно сказала Агриппа. - Слово царицы - закон! И на сей раз Агнесса дала клятву не щадить свою дочь.

«Бессмертные» громко смеялись, шутили, кидали в Гелику объедки. От нехватки воздуха и обиды, от боли в ногах и в груди Гелика в конце концов потеряла сознание.
        Очнулась она от утреннего холодного воздуха. Все ойорпаты Агриппы перебрались поближе к костру и спали на подстилке из зеленых веток и прошлогодних листьев. Гелику никто не охранял. Враги были уверены, что она не сможет выбраться из-под толстого слоя веток, связанная и обессиленная. И тут Гелика почувствовала: кто-то с усилием тащил ее из-под веток. Она не видела, кто это был. Но вдруг ей стало легче, и она вдохнула свежий, утренний воздух. Было темно. Кто-то невидимый разрезал веревки на ногах и руках пленницы. Алкеста, стреноженная, паслась неподалеку. Словно понимая, в какой беде оказалась Гелика, она время от времени поглядывала на нее, трясла головой. И тут Гелика увидела два глаза: они словно светились из травы неподалеку от Алкесты.
        Все остальное было как во сне. Два глаза превратились в лицо Гилары. Бесшумно подползла она к Алкесте, рассекла ножом на ногах путы. Лошадь, освободившись от веревок, слегка взбрыкнула. Гелика почувствовала свободу, привстала, оперлась о дерево спиной. И тут увидела Агриппу. Она приподнялась, посмотрела на Алкесту, и тут же два ножа блеснули в воздухе и вонзились в дерево прямо над головой Гелики. Это Гилара бросила ей оружие. Сразу поняв замысел подруги, Гелика не глядя выдернула из дерева клинки и одновременно метнула их в Агриппу. Один зазвенел о панцирь и отлетел в сторону. Но второй, вонзился в ногу, выше колена, пронзив насквозь.
        Не оглядываясь, Гелика пантерой взлетела на спину Алкесты и без уздечки, держась за гриву, понеслась вниз по оврагу, скрытому в зарослях орешника. Гилара, цепко уцепившись за гриву, бежала рядом.
        - Не жди меня, я догоню! - крикнула она и бросила ей уздечку. Алкеста, все понимая, как верная подруга, понеслась как ветер. Вскоре Гелика услышала сзади конский топот: это догоняла Гилара.
        На первом перевале Гелика остановилась. Гилара подскочила к ней, спешилась. Она помогла Гелике набросить узду, подала горит с луком и стрелами, набросила на плечо ремень с мечом в ножнах.
        Отсюда, с перевала, было два пути: вниз по ложбине до самого моря. Или, преодолевая горные кряжи, в степь, к скифам.
        - К морю? - Гелика с надеждой взглянула в глаза Гилары.
        - Нет, по прямой они нас возьмут быстро. Не забывай, что у них по две лошади. Идем по горам. «Два крыла» помнишь?
        - Еще бы!
        - Значит, иди первая ты, а я подожду их здесь. На том пригорке, - она указала взглядом, - хорошо спрячься. И жди их.
        Гелика, все поняв, рванула вниз. Шум погони уже нарастал, и она хорошо знала: бить врага нужно сверху, когда он карабкается на гору. После чего быстро уходить вниз, под защиту стрел подруги. Под защиту горы. Гелика тенью слетела по косогору, уклоняясь от веток. Поднялась на следующую гряду и спешилась.
        Алкесту не надо было привязывать. Как умный товарищ она стояла у дерева, и только мелкая дрожь выдавала состояние животного. Гелика отвела ее чуть ниже. Набросила узду на ветку, вернулась на вершину гряды. Сняла лук и выбрала место среди двух деревьев.
        В это время дикий вопль огласил утренний лес. Затем сквозь конский топот - еще крик и еще вопль. Донесся шум свалки, заржали кони, затрещали ветки. А Гилара уже неслась вниз. Вскоре она проскакала мимо Гелики, лишь показала рукой направление своего хода. Девушка кивнула в ответ. Немного погодя, она услышала грохот копыт по камням. Это приближалась погоня. Ойорпаты, видимо, учли потери от Гилары и слегка рассыпались по склону. Это замедлило их ход. Гелика увидела: мелькая сквозь листву орешника, пригибаясь к гриве, появилась первая всадница. Не спеша, аккуратно прицелившись, Гелика пустила первую стрелу. Она не видела куда попала, только услышала дикий вопль. Вторая ее стрела, щелкая о листья, тоже нашла свою жертву. И снова - крик и ржание, удар тела о землю. А с двух сторон уже слышен топот копыт.
«Хотят взять в подкову», - пронеслась мысль. Третью стрелу Гелика выпустила вбок, на шум копыт. И ржание указало, что стрела, по-видимому, попала в лошадь.
        Гелика, помня правило, не выпускать больше трех стрел, кинулась к Алкесте. И вот она уже несется верхом, только ветер свистит в ушах, да шорох стрел по листьям, да щелчки их о стволы слышались сзади. Но деревья спасали от летящих в спину гонцов Таната. И спуск с горы помогал Алкесте. Вскоре Гелика увидела Гилару. Та махнула ей рукой вниз, по распадку. Погоня явно ослабевала, и Гилара надеялась на отрыв.
        И вот они уже несутся рядом. И свист стрел не режет воздух. И топот копыт, и крики за спиной затихли, а слышен только грохот копыт коней Гелики и Гилары. И словно крылья богини Ники толкали обеих девушек вперед, торжествуя их маленькую, но столь многозначительную для них победу.



        АМАГА

        Шатер с алым верхом, украшенный золотом и мехами, стоял на лужайке недалеко от реки. Был тихий летний вечер. И только кони, стреноженные, мирно паслись всюду. Отряд Амаги, утомленный беспримерным броском из Годейра в Неаполь, измученный битвой и, наконец, отступлением, спал мертвецким сном. Только часовые ходили вокруг лагеря. Сарматки оказались выносливее своих соплеменников. И в первую смену Амага назначила их. Сириск, не менее других утомленный переходом, спал на ковре. Он и Диаф пытались дождаться царицу, но так и заснули не раздеваясь.
        Амага вошла в шатер. Следом вошли Мирина и Киркера. Все трое переглянулись. Чуть заметная улыбка коснулась уст Амаги. Царица жестом указала на Диафа. Девушки разбудили его, и вскоре в шатре остались только Амага и Сириск. Царица присела на колени напротив. И долго сидела так, глядя в лицо юноши. Наконец она взяла его за руку. Сириск открыл глаза.
        - Прежде чем спать, не хочешь ли искупаться, друг мой? - сказала Амага.
        Она сняла шлем, и золото ее львиной гривы рассыпалось по плечам, притушило блеск панциря. Сириск встал, и они не спеша вышли из шатра. Мирина и Киркера в полном вооружении стояли у входа. Едва заметный жест и телохранительницы удалились в соседний шатер. Только тихие воды реки и алый воздух заката, и глаза Амаги заполнили все вокруг. Сириск не мог оторвать глаз от царицы. А она вела его за руку, ни слова не говоря.
        Песчаная отмель. Рядом лужайка, покрытая мелкой, зеленой травой. И широкая река медленно несет свои тихие воды.
        - А что, Сириск, не видел ты, как купаются царицы? - тихо с улыбкой спросила Амага.
        - Нет, - как завороженный ответил он.
        - Смотри же, тебе можно! - Она усадила юношу на пригорок, а сама пошла к песчаной отмели.
        Солнце уже почти зашло за горизонт, но его алый, все заполняющий свет разлился повсюду. Аромат летних трав и предвечерней свежести пьянил, и Сириск увидел то, чего не видел никто и никогда. Амага подняла обе руки вверх, точно приветствуя солнце. Щелкнули застежки. Золотой панцирь упал на песок. Она сняла меч, вынула из ножен, отпустила двумя пальцами рукоятку. Меч воткнулся в песок. Алый, короткий хитон точно вспыхнул и вместе с поясом у мал к ногам. И не стало гордой царицы. Богимя любви Афродита, слегка колыхнув полной, красивой грудью, беззащитная и прекрасная, позвала его к себе. И тут же растворилась в пурпурных брызгах. Она плыла, и Сириск не мог догнать ее, так сильны были ее движения. Точно сама наяда вселилась в эту женщину. Она оглядывалась, и улыбка и смех слетали с ее губ.
        - Ты же дитя моря! Или не сможешь догнать?
        И вдруг она снизила силу гребков. И он догнал ее, поплыл рядом. И рука его касалась то гибкой спины, то трепещущего бедра, то тяжелой и горячей груди женщины.
        Но вот они коснулись ногами песка. На той стороне реки было пустынно. Они не спеша вышли на берег, поросший травой и летними цветами. Он хотел сказать что-то, но она приложила пальчик к губам.
        - Не спугни Киприду, Сириск, - прошептала она. - Ты чувствуешь, как крылья ее обдувают нас ветром эфира? Не думай ни о чем…


        Они лежали на ложе в шатре. Амага медленно наливала розовый элей в ладошку, и умащивала тело Сириска, как если бы он был прекрасным цветком.
        - Я подумал, царица… Завтра мы будем в Годейре… И я не думаю, чтобы тайна наша…
        Амага сдержанно засмеялась.
        - Это смешно?
        - Неужели ты думаешь, Сириск, я надеюсь пережить завтра? - непонятный, гибельный восторг осветил всю ее изнутри.
        - И ты идешь на это?
        - Вся моя жизнь, Сириск, с того дня, как я стала женой этого чудовища, не стоит и мгновения этой ночи, этого дня, этой реки, этого утра. И еще… Мидоссак все знает.
        - Откуда он может знать?!
        - Тут были люди Сострата, - тихо сказала царица.
        - Понятно, - тихо откликнулся Сириск.
        - Давай помолчим, - прошептала она. С нежностью Амага умыла лицо Сириска элеем и уже после этого сказала:
        - Он и послал меня в Неаполь, чтобы я там погибла. Да и можно ли было с двумя сотнями воинов на что-то рассчитывать? Да еще после изнурительного ночного перехода верхом?
        - И все же ты убила Агара…
        - Это чудо и везение… и Агнесса.
        - Ты знаешь, - лицо Сириска омрачилось, - Агар погиб, когда в душе его уже не было зла.
        - За что и люблю тебя, душа моя! Ты в жизни такой, как я в душе. Значит, ты и Агара смог обратить в свою веру? И вот еще что, друг мой, тебе надо немедленно уходить. Прошу тебя! Я знаю все о тебе. Знаю о Гелике. Знаю от Агнессы. И я далека от мысли, чтобы что-то здесь изменить.
        Она села рядом на ложе и устремила на юношу теплый взгляд.
        - Что же ты предлагаешь мне? - тихо ответил он. - Бежать в ближайшие кусты и наблюдать, как тебя растерзают? Нет, царица, я пойду с тобой до конца. Я ведь не царь, а простой смертный.
        Первые лучи солнца блеснули в оконце шатра. Лагерь просыпался.


        notes

        Примечания


1

        Боэдромион - сентябрь-октябрь.

2

        Пелтаст - легковооруженный воин.

3

        Катаракта - железная решетка перед воротами.

4

        Клер - земельный надел.

5

        Лохаг - сотник.

6

        Пеан - боевой гимн воинов-греков.

7

        Булевтерий - совет полиса.

8

        Медимн - мера веса (52,5 л).

9

        Канфар - керамическая чаша.

10

        Фаргелион - май-июнь.

11

        Фила - территориальный округ.

12

        Эпистат - должностное лицо органов местного самоуправления.

13

        Хора - сельская округа Херсонеса.

14

        Эномотарх - начальник небольшого воинского подразделения.

15

        Полемарх - главнокомандующий армией.

16

        Долон - штормовой парус.

17

        Лох - сотня.

18

        Коллегия демиургов - институт безопасности государства-полиса.

19

        Коллегия архонтов - институт верховных должностных лиц.

20

        Скирофорион - июнь-июль.

21

        Гекатомбеон - июль-август.

22

        Пианепсион - октябрь-ноябрь.

23

        Маймактерион - ноябрь-декабрь.

24

        Посидеон - декабрь-январь.

25

        Гамелион - январь-февраль.

26

        Элафеболион - март-апрель.

27

        Архонт-эпоним - первый из высших должностных лиц.

28

        Орхестра - круглая площадь в театре.

29

        Тип скифского кафтана.

30

        Горит - чехол для хранения лука и стрел.

31

        Акинак - скифский меч, приспособленный для боя в конном строю.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к