Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Приключения / Гурвич Илья: " Таинственный Чучуна " - читать онлайн

Сохранить .
Таинственный чучуна Илья Самуилович Гурвич

        Приходилось ли Вам, читатель, слышать, чтобы расследование велось более трех десятилетий? Странный и редкий случай. Автору этой книги - этнографу довелось копить и сопоставлять факты, собирать показания, вещественные доказательства, осматривать места происшествий, анализировать малейшие улики, строить гипотезы, постепенно приближаясь к истине. Пришлось исследовать вероятность легенд, содержащих в себе явно криминалистические детали. Предстояло выяснить, не кроются ли под фольклорной оболочкой факты, связанные с убийством людей или каких-то реликтовых палеоантропов (первобытных людей). Легенды могли оказаться плодом фантазии их создателей, игрой воображения. Это обстоятельство не позволяло до окончания расследования выступать с какими-либо сообщениями, чтобы не оказаться в положении чудака, занимающегося поиском духов и привидений. Столь же неосмотрительным было предлагать научным институтам и обществам организовывать специальные экспедиции для выяснения этого вопроса.

        Илья Гурвич
        Таинственный чучуна



        (история одного этнографического поиска)



        От автора

        Еще в студенческие годы мое внимание привлекли легенды о диких людях крайнего севера Якутии. Публикации поразили меня своим реалистическим характером. Неужели на просторах Северной Азии могли выжить какие-то неизвестные науке реликтовые антропоиды? Но в сообщениях говорилось, что их не только встречали - порой они сами нападали на охотников и оленеводов и тогда гибли от пуль наших современников.
        Мысль о проверке этих сведений тогда казалась мне такой же несбыточной, как участие в этнографической экспедиции на Марс. Однако судьба распорядилась иначе. После окончания Московского государственного университета заполярный Оленёкский район Якутской АССР стал надолго моим родным краем. Работая здесь, в одном из самых отдаленных уголков Якутии, я познакомился с жизнью оленеводов, охотников, рыбаков, стал заниматься сбором этнографического и фольклорного материала, И тогда услышал удивительные легенды о диких людях. Попытки выяснить, насколько эти легенды соответствуют реальной действительности, что явилось первопричиной их возникновения, побудили меня исследовать фольклорное творчество, быт и культуру коренных обитателей бассейна р. Оленёк - северных якутов-оленеводов. Казалось, решение загадочного вопроса близко, однако вскоре я убедился, как далек от истины. Без данных по смежным районам гипотезы повисали в воздухе. Оставалось одно - копить факты.
        После окончания аспирантуры удалось организовать ряд экспедиций в бассейны Лены, Яны, Индигирки, Колымы, на крайний северо-восток Сибири - на Чукотку и Камчатку, которые позволили собрать материал не только о расселении и численности народов тайги и тундры, особенностях быта и культуры, но и о странных существах, беспокоящих тундровых охотников и оленеводов. Немало дали архивные и литературные изыскания.
        В предлагаемом очерке рассказывается об этнографическом поиске и его результатах. Здесь нет вымысла. Легенды приводятся иногда в дословном переводе, варианты легенд - в кратком пересказе. Фамилии некоторых ныне живущих людей изменены. Описание поездок и путешествий автора, так же как описание хозяйства, быта, обычаев коренных обитателей Севера - якутов, эвенков, эвенов, чукчей и эскимосов, заимствовано из экспедиционных дневников.



        ГЛАВА 1. Сенсационное сообщение газеты «Автономная Якутия»

        Выставка работ художников-косторезов в Третьяковской галерее привлекла внимание всех интересующихся искусством народов Севера. Как студенту Московского университета, мне довелось на ней познакомиться с известным впоследствии чукотским художником - резчиком по кости Вукволом. Невысокого роста, с прямыми черными волосами, в темном костюме, живой и подвижный, он разговаривал с высоким мужчиной, рассматривавшим его гравюры на моржовой кости. Я хотел расспросить Вуквола, как наносится гравировка, и мы разговорились. Сначала речь шла о мастерстве косторезов, потом о недавно изданной книге «Чукчи» известного исследователя В. Г. Богораз-Тана и о том, что Север все еще мало изученный край.
        Собеседник Вуквола упомянул, между прочим, о том, что на Севере живут и совсем неведомые люди. Поскольку я в этом усомнился, он посоветовал прочитать заметку в газете «Автономная Якутия» за 26 апреля 1929 г., которая имеется в Румянцевском музее. Я разыскал газету. В ней действительно была напечатана заметка под названием «Чучуна».

«Еще при царизме в Верхоянском, Колымском и Якутском округах было слышно, что на далеком севере находится никому не ведомый народ - чучуна. Никто этим слухам, упорно циркулирующим до сих пор, значения не придавал и не придает. Многие говорят, что рассказы о чучуна - просто выдумки. С этим нельзя согласиться… Верхоянцы знают, что чучуна - не фантазия. Есть и очевидцы.
        Чучуна часто появлялись до революции. Излюбленное их место - Бутантайский наслег Верхоянского улуса (в сторону Жи-гаыска), где их видели ежегодно и даже убивали (по многим сообщениям). Появлялись по 2-3 человека рано весной и уходили, неизвестно куда (говорят, к чукчам), поздно осенью.
        Чучуна высокого роста, крепкого сложения, одет в звериные шкуры, имеет очень длинные волосы, развевающиеся при беге, вооружен луком со стрелами, сторонится местных жителей, иногда забирается в погреба за съедобным, бегает очень быстро (быстрее лошади). Отмечен один случай, когда чучуна ночью в виде забавы бросал в юрту небольшими камнями.
        За чучуна при царизме и во время военного коммунизма пробовали «охотиться». 2-3 чучуна в разное время удалось убить из бердан. Трупы закопаны, и «охотники» упорно скрывают это, боясь преследования за убийство. В 1926 и 1927 гг. в Бутантайском наслеге было 2 чучуна (по одному в год)».
        Далее в статье приводился перечень местных руководящих партийных и советских работников, подтверждающих изложенное.

«В 1927 г. чукотский делегат, - продолжал автор заметки, - прибывший на съезд туземных народностей, сообщил, что, чукчи осведомлены о чучуна. Не подлежит сомнению, что все сообщения о чучуна - не выдумка… Что мудреного, если кто-нибудь обнаружил неведомый нам народ - чучуна? Якутская экспедиция Академии наук, располагающая средствами, обязана до мельчайших деталей проверить существование чучуна».
        Статейка меня крайне удивила. Неведомый народ на краю ойкумены?! Почему его представители не приходят в селения якутов, эвенов, русских? Боятся? Но ведь известно, насколько гостеприимны обитатели северных широт. Проверяла ли сообщение газеты Якутская комиссия Академии наук? С этими вопросами я обратился к доценту университета А М.Золотареву.
        - Чучуна, дикие люди в Якутии? Что-то слышал. Знаете, слишком сенсационно и мало вероятно. Бывает, что местные журналисты пытаются подивить и позабавить читателя. Расспросите якутоведов.
        В отделе Сибири Музея народов СССР мне сказали, что заметка едва ли пустая сенсация. В ней имеются ссылки на известных людей Якутской АССР. Видно, редакция газеты располагала серьезными основаниями, когда публиковала статью. Сотрудница, беседовавшая со мной, указала на то, что вопрос о наименовании и численности племен, населяющих Колыму, точно не выяснен.
        - Недавно опубликована статья Г. Попова «Омоки» в журнале «Северная Азия». Он считает их особым народом, но это юкагирское племя. Может быть, и чучуна какое-нибудь племя, но значившееся под другим названием? Что касается луков, которыми, по данным автора заметки, вооружены чучуна, то удивляться здесь нечему. Ими и теперь пользуются при охоте на водоплавающую дичь. Выстрел из лука не распугивает птицу. Ну а длинные волосы? Их носят почти все эвены, эвенки, юкагиры.
        Заметка не вызвала у моей собеседницы какого-либо удивления. В заключение она сообщила, что о чучуна что-то писали в каком-то сибирском журнале, и посоветовала справиться об этом на кафедре антропологии МГУ.
        Доцент Г. Ф. Дебец, когда я его спросил, не знает ли он какой-либо литературы о племени чучуна, тут же ответил:
        - Как же, об этом писал профессор Петр Людовикович Драверт в иркутском журнале
«Будущая Сибирь», Эмоционально написано! Посмотрите.



        ГЛАВА 2. Призыв профессора П. Л. Драверта


        Мнение этнографа Г. В. Ксенофонтова
        В университетской фундаментальной библиотеке без особого труда удалось разыскать комплект журналов «Будущая Сибирь». В шестом номере за 1933 г. оказаась большая статья П.Драверта «Дикие люди мюлены и чучуна». Привожу ее с некоторыми сокращениями.

«Уже в 1911 году Фрезер в лекциях, читанных им в Кембриджском университете, указал на необходимость торопиться с изучением первобытных народов, «пока не поздно, пока их предания не исчезли навеки», так как первобытные народы, соприкасаясь с цивилизацией, утрачивают свои старые обычаи и идеи, представляющие для нас документы огромной исторической ценности…
        Не менее категорически выразил эту мысль сибирский поэт Мартынов в своей небольшой, но яркой поэме «Бусы». В поэме выведен европейский торговец, отправившийся на корабле с грузом стеклянных бус в низовье Оби, чтобы выгодно обменять этот бесполезный товар на ценную пушнину. Но тут разыгрывается неожиданная для него сцена:

        Так неужели всю большую лодку,
        Захохотали дикие мужи,
        Вы нагрузили стеклами. Ты водку,
        Ты порох да железо покажи…
        И купец, избороздивший моря, понял, что на земле не осталось ни одного дикаря.
        Действительно, купцы и миссионеры всех стран сделали все, что могли, для того, чтобы не оставить этнографам нетронутого первобытного человека…
        Тем больший интерес для этнографов должны приобретать неисследованные пространства Северо-Восточной Сибири, где еще остались места, куда буквально не ступала нога научного работника. И если Сибирь с каждым годом не перестает удивлять естествоиспытателей совершаемыми в ней находками, то антропологам и этнографам она, быть может, способна также дать что-нибудь весьма замечательное…
        В 1908 году, во время путешествия на пароходе «Север» для минералогического обследования берегов Лены от Якутска до дельты этой великой реки, я слышал в Кюсюре и Булуне отрывочные рассказы о диких волосатых людях, которые встречаются будто бы в глухих местах Верхоянского округа. Серьезного значения этим рассказам я тогда не придавал, видя в них лишь произведения фантазии аборигенов края…
        Помню, с каким волнением я слушал в Омске в 1925 году от моего друга якута Дмитрия Иннокентьевича Тимофеева, студента Сибирской сельскохозяйственной академии, собранные им на родине любопытные сведения о диких людях - мюленах и чучуна. Тогда же он передал мне выдержки из своего дневника, записанные им в 1924 г. со слов жителя Байгантайского улуса 2-го Байгантайского наслега Петра Тихоновича Забловского и жителя Восточно-Кангаласского улуса 1-го Нерюктейского наслега Георгия Григорьевича Петрова. Привожу в неприкосновенности эту записку: аяно-нелькан-ские тунгусы мюленами называют диких людей, обитающих в хребте Джугджур или Дюжунгджур. По рассказам якутов-очевидцев и также понаслышке от тунгусов, эти люди представляют собой нечто похожее на первобытных людей. Когда остановишься на ночлег, растянув палатку, разведешь костер, сидишь за ужином, мюлен подкрадывается к тебе между кустами, как осторожный охотник, вооруженный луком, иногда камнями. Надо при переезде через хребет Дюжунгджур быть особенно осторожным, иначе можно быть убитым мюленом. Якуты ужасно боятся мюлена, называют его
«дюжунгджур-иччите» и потому приносят ему подарки. А тунгусы его знают, иногда убивают его. Ростом он ниже среднего человека (другие говорят - выше). Волосы совсем не острижены, большая часть лица покрыта шерстью. Одежда из звериной шкуры, шерстью наружу. Имеет нечто похожее на торбаса; вокруг головы натянута лента, представляющая головной убор. Вооружение - лук. На поясе привешен нож. Имеет огниво. Нередко вооружен просто камнями, палками. Язык - производит отдельные нечленораздельные звуки.
        Подкрадываясь к ночлегу путешественников или к чуму туземных жителей, мюлен обстреливает их из лука или бросает камнями. Имеет привычку стрелять без перерыва. Окончив запас стрел, убегает. Предполагают, что они живут в пещерах.
        Другая заметка о чучуна записана Дмитрием Иннокентьевичем со слов жителя 1-го Нерюктейского наслега Восточно-Кангаласского улуса Якутского округа И. И. Тимофеева:

«Чучуной» тунгусы северных округов называют обитателей северных хребтов - диких людей, тоже живущих в пещерах. Одежда из звериной шкуры, вооружение - лук и стрелы, на поясе висячий нож и огниво. Нож железный, очень плохой, массивный. Угоняет у тунгусов оленей, целые табуны. Тоже имеет привычку стрелять без перерыва. Чучуна первый стреляет и скоро кончает стрелы; а тунгус, в это время стоявший где-нибудь за деревом или лежавший за бугорком, стреляет в обезоруженного чучуну.
        Существует следующее предание у тунгусов Усть-Яны: однажды чучуна сломал амбар, где хранился запас пищи, и украл все. Как раз в эту ночь пал снег; утром тунгусы собрали охотников и пошли по следам чучуна. Скоро пришли к одной пещере на горе и увидали, что вор сидит в пещере и ест украденную пищу. Чучуна оказался безоружным и не мог сопротивляться, только упал, будто прося пощады, что-то говорил нечленораздельно, похоже на мычание животных, и показывал зубы. Тунгусы, недолго думая, закололи его копьем.
        Из собранных Д. И. Тимофеевым сведений обращают, между прочим, на себя внимание рассказы о привычке мюлена издавать перед нападением оглушительный свист, который производит ошеломляющее впечатление на человека, парализуя на некоторое время его волю.
        Д. И. Тимофеев предупреждал меня, что получить сведения о мюленах из первоисточника крайне затруднительно. Якуты и тунгусы (особенно последние) весьма неохотно рассказывают о своих встречах с мюленом, кончающихся роковым исходом, боясь привлечения к суду за убийство, и обычно такой рассказ можно услышать на смертном одре или когда убивший уверен, что ему жить недолго».
        Далее приводились материалы, собранные Д. И. Тимофеевым в 1928 г. Житель Хоринского наслега П. С. Назаров рассказал, что ему пришлось слышать пронзительный свист мюлена на вершинах гор по дороге в Нелькан. Один раз около сопровождаемого им каравана с грузом упал камень. Рассказчик и тунгусы-возчики были убеждены, что это проделка мюлена. На реке Мае лет пятнадцать назад (т. е. в 1913 г.), по сообщению Назарова, якут Мегинского улуса, по прозвищу Арджах, убил мюлена. Лицо последнего было покрыто шерстью, глухая одежда из оленьих шкур обтягивала тело. Провианта и оружия при нем не было. Учитель Булунской школы Собакин слышал от тунгуса В. Захарова, что его родственник около тридцати лет назад (т. е. в конце XIX в.) убил мюлена, одетого в «сплошной костюм», тело его было черное.
        На основе этих сообщений в 1929 г. П. Л. Драверт совместно с Д. И. Тимофеевым прочел доклад о мюленах и чучуна на заседании Комиссии по выявлению и изучению памятников природы и старины при Западносибирском отделе географического общества. Собрание вынесло резолюцию, в которой обращало внимание якутского просветительного общества «Саха-кэскиле» (Якутское возрождение) на желательность сбора сведений о мюленах и чучуна.
        Суммируя имеющиеся данные о диких людях, П. Л. Драверт пришел к заключению, что
«теперь уже трудно отрицать существование в Якутии своеобразных представителей человеческой породы, близких по образу жизни к людям каменного века». В качестве слабого пункта этой проблемы он указал на отсутствие в имеющихся сообщениях упоминаний о женщинах и детях чучуна.
        Его выводы сводились к следующим положениям. В области Джугджура (часть Станового хребта) и на севере бывшего Верхоянского округа обитают неизвестного племени люди, находящиеся на весьма низкой ступени культурного развития; от народностей Якутии они отличаются помимо некоторых особенностей сильно развитым волосяным покровом лица; членораздельной речью не владеют, а может быть, их язык просто непонятен; ведут бродячий образ жизни, свойственный первобытным охотникам; передвижения совершают в одиночку или мелкими группами, придерживаясь малонаселенных или пустынных мест. В качестве оружия используют лук со стрелами и копье, им известно употребление огня. Они нападают на отдельных охотников, по-видимому тогда, когда чувствуют себя в опасности, а также побуждаемые желанием овладеть одеждой или снаряжением. В результате столкновений с людьми более высокой культуры мюлены и чучуна находятся на пути к исчезновению.
        П. Л. Драверт призвал спасти древнейшие человеческие существа Северной Азии, взять их под охрану советского закона, поставить перед научными учреждениями в качестве неотложной задачи поиск и изучение мюленов и чучуна. По его мнению, это явление имело огромное научное значение.
        Статья профессора Драверта, его страстный призыв позаботиться о неведомых человеческих существах, затерянных в дебрях студеного края, взволновали меня. Но почему они сохранились именно в суровых просторах Якутии? Ответ, казалось, напрашивается сам собой. Здешнее население осваивало только определенные жизненно важные для него районы: якуты - низменные участки около озер и рек, пригодные для скотоводства; таежные юкагиры - рыбные места; оленные юкагиры, чукчи, эвены - лишайниковую тундру и лесотундру; охотники-эвенки - таежные угодья, изобиловавшие лосем, диким оленем и пушным зверем. Суровая горная страна Восточной Якутии - Джугджур, таящая в себе величайшие в мире рудные и минеральные богатства, для этих народов была недоступна. Не интересовались до начала XX в. суровым Джугдужуром и пришлые русские люди. Естественно, что на эту малоизведанную тогда область и указал геолог профессор Драверт, как на район возможного проживания загадочных антропоидов. Логично? На первый взгляд очень. Но чем же здесь могут питаться люди? В горах нет рыбы, они крайне бедны зверем. Следовательно, если бы человеческие
существа жили в этих местах, то им нужно было бы выходить в соседние районы для добычи пищи и сталкиваться с местными обитателями. Оставалось предположить, что в горах имеются какие-то природные оазисы, еще неизвестные географам и геологам. Однако это представлялось мало вероятным. Далее, если справедливо предположение профессора Драверта, что чучуна владеют огнем, то почему их становища не обратили на себя внимание охотников, путешественников? Почему никто не встречал женщин и детей из среды диких людей? В статье профессора отмечалось, что это наиболее слабый пункт в данной проблеме. Как выйти из круга этих противоречий? Видимо, немало вопросов по сути сообщения о диких людях возникло и у других читателей. И редакция журнала «Будущая Сибирь» поступила мудро, опубликовав в том же шестом номере рецензию известного тогда этнографа-якутоведа Г. В. Ксенофонтова на статью профессора Драверта. Рецензия застраховала редакцию от недоуменных писем читателей и по существу снимала вопрос, поднятый Дравертом. Вот сокращенный текст этой рецензии.

«Сообщение профессора Драверта о существовании в пределах Якутии «своеобразных представителей человеческой породы, близких по образу жизни к людям каменного века», основанное на рассказах тунгусов и якутов, по нашему мнению, должно быть отнесено к первобытным верованиям, отчасти к народному фольклору.
        По старинным религиозным воззрениям якутов, горы, в особенности горные проходы, населяются особыми духами - иччи (лингвисты это слово переводят как дух, хозяин, владелец), которых нужно задобрить жертвой, чтобы они не причинили вреда проезжающим. Приведенное в статье Драверта фактическое сообщение его друга, студента Д. И. Тимофеева, не оставляет никакого сомнения в том, что мы как раз имеем дело с изложенными религиозными представлениями якутов.
        Что же касается рассказов о диком охотнике «чучуна», весьма распространенных среди якутов и тунгусов Булунского и Верхоянского округов, то их надо рассматривать как результат пережитка древнейших верований туземцев Севера. По смыслу понятие
«чучуна» близко к понятию Пана или Фавна - духов гор и лесов, долин и полей, которые своими криками (эхо, шум леса) наводят на людей внезапный страх.
        Вот мои записи народного фольклора якутов Булунского района, характеризующие упомянутые образы якутской мифологии (со слов Афанасия Винокурова, якута 65 лет, Жиганского улуса).
        Чучуна снимает шкуру с дикого оленя целиком, как мы сдираем шкуру с зайца, и натягивает на себя. Когда высохнет шкура и начнет сжимать его тело, он заводит такую же новую одежду. Говорят, он, подобно медведю, роет себе нору в земле. Люди редко встречаются с ним, но всегда видят его убегающим. Он будто бы бегает с быстротой летящей птицы. Ходит всегда один, при виде человека убегает.
        Вот другое сообщение Ивана Борисова, 71 года, тунгуса Жиганского улуса.
        Мээлкээн (это, очевидно, то же, что «мюлен», по Драверту) - дух земли, похож на человека, но лицо черное-пречерное, всегда самец. (И Пан у греков всегда самец, похотлив, охотится на женщин.) Отличается замечательной быстротой в беге. Когда увидит человека, прячется. Ловит домашних оленей и спутывает им тальником ноги. Это то же, что и злой дух (абаасы), но с просьбой о даровании удачи в промысле к нему не обращаются.
        Чучуна, по данным якутских мифов, встречается всегда поодиночке. Если подходить к нему с точки зрения профессора Драверта, то подобный образ реального человека противоречил бы нашим обычным представлениям о первобытных людях, которые должны были бы жить небольшими группами. Следовательно, дикий охотник Драверта, бродящий в одиночку, - явление противоестественное. Да и вообще сама идея об особой породе людей, не обладающих членораздельной речью, с лицами, покрытыми шерстью, живущих подобно диким зверям в Верхоянском округе, представляется фантастической. Несколько десятков особей не могли бы преодолеть века и тысячелетия и дожить до наших дней. Значит, это - целое племя, и достаточно численное, чтобы поддерживать свой вид в природе. Они должны рождаться и умирать, иметь жен и детей, образовывать какую-то оригинальную форму сообщества, чтобы успешно бороться за свое существование. Проживая в стране девятимесячной суровой зимы, они должны были бы иметь какое-то хозяйство, устраивать себе стоянки и таборы с кострами, склады пищи, поддерживать взаимную связь… Если якуты и тунгусы, занимающиеся охотой,
умеют находить и различать на снегу следы горностаев, хорьков, не говоря уже о более крупных зверях, то как же они могли бы не заметить тропы этих диких людей и не отыскать их скрытых таборов?
        Существование дикого народа было бы более или менее правдоподобно, если бы указывалась какая-нибудь отдаленная, находящаяся в стороне от жилых пунктов, замкнутая и обособленная территория как район его постоянного обитания. А между тем на деле образ чучуны живет повсюду в области распространения северных якутов, от Хатанги до Индигирки, возможно, и еще восточнее.
        Все изложенное доказывает, что представления о чучуна, или диком-, обросшем шерстью охотнике, нужно отнести к остаткам древнейших религиозных верований скотоводческих народов, занесенных на Север, по всей вероятности, якутами. Эти представления более отчетливо сохранились до наших дней у полярных якутов, более ранних колонистов бассейна Лены. Однако и у южных якутов можно найти следы подобных же религиозных ассоциаций. Так, например, по-якутски слово «чуучус» значит привидение, злой дух; «чуучустуур» (глагол) - испытывать на себе действие невидимого духа, подвергаться видениям, слуховым или зрительным галлюцинациям. Вероятно, что слова «чуучус» и «чучуна» находятся в лингвистическом родстве. Если так, то и понятие «чучуна» первоначально должно было означать не что иное, как привидение или дух, сошедший с неба на землю.
        Статья профессора Драверта, будучи абсолютно неприемлемой по основному вопросу - побудить научные общества заняться поисками привидений, тем не менее представляет большой научный интерес, так как дополняет новыми материалами наши скудные сведения о верованиях якутов и тунгусов далекого Севера. Она важна и для наших антирелигиозников, так как дает весьма красноречивую иллюстрацию того, как иногда пустые фантазии и фольклорные образы в воображении многих поэтически настроенных и горячих голов принимают очертания живых существ, которые воочию бродят по горам и долам, смущая покой и приводя в волнение даже почтенных ученых».
        Критический обзор статьи П. Драверта как будто бы давал ответ на все насущные вопросы. Итак, мюлены - это духи гор и ущелий, а чучуна - демонологический персонаж, собрат греческого Пана.
        Основательные сомнения высказал Г. Ксенофонтов о возможности сохранения в Якутии каких-либо групп примитивного человека. Чтобы сохраниться в течение веков и даже тысячелетий в стране снегов и морозов, человеческое племя действительно должно было быть достаточно многочисленным. Как же оно могло остаться незамеченным коренными жителями - эвенками, эвенами, якутами? Мне вспомнились русские документы XVII-XVIII веков, свидетельствующие о поисках царской администрацией местных племен, уклонявшихся от налогов, выплачивавшихся драгоценными соболями и красными лисицами. Не так-то легко было укрыться от длинных рук московского царя. И все же объяснения Г.Ксенофонтова показались мне не безупречными. Почему духи вдруг приняли человеческий облик? Непонятным оставалось и то, почему рассказчики сопровождали повествования о них сценами убийства. Наконец, якутские эпические сказания - олонхо о похождениях героев, истреблявших чудовищ нижнего мира, никак не вязались с реалистическими легендами о чучуна.
        Кто же все-таки иногда нападает на охотников и путников, кого они убивают? Разрешению загадки могли способствовать новое накопление фактов и сбор легенд.
        Но какое научное общество или научная организация возьмется за разрешение проблемы, связанной с поиском привидений, когда существует столько жизненно важных первоочередных дел?! Я сдал журнал со статьями Драверта и Ксенофонтова в библиотеку и вновь углубился в изучение исторических дисциплин.



        ГЛАВА 3. В далекие края

        Мысль самому разобраться в загадочных легендах о диких людях осенила меня, когда седовласый председатель комиссии по распределению молодых специалистов предложил мне поехать на работу в распоряжение Наркомпроса Якутской АССР.
        Конечно, не легенды о чучуна позвали меня в далекий Ленский край. Мне хотелось познакомиться с жизнью северных скотоводов, посмотреть на якутскую природу, изучить быт охотников, оленеводов, понять суть их обычаев, обрядов, фольклорного творчества.
        Из Москвы группа окончивших университет выехала в конце августа. Шесть суток поезд тянулся до Иркутска. Отсюда на грузовой машине добрались до Усть-Кута. Шоссейную дорогу обступила осенняя тайга в золотом огненно-красном наряде. В Усть-Куте застряли и долго ожидали парохода с низовьев Лены. Почти десять суток колесный пароходик шел до Якутска. На ночь, когда Лену застилали туманы, он причаливал к берегу. Подолгу простаивал около дровяных запасов, ожидая, пока команда с помощью пассажиров грузила топливо.
        Якутск нас встретил ясной, теплой погодой, последними днями бабьего лета. В Наркомпросе заканчивалась работа по укомплектованию школ учителями. В соответствии с моими пожеланиями я был назначен директором школы в заполярном Оленёкском районе, не прельщавшем в силу отдаленности опытных учителей.
        Попасть к месту работы осенью не было никакой возможности. Связь с этим районом поддерживалась только зимой. Путь устанавливался в середине ноября, в мае связь прекращалась. Но я стал готовиться к поездке.
        Пытаясь узнать побольше об условиях будущей работы, я зашел в Якутский республиканский музей имени Емельяна Ярославского. Он располагался в каменном здании бывшего монастыря, в палатах архиерея. В остекленных шкафах тускло поблескивали старинные якутские женские серебряные украшения - массивные цепочки, шейные гривны, серьги, трубчатые браслеты. Тут же висели высоковерхие шапки с бляхами, богатые женские шубы, отделанные собольим мехом, и расшитые бисером черные камусные торбаса. В витринах находились якутские деревянные календари, ювелирные изделия из мамонтовой кости, шкатулки, перстни, печатки, миниатюрная скульптура. Среди этих экспонатов выделялась модель якутского острога из пластинок мамонтовой кости. Кумысная посуда - якутские чороны (деревянные чаши на трех ножках) стояли в большом шкафу. На стенах висели богатые седла, отделанные серебром. А вот в стеклянном саркофаге знаменитая мумия знатной якутки. Время сохранило ее одежду, украшения, только кожа лица посерела и ссохлась. Сколько богатств таит это хранилище!
        Я зашел к старейшему научному сотруднику музея Николаеву. Страстный собиратель всего, что касается якутской старины, Николаев являлся одним из лучших знатоков якутского традиционного быта. Узнав о моей будущей работе, он оживился.
        - Далеко едете, в самую страну чучуна. Наверное, и не знаете, что это такое?!
        Я сослался на прочитанную литературу. Беседа получилась интересная. Николаев не верил в возможность существования на Севере диких людей. Он хорошо знал все, что печаталось тогда о Якутии, и его, так же как и меня, заинтересовал вопрос о таинственных чучуна.
        Николаеву довелось встречаться с обоими участниками дискуссии. Петр Людовикович Драверт, по словам моего собеседника, был подвижный человек, плотный, невысокого роста, с бородкой, носил пенсне.
        - Изучал он геологию, а интересовался всем - и географией, и этнографией. Разносторонний человек был, знающий, разговорчивый, отзывчивый. Здесь в городе его любили. Поэт. Читали, быть может? Статьи Драверта в нашей библиотеке имеются.
        Ну а Ксенофонтова и его родичей я хорошо знал, - продолжал Николаев. - Гавриил Васильевич ведь здешний якут. Еще до революции окончил юридический факультет Томского университета, был адвокатом в Якутске. После гражданской войны уехал в Иркутск, увлекся историей, преподавал в университете. Вот тут он и показал себя. Пожалуй, никто лучше его не знал олонхо и шаманский фольклор. Где он только его не записывал! И в далеком Оленёке побывал, и в Булуне, и в дельте Лены, и в Вилюйске, и в Туруханске. Часто спорил, горячился.
        Встреча с Николаевым вновь пробудила мой интерес к легендам о загадочных людях на Севере. Я решил до отъезда в Оленёк полистать труды Драверта и Ксенофонтова, познакомиться с биографиями этих исследователей. Может быть, так удастся приблизиться к истине? Не шутили ли почтенные мужи, когда публиковали легенды о диких людях?
        Якутская республиканская библиотека, размещавшаяся в трехэтажном кирпичном здании, выстроенном еще до Октябрьской революции на средства общественности, располагала, как оказалось, уникальным собранием литературы о своем крае. Книги и статьи П. Л. Драверта: «Опалы в Якутской области», «Гипс в Якутии», «Список минералов Якутской области» - легли на мой стол. Немало он сделал и для выяснения геологического строения Западной Сибири («Полезные ископаемые Томского края», «О нахождении никель- и медьсодержащих минералов»). А вот и этнографическая работа «Материалы по этнографии и географии Якутии». Видимо опасаясь рогаток цензуры, автор формально посвятил книгу вопросу о целебных свойствах якутских соляных источников и под этим предлогом осветил бедственное положение якутов. Среди опубликованных книг были и сборники стихотворений. Профессор Драверт писал стихи, и не плохие. В 1908 г. в Якутске вышел в свет его поэтический сборник «Ряды мгновений». Поэта-геолога вдохновила Сибирь, якутская тайга.

        Тебе одной мои напевы,
        Стране холодной, но живой,
        Где мною брошенные севы
        Созрели к жатве полдневной.
        В твоих реках - мои стремленья,
        В твоей тайге - моя душа…
        Под пером поэта возникли поразительно точные своеобразные картины якутской природы. И не удивительно. Стихи Петр Людовикович писал на Вилюе, Алдане, в Верхоянске и в низовьях Лены. Мне запомнилось стихотворение «В дыму лесных пожаров»:

        Сухим, однотонным, как саван могил,
        Вуалем закатаны дали,
        И слышится запах смолистых кадил
        В опаловой грезе печали.
        Своеобразно и непосредственно выразил поэт свое горестное чувство от лесных пожаров. Неповторимый облик Якутского края выражен в стихотворениях «Опал»,
«Сэллукэн» («Дух реки»), «В горах Хара-Улаха».
        В музее обнаружилась рукопись неопубликованной статьи, посвященной исследователям Якутии. В ней было кое-что и о Петре Людовиковиче.
        Родился он в 1879 г. в Вятке. Учился в Казанском университете. В 1906 г. за участие в студенческом революционном движении был арестован, судим и выслан на пять лет в Якутию. Здесь-то и развернулся талант Драверта. В 1910 г. он переехал в Томск, под гласный надзор полиции. В дальнейшем Драверт провел немало геологических экспедиций, занимался метеоритами, публиковал свои труды, читал лекции.
        Что касается трудов Гавриила Васильевича Ксенофонтова, то с ними я познакомился еще в Москве. Доклад Ксенофонтова «Изображения на скалах реки Лены в пределах Якутской области» справедливо считался одним из первых шагов в изучении якутских петроглифов. А его работы в области религиозных верований, фольклора и истории якутов приобрели широкую известность. В 1928 г, он издал сборник «Легенды и рассказы о шаманах у якутов, бурят и тунгусов», а в 1930 г. эта книга была переиздана. Труды Ксенофонтова вызывали и немало споров. Собственно дискуссионными были исключительно смелые реконструкции древней истории предков якутов. Здесь автор, видимо, увлекался и, когда не хватало фактов, пытался возместить их логическими построениями. Но материалы Ксенофонтова по фольклору и этнографии были безупречны. Итак, оба специалиста не были шутниками.
        В конце ноября открылся путь между Якутском и Вилюйском. Лена окончательно встала. Над городом нависли туманы. Наконец появилась возможность выехать к месту работы.
        Накануне Великой Отечественной войны в Якутии еще существовали почтовые станки со станционными смотрителями, ямщиками и сменными лошадьми. Меня приписали к почте с посылками. Я значился и пассажиром и сопровождающим. Первые пятьдесят километров мы ехали на грузовике. Техника «пробилась» и в почтовое ведомство Якутии! Но дальше… Дальше почту везли на санях. Через каждые 30-40 верст пути стояли юрты с плоскими крышами и маленькими окнами с примороженным к раме льдом вместо стекла. Здесь лошади перепрягались, и почта в сопровождении ямщика-проводника отправлялась дальше.
        В Вилюйске выяснилось, что почтовые станции до Оленёка еще не выставлены: оленеводы не успели подойти. Предстояло долгое ожидание. Но мне посчастливилось. Удалось присоединиться к группе бывалых людей, ехавших на Оленёк. Мы нашли проводников, оленей, арендовали на паях палатку, печку, запаслись продовольствием и двинулись небольшим караваном.
        Ни тропы, ни дороги в нашем понимании не было, Проводники ориентировались по каким-то своим, ведомым только им приметам. Изредка встречались якутские колхозные селения. В них были школы, больницы, клубы. Люди здесь жили в общем современной жизнью, обсуждали планы укрупнения поселков, строительства новых жилых и хозяйственных объектов, готовились к предстоящему охотничьему сезону, интересовались столичными новостями, ожидали якутских газет. На одиноких заимках около озер небольшие бригады рыбаков вели подледный лов рыбы.
        Путников между селениями мы не встречали. Ночевали обычно в палатке. После утомительной дороги наспех готовили не то обед, не то ужин, кипятили чай и укладывались спать, пока горела печка. Утром температура воздуха в палатке и снаружи была одинакова. Вот тут-то я оценил достоинства якутских заячьих одеял, понял, как важно тщательно выбить снег из меховых камусных сапог, заменить стоптанные травяные стельки новыми, своевременно высушить меховую одежду. И что удивительно, как-то по-новому полюбил огонь, тепло.
        Стоит ли говорить, что никаких следов диких людей в пути не было обнаружено. Да и мысль с том, что в этой ледяной пустыне может находиться человеческое существо, не обладающее солидным запасом продовольствия и одежды, теперь казалась мне такой же фантастической, как возможность полета на ковре-самолете. Меня поражала пустынность верховий Вилюя и Тюнга. Только заячьи и беличьи следы кое-где напоминали, что в тайге своя жизнь.
        Около перевала, особенно волновавшего проводников, сделали дневку - дали отдых оленям. Переход действительно был рискованным. При спуске встречались обрывы. Здесь, как нам рассказывали, ломались нарты, погибали олени. А на вершине всегда господствовала пурга. Нужно было дождаться ясного безветренного дня. Погода нас не задержала. Ранним утром начали подъем и к полудню оказались на вершине. Здесь среди камней стоял жертвенник - грубо сбитый метровый крест, увешанный тряпочками, жгутами белого конского волоса. Жертвы безжалостно трепал ветер. Пожилой проводник, привязав своих оленей к нарте, подошел к кресту и положил около него спички и патрон, придавив свои приношения камнем. Спуск в общем прошел благополучно, если не считать одного поломанного барана - дуги от нарты, двух оборванных лямок от упряжи и одного охромевшего оленя.
        Вечером на привале я попытался узнать, кому была принесена жертва, и услышал в ответ, что так делают все, чтобы дорога была хорошей. Молодой проводник добавил:
«Табак бросать надо, спички, патроны, конский волос». Видимо, правило одаривать перевал имело уже не анимистический, а чисто магический характер. Положишь дар - хорошо, не положишь - пожалеешь.
        Второй встреченный нами жертвенник был более скромный: на нем болталось лишь несколько жгутов, а неподалеку валялись полозья и. копылья от сломанных нарт. Видно, жертвы не всегда помогали.
        Только через сорок пять дней после выезда из Якутска перед нами предстал поселок Оленёк, бывшая Оленёкская культбаза Главсевморпути. Этому молодому районному центру не было еще и пяти лет. По сравнению с таежными заимками, жалкими юртами поселок выглядел не только нарядно, но и величественно. Ровными рядами высились аккуратные здания. В центре поселка размещалась большая школа. Роскошь! В трех больших домах жили воспитанники интерната. В особом здании находилась столовая.
        Водоворот школьной жизни захлестнул меня. Уроки, подготовка к ним. Методическая работа. Двухсменные занятия. Общественные дела. Хозяйственные вопросы. Как справиться с недостатком учебников, тетрадей, свечей, ламповых стекол, керосина? Школа, интернат, столовая, баня, прачечная поглощали огромное количество дров. Поэтому часто приходилось вести переговоры с поставщиками. А сколько времени отнимал своеобразный северный быт? Необходимость ежедневно топить печь, чтобы не мерзнуть, заботиться об освещении утомляла и надоедала.
        Но постепенно все вошло в свое русло. И тогда я начал выкраивать время для сбора этнографического материала. Посещения родителей учеников, беседы с приезжавшими в поселок охотниками, оленеводами постепенно расширили мои познания в области быта и обычаев северных якутов.
        Все здесь до мелочей было приспособлено к кочевой, беспокойной жизни охотников. Легкий конический тор-дох (чум) сооружался за считанные минуты. Изящные шестикопыльные пружинистые нарты, сбитые без единого гвоздя, с впряженными в них беговыми оленями использовались для поездок охотников. Все имущество семьи: котлы, чайники, резные коробки с ячеями для посуды, кованый сундук для ценных вещей, низкий столик, постели и одежду - обычно размещали на нескольких нартах. Малыши не считались помехой при перекочевках. Грудных детей везли в овальных лубяных колыбелях с дугой, позволявшей в случае нужды привязывать их к седлу. Лишь иногда для женщины с малолетними детьми изготовляли нарту с пологом из шкур, предохранявшим от пурги и ветра.
        Зимой охотники заглядывали в поселок ненадолго. Сдавали пушнину - шкурки белок, горностаев, лисиц, закупали продовольствие, патроны, свечи и вновь уезжали на промысел. Оленеводы время от времени пригоняли оленей на убой и, пополнив свои запасы в магазине, отправлялись в бригады. Женщины, жившие в поселке, усердно обрабатывали шкуры, шили из них дошки, покрышки для чумов, спальные мешки, обувь.
        Среди жителей поселка обнаружились замечательные знатоки сказок, легенд, преданий, готовые поделиться со мной своим сокровищем. Страсть к сбору фольклора оказалась заразительной. Она передалась некоторым учителям школы, моим добровольным помощникам и переводчикам. Устным творчеством заинтересовались и ученики старших классов.
        К весне у нас накопилась объемистая папка с записями. Просматривая их, я обратил внимание на одну легенду, озаглавленную «Чучуна». Старый знакомый! Все-таки встретились. Легенда была записана со слов семидесятилетней Христины Николаевой, всю жизнь кочевавшей в Оленёкском районе.

«По рассказам старых людей, был так называемый чучуна. Он охотился за оленями и гонялся за людьми. Оленя мог разорвать пополам, был страшно сильный. Издали походил на человека, но с одной ногой, с единственной рукой, с одним глазом, с круглой ладонью и единственным торчащим пальцем. Передвигался он прыжками.
        Однажды в места, где обитал чучуна, прикочевали люди. У них была дочь. Как-то вечером послали ее пригнать оленей. Девушка ушла и пропала. Нигде ее не нашли. Только через три месяца родители узнали о судьбе своей дочери от человека, заметившего жилище чучуны. Оно представляло собой холомо (чум из жердей, покрытый мхом и дерном) с одной дверью и тремя окнами, одно из которых было сделано над дверью, другие по сторонам. На другой день родители и соседи отправились к жилищу чучуны. Одни наблюдали за дверью, другие расположились за холомо. Все имели кремневые ружья. Сидевшая в жилище женщина, узнав, что их окружили, передала чучуне ребенка, которого держала на руках, открыла дверь, приподняв крючки, и вышла. Люди увидели, что против двери сидит человек огромного роста, примерно в сажень высотой. Охотники выстрелили и убили чучуну и ребенка. В холомо около чучуны нашли его оружие - плоское железное кольцо, заостренное с внутренней стороны.
        Похищенную увезли домой. Она рассказала, что, когда гнала оленей, пришел чучуна, поймал ее и увел к себе. Уходя на охоту, он подпирал снаружи дверь деревом (чтобы девушка не ушла). Он сделал ее своей женой. Через три месяца она родила ребенка, похожего на отца. Рос ребенок по часам и стал немногим меньше матери».
        Итак, коварный чучуна предстал в новом облике, в виде одноглазого циклопа. Почему бы мне самому не порасспросить старушку Христину? Может быть, она больше знает о чучуне, чем рассказала внуку? Семья Николаевых как раз вернулась с промысла. С завучем - переводчиком мы отправились в гости.
        На краю села в палатке, утепленной снегом, топилась железная печка. Хозяйка пекла аппетитные лепешки, переворачивая их плоской железной лопаточкой на длинной витой ручке. Рядом шумел пузатый медный чайник.
        После ритуала приветствия, заключавшегося в вопросе: «Какие новости есть, рассказывайте», и столь же традиционного краткого ответа: «Никаких новостей нет», а также положенного полуминутного молчания завуч сказал, что мы пришли послушать ее сказки.
        Старушка долго молчала. Затем сказала, что болтают всякое, она-де забыла многое и рассказывать не умеет. Но слова Христины были лишь данью традиционной скоромности опытной сказительницы. Она хотела рассказать нам сказку о споре медведя и лисы, о хитром обманщике Кэдзе, но я попросил ее рассказать о чучуне. В запасе у нее оказался еще один вариант легенды об этом чудовище, слышанный где-то около озера Есей.

«Однажды старик со старухой перекочевали на новое место и остановились ночевать. Утром старик пошел проведать своих оленей. Одного недоставало. Отправился его искать и вдруг увидел следы полуметровой ступени, а затем человека ростом с лиственницу, который вел за собой оленя.
        Старик стал подкрадываться к врагу. Великан, заметив его, разорвал оленя пополам. Тогда старик, припав за корягу, выстрелил. Чучуна, резко закричав, прыгнул вверх. С хрипом упал на землю и, сидя, ножом указал старику на свое горло. Старик подбежал и перерезал ему горло. Кровь брызнула и залила пространство на несколько шагов вперед и забрызгала старика. Он взял нож и пошел домой. Возвратившись, сказал жене: «От чучуны за оленя взял нож». В скором времени они оба сошли с ума, а через три дня после этого умерли». Больше ничего сказительница добавить не могла.
        Из легенды можно было заключить, что кровь, точно так же как и взгляд на предметы, принадлежавшие чучуне, волшебна, опасна и взгляд на нее сводит людей с ума. В обоих вариантах легенды чучуна - обладатель какого-то особого ножа или железного кольца, заостренного с внутренней стороны. Кольца с зазубринами, используемые для выделки шкур, северные якуты называют чучун. Может быть, отсюда и произошло название - чучуна?
        Но откуда явился столь причудливый образ одноногого существа? О чем-то похожем мне приходилось читать в сборниках эвенкийского фольклора. Книгу Г. М. Василевич, известной исследовательницы эвенкийского языка и фольклора, к моей радости, я обнаружил в районной библиотеке. Да, у эвенков широко бытовали сказания об одноногом чудовище - прыгающей железной старухе-чулугды. Она охотилась на людей. В одной сказке эвенки перехитрили страшилище и утопили ее. В другой говорилось:
«Если единственный глаз чулугды не сгорит, не лопнет, тогда не может чулугды умереть. Все ее тело железное. Один глаз только как у человека». Герой сказки выжег глаз злой чулугды, подобно тому как хитроумный Одиссей победил Полифема.
        Легенды, записанные со слов Христины, в общем подтверждали мнение Г. В. Ксенофонтова о том, что чучуна - якутская разновидность Пана или Фавна. Облик чучуны в значительной степени напоминал лешего - высокий, тощий, с рукой в виде сухой ветви, совсем как одинокая лиственница в лесотундре.
        Итак, вопрос о диких людях, казалось, отпадал. Фантазия, фантазия и только фантазия. Мое убеждение еще более окрепло после беседы с анабарским охотником Андросовым, считавшимся знатоком старины.
        - Говорят, есть такой черт - чучуна, который виден глазами, - сказал Андросов, когда мы разговорились о всяких чертях и сказочных героях. - Он как человек, но очень большой, на одной ноге передвигается. Гоняется за оленями, связывает их тальником и оставляет. Иногда поступает так же с человеком. Пакостит.
        Я причислил чучуну к разряду местных чертей и решил заняться выяснением подробностей, когда буду собирать материал по демонологии. Но вскоре случай опять свел меня с этим загадочным существом.
        В школе проводился конкурс на лучший рисунок из местной жизни. По предложению завуча включили тему «Герои сказок». Рисунков поступило много. На тетрадных листках возникли чумы, олени, нарты, собаки, школьный двор. Охотники добывали белок, оленеводы набрасывали на бегущих оленей арканы. В лучах солнца стояла Кыс-Ньюргун - героиня сказания. Несколько рисунков было посвящено «страшным» сюжетам. На одном трехпалый черт бродил среди крестов по кладбищу, на другом злой дух в виде покойника, оскалив зубы, крался к спящему охотнику, на двух были изображены трехглазые черти - обитатели подземного мира, плавающие в тине. Внимание наших художников привлекла гигантская сказочная рыба, глотающая оленя. А вот и чучуна, одноногий великан, приблизившийся к оленю. На другом рисунке, также названном «Чучуна», около разорванного пополам оленя обгладывал кость черный человек. Автор первого рисунка утверждал, что чучуна - одноглазый, одноногий черт, автор второго - что это дикий человек, бегающий по тундре. Он привел своеобразный аргумент: «Чучуну ведь убивают, а черта не убьешь, не правда ли?» И с ним согласились.
        Спор на демонологическую тему малолетних знатоков фольклора показал, что мои познания в этой области и неполны и односторонни. Видимо, о чучуне существуют иные, более реалистические легенды. Однако школьник, нарисовавший кровожадного дикого человека, не смог мне поведать о нем каких-либо подробностей. Он слышал от родных о том, что где-то в низовьях Лены дикие люди воруют оленей и съедают их, а шкуру напяливают на себя. Оленеводы боятся их.
        Теперь при сборе фольклора я так или иначе возвращался к «чертовой» теме, расспрашивая о чучуне, диретениках (искаженное слово «еретик»), духах нижнего подземного мира. Вскоре я заметил, что мои вопросы не всем нравились. Когда беседа заходила о чертях или чучуне, некоторые мои друзья замыкались и даже совсем прекращали разговор. Сначала это меня удивляло. Неужели рассказы о домовом, бабе-яге (у якутов - яга-баба) или чучуне могут вызвать у кого-либо суеверный страх? Может быть, говорить об этом просто считается неприличным?
        Ответ пришел во время беседы со старушкой по прозвищу Чакы. Я как-то зашел в ее тордох и попросил рассказать какую-нибудь сказку.

«Былырги устория (старую сказку) я знаю, - сказала Чакы. - Это можно рассказать, а вот о чертях ты у многих спрашиваешь зря. Об этом шаман знает. Как я буду о чертях рассказывать? Вдруг да произойдет что! Тяжелые слова и произносить нельзя. Грех. Старые люди ведь и реку не называли своим именем. Хозяйка услышит, обидится, накажет - рыбы не даст. Реку вот называли «эбэ» - бабушка, гору тоже не называли.
«Хая» (гора) тоже «эбэ». Ты вот, поди, и сам знаешь. Охотник за зверями собирается, молчит. Да как не молчать? Огонь-то, он все слышит. Вот и зверь может услышать, а узнает - уйдет. Русские говорят «дикий олень», а мы - «кыыл» (зверь). У нас и человека по имени не зовут. Ну а сказку расскажу», - говорила словоохотливая женщина.
        Осенью мне самому пришлось убедиться в правдивости ее слов. В конце августа - начале сентября в школу стали съезжаться дети из дальних наслегов. Кавалькаду всадников обычно возглавлял проводник. За ним верхом на оленях с только что отросшими ветвистыми рогами, покрытыми шелковистой кожей, следовали школьники - пятиклассники, шестиклассники и державшиеся солидно семиклассники, иногда почти взрослые юноши и девушки. Некоторые всадники вели за собой вьючных оленей с сумами, заполненными запасной одеждой, продовольствием, учебниками.
        Отдельным группам учеников приходилось преодолевать не одну сотню километров по бездорожью, заболоченной тундре, редколесью, чтобы добраться от мест кочевий родителей до поселка со средней школой. Загорелые, обветренные, в облезлых дошках (летом оленеводы надевают обычно поношенную зимнюю одежду), подтянутые, веселые ребята сразу направлялись в интернат.
        Поселок оживал. Наступала горячая пора. Всех надо встретить, устроить, вымыть, постричь, переодеть. Первоклашек везли обычно из ближайшего наслега. Иногда испуганных, с мокрыми носами, а чаще важных от сознания своего величия. В школу их доставляли, как правило, родители или близкие родственники.
        Встреча с одним первоклассником мне запомнилась. Перед нами стояла в яркой шали девушка и держала за руку ребенка, одетого в меховую доху с капюшоном. Длинные прямые черные волосы спадали до плеч.
        - Ну, как записать имя? - спросил завуч.
        - Мойтрук.
        Завуч записал, нахмурился и отложил перо.
        - Ты что говоришь? Собака это или ребенок? Мою собаку так кличут. (Мойтрук - ошейник.)
        - Э-э, - заулыбалась девушка. - Мы так зовем сестру.
        - Значит, девочка, - взялся опять за перо завуч. - Ну, так как звать ее?
        - Никулай, - тихо сказала посетительница.
        - Подожди, чего ты путаешь, твою сестру зовут Николай? Ты кто, мальчик или девочка? - обратился он к существу в дошке.
        - Мальчик, - ответил потупясь ребенок. Завуч записал новичка и отпустил обоих.
        - Молодая, здоровая, - проворчал он, - а путает.
        - Она-то путает, да только не вас, - сказал улыбаясь сидевший за своим столом бухгалтер. Он уже неодин год кочевал по Северу и знал обычаи оленеводов.
        - Есть здесь правило - ребенка не называть своим именем, дают ему какую-нибудь кличку: Бахыргас (барбос), Куга (плохой). Ищет черт ребенка, чтобы съесть, а найти не может, имени не знает. Но и этого мало. Чтобы окончательно запутать похитителя детских душ, старшая сестра должна называть своего младшего брата сестрой, а сестру - братом. Главу семьи и его жену обычно величают по имени кого-либо из детей - Уйванагата (отец Ивана), Уйван-инэтэ (мать Ивана).
        Получалось, что прямыми расспросами, кто такой чучуна, я едва ли достигну цели. Нужны обходные пути, разговоры с людьми, вполне доверяющими мне и не опасающимися осложнить свои отношения с потусторонним миром.
        Теперь во время бесед о прошлой жизни я иногда вставлял вопрос о чучуне или переводил разговор на тему о странных случаях в тундре. Постепенно выяснилось, что моим собеседникам, жителям верховий Оленёка, чучуна представлялся тундровым чертом, кочевавшим в соседстве с эвенками, страшилищем тунгусских сказок, а некоторым - диким человеком. Нашлись и скептики, заявившие, что чучуной пугают женщин и детей, чтобы не уходили далеко в тундре от чума.
        Почему бы не попробовать расспросить молодых охотников, оленеводов, старших школьников - более откровенных со мной и менее стеснительных? Бесспорно, они меньше знают, чем старики, но и они должны были слышать немало от старших. Даже строгие правила сбора фольклора не предписывают того, чтобы записи производились только со слов стариков. Важна сама фольклорная традиция, а она передается из поколения в поколение, и совсем не важно, кто перескажет легенду - старик или молодой человек.
        Молодые охотники приезжали в поселок не часто. Если они появлялись здесь, то
«гостевали» у друзей и знакомых, смотрели кино и подолгу закупали необходимые товары в магазине, беседуя с покупателями. Магазин тогда рассматривался населением как место обмена новостями. Таежные гости не чуждались меня. Мы быстро находили общий язык. Но демонологические проблемы не интересовали молодежь. Большинство из них, когда тема касалась вопросов, связанных с обычаями или духами, рекомендовали обратиться к старикам.
        Исключением были Николай Самойлов и Дмитрий Рахыров. Оба славились как любители дальних поездок, опытные каюры. Николай бывал на Хатанге, кочевал в низовьях Лены, Дмитрий с почтой побывал в Вилюйске и Якутске, Николай поведал легенду о мюлене. Слышал он ее где-то в низовьях Оленёка или в дельте Лены. По его словам, выходило, что мюлен - он же чучуна - дух земли. «Зимой он исчезает, а летом бродит в образе человека. Всегда мужского рода. Чтобы напугать людей, подставляет к лицу ладони и свистит сквозь зубы, тогда начинается ветер, непогода. Иногда в темные осенние ночи подбирается к тордоху, где есть девушка. Может унести ее. Оленей спутывает. Видно, оставляет для себя на запас. Ест сырое мясо. Говорят, убивают его, но молчат: грех рассказывать».
        Сочетание фантастических и реальных черт в легенде меня не удивило. Важным было то, что в низовьях Оленёка образ чучуны приближался к облику реального человека.
        С Дмитрием Рахыровым мы много беседовали. Во время наездов в поселок он обычно забегал проведать «пишущего человека», поделиться всякой «мудростью». Дмитрий первый познакомил меня с красочными героическими сказаниями северных якутов. Жизнь потустороннего мира его мало трогала. Но однажды, когда мы отправились пострелять белок, Дмитрий поделился со мной любопытным рассказом. Когда он был ребенком, родители его кочевали в низовьях Оленёка. Как-то весной в их стойбище остановились два путника, ехавшие на реку Анабару. Один - пожилой, с белыми усами и редкой бородой - Дмитрию особенно запомнился. Звали его как будто бы Петр. Из-за пурги путники задержались в тордохе отца Дмитрия на два дня. Петр вечером исполнял олонхо - якутскую былину. Видимо, старик, пользовался в тундре особым почтением, так как отец поехал его провожать до следующего стойбища. О гостях в семье Дмитрия еще долго говорили. Отрывки разговора поразили мальчика.

«Петру-то все нипочем, у всех олени, почитай, болели, а у него вот целы», - говорила тетка. «Наверное, слово знает. Чучуну-то убил, и ничего, живой ходит», - добавила мать.

«Страсть, страсть-то какая, - продолжала тетка. - Говорят, он (чучуна) на него прямо со свистом летел. Черный, вонючий, волосатый. Другой бы на месте Петра от страха умер».

«Да, теперь там, где это было, никто и не рыбачит. Боятся».
        Затем мать с теткой долго обсуждали вопрос о том, почему Петр не заболел от взгляда на густую кровь чучуны, и решили: от того, что сам Петр - аптах (волшебник или колдун). Тетка рассказывала, как она каждую осень с наступлением темных ночей испытывает какой-то ужас, опасаясь встречи с чудовищем-чучуной.
        - Вмешаться в разговор, - сказал Дмитрий, - я боялся - лежал, делал вид, что сплю. Потом спросил у матери, кто такой чучуна, почему оленей ворует. Но она на меня прикрикнула. Разве можно детям произносить такое слово, грех это. Вот услышит дикий человек, придет, что тогда? Я долго потом боялся свиста, темноты.
        По рассказам и представлениям домочадцев Дмитрия получалось, что чучуна - человек с длинными спутанными волосами, с темным медно-красным лицом, вооруженный копьем или луком. Одежда его - натянутая сырая шкура оленя. Особенность его поведения - свист, гортанный крик и необычайной длины прыжки.
        Так кто же этот таинственный чучуна? По свидетельству одних, это дух, черт; других - человек с весьма большими странностями. Правда, никто из моих собеседников лично чучуну не видел. Здравый смысл как будто позволял склониться к версии, что чучуна - плод фантазии, дух тундры, демонический образ. Если так, то каково его место в мифологии, среди духов и божеств северных якутов? На этот вопрос мог ответить только эксперт. Но где его взять? Знатоков якутского пантеона в поселке не было. Старик Акрыс, когда-то шаманивший, тяжело болел и беседовать не мог.
        Однажды в поселке появился мужчина - лысый, с бельмом на правом глазу. Каждый приезжий на Севере возбуждает интерес. Естественно, я полюбопытствовал, кто такой пожаловал в наши края, из какого района. Оказалось, что большинство жителей хорошо знают приезжего. Его отрекомендовали мне как бывшего шамана. Старика звали Матвей Григорьев. Его прозвище было Мапеша (Матвейчик). Он ездил к дальним родственникам на Вилюй, не поладил с ними и вернулся на Оленёк. Познакомиться с приезжим оказалось не трудно, Матвей готов был беседовать с каждым. Своей биографии он не скрывал. Да и как ее скрыть в районе, где все всех знают.
        Он действительно считался шаманом, имел «по велению духов» бубен, колотушку, специальный передник. Лет пять назад Григорьев перестал шаманить. Новые веяния проникли в тайгу и тундру. Престиж шаманов упал. Появились больницы, амбулатории. Жители стали обращаться к врачам и фельдшерам. Молодежь открыто смеялась над примитивными шаманскими фокусами.
        Григорьев, видимо, стал шаманом в связи с тем, что зрение и хромота не позволяли ему в должной мере заниматься охотой. Однако славы не снискал. Теперь он топил печи в учреждениях райцентра, возил воду и дрова, сторожил склад продовольствия.
        Матвей Григорьев был весьма удивлен, когда я обратился к нему с просьбой разъяснить сущность шаманских обрядов и сообщить соответствующие заклинания духов. Мои объяснения, что это нужно для того, чтобы понять, как люди когда-то жили, что записывается все для книг, для потомства, его удовлетворили. Казалось, он даже был польщен вниманием. Мапеша добросовестно, с достоинством отвечал на мои вопросы. Да, он хорошо знал заклинания - алгысы, исполнявшиеся для излечения от чахотки, трахомы.
        По его словам получалось, что мир населен духами. Они бродили по земле, вселялись в тела смертных и поедали их души. Роль шамана заключалась в том, чтобы охранять людей. Повелевая своими личными духами - помощниками, шаман изгонял чужих или умилостивлял их. Для того чтобы узнать будущее, шаман обращался к небожителям. В случае неудачи в промысле он вступал в общение с духом земли, с духами - хозяевами гор, рек. Души больных, похищенных злыми духами, он разыскивал в нижнем мире. В общем беспокойная специальность. Я получил немало сведений о религиозной жизни древних людей Севера.
        Разбираясь в иерархии духов, я как-то спросил Григорьева, как шаман обращается к чучуне и с какими духами последний связан. Ответ поразил меня. Григорьев сказал, что шаман не общается с чучуной и что такого духа нет. Рассеивая мое удивление, он добавил: чучуна виден всем, оставляет следы, его убивают. Духи невидимы для простых людей, их только шаманы видят. Такая четкая разграничительная линия между реальным и ирреальным была сама по себе крайне интересна. Я попытался уточнить вопрос, спросив, почему бы шаману не обратиться к духу чучуны, если это и живое существо.
        - Понимаешь, - ответил Григорьев, - шаман на волка не охотится. Его сам охотник видит. Врага, разбойника тоже человек видит. Зачем тут шаман нужен?
        Я парировал тем, что, если охотнику не везет и он долго не может добыть диких оленей, шаман ему помогает.
        Григорьев на это заявил, что шаман оленей не гоняет, а просит Баяная-Эхекена, духа охоты, смилостивиться и дать оленей. Далее выяснилось, что шаман имеет дело лишь с
«реальными» духами.
        - Вот, - сказал мой собеседник, - к Ивану Крипевачу (Ивану-царевичу) шаман не обращается. Пустое дело. И к яге-бабе не летает.
        - Значит, выходит, чучуна, как Иван-царевич, - простая сказка.
        - Чучуна - дикий человек, по тундре бегает, чисто песец, только без шкуры.
        На мой вопрос о том, как же чучуна живет зимой и где живет, Григорьев ответить не мог.
        - Кто его знает, может быть, как песец, может быть, как медведь. Говорят, на Лене чучуну убивали - могут знать.
        Из нашей беседы следовало, что северные якуты в прошлом отличали духов, представлявшихся им реальными, но невидимыми существами, от сказочных персонажей. Чучуна, очевидно, не подходил под эти категории. Вселенная, согласно традиционным верованиям, подразделялась на три мира. В верхнем обитали Айыы-тойон (верховный белый господин), Дьехогой (покровитель конного скота), Айыгыт (покровительница рожениц), Илбис-иччитэ (дух войны и крови) и т. д. и т. п. В нижнем - вредоносные дьяволы. В среднем - хозяева гор, вод, рек и лесов. В первых двух мирах для чучуны не оказалось места, но и в сказочные персонажи Матвей Григорьев его не включил. Итак, чучуна не дух. Весьма любопытно!
        Мне оставалось только подвести итоги. Чучуна, по представлениям населения верховий р. Оленёк, - сказочный персонаж, похожий на эвенкийскую людоедку чулугды. От человеческого в нем только то, что он похищает девушек и женится на них. Однако в низовьях, видимо, существовала, а возможно, и преобладала иная версия. Чучуна принимал здесь облик человека, охотящегося на оленей, нападающего на людей. В число шаманских духов и почитаемых потусторонних существ он не включался - это не дух тундры и тем более не дух перевалов. Как ни парадоксально, но эта версия воспринималась большинством как реальность.
        Итак, загадка осталась загадкой. Но теперь стало ясно, что в различных районах чучуну представляли по-разному. Следовательно, сравнение и тщательный анализ устойчивых локальных версий могли бы указать на источник возникновения этих легенд и помочь подойти к таинственному незнакомцу. Мне казалось, что сбор легенд необходимо продолжить в первую очередь в низовьях Лены, где этих странных существ наделяли реалистическими чертами.
        Однако после работы на далеком заполярном Оленёке материалы о неуловимом чучуне были отправлены в личный архив. Наверное, там бы они и остались, если бы насущные вопросы, связанные с освоением северных окраин, не привели меня вновь в 1950 г. в Якутию. Теперь это была другая страна. Почтовые станции исчезли. Авиация проникла в самые отдаленные уголки. Не только люди, но и олени перестали дивиться шуму авиационных моторов. В Якутске появились современные каменные здания. Мерзлотоведам в сотрудничестве с техниками удалось найти способ строительства на вечномерзлотных грунтах, врубить в лед трубы самого глубокого в мире якутского водопровода. Жизнь изменила облик Севера. Казалось, что прошли не считанные годы, а целая эпоха.
        Якутия манила к себе геологов, биологов, ботаников, строителей. На библиотечных полках появились также работы археологов, лингвистов, историков и этнографов. Из тьмы веков вырисовывалась яркая, красочная, по-своему богатая значительными событиями история якутского края. Разумеется, диким людям в ней не было места, вернее, было, но двадцать - тридцать тысяч лет назад, о чем поведали археологи. Раскопки А. П. Окладникова показали, что люди проникли на Север вслед за отступавшим ледником. Преследуя мамонта, они появились в Якутии. Копья с каменными наконечниками были их оружием. Из бивней мамонтов, рогов дикого оленя сооружали эти первопроходцы остовы своих жилищ и покрывали шкурами. Но какое отношение к ним имеют легенды о современных диких людях? Воспоминания? Слишком наивно предполагать, что народы Севера могли сохранять память о событиях, отдаленных тысячелетиями. И все же Окладников записал в низовьях Лены любопытную легенду о диких людях. Она отличалась от тех, что мне приходилось слышать.

«Чучуна - племя полулюдей, полуживотных обитало здесь, на Севере. Внешний вид у них необычайный: голова как будто срослась вместе с туловищем, шеи не было. Цвет и твердость тела напоминали черный камень. Челюстей у них не было, и жевать они не умели. Когда ели пищу, проталкивали плечами, поднимая, опуская их и тем сокращая грудную клетку.
        Дикие чучуна были большими пакостниками, устраивали разные проделки. Неожиданно появлялись ночью, кидали в спящих людей камнями со скал, затем исчезали во мраке ночи. Ловили оленей, завязывали им морды и отпускали так, чтобы они подохли с голоду; много оленей от того пропадало».
        Рассказавший легенду девяностолетний Н. И. Петров, уроженец Хатылинского наслега, по прозвищу Огоччен, поведал еще о том, как во времена его молодости один знаменитый охотник эвен убил чучуну. «Узнав врага, он направил прямо к нему дуло своего ружья. Чучуна обыкновенно всегда обращается лицом именно в ту сторону, куда ему показывают жестами. Чучуна и на этот раз повернулся назад, в сторону, куда обращено было дуло ружья нашего охотника. Охотник выстрелил и убил его. Чучуна погиб, подняв руку вверх по направлению к небу и одну ногу тоже. Затем сразу скатился со скалы вниз головой в воду. При нем был, оказывается, лук деревянный со стрелой».
        Первая часть легенды как будто бы подтверждала версию о том, что чучуна - плод фантазии северных якутов и эвенков. В отличие от оленёкского одноногого и однорукого чучуны облик нижнеленского на первый взгляд был еще более нелеп: голова сращена с туловищем, рот помещен где-то на затылке, так что в заглатывании пищи принимают участие плечи. Как возник этот образ? Личное творчество Огоччена? Мало вероятно. Другие легенды, записанные с его слов, близки к опубликованным в литературе. Старик, видимо, добросовестно пересказывал то, что ему пришлось слышать. Но почему же все-таки голова без шеи, рот на плечах?
        Где-то мне уже встречалось такое описание северных людей. Я стал перебирать в памяти публикации фольклора и вспомнил. Да это же вариант легенды «О человецех незнаемых в восточной стороне»! Легенду разыскал, прокомментировал и опубликовал профессор Д. Н. Анучин. В XI веке русские представляли обитателей полунощной страны, по-видимому ненцев, безголовыми со ртом на плечах. Малица - глухая меховая рубаха с капюшоном, одежда жителей тундры, - скрывала шею; при надвинутом капюшоне и известной доле воображения и страха могло показаться, что на лице один рот. Видимо, эта древняя легенда, занесенная русскими землепроходцами в Якутию, слилась с легендой о чучуне. Как известно, в низовьях Оленёка и Лены еще в XIX веке обитали потомки русских промышленников и казаков, объединенных в Усть-Оленёкское крестьянское общество. Русские старожилы не чуждались окрестного населения, они владели якутским языком, женились на якутках и эвенкийках. Что же удивительного, что их фольклор повлиял на якутский. Если это так, то легенду о чучуне, возможно, следовало рассматривать как предание о каких-то реальных людях,
осваивавших Север до прихода туда предков тунгусов (эвенков) и якутов.
        Чтобы проверить это предположение, я по приезде в Якутск отправился в рукописный фонд Якутского филиала Академии наук. Это хранилище уже тогда получило известность среди специалистов. Здесь были сосредоточены записи олонхо, преданий, легенд, сказок, песен, пословиц, поговорок, собранные сотрудниками Института языка, литературы и истории в течение нескольких десятилетий. Интересовавшие меня предания оказались краткими и крайне схематичными.
        В Центральной Якутии, по преданию, записанному большим знатоком фольклорных произведений С. И. Боло, до якутов обитали наделенные волшебной силой хара сагылы (черные лисицы). Они не могли сопротивляться нашествию якутов и были рассеяны. Отсюда и прозвище их -«ставшие ветром». В Вилюйском районе бытовало предание о туматах - охотниках с каменными орудиями, считавшихся людоедами.
        В низовьях Лены будто бы жили глуповатые, недогадливые сортолы, подобные пошехонцам русских сказок. Сортолы собирали свет по совету своих мудрецов в кожаные сумки, чтобы осветить темные жилища, и несказанно удивлялись, что из этого ничего не выходит. При строительстве жилья, если бревна оказывались короткими, они пытались растянуть их. Бревно смазывали жиром, затем строители разбивались на две партии и тянули бревно с разных концов. Когда одна группа перетягивала другую, сильнейшие обвиняли слабых в нерадении. Возможно, и эту легенду, как и предание о людях без шеи, со ртом на плечах, занесли на Север русские землепроходцы.
        Все эти предания, легенды свидетельствовали в общем об исчезнувших племенах древних обитателей Севера. В легендах о чучуне, напротив, рассказывалось о существе, обитающем в наши дни.
        Оставалось сопоставить легенды о чучуне с преданиями о предшествующем населении у других народов Севера. Как-то в Институте этнографии мне довелось слушать сообщение Б. О. Долгих о поездке на Таймыр к энцам - одной из самых малочисленных народностей Севера. Мое внимание привлекла легенда, записанная им от знатока старины Р. Силкина, о приключении бравого тунгуса, убившего огромного волосатого голого человека. «Соблазнительно, конечно, было бы истолковывать этот образ, - сказал, комментируя легенду, Б. О. Долгих, - как известие о каких-то диких первобытных расах, что-нибудь вроде пресловутого «снежного человека», с которым сталкивались предки энцев. Но для этого у нас нет никаких данных, кроме фольклора». Мне вспомнились также саамские (лопарские) сказания о чакли - крошечных созданиях с мешочками золота за спиной. Это они населяли леса, горы, ущелья и пещеры Лапландии. Как гномы, чакли будто бы жили под землей. Рассказчики им приписывали такое же хозяйство, какое вели и саамы. Если чакли встречался обычному человеку и тот вступал с ним в переговоры, то чакли отвечал теми же словами, но в обратном
порядке, хихикая и смеясь. В легендах чакли наделялись злобным характером. Они заманивали путников в каменные ущелья и здесь душили. От них откупались - бросали монетки. Здесь характерным было то, что чакли не предшествовали саамам, а сосуществовали с ними.
        А сколько написано о ненецких сииртя, человекоподобных существах, сказочных обитателях тундровых холмов? Это карлики, выходящие на поверхность земли только ночью. По одним легендам, они подбираются под покровом темноты к оленям, ловят их, и тогда на шкуре белых оленей появляются черные пятна; по другим - возникают перед человеком, которому суждено счастье, и, наконец, по третьим - это аборигены, осваивавшие тундру до прихода ненцев.
        Археологические, этнографические и фольклорные данные убедительно свидетельствуют о том, что ненцам на Севере предшествовало население, жившее в землянках, занимавшееся охотой на морского зверя. По мнению специалистов, в образе сииртя запечатлелась память о пионерах, проникших в северные просторы тайги и тундры, - первых поселенцах этого сурового края.
        Сопоставление ненецких и саамских легенд с легендами о чучуне как будто свидетельствовало об известных аналогиях. В самом деле, сииртя, так же как и чучуне, приписывается кража оленей, а чакли - непонимание человеческой речи. Но достаточное ли это основание для того, чтобы допустить, что в образе чучуны, так же как и в образе сииртя и чакли, запечатлелась лишь память о каких-то аборигенах тундры.
        Может быть, все эти легенды - игра воображения? Не мирится мысль человека с тем, что до него, до его предков, до предков его предков земля была пустынна. Вакуум заполняли. Тут-то и срабатывала фантазия. Но она не могла полностью оторваться от действительности. Предшественники по закону логики должны были отличаться от обычных людей. Их представляли антиподами: если превосходят ростом обычного человека, возникали образы великанов, силой - людоедов, а если меньше нормальных людей - карликов. Последних, естественно, трудно наделить большой силой, и им приписывали волшебство. Ну а если думали, что предшественники не похожи на людей, то тогда возникали образы чудовищ.
        Таким образом, сравнительно-фольклорные изыскания не позволяли разрешить вопрос. Оставался все тот же путь поиска истины - копить факты.



        ГЛАВА 4. По следам легенды в низовья Лены

        В Булунский район, расположенный в низовьях Лены, мне довелось попасть ранней весной 1951 года. Снег нестерпимо слепил глаза. Без темных очков я не решался выходить из помещения. Солнце сияло, освещая торосы на Лене. Приближалась пора белых полярных ночей. Успею ли до начала распутицы объехать булунские селения? Поселков мало, но связь между ними затруднена тундровым бездорожьем. Будет ли попутный транспорт? Весной езда по тундре - удовольствие, если в вашем распоряжении отдохнувшие олени; и мучение - если они усталые. Но где весной после зимнего сезона взять добрых оленей?
        В райцентре деятельно готовились к весенней кампании завоза в тундру продовольствия, медикаментов, оборудования для оленеводов. Однако санный обоз меня не устраивал. Такое передвижение подорвало бы и без того скромный бюджет времени.
        Как всегда, выручил случай. Тюмятинские охотники во главе с председателем колхоза по дороге с промысла заехали в Кюсюр - центр Булунского района. Выяснилось, что через два дня их караван двинется в сторону поселка Тюмяти. Свободные нарты найдутся. Захватить меня председатель согласился. Итак, в дорогу. Через сутки мы оказались на месте. Центральная усадьба - небольшой поселок. Ряды свежесрубленных домов. Весна здесь давала уже о себе знать. Жители сбрасывали снег с крыш, убирали снежные завалы, расчищали подходы к домам. Охотники спешили по зимнему пути завезти в тундру материал для ремонта пастей (ловушек на песца) и попутно, пользуясь светлым днем, подбрасывали своим семьям плавник - топливо, чтобы летом не приходилось носить дрова на спине. Сезон весенней охоты на диких оленей был в разгаре. Зверя били неподалеку от поселка, и правление колхоза на трудодни выдавало мясо. Приближался отел, поэтому оленеводов в Тюмяти я не застал. Они уже были в стадах.
        Статистические сведения о населении, данные о хозяйстве колхоза мне удалось собрать быстро. Трудней оказалось найти старожилов, знающих маршруты кочевий, охотничьи обычаи, традиции, помнящих старину. Они уже покинули поселок, где провели долгую зиму, и перебрались на заимки готовить снасти или уехали в оленеводческие бригады.
        С помощью членов правления колхоза на мою карту были нанесены маршруты кочевий оленеводов, излюбленные места рыбаков, речные переправы, где охотники поджидали диких оленей, возвращавшихся осенью из приморской тундры в лесотундру.
        Во время одной из бесед с местными знатоками старины разговор зашел об охотничьих обычаях. Молодежь перестала им следовать, хотя память об охотничьих традициях, правилах, запретах сохранялась. Хозяином зверей считался Эхэкен - дедушка, он же якутский Бай-Баянай. В представлении рассказчиков это был веселый, шальной старик с всклокоченной бородой, одаривавший смертных своими богатствами - белками, лисицами, оленями. Считалось, что Баяная может видеть только шаман. Но благодарить духа охоты должен был каждый промысловик.
        Я спросил, не является ли Эхэкен и хозяином тундры, и повелителем чучуны. Такая постановка вопроса озадачила моих собеседников. Одни говорили, что чучуна - это чудище из сказок, другие утверждали, что это человек-животное, питающееся дикими оленями.
        - Вам бы Афанасия Шумилова расспросить, - сказал присутствовавший счетовод торговой точки, - он мертвого чучуна нашел. Вот напугался!
        Это было важное сообщение. Живой свидетель!
        - Где же этот Шумилов? - спросил я. Мои собеседники стали совещаться и выяснили, что он должен быть на заимке в двух кёсах (якутская миля, приблизительно десять верст) от поселка.
        - Там со старухой век живет, рыбу ловит. Только стар, расскажет ли?
        Двадцать верст в тундре зимой не расстояние. Оленей мне дали. В качестве помощника и переводчика со мной согласился поехать счетовод.
        Апыы (так звали в поселке Афанасия) жил в небольшой якутской юрточке. Из трубы вился дымок. Нас встретили лаем две собаки - пушистые лайки. Но олени на них внимания не обратили. Я был представлен хозяину как «экспедиторский» человек. На столе появился чайник. Счетовод в качестве сопровождающего распоряжался привезенной нами провизией. Ночевать на заимке я не собирался и поэтому сразу после чая приступил к беседе.
        На вопросы о промысле, местах расселения отдельных родов якутов и направлениях кочевок в прошлом старик отвечал толково, хотя и немногословно. Необходимо было переходить к цели моего визита. Я начал издалека. Напомнил, что в прошлом году в Булунском районе работал ботанический отряд, удивлявший население своими дотошными расспросами о местных названиях растений. Рассказав о геологах и географах, закончил тем, что для истории нужно знать все происшествия, разные случаи.
        После такого вступления я попросил хозяина поведать о том, как он нашел мертвого чучуну. Вопрос смутил старика. Возможно, у него промелькнула мысль о запоздалом расследовании дела. Сомнения хозяина рассеял счетовод.
        - Полно, огоньор (старик). Тут твою историю все знают. Видишь, вот из города прямо к тебе приехали. Уважают. Расскажи.
        По словам Шумилова, когда-то в молодости он обычно летовал в дельте Лены на островке. Рыбачил, охотился. Дело было, видимо, в двадцатых годах - «советская власть только стала». Зимой, объезжая пасти, он заметил в одном распадке в осыпи торчащие мамонтовые бивни. Когда неподалеку осенью кочевали оленеводы, одолжил у них два учага (верховых оленя) и поехал искать бивни. Слышал, что «экспедиторские» люди за кость большие деньги давали, а в устье их пароход пришел. Один клык Шумилов отыскал быстро. Откопал. И стал искать второй.
        Я поинтересовался, что он оставил на месте взятого клыка. Шумилов улыбнулся моей осведомленности и сказал, что захватил с собой лоскуток красного сукна, там и положил.

«Второй клык отыскать не смог. Видно, вода смыла. Проехал раз по распадку - нет, второй раз - тоже не вижу. Тут собака залаяла. Что-то нашла. Спешился, пошел посмотреть. Запах падали чувствую. Раздвинул кустарник, в яме человек лежит скорчившись, без шапки, волосы спутались, в шкуре, весь в земляной жиже, рядом копье. Кто бы это? Перевернул. Лицо все объедено мышами, черное, скулы торчат, глаз нет. Страшно стало. Замутило. Глянул на копье, понял - чучуна.
        Кому еще быть? Наши здесь в тот год не охотились. Проезжавших я всех знал. Кинулся к своим оленям. Весь день ехал не оборачиваясь. Один олень устанет, на другого сажусь. Не знаю, как до дому добрался. Думал, заболею. Говорят, кто посмотрит, на чучуну - беда, ума лишится. Видно, у этого живая кровь ушла, потому и не заболел. Ну собрал все, захватил своих, и откочевали мы на низ к людям. Долго не говорил - боязно. Потом нашему председателю, тогда его «советом» звали, сказал. Да что он поделает. Так и кончилось. До начальства дело не дошло».
        Апыы был плохим рассказчиком, заикался, подолгу молчал. Но слушали мы его с большим вниманием.
        - Огоньер, - обратился я к хозяину, - может быть, в этом месте вода размыла могилу, труп и обнаружился. На Лене так ведь бывает.
        - Бывает, - согласился Апыы, - только тогда был бы гроб, одеяло или ровдуга, однако, так ведь не хоронят, всегда завертывают. А тут ничего.
        - Ну, а почему не предположить, что какой-нибудь эвенк-охотник здесь сам помер?
        - Опять не выходит. Кругом ничего не было, ни ружья, ни чайника, ни седла. Охотник-то так не пойдет.
        - Может быть, какой русский заблудился, - не сдавался я.
        - Ну, нет. Рубахи то не было, «товара» (материи) никакого. Да и зачем русскому копье?
        Счетовод принялся расспрашивать, можно ли найти это место. Апыы утверждал, что распадок он нашел бы, да что там теперь может быть - песцы, наверно, растащили кости или водой их смыло.
        Как следовало отнестись к сообщению Шумилова? На выдумку оно не походило. Невероятных деталей в нем не было. Достоверным в общем было одно. В двадцатых годах в низовьях Лены был обнаружен труп человека с копьем, который был принят за чучуну.
        Поездка на заимку и беседа с Шумиловым не прошли незамеченными. В наслеге сложилось впечатление, что приезжий занимается розыском каких-то неведомых, диких людей. Теперь, говоря словами поэта, предо мной молва бежала, быль и небыль раздувала. Основным моим занятиям молва не мешала, а в отношении сбора материала о верованиях даже помогала. Группа школьников меня спросила, видел ли я чучунские избушки. В свою очередь, япоинтересовался, что рассказывают об этих избушках. Выяснилось, что в низовьях Лены так называют пещеры-гроты. В них будто бы находят кости, рога, которые считают остатками трапезы чучуны. Но где эти пещеры?
        Чучунскими избушками, естественно, интересовалась Ленская археологическая экспедиция. Знаток нижнеленской старины И. Мордовцев рассказал А. П. Окладникову, что в чучунских избушках - хоспохах (погребах), встречавшихся по правому берегу Лены в отрезке от реки Чубукулах до острова Столбы, имел обыкновение ночевать некий якут Макаров - знаменитый охотник. Однако сообщение Мордовцева не подтвердилось. Участники археологической экспедиции не обнаружили чучунских пещер.
        Один из местных жителей, бывший староста, во время беседы со мной сам обратился к чучунской теме.
        - Слышал, что тебе о нем тут наболтали много. Пустое. Кто его видел? Настоящий охотник о своих делах кому будет рассказывать? Грех. Удачи у такого не будет. Похваляются некоторые. Вот бабы и верят. Чучуной детей пугают.
        Точка зрения скептиков в общем была достаточно обоснована. Важно, что ее разделял человек пожилой, уважаемый. Большинство коренного населения низовий Лены, видимо, все-таки верило в реальность чучуны и представляло его в виде мужчины. Мне говорили, что он появляется то где-то около Тикси, то возле Харау-лаха. Рассказ о столкновении охотников с чучуной был известен многим. Время происшествия обычно относили к недавнему прошлому.
        Одни советовали мне расспросить домочадцев старика Корякина, будто бы застрелившего чучуну, другие рекомендовали справиться у сыновей Винокурова. Самих убийц чучуны уже не было в живых.
        Для того чтобы поговорить с сыном Винокурова, нужно было свернуть с нашего пути и заехать в оленеводческую бригаду. Следуя от стада к стаду на отдохнувших оленях, добраться до винокуровской бригады не представляло большого труда. Но я не очень надеялся на успех. Молва часто приписывает тем или иным лицам совершенно не свойственные им знания. Если же действительно с отцом Винокурова произошел какой-то случай, расценивающийся населением как столкновение с чучуной, то согласится ли он откровенно беседовать с незнакомым ему человеком на эту щекотливую тему?
        Все же было досадно упускать благоприятный случай. И я решил ехать. К моему огорчению, нам пришлось заночевать по дороге в соседней бригаде. Свинцовые облака нависли над тундрой. Засвистела пурга. Закружился мокрый снег. Намокли дошки. Но мы, были неподалеку от жилья и, проплутав некоторое время, оказались в чуме. Горячий чай, юкола, оживленная беседа. Меня мучил лишь дым, заполнявший чум: ветер задувал трубу.
        Пурга ночью стихла. Лишь на следующий день мы прибыли в бригаду Винокурова. Но его не оказалось - ушел на дежурство. Пришлось опять заночевать. С бригадиром мы долго беседовали о приемах выпаса оленей - этому искусству невозможно научиться по книгам. Только практикой приобретается опыт. На следующий день состоялась наконец беседа с отоспавшимся после дежурства виновником нашего визита. Я пустился было в подробные объяснения, для чего собирается материал о прошлом. Но в этом не было нужды. Как выяснилось, мой собеседник окончил несколько классов школы, учился на курсах, лечился в Якутске и готов был поделиться своими сведениями об интересующем меня происшествии.
        Отец Винокурова летом выпасал своих оленей вместе с братом в низовьях Лены. Здесь же и охотились на диких оленей. Как-то он заметил, что олени разошлись, как будто кто распугал их. Собрал стадо. Стал перегонять на новое место, услышал свист. Думал, показалось. На завтра то же самое: опять олени разбежались. Два совсем далеко отошли. Поймал своего минера (верхового), стал собираться в погоню. Тут свист раздался, оглянулся, в тумане как будто бежит кто-то, догоняет. Снял берданку, выстрелил. Услышал крик. Опять вскочил на минера и ну гнать оленей к своим. Сюда больше не кочевал. Убил ли, ранил ли - не знает, не смотрел.
        Рассказчику тогда было лет десять, он гостил у дяди. Отец долго не объяснял ему, почему не возвращался в эту местность.
        Мне хотелось выяснить, когда примерно произошло это столкновение. По словам Винокурова, дело происходило в период организации товарищества по совместному выпасу оленей. Такие артели начали возникать в середине тридцатых годов. Винокуров добавил, что слух о столкновении его отца с диким человеком облетел всю тундру. Отца спрашивали, была ли у нападавшего голова, сколько оленей задавил он, много ли утащил юколы. Говорили, закончил Винокуров, что моя мать после этого стала болеть.
        - Василий Николаевич, быть может, нападал не дикий, а просто кто-нибудь хотел захватить оленей. Ну, пришелец какой?
        - Нет, у нас здесь никто оленей не воровал. По следам оленей вора сразу найти можно.
        - Может быть, пришел человек, хотел поговорить, но боялся.
        - Тогда зачем свистеть? Иди прямо в тордох, садись, ешь, пей чай. Каждый так поступает.
        В словах Винокурова была логика. Поведение незнакомца, напавшего на его отца, явно противоречило всем местным законам.
        Но был ли это дикий человек? Никаких новых данных в сообщении Винокурова не содержалось.
        Оставалось поставить вопрос: «А был ли вообще человек?» Может быть, отцу Винокурова просто привиделось все происшествие. С максимальной осторожностью я попытался выяснить, не болел ли его отец, не страдал ли припадками, не считался ли аптахом (ясновидящим). Но получил ответ, что ничего подобного за ним не замечали. После столкновения с диким особых приключений с ним не случалось. Этот рассказ в общем ненамного приблизил меня к истине. Оставалось только поблагодарить Винокурова.
        Путь из глубины тундры на побережье занял два дня. Часть дороги мы преодолели на собаках. Происшествий не было. Дул слабый ветерок. Иногда встречались следы песцов. Раза два этот пушистый обитатель страны безмолвия показался собственной персоной и исчез. Песцы занимались поиском нор.
        Приморский поселок, занесенный по самые трубы снегом, мы едва не проскочили. Откуда-то снизу раздался оглушительный лай и вой собак, по-своему приветствовавших наши упряжки. Улицы в лунном свете казались траншеями, а подходы к домам - узкими снежными коридорами. На краю света пурга не шутит.
        Около дома секретаря Совета возвышался большой конический шалаш. Что это - летняя кухня или огромный чум? Но при ближайшем рассмотрении сооружение оказалось стаборенными бревнами. Так здесь хранят дрова. Обычную поленницу занесет снегом, не откопаешь. Входные двери в доме открывались внутрь. Тоже необходимая предосторожность в случае заносов. Хозяева могут с такими дверями самостоятельно откопаться после пурги.
        - Ну, весна пришла, - шутит хозяин, - гости из Якутска появились.
        Зимой приезжие не балуют вниманием приморский поселок. Полярная ночь, рискованная дорога, пурга…
        Здесь своя жизнь. Все определяет рыба. Зимой ее добывают подо льдом, летом ловят неводами. Суровый Ледовитый океан кормит жителей.
        Председатель и секретарь Совета знакомят меня с поселком и жалуются на трудности строительства. Леса нет, везут его откуда-то с материка (так здесь называют Большую землю), кирпичи для печей доставляются в ящиках, как масло, краска - на вес золота, И все-таки среди юрт, выстроенных из плавника, высятся рубленые дома. В поселке - школа, интернат, больничка с родильным отделением, почта и радиоузел, клуб, магазин, баня, огромный ледник. Мои собеседники откровенно гордятся своими достижениями. Только северянин может оценить труд, затраченный на сооружение зданий. Сколько сил ушло на то, чтобы провезти через тундру школьные парты, столы, кровати, медицинское оборудование. Еще недавно почта доставлялась один или два раза в год. А раньше… Как бы отвечая на мои раздумья, секретарь, уроженец центральной Якутии, приехавший сюда когда-то учительствовать, поделился своими впечатлениями.
        - Нигде не встречал таких темных людей, как в Арах, Усть-Оленёке и Кумах-Сурте. Учить детей не хотели. Зачем, мол, это надо. О радио рассказывал - смеются: «Наше дело рыба, собаки, песец». Зато в чертовщину, в сны, в предсказания свято верили.
        Я спросил, много ли было тогда шаманов. По словам моего собеседника, низовья славились не столько шаманами, сколько всякими знахарями, мэнэриками (так называют в Якутии нервнобольных, подражающих шаманам) и ясновидящими.
        - И духа огня здесь почитали, и хозяйку реки, и хозяина тундры, и духа вселенной, и духа охоты, и старухе Аграфене подарки везли.
        Старуха Аграфена - шаманка, жила будто бы когда-то на острове у Ленских столбов. Дух ее преследует проезжающих мимо. Рассказы о зловредной Аграфене, госпоже Широкого столба, хозяйке острова, ходили по всей Якутии. Вот что о ней писал П. Л. Драверт: «Там, где многоводная Лена приближается к полярному кругу, путешественники видят выходящий из вод высокий каменный остров, покрытый щетиной хвойного леса. Это мрачный остров Аграфены. Зловещими пятнами обозначаются на нем обнажения буровато-красных железистых песчаников и угрюмо чернеют на берегу валуны лидийского камня. Здесь, по преданию, жила и умерла русская колдунья Аграфена,
«госпожа с длинным посохом», которая наслала на край семь ужасных бедствий. Ни один якут никогда не проплывет мимо, хотя бы и на далеком расстоянии от острова, не спустив в реку небольшой оснащенной лодочки, вырезанной из дерева, с человеческой фигурой и с некоторым запасом пищи. Таков умилостивительный дар духу, волшебнику, иначе пловца может постигнуть опасность или гибель среди бушующих волн Улахан-Ирюс (Большой реки)».
        - Поверишь во всякое, когда смерть рядом ходит. А она здешних часто посещала. Не повезло с рыбой - голод, не пошли дикие олени через реку, не добыли мяса, шкур - мерзни в старой одежде, не ловятся песцы - нет чая, нет курева… А кто заболел - надейся на бога…
        Не является ли прибрежная тундра с долгой полярной ночью, утомительным, бесконечным полярным днем сама по себе источником для возникновения всевозможных легенд, корни которых я пытаюсь отыскать? В самом деле, гнетущее влияние природы, голодные годы, постоянное зимнее недоедание, ожидание бедствий, тяжелый труд женщин, кочевой быт несомненно способствовали распространению здесь нервно-психических заболеваний.
        А в среде с повышенным числом нервно-психических больных создавался особый психический климат. Галлюцинации шизофреников, расцвеченные фантазией, закреплялись молвой и запечатлевались в фольклоре. Следовательно, можно предположить, что причудливые образы злой шаманки Аграфены, так же как и получеловека чучуны, - плод больного воображения людей тундры. Эта логическая версия требовала подтверждения фактами.
        Но у нас были более важные задачи. В прибрежных поселках мы занялись сбором данных о различных способах добычи рыбы, об особенностях местного песцового промысла. Вековой хозяйственный опыт населения оказался весьма солидным. Однако в 40-50-х годах колхозы усовершенствовали технику промыслов. Рыболовецкие бригады получили крупные невода, сети, моторные лодки, кунгасы и катера. В правлениях колхозов уже мечтали о приобретении механических льдобуров для облегчения подледного лова, рыбонасосов, транспортеров, планировали строительство рыбозасольных цехов. Растущее хозяйство требовало новой транспортной техники - тракторов, автомашин. Ее еще не было. Основным транспортом здесь оставались мохнатые неприхотливые сибирские ездовые лайки. На них перевозили рыбу, доставляли плавник, везли с берега до поселка грузы.
        Часть рыбаков зимой превращалась в охотников. Песцов добывали капканами и пастями, ловушками давящего типа. На первый взгляд нехитрое занятие. Но в действительности искусство. Найдите в тундре места, где песец охотится на мышей, наловите рыбы для привады, теперь подвезите ее к местам, облюбованным песцами, и разбросайте. Зимой поставьте капканы так, чтобы они запахом железа не отпугнули песца, чтобы он видел и чувствовал приманку, но не видел ожидающих его железных скоб с пружинами. Теперь заметите следы и уезжайте. Но ненадолго. Иначе снег занесет капкан, и ваш труд пропадет, или ветер обдует капкан, и песец разгадает ваши намерения. Вот песец попал в капкан. Удача. Спешите его взять, иначе вам достанутся лишь клочья меха и кости. Голодные песцы поедают трупы своих собратьев.
        Охотники предпочитают капканам пасти. В них тушка попавшего зверька лучше защищена. Но сооружение ее - дело нелегкое. Весной с побережья на охотничьи угодья по снегу завозят бревна. Летом на возвышенных местах разравнивают площадки и на них из трех-четырех бревен строят пасть. Ее тщательно огораживают кольями. Если хозяин следит за ней, ремонтирует, она служит десятки лет. Так же как и капканы, пасти необходимо регулярно осматривать, очищать от снега. В распоряжении охотника обычно их несколько десятков.
        Вот здесь и проводят большую часть зимы промысловики. Нужно побывать в открытой тундре, чтобы оценить труд охотника. С раннего утра он на ногах - готовит упряжь, нарту, собак. Короткий день посвящается осмотру пастей. В одной заменит приманку, в другой проверит насторожку, очистит от снега. Потом кормит собак, готовит себе обед или ужин. Не каждые сутки промысловику удается вернуться в зимовье. Поднялась поземка, закружился снег, началась пурга. Где-то по дороге нужно переждать непогоду. Вот в тундре и возникли поварни.
        В местах песцового промысла охотники издавна ставили срубы без окон и без печей. В этом ящике на шестке разводится огонь. Дым выходит в незаделанное отверстие в крыше. Низкие нары служат одновременно столом. Два человека, а в случае нужды и три в поварне могут переночевать. Хорошо, если около поварни имеются дрова. Обычно охотники заблаговременно доставляют сюда на зиму несколько бревен. Продовольствие у промысловика с собой, чайник и котел тоже входят в походное снаряжение. В поварнях, как правило, имеется аварийный запас: коробок спичек, огарок свечи, иногда несколько юкол, а на шестке - стружки и лучины, чтобы скорее можно было разжечь костер. Затихла пурга, и охотник снова двигается в путь. Да, нелегкое это дело - песцовый промысел!
        На обратном пути в Кюсюр нам «посчастливилось» заночевать в поварне. В дороге застала нас пурга, и пришлось пережидать ее в этом сооружении. Дым безжалостно ел глаза, мороз пробирал до костей, и спать пришлось почти сидя, так как набилось нас в поварню четыре человека. Все бы ничего, но мой помощник во время кочевки простудился. В юрте, считавшейся центром ближайшей охотничьей бригады, ему пришлось отлеживаться. Вот там-то я и получил кое-какие новые данные о степени веры в чудесное.
        Охотники приезжали сюда за продуктами, иногда ночевали и вновь спешили на промысел. Постоянно здесь жил только старик Кирис (Христофор) - так до неузнаваемости окружающие переделали его полное имя. Кирис, исполнявший обязанности кладовщика, приемщика пушнины и хозяина ночлега, был рад побеседовать с дорожными людьми. Когда-то он сам здесь охотился, но теперь годы и ревматизм не позволяли ему промышлять зверя.
        Сначала старик принял нас за охотоведов и сводил беседу на повадки песцов. Только на следующий день выяснилось, что у нас с ним общие интересы. Кирис умел исполнять олонхо, слыл сказочником и не раз был кутуруксутом (помощником шамана). Как известно, во время камланья («общения с духами») шаман впадает в транс. Он бьется, кричит и нередко теряет сознание. И тут тело служителя духов должен поддерживать на ремнях помощник. Иногда помощник вторит призывам шамана, греет ему бубен или сам бьет в него.
        Кирис не плохо знал шаманские обряды. Мой дневник пополнился ценными сведениями. За чашкой чая около раскаленной докрасна железной печурки я услышал множество любопытнейших рассказов о местном колдуне Черепанове, превращавшемся в случае нужды в дикого оленя, о злобных проделках Аграфены, о кочующих камнях, дарующих охотникам удачу. Чучуна не интересовал моего собеседника. Ему приходилось только слышать, что этот человек-животное изредка встречается в тундре. Шаман, по словам Кириса, с чучуной дела не имеет.
        Но самое интересное было в том, что даже этот человек, косвенно причастный к культу, не был слепо верующим. По представлениям Кириса, только некоторые шаманы действительно общались с духами. Остальные будто бы подражали им и мошенничали. Более того, чудеса Черепанова и других аптахов (волшебников) вовсе не воспринимались как истинные события. Доля скептицизма, и весьма солидная, ощущалась и при изложении самих рассказов о чудесных и потусторонних силах.
        Слушавшие Кириса охотники, далеко не молодые люди, воспринимали повествования о зловредных шаманах как сказки, однако признавались, что оставляют подарки, когда едут мимо могилы какого-нибудь шамана или мимо острова Аграфены.
        Неужели за несколько лет работы школ, больниц, пунктов ликбеза взгляды стариков так изменились? Нет. Здравый смысл, видимо, никогда не покидал людей даже в ледяном краю. Слепой веры в чудеса не было. Беседы с Кирисом в общем явились ударом по возникшей у меня новой версии, объяснявшей возникновение образа чучуны. Другой удар, по существу разрушивший эту версию, был нанесен встречей с мэнэричкой.
        На второй день пребывания в поселке Станах-Хочо я проснулся ночью от громкого пения. Во сне в Якутии поют многие, особенно после трудной дороги или тяжелой работы. Здесь это мало кого удивляет. Я прислушался. Пение чередовалось с бормотанием и воплями. Уже светало. Я вышел из юрты. Около крыльца на корточках сидела старуха. Платок у нее сбился, волосы растрепались. Шуба была накинута прямо на рубаху. С закрытыми глазами, раскачиваясь из стороны в сторону, старуха пела, подражая шаману.
        - Мэнэрик она, - объяснил мне утром хозяин. - Весной всегда недели две с ума сходит: поет, кричит, убегает, потом спит.
        Родственники женщины особого внимания на припадок не обратили. Было ли это для них привычным явлением, или они считали ее неизлечимо больной, мне установить не удалось. Из моих настойчивых расспросов хозяина выяснилось только, что жена его давно страдает головными болями. Я спросил, о чем она поет, почему кричит и кого зовет.
        - Кто знает, - был ответ, - плетет какие-то слова, наводнения боится.
        - Почему же не лечится у врачей?
        - Человека без ума как можно лечить? Да у нее к лету все проходит.
        - Слушают ли ее, когда поет, предсказывает?
        - Нет. Не шаманка она, просто ум теряет.
        В общем душевнобольных за прорицателей население не принимало. Допущение того, что бредовые галлюцинации больных являлись источником возникновения демонических образов, теперь представлялось мне маловероятным. Трезвый ум обитателей Севера требовал реальных, весомых подтверждений не только видениям, но и рассказам о чудесах. Без них чудесное превращалось в сказочное. Разыскиваемый мной чучуна, как ни странно, в сказочные персонажи не укладывался.
        В конце мая работа в низовьях Лены была завершена. Оставалось выехать в Якутск. Зимний аэродром в Кюсюре еще сохранялся. Но по метеорологическим условиям порт был закрыт. Вылет откладывался со дня на день. И вот тогда чучуна вновь напомнил о себе.
        Вдова старика Корякина, которому молва упорно приписывала столкновение с чучуной, приехала погостить к родственникам в Кюсюр. Об этом я узнал от фельдшера из Усть-Оленёка. С ним мы встретились в аэропорту. Он серьезно интересовался стариной, оказал нам много услуг и дал немало ценных советов. Однако его совет расспросить других членов семьи старика Корякина, очевидцев события, оказался трудновыполнимым. Один из сыновей Корякина переселился на Алдан, замужняя дочь кочевала с оленеводческой бригадой где-то на границе Жиганского и Булунского районов, и поездка к ней представлялась делом нереальным. И вот теперь встреча с вдовой Корякина как будто бы наметилась.
        В доме, где остановилась Корякина, когда мы вошли, было и людно и шумно. В окружении нескольких девочек разного возраста женщина в длинном цветастом платье, в темных камусных торбасах, богато расшитых бисером, что-то кроила. Это и была Корякина. Приход посторонних ее не смутил. Фельдшер неторопливо рассказал о моем интересе к старине.
        Корякина подтвердила, что когда-то с мужем и детьми жила на заимке Маиндакан в низовьях Лены. Здесь ловили рыбу, неподалеку добывали дикаря - диких оленей. Связно рассказать о столкновении ее мужа с чучуной она не могла. Все же выяснилось следующее. В конце лета (видимо, в 20-х годах) она как-то заметила, что с вешал стала исчезать юкола. По ночам выли и лаяли собаки. Несколько раз, когда она подходила к юкольнику, слышался громкий свист. А как-то днем около юкольника рядом с ней упал камень. Тогда Корякина вместе с детьми заперлась в юрте и сидела там несколько часов в ожидании мужа, уезжавшего осматривать сети. Утром хозяин дома, взяв берданку, пошел посмотреть, кто подходил к юкольнику, но следов не обнаружил. А когда опять отправился на осмотр сетей, она услышала выстрел. Вскоре вернулся муж и велел собираться. Поняв, что он не хочет говорить о том, что произошло, она и не стала спрашивать. Как известно, охотники, северные якуты, старались не говорить при женщинах о своих делах. Обычай требовал также, чтобы женщины не проявляли любопытства. Им не полагалось вмешиваться в дела, связанные с
промыслом. Быстро сложив и погрузив вещи, посадили детей и собак в карбаз (дощатая весельная лодка) и спустились вниз по реке к соседям.
        Потом ее часто спрашивали, какой из себя чучуна и как все было. Видимо, муж рассказал охотникам о том, что убил чучуну. Но ей он ничего не говорил. Все было в рассказе Корякиной очень реалистично. Но вопроса о чучуне она не прояснила.
        Фельдшера беседа крайне разочаровала. Он пытался с помощью наводящих вопросов узнать, какой был чучуна, где зарыли его труп, правда ли, что он черный. Но рассказчица не могла удовлетворить его любопытство. На вопрос о том, черный ли чучуна, Корякина ответила: сам знаешь, говорят, темный, как камень, я то не видела.
        На следующий день мы вылетели в Якутск. Предстояла длительная обработка собранных материалов. Однако подведение итогов моего расследования о таинственном чучуне не потребовало больших затрат времени. Итак, полученные данные свидетельствовали о том, что как в верховьях Оленёка, так и в низовьях Лены и Оленёка бытовала легенда о чучуне-чудовище. Но он представлялся в низовьях не одноногим чертом, а человеко-зверем, питающимся дикими и домашними оленями. Была и другая версия, по которой чучуна - вполне реальное существо. Собственно новыми были свидетельства о том, что известные по имени и фамилии охотники и оленеводы имели столкновение с чучуной. Правда, непосредственные участники таких стычек успели умереть, однако показания членов их семей были весьма важными. Родственники тех, кому молва приписывала убийство чучуны, подтверждали факт столкновений, описывали в общем какие-то действительные происшествия. Из показаний этих косвенных свидетелей следовало, что встречи, столкновения с чучуной происходили летом или осенью в конце 20-х - начале 30-х годов. Внешнего вида чучуны никто, кроме Винокурова,
описать не мог. Труп человека с копьем, обнаруженный Винокуровым, отождествить с чучуной мешало отсутствие добавочных сведений. Небезынтересным представлялось и то, что чучуне упорно приписывался свист. В низовьях Лены молва наделяла его не фантастическим оружием, а копьем, стрелами. В общем по сравнению с легендами, записанными в Оленёкском районе, рассказы о чучуне в Булунском районе имели менее фантастический характер. Однако загадкой оставалось, с кем имели столкновения те люди, которым приписывали убийство чучуны.
        Поиски в низовьях Лены не дали ключа к разгадке тайны чучуны. Я не мог поздравить себя с удачей. Все же прекращать их за неимением фактов мне представлялось преждевременным, тем более что еще предстояли экспедиции в северо-восточные районы Якутии.
        Составление отчета о поездке в низовья Лены оказалось делом более трудоемким, чем я полагал. Необходимо было сравнить полученные данные с материалами, хранившимися в архиве и рукописном фонде Якутского филиала Академии наук. И тут меня ожидала находка, подкрепившая смутное чувство, что разгадку тайны чучуны следует искать в тундре.
        Просматривая материалы Якутской комплексной экспедиции Академии наук за 1927-1929 годы, я обнаружил в отчете одного из отрядов, работавшего в низовьях Лены, крайне любопытное сообщение. Упоминая, что в низовьях Лены в конце XIX века по инициативе Русского географического общества была учреждена полярная станция, автор отчета как курьез рассказал, что местное население воспринимало ее как охранный пост от каких-то диких «чучунов», будто бы собиравшихся напасть на охотников и оленеводов. Из этого сообщения можно было сделать заключение, что диких людей представляли не только как одиноких бродячих чудовищ, но и как какое-то племя.
        Вскоре с аналогичным сообщением познакомил меня известный исследователь якутского фольклора Г. У. Эргис. Он готовил к печати собрание якутских преданий. Среди них мое внимание привлекла легенда, записанная самим Эргисом на юге Якутии, в Мальжагарском наслеге Олекминского района, - «Чучуна-охотники». Неужели рассказы о чучуне имеют хождение по всей Якутии? Однако выяснилось, что И. И. Лукашкин, 68 лет, поведавшей эту легенду, слышал ее в Жиганском районе, в низовьях Лены. В ней чучуна был обрисован как добрый сосед якутов и эвенков.

«В одну тунгусскую семью среди зимы зашел чучуна, неся на плечах другого, который во время охоты на горных баранов упал с утеса и сломал ногу. Они зимовали в этой семье. Чучуна со сломанной ногой всю зиму пролежал, нога зажила в согнутом виде. Здоровый был очень быстрый в беге, притаскивал на своих плечах убитых им диких оленей и горных баранов. Он поражал зверей стрелой из лука. Когда пришельцы научились языку хозяев, они рассказали: «Мы обитаем на скалистых горах. Огня не знаем. Живем в каменных пещерах. Существуем исключительно охотой. Промышляем диких оленей, мясо их едим в сыром виде, шкурой их одеваемся. Шкуру оленя снимаем целиком и одеваем на себя: шкуру передних ног- на руки, шкуру задних ног - на ноги». Наступила весна, и в один теплый день чучуна ушли. Здоровый из них вышел из дома и побежал на запад, за ним поскакал на одной ноге покалеченный. Он, нисколько не отставая, погнался за товарищем. На дорогу они не взяли съестных припасов. Сказали, что в пути будут кормиться охотой».
        По легенде получалось, что чучуна - племя людей, незнакомых с огнем, огнестрельным оружием и шитьем одежды, обитающее на каком-то горном хребте. Представить себе людей без огня в зимних условиях Ленского края для якутянина так же трудно, как вообразить человека, живущего под водой. Видимо, в этом и была соль легенды, рассказанной Лукашкиным.
        Интересными оказались и соображения самого Г. У. Эргиса. Комментируя легенду о чучуне, он высказал предположение, что, может быть, это предание о каких-то племенах, осваивавших Север до якутов и эвенков. Может быть, необычное поведение чучуны, свист, крик, бросание камней - всего лишь меры, предпринимавшиеся древними поселенцами края для того, чтобы запугать пришельцев, предотвратить их продвижение в районы своего основного обитания.
        Предположения Эргиса, как и другие, требовали серьезных подтверждений, а их-то и не было.



        ГЛАВА 5. На Яну и Индигирку

        В Верхоянск я вылетел в начале зимы 1952 г., сразу после ноябрьских праздников. В Якутске уже свирепствовали тридцатиградусные морозы, а на Яне температура достигала 40 градусов мороза. Самолеты в Верхоянск еще регулярно летали. Рейсы обычно прекращались после того, как термометр показывал 48-50 градусов.
        Морозы меня не смущали. Со склада Якутского филиала Академии наук нам дали ворох теплой одежды - дохи, шапки, унты, рукавицы, спальные мешки.
        В бассейне Яны предстояло разобраться в особенностях хозяйства и традиционной культуры населения, выяснить границы наслегов в прошлом и происхождение отдельных родов - в общем собрать материал, проливающий свет на историю формирования своеобразной верхоянской группы якутского народа. Затем мы предполагали выехать в горный Саккырырский район, с тем чтобы познакомиться с бытом эвенов. Самолеты в этот район не летали, и мы намеревались воспользоваться транспортом местных колхозов - лошадьми и оленями. Выполнение обширной программы требовало значительных усилий. Райисполком выделил в помощь нам уроженца Верхоянска учителя Алексея Степанова, снабдил рекомендательными письмами. В ближайший Борулахский наслег мы выехали целым обозом. Мохнатые невысокие лошаденки двигались шагом, и мороз, несмотря на все предосторожности и ухищрения, давал о себе знать.
        Мои помощники неустанно записывали предания, разбирались в деталях обычаев и обрядов. Я же сосредоточил внимание на составлении генеалогий. Фотоаппарат бездействовал. На морозе застывал затвор, а в помещении снимать не удавалось, так как не хватало света. Много времени уходило на зарисовки отдельных предметов украшений одежды, обуви. И все же работа шла успешно. Материал постепенно накапливался. Предания воскрешали заселение Яны беглецами из Центральной Якутии, мрачные картины междоусобиц среди верхоянских якутов, появление первых русских землепроходцев. Много интересного удалось записать об оспенных эпидемиях, духах болезней, духах хозяев рею и гор, о проделках шаманов. Но о чучуне большинство наших информаторов не слышало. Лишь несколько человек на вопрос, кто такой чучуна, ответили, что об этом чудовище рассказывают где-то в тундре.
        В верхоянских наслегах были распространены рассказы о мюленах - бюлюнах (врагах). Их представляли как какое-то вражеское, но вовсе не дикое племя. Уроженец Мямяльского эвенского рода Голиков рассказал, что слышал предание о том, что бюлюны когда-то нападали на верхоянских эвенов и якутов, уводили в плен женщин и девушек, угоняли оленей. Один из местных охотников, взятый группой бюлюнов в качестве проводника, завел их в ущелье, где и погиб с ними от снежного обвала, другую часть врагов будто бы перебили его родичи.
        Ничего существенно нового в рассказах о бюлюнах не содержалось. Я уже склонялся к мнению, что в Верхоянском районе отсутствуют легенды о диких людях. Однако кое-что о них мне все же поведал Алексей Божедомов, хранивший в своей памяти необыкновенный запас преданий, легенд, рассказов и воспоминаний о старине. В наслеге он пользовался большим авторитетом. Седоватый, с бородкой клином, высокого роста, в черных торбасах с волчьими наколенниками, в меховой безрукавке, он держался степенно, с достоинством, но в то же время просто и непринужденно. Божедомов знал родословные, хорошо помнил охотничьи правила и обычаи. Работать с ним было легко и интересно. Однажды, когда зашел разговор о необыкновенных происшествиях, Божедомов рассказал следующее.
        В дни его молодости (своего возраста он точно не знал, но считал, что ему лет шестьдесят) разнесся слух о каких-то странных существах, ворующих пищу из амбаров. Ценных вещей они не похищали. Необычайное заключалось в том, что голодный мог получить эту же пищу открыто. Зачем тайно забираться в амбары? В тот год поздней осенью в одном наслеге пропала девушка. Ее долго искали, но не нашли. Решили, что она ушла, заблудилась, лишилась от страха ума и погибла. Однако весной она вернулась в отчий дом в ободранном платье, но невредимая. На расспросы не отвечала. Единственная сказанная ею фраза - «Они двое кормили меня зайцами». В себя она так и не пришла. Стала странная. Старики решили, что ее похитили какие-то дикие. После этого женщины и девушки долго боялись одни выходить из юрт с наступлением темноты.
        Позже несколько человек подтвердили рассказ Божедомова об этом случае. Однако никто из них также не мог указать, в каком именно наслеге произошло похищение. Само происшествие описывалось в общем одинаково. Расхождения заключались в деталях. Рассказчики отвергали мое предположение о том, что похититель мог быть из беглых каторжников. По их представлениям, беглый пошел бы к людям. Обычай гостеприимства свят. Кто стал бы требовать у гостя документы? Конечно, это звучало наивно, но какая-то доля истины в словах моих рассказчиков была.
        Переезжая из поселка в поселок, из бригады в бригаду, в декабре мы добрались до верховий р. Бытантай. От Саккырырского района нас отделял хребет, преодоление которого отняло несколько дней и не обошлось без жертв. При переходе два оленя пали. Одну нарту с грузом проводники вынуждены были оставить на дороге. Запомнился переход через наледь. Поверх льда, несмотря на пятидесятиградусный мороз, текла вода и клубился пар. Объехать это гиблое место не представлялось возможным: реку далее сжимали утесы. К счастью, накат воды оказался неглубоким, вещи не промокли. Торбаза (меховые сапоги) оказались мокрыми до колен, влага быстро замерзала и образовывала корку льда, но внутрь меховых чулок вода не проникла. До стоянки мы добрались, не меняя обуви. Переобуваться на пятидесятиградусном морозе - дело не из приятных, но иногда приходится. Остальная часть пути уже не представляла трудностей.
        В Саккырырском районе мы занялись изучением расселения отдельных групп эвенов, особенностями их промыслового хозяйства, выяснением маршрутов кочевий оленеводов. Собирая материал, я поинтересовался, насколько популярны среди местного населения легенды о чучуне. Один из моих собеседников вспомнил сказку об одноногой, одноглазой прыгающей чулугды, назвав ее чучуной. Более интересный рассказ удалось записать от старушки Марковой. Она кочевала в низовьях Лены, жила в Верхоянском районе, свободно говорила по-якутски.
        - Чучуна, - заявила Маркова, - дикие существа, появляются летом, свистят, пугают людей. Убивают таких диких около моря. Обороняются они луком. Рассказывают, один чучуна украл ребенка, а другой выкрал девушку и жил с ней полтора года. Забеременев, она убежала к родителям. Рассказала им, что жили они в теплой землянке, что чучуна - хороший охотник. Он кормил ее сырым мясом и салом оленей. Оленьи кожи не выделывал. Когда чучуна пришел за ней, люди застрелили его. Вскоре она родила сына. Когда он подрос, стал спрашивать, где его отец. Ему не отвечали. Хотел мстить за отца. Вот его и застрелили.
        Бесхитростное повествование Марковой было похоже на то, что мне довелось слышать на Яне. Любопытно было то, что фантастическая версия по существу бытовала наряду с реалистической. Легенды о чучуне, записанные в Верхоянском и Саккырырском районах, в общем соответствовали собранным в низовьях Лены. В целом все же получалось, что в глубинных континентальных районах Якутии легенды о чучуне имели меньшее распространение, чем в приморских тундровых. Вскоре я получил дополнительную возможность 6 этом убедиться.
        Из Саккырырского района мы вновь выбрались в Верхоянск, а затем перелетели в низовья Яны, чтобы продолжить этнографическую работу среди населения тундры. Здесь начались трудности, едва не опрокинувшие все мои планы. Оленей для выполнения намеченного маршрута достать не удавалось; опытные люди, знатоки тундры, не соглашались сопровождать нас в качестве проводников и каюров, так как не могли надолго оставить песцовый промысел; погода не благоприятствовала, и пурга долго держала нас в Казачьем - центре Усть-Янского района. В конце концов все устроилось. Маршрут пришлось сократить и двигаться от одной оленеводческой бригады в другую, хотя наше громоздкое оборудование - палатка, печка, спальные мешки, запасы одежды и т. д. - доставляло немало хлопот каюрам-оленеводам.
        Население отдаленной усть-янской тундры хранило немало древних фольклорных сказаний. Объяснялось это просто. Посторонние лица в прошлом сюда заглядывали редко. Местное полицейское начальство и священники не утруждали себя поездками в тундру, купцы и путешественники держались русла реки Яны. Устьянские якуты и потомки объякутившихся русских крестьян знали предания о юкагирах, видимо первых людях, освоивших этот край, о столкновениях юкагиров с эвенами, о крещении, об оспенных эпидемиях. Здесь еще помнили о Великой Северной экспедиции середины XVIII века, так как для отряда лейтенанта Дмитрия Лаптева, описывавшего берега, население поставляло собак и нарты.
        В низовьях Яны рассказывали немало легенд, близких по содержанию к легендам о диких людях. В ожидании транспорта в Казачьем мы записали несколько преданий о таинственном исчезновении юкагиров, о загадочных волосатых людях и чудаках-хоролорах, засыпающих на зиму. Исчезновение юкагиров передавалось следующим образом: спасаясь от оспы, янские юкагиры собрали своих оленей и по льду перешли на морские острова. Караваны их тянулись один за другим на протяжении нескольких дней. Затем юкагиры пропали. Остатки каких-то жилищ на Новосибирских островах рассматривались якутами как следы юкагирских стоянок, а экспедиции, описывавшие берега этих островков, - как попытки разыскать беглецов. Легенду о переселении юкагиров на острова в начале XIX века во время путешествия по северо-востоку Сибири слышал Ф.Врангель. Следовательно, предание возникло давно.
        В одной из записанных легенд о юкагирах говорилось, что как-то один из них явился в янскую тундру на рослых оленях навестить своих знакомых. От него узнали, что юкагиры приспособились к жизни на островах и даже научились кормить своих оленей рыбой и медвежьим салом. Однако встреча с земляками закончилась ссорой.
        Может быть, предание о юкагирах, бежавших на острова, и породило легенду о чучуне? Я попытался выяснить, не отождествляет ли население диких людей, беспокоящих охотников, с юкагирами. Мне возражали, уверяя, что юкагиры, знающие обычаи тундры, не станут попусту пугать людей, воровать оленей и юколу.
        Значительной популярностью в усть-янской тундре пользовалась и легенда о волосатых людях, будто бы обитающих на Новосибирских островах. Сюжет легенды не отличался сложностью. Охотник, объезжавший песцовые пасти, встретил около своего зимовья высокого бородатого человека (длинные бороды не характерны для якутов и эвенов). Незнакомец угостил охотника мясом убитого оленя. На прощание богатырь предупредил промышленника, чтобы он не вздумал следовать за ним. Однако охотник нарушил запрет. По следам нарты незнакомца он добрался до жилья этих людей. Воспользовавшись тем, что все спали, он тихо вошел в дом. В мерцающем свете догорающего костра увидел одиноко лежавшую женщину и лег в ее постель., Оказалось, что тело женщины сплошь покрыто волосами. Женщина, узнав, что он обычный человек, посоветовала ему бежать, сообщив, что он попал в поселок особых людей, не общающихся с посторонними. На прощание она подарила охотнику мешок с пушниной. Хотя брат женщины преследовал охотника, ему удалось скрыться.
        По вопросу о происхождении и сущности этой легенды высказывалось уже не мало гипотез. Предполагали, что волосатые и бородатые люди - старообрядцы, проникшие на Север. По мнению некоторых этнографов, легенда о волосатых людях занесена в высокие широты казаками, встречавшимися с «мохнатыми курильцами» - айнами. Меня интересовало, не связана ли она с легендой о чучуне. Знатоки усть-янской старины не усмотрели здесь связи. По их мнению, волосатые люди были наполовину сказочные персонажи, тогда как чучуна - вполне реальный дикий обитатель тундры. Рассказы о чучуне, услышанные в Казачьем и Усть-Янске, в общем повторяли то, что уже было записано в низовьях Лены. Но здесь чучуну иногда называли диким чукчей. По-видимому, сказывалось созвучие и то, что многие жители низовий Яны бывали в колымской тундре и встречались с чукчами. Кроме того, среди усть-янских якутов существовали рассказы о столкновениях с ними. Широкую известность приобрело предание о неком охотнике Мордьо, сражавшемся в одиночку с чукчами.
        Однажды ночью дверь тордоха, где жил Мордьо с женой и детьми, приоткрылась. Жена, кормившая ребенка, заметила просунувшееся копье. Она толкнула мужа. Мордьо, схватив лук со стрелами, быстро выскочил и вступил в бой. Утром жена нашла раненого Мордьо. Около озера лежало семь трупов врагов-чукчей. Жене удалось выходить мужа. На следующий год, когда Мордьо вместе с братом Ньичаабылом собирали мамонтовые клыки, какой-то человек начал обстреливать их. Ньичаабыл укрылся за своим ездовым оленем. Мордьо отвлек нападавшего, а потом выстрелил ему под ноги. Чукча подскочил. В тот момент, когда он уже касался земли, Мордью выстрелил вторично и убил его.
        Однако рассказчики, не отождествляли врагов Мордьо с чучуной и даже с дикими чукчами.
        Объезд Усть-Янского района затянулся, так как связь между наслегами, колхозами и бригадами была не регулярна. Когда очередь дошла до отдаленного Омолоя, зимние дни в виде серых унылых сумерек сменились светлыми днями. На час-два солнечный свет заливал скованные морозом болота и заболоченную кустарниковую тундру - океан снега. На Омолой мы выехали при ясной морозной погоде. Ночью полыхало северное сияние. По небу разливались разноцветные огни. Все предвещало хорошую дорогу.
        Не доезжая поселка Хайыр, пришлось задержаться в оленеводческом стойбище. Как правило, свои дохи мы оставляли на нартах. Так же поступили и на этот раз. Утром они оказались около нарт, изжеванные и смерз-шиеся. Нас не предупредили, что изголодавшиеся по соли домашние олени жуют все, что может оказаться соленым. Дохи пришлось размораживать, сушить, чинить. Выезд отложили на сутки. Затем началась метель, она сменилась пургой. Однако задержка оказалась весьма полезной.
        В оленеводческой бригаде нашлись бывалые люди и среди них Христофор Алексеевич Слепцов - по спискам наслежного Совета ему было уже восемьдесят пять лет. Это не мешало ему охотиться, рыбачить, помогать своим сыновьям выпасать оленей. Такой возраст не редкость в Якутии. К Слепцову мне советовали обратиться, так как он имел какое-то отношение к экспедиции Э. В. Толля, погибшей в 1902 г. во льдах где-то около устья Яны. Говорили также, что он знает историю происхождения отдельных янских родов.
        Слепцов действительно сопровождал Толля и его спутников в качестве каюра, был на шхуне «Заря», но в походе на острова не участвовал. Он охотно поведал о своих встречах с Толлем. В усть-янской тундре ходило много легенд об этой экспедиции и ее начальнике. Однако в рассказе Слепцова ничего такого не было. Христофор Алексеевич долго делился со мной своими сведениями о том, кто, когда, откуда прибыл в низовья Яны, как заселилась якутами эта область. Между прочим, разговор зашел о чучуне.
        - Дикий чукча - некоторые его называют чучуна - не показывается людям. Свистит, когда близко к человеку подходит, прячется. Оленей крадет и съедает, а иногда и стада уводит. Очень быстро бегает - оленя догоняет. Когда его увидят, он хватается за стрелы и лук. Кончаются у него стрелы, берется за копье. Вот тогда в него стреляют. С тех пор как распространились берданки, диких совсем мало стало. Меня дикий чукча чуть не убил - полу у дошки прострелил. Однажды только пришел домой, услышал свист. Потом в тордох полетели камни, земля. Из тордоха выскочил, схватил ружье. Оно около входа стояло. Рядом со мной в землю воткнулась стрела, другая задела доху. Я заметил, откуда летят стрелы, и спрятался за тордох. Как увидел врага - выстрелил. Убил. Оказалось; это человек. Одет в летние шкуры, ноги босые колчан за спиной. Волосы черные, щеки белые.
        - Ну, а потом что было? - спросил я.
        - Ничего. Откочевали мы, вот и все.
        - Зачем же он нападал, свистел, кричал?
        - Ким беляр (кто знает)? - простодушно ответил Слепцов. - Еще случай был, - несколько помолчав, сказал он. - Около стада я тогда находился. Слышу свист откуда-то из ерника. Хорошо, берданка со мной была. Стал ползти на свист. Видно, он-то, дикий чукча, за мной следил. Стрелы полетели одна за другой. Потом в мою сторону с копьем бросился. Тут я выстрелил. Этот старый был. Борода, усы у него.
        - Нельзя ли было просто отогнать этого чукчу-чучуну?
        - Как отгонишь? Обойдет стороной, потом ночью всех переколет. Говорят, у нас раньше какого-то старика так дикий убил.
        По словам Слепцова, событие относилось к концу XIX века, он тогда был молодым. После этого с дикими он не встречался. Итак, передо мной был убийца чучуны!
        Не хвастает ли старик? Может быть, заговаривается? Но весь облик рассказчика, разумные ответы, скромность свидетельствовали о том, что Слепцов не выдумывает. Я все же спросил, не приходилось ли ему убивать медведей. Если человек хвастун, то и в этом случае не удержится.
        - Нет, - ответил Слепцов, - с медведями не приходилось иметь дела, даже лося не убивал.
        В поселке Хаир, затем в Казачьем я многих расспрашивал о Христофоре Алексеевиче. Отзывались о нем доброжелательно. Говорили, что человек он бывалый, когда-то считался известным охотником. О столкновениях Слепцова с чучуной большинство расспрашиваемых не знало. Видимо, эти происшествия забылись или Слепцов о них не распространялся.
        Итак, легенда стала обретать весьма правдоподобный облик. Но мне не хотелось подводить какие-либо итоги до тех пор, пока я не побывал в низовьях Индигирки. Поездка туда намечалась летом этого же года.
        В июне мы покинули Якутск. Самолет быстро набирал высоту. Под нами замелькали блестящие площадки неправильной формы - бесчисленные озера, окаймленные лесом. Сколько их здесь, в Ленско-Амгинской котловине! Но вот тайга стала редеть. Под самолетом развернулась панорама Верхоянского хребта. С высоты можно было рассмотреть горные тундры, гольцы. Затем потянулись цепи гранитных гор хребта Черского. Ряды вершин, похожие на башни с причудливыми острыми зубцами, прерывавшиеся узкими глубокими ущельями, имели мрачный, но величественный вид. Где-то здесь по каньонам и седловинам шла древняя торговая тропа, соединявшая Лену с Индигиркой и Колымой.
        Но вот горы расступились, и самолет совершил посадку в поселке Хону на Индигирке. Отсюда первым пароходом по большой воде мы отправились в Абыйский район.
        Судно шло на большой скорости. Бурную реку сжимали утесы. Скалистые берега были пустынны. Из достопримечательностей мне запомнилась лишь покинутая, одинокая Зашиверская церковь с большой звонарней - своеобразный памятник русского деревянного зодчества XVIII века. Когда-то в этом месте высился Зашиверский острог, потом в начале XIX века он стал заштатным городом, а вскоре был упразднен.
        В поселке Дружина мы распрощались с командой парохода и начали объезд селений индигирских якутов. Лишь в конце лета наш отряд достиг низовий, района расселения русских старожилов.
        Древний поселок Русское Устье, возникший в XVIII веке, был заброшен. Правление колхоза «Победа» строило центральную усадьбу в местности Полярное, ниже по течению Русско-Устинской протоки. Здесь уже были школа, сельсовет, правление колхоза, магазин, фактория, клуб, жилые дома. Население деятельно готовилось к осеннему лову рыбы. Бригады рыбаков, состоявшие из двух-трех родственных семей, захватив собак, невод, бочки, соль, на карбазах разъезжались по заимкам, где стояли избушки, низкие, с плоской крышей, или конические урасы (летние чумы), утепленные дерном, с чувалами (камельками), и такие же коптильни.
        Русские старожилы низовий Индигирки, русско-устинцы, или досельные (древние люди, как они сами себя называли), держались обособленно, сравнительно редко роднились с якутами и юкагирами. Себя они считали потомками русских землепроходцев, совершавших смелые плавания по Ледовитому океану.
        Среди старожилов сохранялось предание о том, что их предки с семьями - уроженцы Вятки, Великого Новгорода и Великого Устюга - еще при Иване Грозном в XVI веке на кочах (больших морских судах с малой осадкой) двинулись по Студеному морю на восток и осели в устье Индигирки. Здесь они долго жили безвестно, пока на них не наткнулись казаки. Однако исторические документы не подтвердили эту романтическую версию. Служилые люди, появившиеся в 40-х годах XVII века в Индигирке, не обнаружили здесь каких-либо переселенцев из Московии. Русское население низовий Индигирки в действительности возникло из беглых крестьян, потомков промышленных и служилых людей, в конце XVII - середине XVIII веков. На Индигирке они занялись рыболовством, пушной охотой, многое восприняли от окружающего населения, но сохранили свой родной язык с особенностями древнего северного говора, русские обычаи, обряды и праздники. Это все неоднократно привлекало к русскоустинцам внимание путешественников и этнографов.
        Первое время мне было крайне трудно говорить с ними. Старики плохо понимали мою речь, называя ее мудреной, а я не мог разобраться в смешении свистящих и шипящих звуков, шепелявом произношении согласных и в особенности в своеобразном толковании многих понятий.
        Тундру они называли сендухой, мелкий водоем - лайдой, глухой залив - кутом, детенышей животных - цыплятами, паука - мизгирем. Вместо слова «ложь» говорили
«сыга», сделать - «доспеть», дать - «дасти», прекрасно - «иулга» и т. д. и т. п. Несмотря на языковые трудности, со знатоками старины у нас скоро установились добрые отношения. Сначала знакомились с хозяйством, особенностями одежды и утвари, затем стали записывать легенды и, когда дошли до темы, связанной с демонологией, столкнулись с рассказами о «худых» чукчах. Первый о них мне рассказал девяностолетний Пантелеймон Чикачев. Разговор зашел о духе тундры.
        - Эка букишка, - сказал Пантелеймон.
        Я не понял этого слова. Сидевшие в горнице разъяснили, что «букишка» по-досельному значит нечто страшное. Выяснилось, что духа тундры называют сендушный, а не леший.

«Если человек заблудится, погибнет или сойдет с ума, говорят, что его сендушный взял в работники или сторожа, а если женщина заблудится, значит, взял в жены или няньки. Сендушный креста боится, а карты любит. Знатоки были, с ним знались. Дают сендушному карты, спирт и просят песца им дать поболе. Вот тот им в пасти песца и наметает. Ездит сендушный на собаках, сам большой, здоровый. Как кто увидит его след и как перекрестит, то у сендушного нарта сломается. Не уйдет он никуда, к человеку этому придет. Тот должен очертить круг на снегу и стоять в нем. «Ты мне нарту испортил», - говорит сендушный. «Плати песцов, исправлю», - отвечает человек. «Обязательно уплачу», - говорит сендушный. «Ну, черт с тобой, езжай, твоя нарта исправна». И действительно, в пастях много песцов. Только вот кто знается с сен-душным, на том свете к сатане пойдет».
        Затем Пантелеймон рассказал, что верят также в Чутиса, или Пужинку, - страшилище, показывающееся человеку перед смертью. Он одноногий, однорукий, без ресниц. Я спросил, не называют ли его чучуной, но Пантелеймон такого названия не слышал. Когда же я пояснил, что чучуну считают диким человеком, он рассказал мне следующее.

«На Носу, за Колымой, раньше было чукчей так много, что чайка, летевшая над ними, становилась желтой от дыма. На ярмарке, на Островном, их мольча (просто) чисто комар скапливалось. Но с Носу мало приходило. Это только островновские были. Говорили у нас и о худых (плохих) чукчах, таких, которые ничего не толкуют (не понимают). Они берут все сами. В сараи лезут, таскают рыбу. Говорят, досель (прежде) их убивали. Приходили они с прибором - стрелы с косками (наконечник из кости). Уносили вещи, лопать (одежду), еду. Удаль показывали, чего ли?»
        Объезжая заимки по Русско-Устинской протоке, я услышал несколько таких же рассказов.

«Худой чукча раньше приходил, - рассказал мне на заимке Карсино Алексей Черемкин. - Уводил, говорят, оленей, таскал рыбу, айданил (безобразничал), пугал людей, кричал, свистел, хохотал. Не слышал, чтоб он кого-нибудь убил. На таком чукче надета завитая ровдуга. Теперь о них не слышно, наверно, пропали».
        Кто же такие «худые» чукчи? Почему их убивали, почему они появлялись около русскоустинских заимок?
        В известной мере на эти вопросы как будто бы ответил Николай Григорьевич Чикачев, уроженец поселка Русское Устье, счетовод колхоза «Победа». Видимо, предания старины его давно интересовали. Он признался мне, что сам не раз расспрашивал стариков, откуда пришли предки русских на Индигирку, и узнал, что Чикачевы будто бы происходят от зырян, а другие, например шелоховские, выходцы из Астрахани. Его рассказ «Худой чукча» отличался особой обстоятельностью.

«В старое время русскоустинцы баяли, что летом по тундре ходят какие-то люди. Их называли худыми чукчами. Приходили они с Чукотского Носа, чтобы показать перед своими товарищами удаль, а некоторые - чтобы разведать пастбища для своих оленей. Чукча такой одевался в одежду из ровдуги, на ногах носил ровдужные торбаса. При себе имел лук и костянки (стрелы). Переправлялся через реки на каких-то пузырях. Говорят, то чукчи были разные - одни с очень короткими шеями, их называли миравдами. Большей частью они встречались далеко от населенных пунктов. К домам подходили только в ночное время. Воровали юколу, ели в сыром виде. Костры не разводили. Чукчи очень быстро бегали. Верили, что если снять ремень от штанов чукчи и опоясаться им, то можно так же бегать. При виде охотников худой чукча скрывался. Иногда и нападал. Ночью угонял лошадей (в Русском Устье держали лошадей). Но не было случаев, чтобы чукча убил человека. А охотники их убивали часто. Если кто-нибудь убил чукчу, то не говорил об этом в течение трех лет. Такой обычай. Если убивший расскажет раньше срока, то ему снятся кошмарные сны. На том ружье, из
которого охотник убил чукчу, он делает напильником зарубку. Если не сделает, то у него появляется желание стрелять в каждого.
        Рассказывал в свое время Семен Киселев, что пошел он в сентябре месяце пасти ладить, взял нож и топор. Пришел и видит, что спит человек на земле. Он узнал, что это худой чукча. Подполз к нему и заколол? после чего похоронил и нож, которым заколол, закопал вместе с ним. Таков обычай. Большей частью чукчи погибали, а некоторые возвращались на родину и принимали образ порядочного человека.
        Жили на Алазее недавно три чукчи Араро, Китовья и Летовья. Они рассказывали, что в молодости тоже ходили «худыми» чукчами на Индигирку. Говорили, в каких местах они были, каких людей видели и от кого и что воровали. Между прочим, Араро был самым богатым человеком на Алазее».
        Из рассказа Чикачева следовало, что неизвестные пришельцы, нарушающие покой жителей, - оленеводы, разыскивавшие новые пастбища. Это, пожалуй, было какое-то рациональное объяснение загадочного поведения «худых» чукчей.
        Старики на заимках Крута, Островок, Толста, Осениново подтвердили основные положения рассказа Николая Гавриловича. Убийство чучуны, или «худого» чукчи, будто бы сравнительно недавно было совершено покойным Семеном Киселевым. Все соглашались, что оленеводы Араро и Китовья похвалялись своими похождениями в образе «худых» чукчей. Со смехом рассказывали, как некий Егорчан из усть-янских крестьян как-то через людей получил подарок мясом от Араро. Дело было в том, что последний незаметно подошел к его заимке, схоронился между кочек, взял рыбину и ушел. Зимой решил вернуть долг.
        Надо сказать, что русскоустинцы хорошо знали своих восточных соседей - алазейских чукчей, ездили к ним по торговым делам и сами приветливо принимали гостей. Однако последние около Русско-Устинской протоки появлялись редко, так как здесь не было хороших пастбищ. Араро и Кетовья были главами чукотских стойбищ, перекочевавших из Восточной тундры в район между Колымой и Индигиркой. Разумеется, они обследовали новые места до переселения. Но нужно ли им было, скрываться? За несколько верст от заимок русских старожилов или стойбищ эвенов «разведчики» могли не опасаться быть кем-либо встреченными. Да и встреча им ничем не грозила. Каждый приехавший, как мы уже говорили, согласно неписаному закону тундры, - гость. Его поят чаем, угощают рыбой, мясом, дают кров. Может быть, владельцы стад дурачили простодушных русскоустинцев?
        В низовьях Индигирки в лесотундровой зоне обитали эвены и якуты. Интересно было узнать, что они думают о «худых» чукчах. Вскоре мне представилась возможность побеседовать с эвеном Николаем Лебедевым из Кункугурского рода, кочевавшего между Индигиркой и Алазеей.

«Говорят, ходили раньше такие, теперь нет. Шибко прыгали, могли через Индигирку перепрыгнуть. Всегда с копьем. Охотился такой чукча с луком. И зверя убивал и человека. Его тоже убивали, но тайно. Об этом нельзя говорить - грех. Одевался чукча в сырые шкуры. Сохли шкуры на нем. Лицо красное, темное, как железо. Зачем ходил к нам? Наверно, землю искал или так охотился».
        В якутском поселке Аллаиха рассказы о «худых» чукчах (их называли и чучуной) пользовались широкой известностью. Врагами этих чукчей считались русскоустинцы. Записанная здесь легенда выглядела иначе.

«Чучуна есть волшебство земли. Он большой, без крови, с очень тяжелым запахом, глаза как будто продольные. Появляется незаметно, крадучись между кочек. Ворует рыбу, ребят, женщин. С человеком не разговаривает. Свистит. Одежда прилегает к телу, обмотан шкурой, как трубка у якутов. Иногда его убивают. Мой друг тоже убил. Имя не буду называть. Работал он один на строительстве дома в Русском Устье. Собаки лаяли подряд несколько дней. Никак не мог уснуть. Однажды во время работы кто-то на него кинулся. Обхватил плечи. Друг вскрикнул и упустил топор. Потом скинул с себя нападавшего, стал его душить. Победил. Бросил на землю, пнул ногой. Стал тот корчиться. Побежал к людям, рассказал. Подошли посмотреть. Правда, лежит убитый чучуна. Собаки потом разорвали его и съели. Ну а друг заболел. Болело сердце, дрожали кости».
        Более правдоподобный рассказ поведал Рожин. Он хорошо говорил по-русски, не раз бывал на Колыме.

«Чукчи, как знаете, люди бродячие. Кочуют, по нескольку лет в нашу сторону, потом опять уходят на Чукотку. Вот чтобы узнать места, сюда тайно приходил, как дикий, богатый оленевод Атувья. Говорят, такие чукчи бродят по тундре, скрываясь от людей. Их убивают - больно вредные. Они тоже убивают. Атувья, разведав местность, пригнал своих оленей уже как обычный чукча. Стал кочевать с нашими».
        В общем сведения населения Индигирки хорошо сочетались со сведениями, полученными в низовьях Яны. Выходило, что чучуна (они же дикие люди, они же «худые» чукчи) представляли собой обычных людей. Одежда их напоминала одежду чукчей, вооружение состояло из лука, стрел с костяными наконечниками и копья. Рассказчики вполне логично объясняли и причину появления таких людей в тундре, искавших новые пастбищные угодья для оленьих стад. Казалось, нашлось удовлетворительное объяснение причины, почему столкновения с чучуной происходили только летом и осенью. Оценить качество ягельников под снегом невозможно.
        Непонятным оставалось лишь поведение пришельцев. Может быть, свист, стрельба, воровство объяснялись опасением враждебных действий со стороны коренных обитателей этих мест. Наконец, если считать, что дикие люди - это оленеводы, то становилось понятным, почему они перестали появляться в последние десятилетия. Коллективизация сделала ненужной эту рискованную инициативу. Правда, неясно, зачем, например, разведчикам нужно было удаляться на такое огромное расстояние от Чукотки, как они могли за одно лето пройти несколько сот километров, почему они ходили в одиночку, почему появление этих немногих пришельцев вызвало столько легенд, слухов. И, несмотря на это, дело казалось мне решенным.
        После экспедиции на Индигирку я вылетел в Якутск, а затем надолго уехал в Москву и Ленинград для сбора материалов в библиотеках и архивах. Разбирая документы, касавшиеся населения северных районов Якутии, я обнаружил указание, как мне думалось вполне подтверждавшее вывод о том, что чучуна - это чукчи, тайно разыскивавшие новые оленные пастбища.
        В рукописном фонде Института русской литературы (Пушкинский дом) под № 1 в описи
№ 27 значилась рукопись известного ссыльного каракозовца И. А. Худякова «Краткое описание Верхоянского округа». Она была датирована 1868-1869 годами. Несмотря на слово «краткое», в ней насчитывалось 163 листа, исписанных мелким почерком. В неимоверно трудных условиях верхоянской ссылки автор, обреченный на нищету, материальные лишения, нашел в себе силы изучать якутский язык, собирать фольклор. Он описал быт и культуру населения Верхоянья. Худяков отметил, что «уже несколько лет носятся смутные слухи о каких-то диких людях, кочующих по пустынным местам округа. Рассказывают, будто бы люди эти очень малочисленны, одеты в лохмотья или в платье из оленьей кожи, вооружены стрелами и луком, что они имеют даже стычки с повстречавшимися промышленниками или бросают камни в спину женщинам-якуткам. Якуты боятся рассматривать этих людей, но след-де у них большой (т. е. ступня большая), и встречаются-де они на берегу Ледовитого моря (в Жи-ганском улусе) и в Чистых (на западе). По-тунгусски их называют хучана («беглый»). Воры, конечно, пользуются этими слухами в свою пользу».
        Итак, слухи о чучуне дошли до Верхоянска в 60-х годах прошлого столетия. Незадолго до этого группа чукчей-оленеводов с разрешения губернатора Якутской области перешла через Колыму и проникла в Большую, или Западную, тундру. Чукотские
«разведчики», очевидно, стали чаще беспокоить население низовий Яны и Индигирки.



        ГЛАВА 6. Колыма

        В 1954 г. предстояло провести сплошное этнографическое обследование населения колымской тундры, посетить все колхозы, поселки. Этнографы здесь не работали со времен В. Г. Богораз-Тана, почти полвека. Нужно ли говорить, что в советское время низовья Колымы преобразились? Ушли в прошлое регулярные весенние голодовки, нищета, невежество. Изменилось тундровое хозяйство. Эвены и юкагиры перестали заниматься малодоходной здесь охотой на диких оленей и стали оленеводами. Увеличилась добыча рыбы. Колхозы приобрели крупные невода, лодки, сети, выстроили ледники. В тундре возникли поселки с современными домами центры оленеводческих колхозов. Часть населения, не связанная с оленеводством, перешла на оседлость. Некогда былая обособленность чукчей, эвенов, юкагиров исчезла. Изменилась их культура.
        Мы должны были выяснить численность отдельных национальных групп, их расселение, картографировать распространение языков изучить особенности современного быта тундрового населения.
        Из Крестов Колымских я выехал в начале мая. Сборы в экспедицию слишком затянулись, и нужно было спешить. Легко ездить по тундре весной, легко и застрять. Маршрут мой должен был охватить заимки по Колыме - Ермолино, Тимкино, центральную усадьбу чукотского колхоза «Туваургин» - поселок Колымская, затем оленеводческие бригады между реками Колымой и Чукочьей. Далее от поселка юкагирско-звенского колхоза
«Оленевод», передвигаясь от одной оленеводческой бригады к другой, необходимо было добраться до реки Алазеи и побывать в эвенском колхозе «Сутаня удиран» с центром в поселке Андрюшкино. Затем предстояло посетить заимки русских старожилов и завершить маршрут в районном центре. Полторы тысячи километров нужно было преодолеть за один сезон. Справлюсь ли?
        Снег быстро таял. Весна вступала в свои права. В такое время года ездят главным образом ночью. На собаках, с проводником и переводчиком юкагиром Степаном Рупачевым выезжаем на лед Колымы. Мороз сковал рыхлый влажный снег. Тяжело груженные нарты легко скользят по ледяной корке наста. Дружно бегут собаки. Еще вчера Рупачев подбил к полозьям подполозки из листового железа. Без них нам не пробиться к Алазее. Острые ледяные закраины в весеннее время буквально стирают полозья. А путь предстоит неблизкий. Постепенно тьма рассеивается, открывается беспредельная всхолмленная тундра.
        - Тундра матушка, шендуха - кормилица наша, - говорит Рупачев, подражая говору русских старожилов низовий Колымы.
        Он то вскакивает и бежит рядом с нартами, уверяя собак, что виден ушкан (заяц), то садится в них и потрясает остолом (тормозная палка для управления собачьей упряжкой) с металлическими кольцами. Это взбадривает наших четвероногих друзей.
        Пологие склоны холмов еще покрыты снегом, но то тут, то там видны проталины. Страдная весенняя пора ощущалась повсюду. На заимках ремонтировали невода, вязали сети, смолили лодки. В поселке Колымская остались лишь инвалиды и дети. Трудоспособные уже были в промысловых бригадах. Из Колымской выехали в открытую тундру. После ночи езды оказались в оленеводческой бригаде.
        В двух больших ярангах жили пастухи с семьями. Отдежурившие спали в пологе, остальные производили подсчет оленей. Во время отела пастухам нет покоя ни днем, ни ночью. Около яранг бродили важенки, призывая к себе хорканьем своих слабых тонконогих оленят. Собаки с завязанными мордами находились в особом загоне из нарт. Ничто не должно пугать в этот период оленей. Несколько телят, брошенных важенками, пастухи принесли к ярангам. По совету стариков провинившихся важенок выловили, связали и стали подпускать телят. Полагали, что после этого у них все же появится материнский инстинкт. Совет стариков - знатоков тундры в период отела бесценен. Выбор места для отела - искусство. Ошибка в выборе может дорого обойтись колхозу. Стельным важенкам нужны богатые ягелем и зеленой растительностью участки, укрытые от ветров. Выпас осуществлялся на пологих склонах холмов. Ежегодно, чтобы не допустить потравы ягельников, медленно возобновляющихся, отельные места меняли.
        В бригадах оленеводов мои знания о чукотских приемах выпаса оленей значительно пополнились. Мы записали несколько преданий о причинах перехода предков чукчей-оленеводов в Западную тундру. Объезд бригад, беседы со старыми чукчами, эвенами, юкагирами дали много материалов. В конце мая мы достигли Алазеи.
        Обратный путь на Колыму представлял значительную сложность. Мы выехали на оленях, запряженных в нарты. Снег во многих местах стаял, обнажилась кочковатая тундра. По склонам холмов показался бледно-зеленоватый ягель и темные ворсинки мха. От зимней спячки пробудились низко стелющиеся по земле заросли карликовой ивы, невысокие кусты тальника. Всюду виднелись клочки прошлогодней пожелтевшей травы. На проталинах паслись стаи белых куропаток, жадно поедавших вялую ягоду, сохранившуюся под снегом. Скоро должны были появиться гуси. В тундре их ждали с нетерпением. В каждой бригаде набивали патроны, готовили манки.
        Значительный путь от бригады до бригады теперь приходилось преодолевать пешком, на нарты мы садились лишь тогда, когда они скатывались на лед озер. Здесь еще была зима, но слежавшийся, почерневший снег поверх льда свидетельствовал о том, что лето не за горами. Успеем ли вовремя добраться до Колымы? Не сорвутся ли мои летние планы?
        Около реки Чукочьей самые мрачные прогнозы в отношении дороги оправдались. Начался ледоход. Переправиться через реку было не на чем. Драматизм положения заключался в том, что бригада, в которой мы оказались и которая кочевала около этой реки, должна была идти в глубь тундры, к морю. По предположению бригадира, лодка-долбленка могла быть в соседней бригаде, которая находилась, вероятно, в четырех кесах от нашей стоянки.
        После совещания был найден следующий выход. Бригада откочевывала по намеченному маршруту. Проводник Курилов и председатель наслежного Совета Третьяков на оленях отправлялись на поиски соседней бригады с тем, чтобы доставить лодку к нашему лагерю. Мать бригадира, бабушка Марый, оставалась на стоянке, так как собиралась на рыбалку, расположенную неподалеку. Моя задача заключалась в том, чтобы сидеть на стоянке в ее компании и ожидать транспорта. Поскольку другого выхода не было, я покорился судьбе, надеясь заняться обработкой собранных материалов и расспросами старушки. Именно здесь и начала рушиться моя индигирская гипотеза о чучуне.
        Бабушка Марый оказалась бывалым человеком: ей довелось немало поездить на своем веку. Она бегло говорила и по-эвенски и по-якутски и даже неплохо объяснялась по-русски. К тому же старушка была словоохотлива - клад для этнографа. В ожидании лодки мы сначала обменивались несложными местными новостями и предположениями, кто из наших посланцев уже достиг цели путешествия.
        - Однако, в этом году рыбы будет здесь мало, - глядя на снег, заявила Марый. Этот смелый прогноз удивил меня.
        - Почему так думаешь? Рыба-то еще не подходила?
        - Какда, какда, - ответила моя собеседница, - смотри снег, как тает, лето шибко теплое будет, воды мало. На низ кочевать надо. А там…
        - Что там? - заинтересованно спросил я.
        - Рыбачить учугей (хорошо), да вот Проско на сносях и Иван-кинитэ (невестка Ивана) тоже.
        Я понял слова бабушки в том смысле, что присутствие беременных женщин на рыбалке помешает ходу рыбы, и сказал:
        - Так как будто бы не знаете, что делать? К воде ходить им не надо да смотреть в сторону реки поменьше.
        Марый не удивилась моим познаниям местных обычаев.
        - Это все так, да тут другое… Как бы не зауросили.
        Что под этим подразумевала моя собеседница, я не мог понять и решил спросить по-якутски:
        - Уросить - ден тугуй? (Уросить - это что?)
        - Ну, понимаешь, испугаются. Тогда ребятишки будут больные. Худо.
        - Так чего же пугаться?
        - Бродит там какой-то, свистит. Года два там уже не рыбачим. У меня вот несколько юкол унес.
        - Когда же это было?
        - А вот два года назад. Страсть боялась. Какое-то чудище рядом. Заколет. Хороший человек разве будет воровать, свистеть. Он прямо в тордох идет. А вязать оленя зачем? Может, силу кажет. Вдруг да детей унесет. Ума лишить может, - продолжала Марый.
        - Кто же это?
        - Говорят, сендушный - «худой» чукча.
        Из дальнейшего рассказа моей собеседницы следовало, что дикий не только свистел, но и бросал камни. Один из мужчин видел, как он убегал - «чисто летел». Непрошенного пришельца боялись, но за подмогой не послали. Ехать далеко. Потом пришелец исчез. Все выглядело так, как рассказывали о чучуне в низовьях Лены и Яны.
        Итак, получилось, что «худой» чукча, или чучуна (этого названия она не знала), побеспокоил семью бабушки Марый совсем недавно.
        После Индигирской экспедиции вопрос о том, кто такой чучуна, для меня был решен, и в низовьях Колымы я уже никого о диких людях не расспрашивал. Появление «дикого чукчи» в районе Чукочьей, где кочуют оленеводы, да еще два года назад, не вязалось с моими представлениями о нем, сложившимися после бесед с русскоустинцами.
        - Вот приедет, может, с лодкой Истыпан, его спроси, - закончила Марый, - в него в прошлом году такой чукча камень бросил.
        Через шесть дней лодка была доставлена. Мы перегнали оленей и переправились на другой берег Чукочьей. Расставаясь с приезжими оленеводами, я спросил их, что они знают о диких людях. Ответ поразил меня. «Да, появляются время от времени летом какие-то дикие, свистят, кидают камни. Наши оленеводы стреляют в них, чтобы отпугнуть. Прошлый год вот около стада Истыпана какой-то такой человек бродил». В реальности диких или странных людей никто не сомневался, но появление их не связывали с поисками пастбищ.
        - Дикие они, может, и чукчи, только не такие, как наши.
        В пути с Чукочьей на Колыму я несколько раз обращался к оленеводам с просьбой рассказать о диких людях. Из ответов следовало, что такие действительно появляются и почему-то пугают простых смертных. Один из моих собеседников припомнил случай о том, что русские колымчане застрелили какого-то дикого.
        Но больше всего меня удивил рассказ чукчи по прозвищу Академик. На реке Коньковой, где мы должны были пересесть на лошадей, звено коневодов возглавлял высокий чукча с седыми волосами, обрамлявшими большую лысину. На нем была меховая кухлянка и высокие резиновые сапоги. Из беседы с ним выяснилось, что он много раз был проводником в разных экспедициях, отсюда и его прозвище.
        Перед отъездом я спросил в шутку хозяина, не примут ли нас на Колыме за диких чукчей, так как мы основательно за дорогу пообносились.
        Но Академик вполне серьезно ответил:
        - Нет, дикие чукчи всегда подходят скрытно, свистят и бросают камни.
        - Погоди, разве ты не чукча? - спросил я.
        - Чукча, - ответил он.
        - Разве дикие чукчи - это не обычные чукчи, подбирающиеся к русским селениям?
        - Нет, - сказал Академик. - Я сам видел диких, совсем необычные чукчи. В меня кидал камни, свистел. Я ему кричал по-чукотски: «Чего шумишь, у меня тут казенный груз - охраняю». А он кидает. Какой это чукча? Дикарь. Стрелял в воздух. Несколько раз так было.
        - Кто же это - дух, черт?
        - Не знаю, только есть такие.
        Не верить его словам у меня не было оснований.
        Итак, получалось, что какие-то люди-одиночки в чукотской одежде в начале 50-х годов нашего века иногда подходили летом не только к рыбалкам русских и якутов, но и к стойбищам калымских оленеводов - эвенов, юкагиров, зачем-то свистели и кидали камни. Более того, они беспокоили и колымских чукчей.
        Мое предположение о том, что чучуна, или дикие чукчи, - оленеводы, разведывавшие пастбища и проникавшие с Чукотского полуострова в Якутию, после бесед с колымскими эвенами, юкагирами и чукчами потеряло всякий смысл.
        После завершения маршрута мне пришлось срочно выехать в Якутск. Дела отвлекли меня от этой темы, и в течение ряда лет я ею не занимался,



        ГЛАВА 7. На краю ойкумены

        После завершения этнографического обследования северных районов Якутии началась обработка собранных материалов. Экспедиционные изыскания пришлось на время прекратить. Я переключился на работу в архивах. Время шло. Постепенно мои научные интересы сосредоточились на народах крайнего северо-востока Сибири. И вот после нескольких выездов на Охотское побережье, Камчатку мне представилась возможность побывать на Чукотке, познакомиться с бытом морских зверобоев - эскимосов и чукчей.
        Для того чтобы попасть на Чукотку, не нужно было тратить годы. Мы летели вдоль Северного морского пути. Были задержки из-за непогоды. Но что значат два-три дня, когда летишь на край земли.
        В чукотско-эскимосском поселке Нунямо оказалась всего лишь одна яранга, обложенная дерном и крытая моржовыми шкурами. В ней уже не жили. В поселке были выстроены дома. Население пользовалось электричеством. В клубе по вечерам показывали кино. Промысловый сезон был в разгаре. Охотники добывали моржей, китов. В море они выходили на моторных вельботах. Байдары (каркасные лодки, обтянутые моржовыми шкурами) исчезли.
        Но традиции давали о себе знать. Зимой население надевало меховые кухлянки, меховые штаны и сапоги, а летом на промысле - матерчатую одежду, но сшитую также по привычным, проверенным жизненным опытом образцам. На охоту промышленники выезжали на собаках. В поселках колхозы использовали автомашины, тракторы. Новое переплелось с традициями прошлого. Меня интересовало, как в этих условиях изменились обычаи, обряды и представления морских охотников.
        Учителя местных школ - чукчи, эскимосы деятельно помогали мне. Сначала мы долго разбирались в праздничных церемониях морских зверобоев. Еще недавно первого убитого в сезоне моржа или кита встречали всем поселком, как почетного гостя. Его
«угощали» пищей береговых людей - олениной, зелеными листьями, «поили» - лили на него пресную воду. Считалось, что зверь добровольно пожаловал в гости к людям. Осенью души убитых зверей торжественно провожали в море. Там они должны были вновь обрасти мясом, приобрести свой прежний облик - возродиться и рассказать своим сородичам о гостеприимных хозяевах. Праздники береговых жителей восходили к древним охотничьим колдовским обрядам.
        На меня произвел впечатление обряд, устраивавшийся в честь первого добытого на лежбище моржа. Зверя расспрашивали, когда подойдут к берегу его сородичи, на какой срок они думают задержаться, какие причины воспрепятствовали их появлению в предыдущем году, если моржи не заходили в эти места, и т. д. Конечно, звери молчали. Для того чтобы заставить зверя говорить, его голову обвязывали ремнем и прикрепляли к длинной жерди. Упираясь одним концом жерди в землю, вопрошавший приподнимал голову зверя. Если голова, по его мнению, поднималась легко, то это означало положительный ответ на заданный вопрос, а если трудно - отрицательный. Мир животных представлялся коренным обитателям крайнего северо-востока Сибири подобным миру людей. Как и людям, животным приписывалась способность мыслить, говорить, радоваться и печалиться.
        Разумеется, молодые люди да и многие пожилые ко всему этому стали относиться в наши дни как к забавам, сказкам. В 30-х годах промысловые обряды перестали соблюдаться. Но воспоминания о них были свежи. В новых условиях не только праздники, но и многие архаические и экзотические обычаи ушли в прошлое. Так, например, чукчанки и эскимоски перестали татуировать свои лица. Однако у многих пожилых женщин на носу, щеках и подбородке видны были синие полосы - следы татуировки. В прошлом 7-12-летним девочкам наносили на лицо татуировку. Это считалось красивым. Татуировка должна была также способствовать счастливой семейной жизни, деторождению.
        Особой церемонией обставлялось наречение именем. Его обычно давала бабушка или кто-нибудь из пожилых родственниц новорожденного. Но она не придумывала имени. Во многих семьях сохранялось поверье, что в новорожденном возрождается к жизни душа какого-либо недавно умершего родича. Бабушка должна была лишь узнать, кого именно. Для того чтобы это выяснить, устраивалось особое гадание. Постепенно раскрывался мир представлений морских зверобоев. Я успел уже ознакомиться со свадебными и семейными обрядами, когда мне пришлось услышать о странных правилах, обычаях, связанных с морской охотой.
        С местным учителем мы отправились в тундру посмотреть на развалины древних землянок. По дороге около невысокой скалистой горы я заметил круг из камней, выложенный на земле.
        - Для чего это?
        - Могила человека.
        Я знал, что в тундре зверобои в прошлом не зарывали мертвых в землю, а обкладывали камнями так, что покойник оставался открытым. На могиле его одежду разрезали на кусочки, а вещи и охотничьи принадлежности приводили в негодность и раскладывали вокруг покойника. Однако останков человека не было, не было и вещей. Лишь в центре круга возвышался камень. Почему же нет вещей? Отсутствие костей можно было объяснить тем, что песцы растащили труп, но что-то должно было остаться поблизости. Может быть, могила древняя? Но камни не обросли мохом.
        - Наверное, здесь похоронили пропавшего в море, - высказал предположение мой спутник. Ветры на крайнем севере Чукотки доставляли много бед зверобоям. Во время охоты они нередко уносили каяки (легкие одноместные лодки) в открытый океан, а иногда прибрежный - «припайный» - лед с охотником течение увлекало в неизвестном направлении. Бывало, что трагедия разыгрывалась на глазах населения, бессильного оказать помощь гибнущим.
        - Допустим, похоронили человека, а он через несколько недель вернется. Что же тогда?
        - Не должен возвращаться.
        - Как же это?
        - Охотники, конечно, в море не зевают. Раскололась льдина, перебираются на другую, поближе к берегу, помогают друг другу. Как-то меня самого, когда льдину, на которой я был, стало относить, товарищ, бросив закидушку с ремнем (крючья, укрепленные на деревяшке, так называемая «кошка»), перетянул на прибрежный лед. Не будь его, наверное бы, погиб. Ну а если совсем унесет на льдине и носит сутками - тогда беда. Настоящий мужчина уже не вернется. Не должен.
        Я читал об обычае добровольной смерти у чукчей и эскимосов. Он существовал до 30-х годов нашего века. Немощные старики и старухи, больные (а иногда просто обиженные) приказывали родным убить себя. В суровых условиях тундры когда-то они были страшной обузой не только для здоровых, но и для себя. Полагали, что отправляющимся добровольно в потусторонний мир будет в нем лучше, чем тем, которые умерли от болезней, так как души больных, по чукотским и эскимосским представлениям, поедали злые духи. Разумеется, обычай добровольной смерти возник не в результате верований. Его породили тяжелые условия существования. Но и верования влияли на обряды. Если человек, приказавший себя убить, отказывался от этого намерения, то окружающие опасались мести духов. Следовательно, человек, попавший в беду, считался обреченным.
        Потерявшиеся в море значились погибшими. Конечно, сначала их ждали. Одна бабушка рассказала, как когда-то ее мать после шторма гадала о судьбе своего брата, задержавшегося на охоте. Из его сапог она достала старые стельки и по направлению соломинок пыталась узнать, блуждает ли он или погиб. Затем она проделала какой-то магический обряд - призывала льдину к берегу. И охотники вскоре вернулись.
        Беседы об утонувших, потерявшихся в море, трагически погибших не доставляли моим собеседникам удовольствия. Некоторые говорили, что все забыли, не знают.
        Как-то разговорились о науканских охотниках, унесенных на льдине, но разысканных и спасенных летчиками. Это было в апреле 1936 года. Спасение шестнадцати охотников произвело сильное впечатление на население Чукотки. Однако не все одобрили поведение спасенных, в особенности двух, упавших в воду. Береговые жители других поселков, когда льдина с людьми проплывала неподалеку от них, не оказали помощи бедствующим, так как опасались духов.
        В связи с этим я поинтересовался, как вообще поступали те, кого увлекли плавающие льды. Мороз бедствующему не страшен: меховая чукотская одежда позволяет спать на снегу. Не всегда угрожали ему голод и жажда. На большой льдине можно охотиться, а снеговую воду можно пить. Если лед близко подходил к берегу, бедствующие могли спастись. Что ждало их тогда? Оказалось, что, если пребывание на льду было длительным, охотнику не следовало возвращаться в родное селение. Он становился терраком (изгнанником) и был обречен на гибель. Живой мертвец! Можно ли описать смятение души, ужас человека, обреченного на одиночество, не имеющего права общаться с людьми, видеть своих близких? Какая тяжкая жертва океану! О погибших во лъдах, «взятых духами», старались не говорить. Тяжело вспоминать. Лишь старик Вукэт как-то в одной из наших бесед подробно рассказал о судьбе изгнанников.

«В тот год только колхоз организовали (точную дату он указать не мог), в яранге школу открыли, а охотились по-старому. Зима трудная была, к весне запасы мяса подошли к концу. На припае стали охотиться. Вот тогда бед много было. Ветром лед с охотниками и в Наукане и в Яндогае от берега унесло. У нас такого не было, тихо, только зверя мало. Как-то подхожу утром к яме с моржовым мясом - вижу: тень метнулась, Человек убегает. Если бы наш был или оленный, то в ярангу бы пошел. Наверно, тонул или со льдом унесло. Отвернулся. Боялись их у нас: человек или черт уже. Теперь думаю - человек».
        Слушая Вукэта, я предположил, что опять столкнулся с чучуной. Описание пришельца, его поведение удивительно походили на якутского дикого человека. Неужели он? Видели ли беглецов-изгнанников жители других приморских поселков? Рассказ Вукэта подтверждался. Более того, бродяги представлялись моим собеседникам именно людьми, потерпевшими бедствие в море.
        Широкое распространение получил рассказ о судьбе известного зверобоя Нутенкэу. Он был популярен на побережье. Славился удачей. Потом запил, его стали мучить кошмары. Родным говорил, что скоро погибнет. Как-то ушел на промысел и не вернулся. Долго безуспешно искали. Впоследствии разнесся слух, что его видели около одного из дальних поселков.
        - Наверное, случилось с ним какое-то несчастье, считал, что обречен духами, нельзя ему подходить к человеку, - комментировали это событие мои собеседники. Не такими ли трагическими случаями в 50-х годах объяснялось появление в Колымской тундре диких чукчей? Видимо, в некоторых семьях на побережье еще соблюдались архаические правила.
        Итак, древний обычай, связанный с верой в злых духов, не позволял потерпевшим бедствие на море возвращаться в родные селения. Обычай запрещал им искать пристанища и у соседей, а последним оказывать помощь пострадавшим. Злые духи требовали жертв и получали их. Нечто подобное мне приходилось уже слышать у коряков: тонущих не спасали.
        Так же поступали и древние ительмены (камчадалы). Среди материалов по Камчатке обнаружилась выписка из труда известного естествоиспытателя, участника Второй Камчатской экспедиции Георга Стеллера. Он, так же как и С. П. Крашенинников, интересовался бытом и жизнью камчадалов, их обычаями и нравами.

«Если в прежние времена, - писал в своем отчете о пребывании на Камчатке Г. Стеллер, - кто-либо случайно попадал в воду, то ительмены считали большим грехом, если этому человеку удавалось как-то спастись. Они такого мнения: если человеку уже предопределено утонуть, то он поступил неправильно, не утонув. Этого человека с тех пор уже никто не впускал в свое жилище, никто больше с ним не разговаривал, ему не подавали решительно никакой пищи, не отдавали ему женщин в жены. Такого человека ительмены считали на самом деле уже умершим, и ему оставалось лишь искать счастья на чужбине либо умереть дома с голоду».
        В другом месте своего сочинения Стеллер добавил по этому поводу следующее:

«Если кто-нибудь на глазах других падал в воду, присутствующие не давали ему спастись, а насильно топили его, помогая ему умереть».
        Смирялись ли терпевшие бедствие со своей горестной судьбой? Не всегда и не все. Те, кому удалось спастись, претерпевали чудовищные лишения, но мужественно боролись за свое существование. Факты показывают, что инстинкт самосохранения срабатывал. Вот об этих людях, занесенных льдами далеко на запад, повествовали тундровые легенды, именуя их чучуной, мюленом, диким и «худым» чукчей.



        Вместо заключения

        Изложим по порядку данные, позволяющие опознать таинственные существа, нарушавшие покой тундры. Начнем с крайнего северо-востока.
        Рискованная весенняя охота на ледяном припае, игравшая важную роль в жизни азиатских эскимосов, береговых чукчей и отчасти береговых коряков, нередко заканчивалась трагедиями. Промышленники оказывались в ледяном плену. Отрываемые ветром льды увлекали с собой зверобоев и несли на запад. Иногда льды прибивало течением к арктическому побережью Якутии. Чудом спасшиеся охотники оказывались на твердой земле, но, согласно обычаю, уже не могли вернуться на родину. Там они считались мертвыми. Спасшиеся одиночки попадали в новую, для них не привычную обстановку. Здесь не было скоплений морского зверя. Потерпевшие бедствие имели снаряжение, взятое с собой на промысел, - нож, копье. На побережье они могли изготовить из плавника лук, стрелы, а из расколотых костей - наконечники.
        Робинзоны вынуждены были охотиться на дикого оленя. Однако охота на него с копьем, луком и стрелами малоэффективна. Голод преследовал похищенных льдами, заставлял их подбираться к стойбищам оленеводов или заимкам рыбаков. Но, считавшие себя отверженными, ставшие бродягами, бывшие морские зверобои не решались распахнуть двери людских жилищ. Оставалось одно: красть еду или завладевать ею, напугав счастливых обладателей пищи. Бродяги так и поступали. И лишь иногда, доведенные до крайнего отчаяния, нападали на охотников, рыбаков. В этом случае их, как правило, ждала гибель.
        Итак, чучуна, мюлены, дикие, «худые» чукчи - не «своеобразные представители человеческой породы, близкие по образу жизни к людям каменного века», как писал профессор П. Л. Драверт, и не духи-приведения, как полагал В. Г. Ксенофонтов, а реальные охотники-зверобои с побережья крайнего северо-востока Сибири, потерпевшие бедствие.
        Загадочные и фантастические элементы легенды о чучуне оказались легко объяснимы.
        Причина того, что чучуна встречались исключительно летом и осенью, теперь ясна. Передвижение льдов совершается именно в этот период. Естественно, что невольные жертвы промысла на льдинах могли попасть на запад только в это время. Попутно прояснилось и то обстоятельство, почему в некоторые годы чучуна появлялись часто, а в другие их не было совсем. Внезапный отрыв прибрежных льдов происходил не каждый год, и, разумеется, охотники-зверобои редко попадали в ледовые ловушки.
        В свое время П. Л. Драверт обратил внимание на то, что в легендах нет упоминаний о женщинах и детях чучуна. Теперь это вполне понятно. В морском зверобойном промысле участвовали только мужчины.
        Наиболее странным в легендах о чучуне являлось его поведение - свист, бросание камней. Теперь и это объяснимо. Лида, спасшиеся после падения в воду или после долгого плена на плавающих льдах, считали себя отверженными, внутренне убежденными в соответствии с традиционными воззрениями в том, что они представляют опасность для окружающих обычных людей. Следовательно, свист, бросание камней нужно рассматривать как предупредительный знак, попытку заставить хозяев удалиться от своих продовольственных запасов. Метание камней из пращи, как известно, широко использовалось чукчами, коряками и эскимосами на промысле. Напротив, якуты, эвены, юкагиры искусством метания камней не владели.
        Специфична и такая деталь, как безуспешная стрельба чучуны из лука. Лук и стрелы сравнительно редко использовались на крайнем северо-востоке. Для людей, вооруженных нарезным оружием, лук, изготовленный из плавника, со стрелами с костяными наконечниками не представлял особой угрозы.
        Нельзя не отметить еще одну подробность. В индигирском варианте легенды упоминается, что чучуна, или «худые» чукчи, переправлялись через реки с помощью пузырей. «Пузыри» - поплавки из желудка моржа или шкуры нерпы - и сейчас еще иногда используются зверобоями на промысле.
        Внешний облик чучуны, описанный в легендах, по существу совпадает с образом охотника чукчи или эскимоса. Глухая арктическая одежда отличает пришельца от обитателей севера Якутии, носивших распашные дошки. Темное или медно-красное лицо - не менее примечательная деталь. Весной в тундре от лучей полярного солнца и ветра лица охотников, долго находящихся на открытом воздухе, приобретают особый коричневатый оттенок. Характерно и то, что чучуне приписывается особая быстрота бега. Юноши у народов северо-востока специально тренировались в беге. На чукотских праздниках устраивались соревнования по бегу.
        Итак, все детали легенд о чучуне указывают на то, что эти люди - выходцы с Чукотки. Заслуживает внимания и сообщение о том, что чучуна перестали появляться в последние десятилетия. Вполне понятно и это. Социалистическое освоение Чукотки, реконструкция зверобойного промысла, оснащение его современной техникой сделали морскую охоту достаточно безопасной. Унесенным на льдах зверобоям, когда такие случаи происходят, оказывает помощь авиация.
        И все же не следует делать прямолинейного вывода о том, что легенды о диких людях в Якутии возникли только в результате появления здесь отверженных одиночек - охотников-зверобоев с Чукотки. Фольклорные произведения обычно формируются под влиянием разных факторов. И на сложение легенд о чучуне, мюлене повлияли также предания о предшествующем населении, мифы, сказки.
        Вернемся в связи с этим к одноногому, однорукому, одноглазому чучуне - похитителю женщин. Легенды о столкновениях жителей тундры с какими-то неведомыми людьми, видимо, распространялись и среди населения тайги. Реалистические детали при передаче из уст в уста обрастали преувеличениями, фантастическими подробностями и сливались со сказочными фольклорными образами.
        Среди эвенков (тунгусов), кочевавших в бассейнах рек Енисея, Лены, как уже отмечалось, было распространено сказание о людоедке, железной одноногой старухе-чулугды, а среди эвенов (ламутов) Охотского побережья - сказание об одноногом страшилище, именовавшемся Чолэрэ. Языковеды заинтересовались происхождением этих слов. Выяснилось, что в древних эвенкийских героических сказаниях в качестве самых страшных врагов всех охотников тайги выступают одетые в латы конные Сэлулэндэ, или Сэлэргуны, или Сэлендуры, происходящие из племени Чулуро. Далее обнаружилось, что Чулуро - имя одного из древних каганов (ханов) тюрок, совершавших походы против таежных племен охотников. Со временем в фольклоре эвенков их реальные враги приняли обличие «железных» чудовищ.
        Проникшие в тайгу предания о каких-то бродягах, беглецах-чучуна по созвучию этого слова с чулугды ассоциировались с легендами об одноногих чудовищах. Вот почему в тайге чучуна принял фантастическое обличье. Естественно напрашивается вопрос: почему же в тундре рассказы о чучуне не слились с фантастическими легендами о волосатых людях или о засыпающих на зиму мужчинах и женщинах? Иногда и здесь правдивые повествования переплетались со сказочными. Так, в районах расселения русских старожилов чучуну порой представляли безголовым, как и фантастические существа в знаменитой легенде «О человецех, незнаемых в восточной стороне». Но в тундре время от времени появлялись незваные пришельцы с северо-востока, и здесь вновь подтверждались реалистические рассказы о чучуне.
        И наконец, еще один существенный вопрос. Имеет ли история чучуны какое-либо отношение к ископаемым первобытным людям, к первоначальному заселению Севера? Связь эта весьма и весьма отдаленная. На севере Азии не было обезьяноподобных ископаемых людей с нечленораздельной речью, незнакомых с огнем. Они не могли существовать в суровых условиях этой области земного шара. Человек появился здесь, как свидетельствуют археологические данные, в верхнем палеолите, или, говоря словами геологии, в плейстоцене, тридцать - сорок тысяч лет назад, то есть в то время, когда завершился процесс антропогенеза и древнейший представитель рода Homo - неандертальский человек - уступил место человеку современного вида Homo.
        В сибирские просторы люди проникли, обладая уже значительными полезными навыками, вооруженные каменными ножами, копьями с каменными наконечниками. Двадцать - двадцать пять тысяч лет назад на берегах Ангары, Енисея, Лены уже существовали оседлые поселения палеолитических людей. Это были охотники на мамонта и шерстистого носорога, умевшие изготовлять каменные орудия, строить прочные жилища из мамонтовых костей и бивней. Около десяти - пятнадцати тысяч лет до нашей эры климат в Северной Азии резко изменился. Плейстоценовая фауна - мамонт, носорог, лев - исчезли. Люди перешли к охоте на диких оленей, горных баранов, лосей. Позже, около четырех тысяч лет назад, в прибрежных районах зародился морской зверобойный промысел. Процесс освоения новых областей Севера сопровождался постепенным совершенствованием орудий охоты, рыболовецкого инвентаря, средств транспорта.
        С такой трактовкой древнейшей истории Северной Азии, а также других частей света не согласился профессор Б. Ф. Поршнев. Он высказал сомнение в прямой смене всех неандертальцев людьми современного типа и выдвинул гипотезу о том, что процесс вымирания палеоантропов продолжался очень долго и затянулся до нашего времени. По его представлениям, неандертальцы, реликтовые гоминоиды (в популярной литературе для обозначения их применялся термин «снежный человек») не только жили в эпоху заселения человеком Северной Азии и Америки, но и продолжают существовать и теперь. В течение ряда лет Комиссия по изучению вопроса о «снежном человеке» под руководством Б. Ф. Поршнева вела интенсивные экспедиционные поиски этого человека и сбор опросных данных. Но ископаемые палеоантропы не были обнаружены. Итоги работы Б. Ф. Поршнев опубликовал в 1963 г. в обширной монографии «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах». Профессор констатировал, что его гипотеза не встретила поддержки у большинства специалистов, но сам от нее не отказался. Особое внимание он обратил на сообщение о диких людях в Якутии. Материалы
П. Л. Драверта, а также поступившие в Комиссию записи корреспондентов, геологов, ботаников, излагавших рассказы о чучуне, слышанные ими на Колыме, Индигирке и в общем подтверждавшие то, что было опубликовано Г. В'. Ксенофонтовым и А. П. Окладниковым, он счел аргументом в пользу своей гипотезы. Легенды о чучуне, по его мнению, отражают воспоминания о том, что когда-то неандертальцы были оттеснены человеком в северные широты, откуда они проникли в Америку через
«Берингов мост» - обширный участок суши, соединявший тогда Старый и Новый свет. Восточная Сибирь была, по его представлениям, гигантской ареной блужданий неандертальца или «снежного человека». В некоторых легендах о чучуне Б. Ф. Поршнев склонен был видеть прямые свидетельства эпизодических заходов человекоподобных существ на Север и попытался по описанию П. Л. Драверта восстановить физический облик палеоантропа. Однако допущение того, что в фольклоре якутов и эвенков на протяжении десятков тысячелетий сохранялись яркие воспоминания о каких-то человекоподобных существах, не правомерно. Устное народное творчество (легенды, предания, сказания) не содержит данных такой давности.
        Факты, запечатлевшиеся в легендах о диких людях, как показывает исследование, говорят о событиях, более близких к нашему времени. Косвенно они все же свидетельствуют о том, какие огромные трудности приходилось преодолевать, какие тяжкие лишения переносить охотникам, чтобы освоиться и выжить в приполярных областях Азии. Таинственные легенды о чучуне говорят и о том, что завоевание северных просторов в эпоху копья и примитивного лука могло осуществляться только спаянными коллективами людей, а не отдельными семьями и тем более одиночками. Легенды о диких людях проливают свет и на характер древних контактов между обособленными племенами северных окраин: общения, обмен культурным достоянием затрудняли не только расстояния, языковые барьеры, но и бытовавшие в тот период суеверия.
        Этнографический поиск истоков легенды завершен. Сведения о существовании дикого человека на севере Якутии не подтвердились. Под покровом фольклорной фантазии оказалось повествование о реальных событиях, обычаях и трагических заблуждениях, вызванных превратным представлением об окружающей природе. Расследование велось не напрасно: раскрылась еще одна, может быть и небольшая, страница древней истории народов Крайнего Севера.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к