Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Приключения / Буссенар Луи: " По Гвиане " - читать онлайн

Сохранить .
По Гвиане Луи Буссенар



        Луи Буссенар
        ПО ГВИАНЕ[Гвиана (Гуаяна)  - территория в северной части Южной Америки. Открыта испанскими мореплавателями на рубеже XV-XVI веков. Первые французские колонисты появились в начале XVII века. После длительной борьбы с англичанами и голландцами восточная часть Гвианы стала с 1674 года собственностью французской короны. С XVIII века Французская Гвиана служила местом ссылки, рабство окончательно отменено в 1848 году. В 1878 году из местной и французской знати создан Генеральный совет как совещательный орган при губернаторе. Главный город и порт - Кайенна, основан в 1626 году. Население - негры, потомки рабов, привезенных из Африки, французы и метисы. С 1946 года - заморский департамент Франции.]
        Из Парижа в Кайенну


1

        В море, 40° северной широты и 2° западной долготы,
        понедельник, 9 августа 1880 г., 4 часа пополудни.


        Уважаемый господин директор!


        Как мы условились, я предполагал ежедневно записывать путевые впечатления. Но человек предполагает, а… «океан располагает». С самого начала плавания погода испортилась, море заштормило, и практически не было никакой возможности написать подряд хотя бы пару букв. Лишь сегодня я могу наверстать упущенное и вот, удобно расположившись в салоне, наконец начинаю.

«Лафайет»[2 - Лафайет Мари-Жозеф - французский политический и военный деятель, участник Войны за независимость в Северной Америке.] мерно покачивается на волнах, килевая качка уже почти не ощущается, однако толчки от сотрясения винта достаточно сильны, поэтому мой почерк далек от идеала. Наборщикам «Журнала путешествий»[3 - «Журнал путешествий» - парижский «Журнал путешествий на суше и на море» (1877-1915), в котором Л. Буссенар опубликовал б?льшую часть своих произведений.] придется изрядно потрудиться, разбирая эти каракули. Жаль, что я буду далеко и не смогу выправить пробный оттиск.
        Нет нужды объяснять читателям журнала цель моего путешествия в Гвиану. Собратья-журналисты уже сделали это до моего отъезда. Поэтому без лишних слов начинаю рассказ о первых впечатлениях от плавания.
        Выехав из Парижа в четверг вечером, 5 августа 1880 года, поездом, отправлявшимся с Орлеанского вокзала в 8 часов 36 минут, я прибыл в Сен-Назер[4 - Сен-Назер - город и порт в Западной Франции у впадения Луары в океан, один из конечных пунктов трансатлантического пассажирского сообщения.] в пятницу, в восемь часов вечера. «Лафайет», принадлежащий Трансатлантической компании, уже стоял под парами, пришвартованный к набережной, вдоль которой протянулись конторы, склады и доки той же компании.
        Я умею ценить время: не теряя ни минуты, я приказал быстро доставить багаж на борт. Надо сказать, багаж у меня был довольно увесистый и состоял в основном из походного снаряжения, одежды, ящиков с боеприпасами и оружия.
        Большие контейнеры благополучно разместили в трюме, к тому же офицер интендантской службы был настолько любезен, что разрешил мне взять с собой столько ящиков, сколько могла вместить моя каюта. Это жилище, в котором мне предстояло провести двадцать пять дней и ночей, оказалось довольно комфортабельным, особенно кровать, а иллюминатор, через который в каюту проникал свет, кто-то предусмотрительно широко открыл. Я сразу по достоинству оценил такую заботу, ибо каюта располагалась над машинным отделением и температура в ней была достаточно высокой, как будто меня специально подготавливали к тропической жаре у экватора.
        Итак, я начал осваиваться на новом месте. Один за другим появились и мои товарищи по путешествию. Прозвучал удар колокола, приглашавший к завтраку. На корабле едят много: нужно до отказу заполнить желудок, чтобы не испытывать неприятных ощущений при качке.
        Отплытие назначено на два часа дня.
        Капитан судна господин Элиар оказался человеком чрезвычайно пунктуальным: точно в два часа была дана команда к отплытию. Этот ответственный и сложный маневр осуществлялся быстро, без каких-либо осложнений и шума. Несколько настойчивых свистков и последовавших за ними соответствующих жестов стоящего на капитанском мостике командира корабля - и вот огромная махина медленно сдвинулась с места, описала носом четверть круга и направилась в фарватер[5 - Фарватер - водный путь для безопасного прохода судов, огражденный, как правило, сигнальными знаками (бакенами, буями и проч.).]. Пирс и набережная были буквально забиты зеваками. Отъезжающие кричали друзьям и родным последние прощальные слова, подкрепляя их выразительными жестами.
        Внешне огромный трансатлантический пароход казался почти неподвижным. Но внутри него все пришло в движение: из труб со свистом вырвался дым, образуя над судном белое облако, задвигались лопасти винтов, производя оглушительный шум. Прозвучал пушечный выстрел. Три флага: один - на фок-мачте, другой - на грот-мачте и национальный - на бизань-гафеле[6 - Фок-мачта - передняя мачта на судне; бизань - задняя мачта.] - трижды взвивались и трижды опускались…
        На салют «Лафайета» ответили все стоящие на рейде суда. Ответом им был второй пушечный выстрел с трансатлантического корабля. Отъезжающие и провожающие энергично замахали носовыми платочками и шляпами. Никто не пытался скрыть охватившего всех волнения: слезы, едва сдерживаемые рыдания… Я сам почувствовал, как учащенно забилось сердце, как я побледнел, даже не побледнел, а позеленел,  - и все же я был счастлив, счастлив, что уезжаю так далеко, что осуществилась наконец давняя мечта о дальнем странствии, что начал претворяться в жизнь столь долго вынашиваемый план. К тому же я всем сердцем стремился покинуть Париж, адскую бездну, которая, убивая душу, оставляет человека в живых…
        А наш казавшийся еще недавно неподвижным корабль-колосс наконец проснулся: он весь содрогнулся, из двух труб повалили клубы черного дыма, загрохотали винты. Теперь уже не приходилось сомневаться - наконец-то мы плывем!
        Я больше не испытывал волнения. Вперед, только вперед! Прощай, прошлое! Здравствуй, завтрашний день!

«Лафайет» стремительно покидал устье Луары, желтые воды которой образовывали видимую линию, прежде чем слиться с водами Атлантического океана.
        На траверзе острова Бель-Иль[7 - Бель-Иль (в переводе с фр. «прекрасный остров»)  - остров со скалистыми живописными берегами в Бискайском заливе у южного побережья полуострова Бретань.] лоцман покинул корабль и на лодке добрался до шлюпа, что под поднятыми парусами покачивался на зеленовато-синих волнах, словно прирученная большая морская птица.
        Постепенно очертания острова исчезли из поля зрения; пароход набирал скорость, и вскоре она достигла двенадцати узлов.
        Ветер крепчал, волны угрожающе росли, наливаясь белой пеной, и с глухим рокотом разбивались о черный нос корабля, но судно было настолько крупным и обладало такой великолепной остойчивостью, что почти не испытывало бортовой качки, и только килевая качка была весьма ощутимой, если не сказать больше.
        Склянки отбили шесть часов. Настало время обеда. Все пассажиры от мала до велика поспешили покинуть полуют и добраться до своих кают, ибо морская болезнь давала о себе знать, потому что из ста пассажиров семьдесят уже были больны.
        К несчастью, состояние моря не позволяло открыть иллюминаторы, так что каюты были плотно закупорены, и страдавшие от икоты бедняги даже не могли найти слабое утешение, заменив завтрак, от которого они так мученически освобождались, несколькими глотками свежего воздуха.
        В предыдущих путешествиях по морю я жестоко страдал от морской болезни, неизменно оказываясь побежденным в той неравной борьбе, что вела моя диафрагма с тошнотой. В общем, у меня были все основания страшиться плохой погоды. И надо же! Море штормило…
        Но на этот раз, как ни странно, я держался хорошо. Я ел как обжора-людоед, а пил так, что от зависти могли бы побледнеть тени краснорожих тамплиеров былых времен.
        По счастливой случайности моими соседями по каюте оказались морской врач первого класса доктор Ж. Крево[8 - Крево Жюль Никола - французский исследователь экваториальной части Южной Америки. В 1876-1882 годах исследовал берега рек Марони, Ояпок и др., убит индейцами во время путешествия в верховьях реки Парагвай. Материалы Крево использованы при издании французским географическим обществом Атласа южных рек (1883).] и капитан-лейтенант голландского флота, командир корвета «Аруба» господин Ван Мюлькен. Доктор Крево направлялся исследовать неизведанные районы верховьев Амазонки, а Ван Мюлькен должен был сойти в Суринаме, где ему предстояло принять командование морской базой.
        Мы разговорились. Казалось, «Лафайет» шел в Америку только ради нас. Доктор Крево, невысокого роста, белокурый, подвижный и жизнерадостный, уже хорошо известен читателям «Журнала путешествий» описаниями двух своих экспедиций по Гвиане. Другой попутчик, господин Ван Мюлькен, как и подобает офицеру, отличался отличной военной выправкой, высоким ростом и крепким телосложением. Небольшие усики и белокурые волосы делали его лицо очень приятным. Не часто встретишь человека более симпатичного, хотя на первый взгляд он держался несколько отчужденно. Ко всему прочему это был человек незаурядного ума. Его познания не имели границ. В свои сорок лет Ван Мюлькен выглядел на тридцать. В тридцать один год он стал профессором судостроения в Голландской королевской академии морского флота. Ему предстояло провести в море около десяти месяцев.
        После обеда мы поднялись на полуют. Ветер все крепчал, и волны вздымались все выше и выше, так что и килевая качка все усиливалась.

        - Прекрасный бриз,  - заметил голландский офицер.

        - Я тоже нахожу его прекрасным, хотя и излишне «резвым»,  - согласился я.

        - Увидите, что будет завтра. Он может задуть с удвоенной силой.
        Эти простые слова заставили меня вздрогнуть. Тем не менее я оставался на своем посту до одиннадцати часов вечера, после чего отправился в каюту и лег в постель, проспав сном праведника до семи часов утра, несмотря на ужаснейший грохот волн, к которому добавлялась целая какофония звуков, доносившаяся из машинного отделения.
        В семь часов утра зазвонил колокольчик, призывая пассажиров на завтрак. Стараясь не опоздать на утренний чай, я быстро оделся, но тут корабль так качнуло, что заняться утренним туалетом в полной мере не представлялось никакой возможности. Ударившись лбом о дверь, я зашатался, с трудом удержавшись в вертикальном положении. Зубная щетка никак не хотела попасть в рот, а мыло выскользнуло из рук и запрыгало по полу, словно испуганная лягушка. В довершение всего я никак не мог надеть ботинки.
        Когда волна обрушивалась на корабль, накрывая иллюминаторы, каюта погружалась в полную темноту. Затмение длилось секунды две, после чего сероватый свет ненадолго проникал в наше временное жилище.
        За столом я увидел человек двадцать, все как один с серыми, осунувшимися лицами.
        Море продолжало бушевать, с каждым часом все сильнее. На корабле закрыли бортовые портики и открыли отверстия для стока воды.
        К половине десятого - времени второго завтрака - положение стало еще хуже. На этот раз столовая оказалась полупустой, у всех присутствующих вид стал еще более удручающим.
        Лампы на потолке и специальные подвески для стаканов и бокалов как будто отплясывали какую-то сумасшедшую сарабанду. Все вокруг звенело, трещало, качалось, катилось и рушилось.
        Я почувствовал, как мою черепную коробку все более туго стягивает железный обруч, а на грудь наваливается какая-то тяжесть. Голова закружилась, а еда на тарелке показалась сделанной из гипса. Я вскочил и, пошатываясь как пьяный, побежал к лестнице, ведущей на полуют.
        И вовремя… Меня рвало минуты три. Казалось, ничего более важного в этот момент для меня на свете не существовало.
        Бледный, с залитым потом безжизненным лицом, я снова поплелся в столовую. Меня охватило желание обуздать морскую болезнь. И случилось почти невероятное: после полудня я почувствовал себя лучше. Ура! Я спасен, несмотря на продолжающуюся качку и сильные волны, что то и дело захлестывали палубу.
        Мне захотелось обойти весь корабль от носа до кормы, чего не удалось сделать раньше.
        Вахтенный офицер приказал поднять парус на фок-мачте, и качка стала чуть меньше.
        Добравшись до полубака, я остановился, пораженный. До меня донеслись жалобные стоны, лай, блеяние, мычание, принадлежащие, несомненно, животным. Наверное, так стенали обитатели Ноева ковчега…[9 - Ноев ковчег - по библейскому мифу - судно, на котором старец Ной спасался с людьми и животными от «всемирного потопа». В переносном смысле - скопление, скопище не связанных друг с другом людей.] Бедные комнатные собачки, которых по закону не разрешалось держать на палубе, тщетно звали на помощь своих хозяев. Оказавшиеся на борту бараны, доверчивые овечки, крепкие быки, которым скоро предстояло превратиться в отбивные и котлеты, решая таким образом проблему питания команды и пассажиров, громоздились друг на друга в своих клетях, завывая на все лады. Быки, которых я насчитал шесть штук, раздувая ноздри, тревожно и грустно смотрели прямо перед собой, как бы ничего не видя. Все эти животные, вплоть до кур, жестоко страдали от морской болезни. Причем куры, с широко открытыми клювами, вытянутыми языками и побелевшими гребнями, похоже, страдали больше других.
        Все пассажиры корабля находились в самом плачевном состоянии. Из герметично закрытых кают доносилось тоже великое множество однообразных малопривлекательных звуков, происхождение коих было, увы, весьма очевидным.
        За обедом в столовой оказалось всего три человека: мои соседи по каюте и я.
        На следующее утро, когда корабль уже пересек Бискайский залив, море, как по волшебству, успокоилось. Из всех кают выходили пассажиры, с осунувшимися лицами, но веселые и довольные. Перспектива отдыха и хорошего обеда стала наконец реальной, и это не могло не радовать всех.
        Многих я увидел впервые, и среди них - господина Адольфа Балли, сына одного из видных коммерсантов Кайенны, человека весьма уважаемого в колонии, бывшего долгое время членом Тайного совета Гвианы. Его сын Адольф Балли, молодой человек двадцати пяти лет, возвращался домой после обучения в лицее города Бордо. Это был прекрасно воспитанный юноша с изысканными манерами, и встреча с ним на корабле была для меня настоящей удачей. Я тут же пригласил его за наш столик, ибо господин Крево пересел за стол капитана, так что у нас освободилось место.
        Как я уже говорил, на борту «Лафайета» находилось сто пассажиров - мужчин и женщин. Большинство из них направлялись на Гваделупу и Мартинику[10 - Гваделупа - остров (состоящий из двух частей - Бас-Тер и Гранд-Тер) в Карибском море, вместе с группой мелких островов - владение Франции (с 1635 г.), ныне - французский заморский департамент, главный город и порт - Пуэнт-а-Питр; Мартиника - владение Франции с 1635 года, главный город и порт - Фор-де-Франс.]. Сделав две остановки и высадив пассажиров, наш корабль возьмет курс на Колон[11 - Колон - порт у входа в Панамский канал, исходный пункт железнодорожной линии, пересекающей Панамский перешеек.]. Остальные пассажиры, которые едут до Суринама[12 - Суринам - или Голландская Гвиана; по договору 1667 года Англия уступила территорию Гвианы Нидерландам в обмен на их колонию в Северной Америке (ныне район Нью-Йорка).] и Гвианы, должны будут сойти в Фор-де-Франс и пересесть на транспортный пароход «Венесуэла», также принадлежащий Трансатлантической компании.
        Человек двадцать португальцев, венесуэльцев и колумбийцев держались особняком, расположившись за отдельным столиком. Они были одеты по последней моде, на безымянном пальце у каждого сверкал крупный бриллиант; вели они себя несколько манерно, даже жеманно, говорили громко и вычурно, но не смеялись и не улыбались, и более походили на мумии идальго[13 - Идальго - мелкое и среднее рыцарство в средневековой Испании; сыграло большую роль в завоевании новооткрытых земель в Америке.], чем на живых людей. Дюжина испанских священников с епископом во главе, в своих черных сутанах, образовала огромное темное пятно среди светлых костюмов пассажиров и блестящих туалетов дам.
        Последних я насчитал не более пятнадцати - восемнадцати, некоторые из них были очень хороши собой, к тому же многие явно были парижанками, и этим все сказано.
        Случайно я оказался за столом рядом с господином В. и его юной супругой. Молодые парижане направлялись в Гвиану ради удовольствия, совершая нечто вроде свадебного путешествия. Это была замечательная пара, на которую все смотрели с нескрываемым удовольствием и даже некоторой завистью. Меня молодожены порадовали тем, что, являясь читателями «Журнала путешествий», прекрасно знали мои романы и рассказы; они пожелали дружески пожать руку восхищенному подобным знакомством автору (следует заметить, что ваш покорный слуга, ко всему прочему, еще и чрезвычайно возгордился сим обстоятельством).
        Среди присутствующих мне попался на глаза видный мужчина с военной выправкой, туго затянутый в жандармский мундир. Жесткое выражение лица этого блюстителя порядка смягчалось теплотой глаз необыкновенной голубизны. Это был комиссар жандармерии Гваделупы, бравый солдат, отличившийся отвагой и энергией во время подавления мятежа негров, взбунтовавшихся в колонии в тот период, когда в Европе шла франко-прусская война 1870 года.
        Были здесь и капитан жандармерии Гвианы господин Нуаро с супругой, приходившейся невесткой моему другу Анри Урселерду; офицер интендантской службы флота с семьей; молодая супружеская пара из Парижа, ожидавшая появления наследника; две испанки, обворожительные, хотя излишне увешанные драгоценностями, утренний туалет которых, увы, был далеко не безупречного вкуса (приходилось лишь сожалеть, что такие хорошенькие создания выглядели столь смешно!).
        На корабле оказалась целая ватага прекрасных забавных малышей, белокурых и чернокудрых, смуглых и розовеньких, и они все как один были жизнерадостные и шаловливые, словно крылатые обитатели птичника, этакие славные маленькие бестии… Так что у меня на коленях постоянно пребывало двое-трое из них. Они с радостью дергали меня за усы, нахлобучивали себе на головы мой тропический шлем, норовили сорвать цепочку от часов, одновременно забрасывая меня вопросами и заставляя рассказывать сказки. И я начинал: «Жил-был когда-то…»
        Около двадцати пассажиров я обнаружил на полубаке. Среди них Апату. Кто такой Апату? Негр, черный великан из племени бони, которого доктор Крево нанял еще во время первого путешествия в Гвиану и с тех пор сопровождавший его повсюду, даже во Франции, где он только что провел год. Побывав в Париже, пообщавшись с белыми, Апату многому научился. Это был типичный представитель своей расы, непосредственный, как все негры, подвижный и неунывающий. Однако сейчас, после общения с белыми, ему больше подходила характеристика «ловкач» и «хитрец».
        Он изъяснялся на странном языке, состоящем из набора креольских слов, наречия племени бони и французского; Апату давно заменил «калембе», набедренную повязку из голубого хлопка - единственное одеяние индейцев и гвианских негров - на шерстяные панталоны и полосатую хлопчатобумажную рубашку. Мы с господином Балли отправились познакомиться с ним. Надо было видеть этот чудесный продукт цивилизации! Огромную голову Апату с черным лицом, главным украшением коего служил широченный рот, растягивающийся до самых ушей, обнажая частокол сверкающих белых зубов, венчал странного вида головной убор из хлопка. Вид его не мог не вызвать улыбки, что вовсе не смущало негра. Мы от души рассмеялись. Он же флегматично и рассеянно обернулся, когда его окликнули, предварительно осторожно закрыв флакон «брильтантина» (как он называл всем известный бриолин), которым до этого он столь обильно смазал свои курчавые, давно не чесанные волосы, что они заблестели, и стал изъясняться на смеси французского и местного наречия.

        - Очень хороший шапка, да? Купил в Париже. Неплохая работа, да? Поеду в ней на родину. И потом… из одной можно сделать две. Очень выгодно! Можно торговать с марони!
        Чернокожий продолжал еще долго в том же духе. К сожалению, незнание многих слов помешало мне понять наиболее интересную часть этого монолога, хотя мой спутник, господин Балли, постарался перевести отдельные фразы.
        На мой вопрос:

        - Что ты думаешь о Париже?
        Апату ответил:

        - Париж! А! Это хорошая работа!
        Париж для него был такой же «хорошей работой», как умело сплетенная корзина или прочно сработанная лодка для индейца…
        Европейская цивилизация потрясла Апату, но он ни за что не желал показать свое изумление… К тому же он приходил в отчаяние при мысли о том, что бони сочтут его отъявленным лгуном, если по возвращении он расскажет обо всех диковинных вещах, что довелось ему видеть.

        - Никто из моих братьев не поверит мне… Они скажут, что я хвастун и враль,  - сокрушался он.
        Никогда Апату не смог бы их убедить, что реку может покрывать тонкое небьющееся стекло, а с неба могут падать холодные хлопья, похожие на хлопок, что Париж ночью освещается с помощью белых солнц и желтых лун, что дома могут быть огромными, как горы, что люди научились подниматься в небо на шаре…
        Статуя Генриха IV просто изумила бедного гиганта.

        - Почему,  - говорил бедный Апату,  - белые поставили «этому старому господину» черную статую? Она больше подошла бы негру. Белым нужно ставить белые статуи. Негры никогда бы не осмелились поставить своему собрату белую статую!
        Мы распрощались с Апату, уверенные, что во время плавания еще не раз встретимся с ним, и продолжали обход корабля, скорость движения которого к этому времени достигла двенадцати узлов. Море успокоилось. Моряки в таких случаях говорят: «Море как масло».

2

        Настало время представить читателям капитана корабля.
        Господин Элиар, пятидесяти лет, был человеком высокого роста, мощного телосложения, загорелым, светловолосым, с правильными чертами лица, на котором выделялись стального цвета глаза. От всей его фигуры веяло спокойствием, энергией и обаянием. Он являл собой законченный тип человека, преданного морю, который, оказавшись на суше, чувствует себя несчастнейшим из людей и умирает от скуки, пока не услышит шума двигателей в машинном отделении и свиста ветра в парусах. Его послужной список может служить образцом для любого моряка: на флоте - с четырнадцати лет, тридцать один год - на море, в течение многих лет - старейшина капитанов Трансатлантической компании, семь последних лет - командир «Лафайета», оснащением и оборудованием которого занимался лично, как заботливый отец вникая во все детали. Данный рейс являлся тридцать пятым по счету, причем все предыдущие обошлись без поломок и аварий, что внушало надежду на то, что и наш рейс не окажется исключением.
        Должен сказать, этот бравый моряк был, помимо всего прочего, светским человеком с самыми изысканными манерами. Пассажиры, которым волей случая посчастливилось оказаться на борту его корабля, обнаружили в командире, кроме замечательных морских качеств, изысканную учтивость, что в сочетании со светскостью делало общение с ним приятным и сердечным.

«Лафайет», на мой взгляд, был отличным кораблем водоизмещением 3400 тонн и длиной не менее 110 метров от носа до кормы. Два винта, приводимые в движение машиной в 1000 лошадиных сил, обеспечивали бесперебойное движение корабля, развивающего скорость до 12 узлов, что равнялось 22 километрам в час, то есть скорости товарного поезда. Мачты корабля соответствовали парусному вооружению шхуны; грот-мачта несла прямые паруса, фок-мачта и бизань - косые.
        Я неточно выразился, сказав, что основная масса пассажиров проводила время на полуюте. Настоящего полуюта на корабле не было, его заменял «руф» (нечто вроде нижней палубы), протянувшийся от носа до кормы. Этот руф имел то преимущество перед спардеком[14 - Спардек - палуба средней надстройки на гражданских судах.], что часть правого и левого бортов оставалась открытой, но от солнечных лучей пассажиров там защищал тент из брезента.
        Просторная столовая, расположенная непосредственно под «руфом», занимала почти четверть кормовой части корабля. Такое расположение позволяло сразу после еды превращать обширное помещение в салон для отдыха.
        Столовая была просто великолепна: длинные массивные столы из красного дерева, сверкающие искорками хрусталь и стекло в специальных подвесках на потолке, двадцать ламп цвета морской волны, прикрепленных с помощью бронзовых, изящно изогнутых опор к особой конструкции по принципу знаменитого итальянца Кардано, стены из белого мрамора с золотыми инкрустациями и двадцатью иллюминаторами для доступа света и воздуха в помещение.
        Расположенные на нижней палубе каюты были просторны, насколько они могут быть таковыми на корабле. Пассажиры единодушно хвалили их за комфорт. Конечно, это не значит, что в них могла найти место для маневра рота пехоты, но м?ста для проживания всем хватало, и это главное.
        Моя каюта, как я уже говорил, располагалась вблизи машинного отделения, так что я буквально плавился в этой парилке, надеясь через два-три дня устроиться на ночлег на палубе.
        Добавлю еще, что на «Лафайете» было восемь спасательных шлюпок, что место рулевых обычно находилось на мостике, что бушприта[15 - Бушприт - горизонтальный или наклонный брус, выставленный вперед с носа парусного судна, служит для улучшения маневренных качеств.] на корабле не было и что его якоря весили тысячи килограммов, а мачты были такие высокие, что требовалась установка громоотвода. Но это, возможно, не так уж и важно.
        Я предпочел бы более подробно рассказать об экипаже и о функционировании всего «хозяйства» командира Элиара.
        Экипаж вместе с обслуживающим персоналом насчитывал 120 человек. В штаб корабля входили капитан, второй помощник, три лейтенанта, старший механик и четыре простых механика, врач, интендант с помощником и почтовый служащий.
        Непосредственно экипаж состоял из 32 человек плюс 44 рабочих машинного отделения. Матросы и машинисты проходили тщательный отбор и уже поэтому были людьми исключительными.
        Обслуживающий персонал включал 35 человек - все как на подбор профессионалы своего дела, к тому же скромные, усердные, безупречно честные и преданные командиру корабля. Все они находились в подчинении у метрдотеля господина Гюэ, неизменно плававшего на «Лафайете» в течение двенадцати лет. Впрочем, количество обслуживающего персонала увеличивалось или уменьшалось в зависимости от числа пассажиров на борту.
        Корабль мог перевозить до трехсот пассажиров в первом классе и до восьми сотен солдат.
        На данный момент нас было сто человек. Как обеспечивалось наше существование? Цифры, которые сообщил господин Гюэ, поразили меня.
        При посадке на корабле находились 6 быков живьем и 1, забитый накануне; 4 теленка, 40 баранов, 105 живых кур, 20 индюшек, 150 уток, 100 кроликов и т. д.
        Из 3500 килограммов загруженной муки на ежедневное потребление расходовалось 100 килограммов.
        Я забыл упомянуть еще о трех корабельных пекарях, которые неустанно месили тесто возле машинного отделения, издавая при этом звуки, почти перекрывающие шум машин (они мне напоминали кваканье лягушек, когда те пыхтят и надуваются, как будто хотят стать больше быка). Как бы то ни было, но испеченный ими хлеб был великолепен, а сладкие булочки особенно нравились детям, объедавшимся до пресыщения, а иногда и до несварения желудка.
        Мне просто не под силу хотя бы приблизительно определить количество потребляемых блюд. Могу лишь сказать, что в рационе пассажиров «Лафайета» ежедневно присутствовала свежая рыба, загруженная при отплытии, и всевозможные овощи. Однажды приготовили даже омаров по-американски.
        Вот меню одного из обедов (на 11 августа 1880 г.): суп с пирожком, различные закуски, говядина с овощами, филе барашка с гарниром из овощей, жареные цыплята, морской язык а-ля Кольбер, десерт, кофе.
        Все эти изысканные блюда задумывались и готовились корабельным коком, искусным мастером своего дела, чей талант высоко ценили и пассажиры и капитан. Осуществлять задуманное ему помогали четверо помощников.
        Воздав должное волшебнику желудочных радостей, продолжу описание провианта.
        Вин? можно было заказывать сколько душе угодно, что нас очень обрадовало, но, помимо всего прочего, оно оказалось просто великолепным, что обрадовало нас еще более. В отличие от «Ви паризьенн» здесь его, как правило, подавали в больших бокалах.
        Метрдотель Гюэ загрузил 8000 бутылок белого и красного вина. В день поглощалось примерно 150 бутылок. Непьющих на корабле было не слишком много, среди них, конечно, дамы, в особенности испанки, известные своей неприязнью к алкоголю. Что касается нашего стола, то сидевшие за ним мужчины пользовались среди пассажиров корабля славой отъявленных пьяниц и обжор.
        Мои расчеты показывают, что на долю членов экипажа приходилось по 150 литров вина в день. Загруженные в трюм 150 бочек вина для личного пользования экипажа не оставляли сомнения, что трезвость им не угрожает.

1500 килограммов картофеля не вызвали у меня особой радости в отличие от мороженого, которое, как мне сказали, будет сделано при помощи льда, что заполнял специальные холодильные камеры, расположенные в носовой части корабля.
        Это лакомство с жадностью поглощалось всеми, и не удивительно: ведь мы находились на 35°02? северной широты и 34°26? западной долготы.
        Холодильные камеры вмещали семь тонн льда. Эта огромная масса должна была обеспечить всех жаждущих прохлады пассажиров до самой Мартиники. По прибытии в Фор-де-Франс пустые камеры снова будут заполнены сим важным продуктом.
        Если вино на корабле поглощалось по привычке и ради удовольствия, то вода являлась самой необходимой жидкостью, но недостатка в ней никто не испытывал. Она была нужна, кроме всего прочего, и для нужд личной гигиены. Резервуары содержали 40 тонн этой лишенной вкуса и запаха жидкости, обладающей таким важным преимуществом перед морской водой, как способностью растворять мыло. Дистилляционные аппараты очищали почти 500 литров морской воды в день. Не ощущалось на корабле и нехватки белья. Думаю, самые взыскательные провинциальные хозяйки, гордящиеся его обилием в своих шкафах, пришли бы в изумление и позеленели бы от зависти, познакомившись с содержимым корабельных шкафов. Судите сами: 5000 гигиенических салфеток, 2000 обеденных, 150 скатертей, 2000 одеял, 1000 кухонных передников и т. д.
        Плавучий дом капитана Элиара был действительно прекрасно оснащен и оборудован. И, что самое удивительное, вся подготовка к столь длительному плаванию была осуществлена за четыре дня!
        Надо сказать, что наше морское путешествие не было ни монотонным, ни скучным. Как только мы миновали Азорские острова, спокойное ранее море взбунтовалось. Эти португальские острова расположены несколько в стороне от прямой линии, соединяющей порт Сен-Назер и Пуэнт-а-Питр. Но капитан и вся команда корабля, проявив внимательность к пассажирам, решили слегка изменить курс и отклониться вправо, с тем чтобы мы смогли после шести дней плавания в открытом океане полюбоваться видом Сан-Мигеля - самого крупного из Азорских островов.
        Было всего пять часов утра. Не следует забывать, что разница во времени с Европой достигла двух с половиной часов, следовательно, сейчас здесь была всего половина третьего.
        Я крепко спал и проснулся от громкого шума. Открыв глаза, я через узкое отверстие иллюминатора увидел берег, до которого было не более километра. Вид его не мог не поразить. В глаза бросились прежде всего очертания скалы, напоминавшей силуэт огромного собора, омываемого волнами и стоящего, словно страж, на границе между безбрежным океаном и маленьким островом.
        Я быстро оделся и бросился на палубу, где уже собрались мои спутники по путешествию, заспанные, но восхищенные открывшимся видом.
        Азоры относятся к островам вулканического происхождения. Скалистые берега их, самой причудливой формы, возвышались над волнами на пять-шесть метров. Дальше, в глубине острова, местность была также холмистой, кое-где виднелись горы средней высоты, вершины которых сейчас были скрыты плотной завесой облаков. Растительность не отличалась особой роскошью, но многочисленные мандариновые и лимонные плантации, щедро покрывавшие сочной зеленью берега и долины острова, придавали ему живописный вид.

«Сплошная низкая облачность», как сказали бы моряки о погоде. Действительно, тучи сгущались и все ниже нависали над вершинами скал. По-прежнему четко была видна лишь береговая линия на протяжении двух километров да ряды виноградников на холмах.
        Корабль шел не сбавляя скорости, подобно поезду, и, словно в окошке купе, перед нами проплывали разбросанные там и сям группки разноцветных домиков, будто подвешенные по два-три-четыре или по целому десятку к голым утесам или одиноко лепившиеся к подножиям скал. Это очень разнообразило пейзаж, не слишком, правда, его оживляя, а лишь усиливая чувство одиночества и заброшенности.
        Но за мандариновыми плантациями дом?. стали встречаться чаще, и скоро мы увидели небольшие городки с домами в мавританском стиле[16 - Мавританский стиль - архитектурный стиль, характеризующийся аркадами, куполами и богатым орнаментом, распространенный в Испании в период господства мавров.], ветряные мельницы и совсем ветхие хибарки, похожие на игрушечные домики.
        За длинной грядой отвесных скал, о которые с грохотом разбивались волны, перед нами возник довольно большой город, вот только я, к сожалению, забыл, как он назывался…
        По железной дороге, проложенной по искусственной насыпи, двигался товарный поезд со стройматериалами. Локомотив приветствовал нас пронзительным свистком, а машинисты замахали платками. Перед насыпью на воде болталось несколько шхун… Наш корабль продолжал ход, и вскоре острова исчезли из поля зрения пассажиров. Целый километр нас сопровождало с полдюжины тунцов, да несколько чаек кружили некоторое время над кораблем. Азоры остались далеко позади…
        Погода продолжала ухудшаться. Надвигался ураган. Полил проливной дождь, по морю загуляли огромные волны, и корабль стало раскачивать не меньше, чем в Бискайском заливе. Все отверстия в корабле - иллюминаторы, люки и прочее - были тут же плотно задраены.
        Семьдесят пассажиров, болезненно переносивших морскую качку, сразу же оказались в заточении в своих каютах. Завтрак многие из-за тошноты пропустили. А море продолжало бушевать. Господин Балли, не говоря ни слова, исчез и уже не появлялся. Большинство пассажиров последовали его примеру. За нашим столом из двенадцати человек осталось трое: господин Ван Мюлькен, наш французский компаньон и я, ваш покорный слуга.
        Голландский офицер выразил восхищение моей стойкостью перед лицом такого грозного врага, как морская болезнь. Я действительно чувствовал себя на этот раз не хуже, чем на земле, и был несказанно этому рад.
        Дождь прекратился, но зато усилился ветер. Желая убедиться в полном своем иммунитете, я отправился с господином Ван Мюлькеном на полубак. На крайней точке корабля, где мы устроились, качка была ужасной. Мы то взлетали на гребень чудовищной волны, то со скоростью пули летели вниз, в самую бездну. Следует сказать, что я не только не мучился, но даже находил некое удовольствие от этого балансирования. Компаньоны по морским ваннам в Ипоре не поверили бы своим глазам, а мадам П., от приглашения которой на морскую прогулку я отказался, каким бы соблазнительным подобное мероприятие в столь приятной компании ни представлялось мне, обвинила бы меня во всех смертных грехах…
        Бушующее море похоже на капризного ребенка - оно неистовствует недолго: к вечеру волнение улеглось и мы снова плыли в спокойном океане. Завтра и послезавтра ожидались пассатные ветры[17 - Пассаты - устойчивые ветры в тропических широтах, преимущественно над океанами.]. Через шесть дней мы рассчитывали прибыть на Гваделупу.


        Пятница, 13, пополудни. Только что определили местонахождение корабля: 32°29? северной широты и 39°15? западной долготы. Жара усиливается, море спокойно. Ничего особенного не произошло, и я решил, что если в оставшееся время плавание будет проходить так же монотонно, то на этом я и закончу свое первое письмо и отправлю его почтой по прибытии в Пуэнт-а-Питр.
        На следующий день, в субботу, жара усилилась. В воскресенье «Лафайет» находился на 26°46? северной широты и 47°54? западной долготы. Всего три градуса отделяли нас от тропика, который мы должны были пересечь в три часа утра.
        Праздник по поводу пересечения тропика уже давно не отмечается на трансатлантических кораблях. Впрочем, меня это мало трогало. Я не раз участвовал в подобных мероприятиях и знаю цену шуткам подвыпивших матросов и пассажиров.
        Море местами было покрыто желтоватого цвета водорослями, которые ботаники называют Sargassum vulgare[18 - Саргассовые водоросли - бурые морские водоросли с крупными разветвлениями, образуют большие плавающие скопления в западной части Атлантического океана - Саргассовом море.] и откуда пошло название «Саргассово море». Так назвали древние мореплаватели часть океана, находящуюся как раз в центре течения Гольфстрим и буквально целиком заполненную этими морскими растениями.
        Sargassum vulgare более известны под названием «тропический виноград». Но этому винограду, естественно, не угрожает филлоксера[19 - Филлоксера - род тлей, паразитирующих на растениях; повреждают главным образом виноградники.], и сквозь его стебли, лишенные душистых гроздьев, проплывают стайки летающих рыб, подобно тому как из земных виноградников вспархивают испуганные кем-нибудь дрозды.
        Несколько часов плавания отделяли нас от Гваделупы.
        У меня разболелась голова и настроение испортилось. Господин Балли, наоборот, во время завтрака так и сыпал каламбурами…
        Между тропиком и экватором Ван Мюлькен заявил протест с высоты своего флегматичного спокойствия, и в наказание нарушитель «общественного порядка» был заперт в каюте. Но этот нечестивец только смеялся…
        Но вот наконец звучит сигнал, извещающий о появлении на горизонте земли. Это Гваделупа.
        До скорого свиданья, господин директор!

3


23 августа 1880 года
        Английская Гвиана
        Рейд Джорджтауна.


        Уважаемый господин директор!


        Я закончил мое последнее письмо в виду Антильских островов[20 - Антильские острова - речь идет об архипелаге Малые Антильские острова, куда входят французские владения Гваделупа, Мартиника и др.].
        Появившаяся вдали Гваделупа была похожа на белое облачко.

«Лафайет» шел вдоль берега острова Дезирад, одного из первых французских владений на Гваделупе. Громко сказано для обозначения этого маленького островка, но другого, увы, не существует. Точно так же, как сантим, франк и луидор объединены общим понятием «деньги», так и риф, банка, остров или континент - все это «владения».
        Остров Дезирад появился на горизонте на заре, словно крепость с двойными рядами каменных укреплений с земляными валами.
        Это угрюмая, невозделанная, лишенная растительности земля всего с несколькими десятками жителей. Непонятно, как и на что они живут. Общение с Большой землей происходит один-два раза в месяц, все остальное время островитяне занимаются тем, что созерцают безграничный океан да скребут свои голые скалы. Но что там может произрастать? Не буду слишком углубляться в эту проблему, ограничусь лишь констатацией факта, что эта земля обитаема. Более того, здесь имеется даже свой мэр - господин Пэн. Во всяком случае, хлеб жителям острова был обеспечен[21 - Пен - в переводе с французского «хлеб» (le pain).].
        Но вот наконец и Гваделупа. Перед нами возник сначала огромный утес, похожий на голову великана, тело которого по самую шею казалось погруженным в воду. Такой же четко очерченный профиль, но в слегка искаженном виде повторился и в следующем утесе. С некоторой долей фантазии можно было бы предположить, что некий гигант не решается погрузить свои толстые губы в пенный напиток, что беспрерывно поставляет морская фея.
        Но хватит сказок! Оставим их для тех, кто путешествует, сидя дома, а мы отправимся в Пуэнт-а-Питр.
        Пассажиры уже высыпали на палубу. Сто пятьдесят биноклей и подзорных труб нацелились на город. Пронзительно, во всю силу медных глоток заревели трубы, вслед за тем грянули два пушечных залпа и на грот-мачте взвился голубой флаг с белым квадратом посередине.
        От берега отошла шлюпка, гребцы энергично заработали веслами, и вскоре она пришвартовалась к правому борту корабля. Рулевой, однако, не делал никаких попыток подняться на борт, а потребовал корабельного врача, что-то сообщил ему, после чего доктор быстро направился на капитанский мостик.
        Снова раздался свисток, и по этому сигналу штандарт был спущен, а вместо него на фок-мачте появился желтый флаг, от одного вида которого у всех тревожно забилось сердце. Всем известно, что это значило: на берегу - карантин и, следовательно, любое общение с землей запрещено. Скоро нам стало известно, что на Гваделупе свирепствует ужасная желтая лихорадка. Пассажиры с портом назначения Пуэнт-а-Питр покидали корабль мрачные, озабоченные и опечаленные, моля Господа о том, чтобы по прибытии их не ожидало известие о смерти кого-либо из родных.
        Капитан отказывался принимать с берега любые посылки, как бы малы они ни были, сделав исключение лишь для писем. Почтовый служащий, принимавший мешок с депешами, еле касался его пальцами, предварительно обильно смочив руки фенолом.
        Таким образом, карантинный патент корабля останется чистым и мы сможем пристать к берегам Мартиники. Без него «Лафайет» как заразное судно не приняли бы в английских колониях. Три часа спустя та же история без малейших отклонений повторилась в порту Бас-Тер, но первое впечатление о мрачном приеме, оказанном нам в Пуэнт-а-Питре, уже стерлось из нашей памяти.
        Мимо проплывали берега, утопавшие в роскошной южной зелени. Тропическая флора обильно покрывала все возвышенности и холмы, лишь вершина Суфриер[22 - Суфриер - действующий вулкан Гран-Суфриер, самая высокая точка (1467 м) Гваделупы и всех Малых Антильских островов.] была окутана покрывалом из белых облаков, отливавших на солнце всеми цветами радуги. Короче говоря, природа радовала глаз.
        Бас-Тер оказался гораздо красивее Пуэнт-а-Питра. Площадь перед дебаркадером[23 - Дебаркадер - плавучая пристань или специально оборудованные суда или понтоны для причаливания к ним судов.], обрамленная великолепными тамариндовыми деревьями[24 - Тамариндовые деревья, или индийские финики - вечнозеленые деревья с желтыми цветками и бобовыми плодами, кислыми на вкус.], была заполнена горожанами, сбежавшимися, чтобы увидеть это никогда не надоедающее зрелище, каковым является прибытие большого корабля. Среди публики особо выделялись своими белыми шлемами жандармы. Быстро высадив пассажиров, плывущих до Бас-Тер, «Лафайет» взял курс на Мартинику.
        В полночь мы достигли острова Сен-Пьер, о чем свидетельствовали традиционные два пушечных выстрела. Должен признаться, к моему стыду, сон мой был так крепок, что залпы эти не достигли моего слуха и не вырвали меня из объятий Морфея. Но в шесть часов утра стюард Мишо, как ураган влетевший в каюту, стал дергать, тормошить, изо всех сил толкать меня, приговаривая:

        - Месье, месье, просыпайтесь, мы прибыли в Фор-де-Франс.
        Ровно через две минуты я был на палубе и успел захватить проход корабля мимо старого форта с его траншеями, гласисами, куртинами[25 - Гласис - пологая земляная насыпь впереди наружного рва укрепления, крепости; куртина - часть крепостной стены между двумя бастионами.], давно заросшими дикими травами. Еще несколько оборотов корабельных винтов - и корабль наш уже у дебаркадера, являющегося полной собственностью Трансатлантического торгового общества.
        Отсутствие на торговых кораблях, стоящих в порту, желтых флагов, говорило о том, что на Мартинике нет эпидемии. Два военных судна приветствовали нас пушечными залпами. Множество лодок с людьми устремились к «Лафайету». Здесь корабль должен был запастись углем, необходимым для дальнейшего плавания до Колона.
        Открывшийся нашему взору вид был достаточно живописным: вдали за портом ярусами располагались невысокие горы, сплошь от подножия до вершин покрытые разнообразной растительностью. Рядом с дикими пальмами росли кокосовые, банановые, тамариндовые деревья, авокадо и манго; ветви их переплетались с зарослями кустарников, трав и цветов, плотным ковром покрывавших землю.
        После двух недель плавания мы могли наконец сойти на берег и ознакомиться с местными красотами и нравами. И вот уже с корабля спущен трап и мы ступаем на сушу.
        Вся набережная заполнена толпой негров, жестикулирующих и улюлюкающих, словно стая обезьян, сбежавших из зверинца. Отдана команда приступить к загрузке угля, и мы остановились, чтобы получше рассмотреть это занятное зрелище.
        Картина и вправду оказалась достойной внимания. Мы увидели огромную толпу негров всех возрастов, пола и роста в рубище и невообразимых лохмотьях, едва прикрывавших их черные тела, с акульими челюстями и лоснящимися ноздрями, всех, независимо от возраста, курящих огромные сигары или длинные глиняные трубки с ужасным запахом и сопровождавших весь процесс самыми немыслимыми гримасами и ужимками.
        Вся эта живописная армада двинулась к огромной куче угля и принялась ее терзать, наполняя топливом широкие бамбуковые корзины, которые сразу черные руки ловко водружали на черные головы. Затем, разделившись на звенья по двадцать - тридцать человек, грузчики направлялись к контролеру и получали от него по жетону; звучал сигнал, и все устремлялись к трапу, поднимались на борт, сбрасывали содержимое корзин в трюм, после чего тотчас же вприпрыжку возвращались к куче угля, чтобы снова и снова повторить этот процесс в том же порядке.
        Чернокожие оборванцы продолжали подпрыгивать и гримасничать, и мне все время казалось, что они вот-вот встанут на четвереньки.
        Двум сотням негров предстояло таким образом к завтрашнему утру перетаскать тысячу тонн угля - именно то количество, которое необходимо проглотить «Лафайету», чтобы добраться до Панамского перешейка.
        Насладившись этим зрелищем, мы поспешили поскорее покинуть копошащуюся черную толпу, издающую весьма своеобразный запах и поднимающую тучу пыли, и отправились в Фор-де-Франс, до которого было семьсот - восемьсот метров.
        Мы - это Ван Мюлькен, Балли и ваш покорный слуга да чиновник морского министерства, с которым мы познакомились несколько дней спустя после посадки на корабль. Его звали Бондервет. Сын голландца и креолки[26 - Креолы - потомки первых европейских поселенцев в Латинской Америке, преимущественно испанского происхождения, часть креолов - метисы от смешанных браков испанцев с индианками.], он был высоким, широкоплечим и крепким, приятной наружности, а воинственные усы придавали его внешности мужественный вид. С Бондерветом у нас сразу же установились теплые отношения. Отныне наша четверка стала неразлучной. Вот и теперь, не теряя времени, мы отправились в путь, с трудом прокладывая дорогу сквозь заполнявшие улицы толпы негров. Все они неслись к кораблю, надеясь продать там фрукты - бананы, дыни, ананасы, гуаявы, авокадо и прочие лакомства. Мы не сомневались, что сегодня вечером все это с почетом будет водружено на столы.
        Вскоре нам попался винный погребок, где одновременно внаем сдавались лошади и коляски. К сожалению, единственная пара лошадей с коляской уже была заказана, и мы вынуждены были идти пешком - далеко не радостная перспектива, если учесть, что солнце палило немилосердно.
        Дорога проходила мимо полигона школы горнистов морской артиллерии, приветствовавших нас радостными звуками фанфар.
        Здесь нам и представился случай познакомиться с местными обычаями.
        За нами шла, подпрыгивая и что-то напевая, крупная, довольно красивая мулатка. Пританцовывая, она поднимала ноги несколько выше, чем того требуют приличия. Но вдруг красотка остановилась и направилась к одному из горнистов, что есть силы дувшему в свою трубу, и протянула ему букетик цветов. Трудно передать словами всю дальнейшую сцену. Прежде чем получить сей драгоценный дар, парень высоко поднял ногу, почти до уровня лица девушки, как будто намереваясь ударить возлюбленную по голове. Та в свою очередь сделала вид, что собирается отразить удар, и что-то вроде мнимой дуэли началось между молодыми туземцами, таким странным образом выражавшими любовные чувства.
        Оставив эту необычную пару, мы продолжили путь, достигнув вскоре улицы, по обе стороны которой стояли жалкие домики. Посредине улицы журчал ручей, вернее, вонючий ручеек, уносящий всякие отбросы.
        Наконец мы добрались до площади Саванны, широкой, квадратной, обсаженной манговыми и тамариндовыми деревьями. Под тенью сих гигантов праздно возлежали белые европейцы и креолы, прикрываясь от солнца зонтиками, тогда как рядом, на самом пекле резвилась и пронзительно визжала стайка негритят, облаченных в изодранные рубашонки.
        Вся площадь представляла собой газон яркой нежной зелени, на котором выделялись полоски тропинок для пешеходов. Казалось бы, почему бы отдыхающим не поваляться на этом зеленом естественном ковре? Но не тут-то было. Зоркий опытный взгляд мог без труда заметить среди зелени не один качающийся живой стерженек. Это, несомненно, были ядовитые змеи. Их укусы чрезвычайно опасны, а часто и смертельны. Они являются настоящим бичом Мартиники, чего, к счастью, избежала Гваделупа по пока не выясненным причинам.
        Посреди площади мы увидели красивую статую из белоснежного мрамора в окружении восьми огромных пальм. Она изображала Жозефину Богарне, знаменитую жену Наполеона, императрицу на час, видевшую всю Европу у ног ее именитого супруга, падение которого было столь стремительным. Как известно, Жозефина родилась именно здесь, на Мартинике.
        Жара становилась невыносимой. Нестерпимо хотелось пить, в горле все пересохло, мы буквально обливались потом. Но вот и кафе. Нас заверили, что это самое лучшее заведение не только в городе, но и во всей колонии. О Боже, как же должны выглядеть остальные?! А еда?! Чтобы приглушить мучившую нас жажду, пришлось проглотить жуткую желтоватую микстуру, по вкусу напоминающую воду с содой для стирки, острую, тошнотворную, с отвратительным запахом… Здесь она гордо именовалась «пивом». И за маленький стакан с этим отвратительным пойлом с нас содрали 2 франка 50 сантимов - столько же, сколько в парижском кафе «Риш».
        Не моргнув глазом, я заключаю эту чудовищную грабительскую сделку, к большому неудовольствию Бондервета, который, будучи человеком гораздо более рассудительным, чем я, уговаривает меня зайти в соседнее кафе.
        Разбойник-хозяин, опасаясь упустить клиента, сбрасывает сразу тридцать су! Радость буквально переполняет меня, ведь я выгадал целый франк 50 сантимов, и все благодаря вмешательству нашего благоразумного друга. Как тут не вспомнить поговорку: дружеская услуга - сестра благополучия!
        Тут я подумал, что мне необходимы замок для чемодана и записная книжка для заметок. И мы отправились на колониальный рынок, где купить можно абсолютно все - от духов до ловушек для диких зверей, почтовых марок, маятников для часов, сабель, вяленой трески и т. д… и т. п…
        Я без труда нашел оба нужных мне предмета у продавца с крайне неприятным лицом и таким недовольным видом, словно я был ему чем-то обязан. Зам?к оказался самым заурядным скобяным изделием, что продают в провинциальных лавчонках во Франции за 30 сантимов, что же касается записной книжки, то она, конечно, значительно хуже тех, какими якобы торгуют нищие на парижских улицах за семь су, чтобы их не забрали в полицию. За первую вещь наглец потребовал три франка, за вторую - два франка пятьдесят сантимов. Опять же не моргнув глазом, я собирался выложить деньги, если бы не повторное вмешательство моего более осмотрительного друга, господина Бондервета, который предложил посмотреть нужные мне предметы у другого продавца.
        Продавец-пират, опасаясь, что я уйду от него без ужасной записной книжки, тут же скостил сумму на тридцать су. Я обрадовался… Так, благодаря моему другу удалось сэкономить еще полтора франка. Как тут опять же не вспомнить уже известную поговорку.
        Я торжественно поклялся бравому чиновнику, что отныне мы с ним друзья навеки.
        Жара все нарастала. Волосы мои слиплись под шляпой. К тому же они у меня были слишком длинные. Я заметил, что мои друзья благоразумно остриглись перед отъездом из Парижа почти наголо. Мне захотелось сделать то же самое, и с этим намерением я отправился в парикмахерскую, расположенную в жалкой лачуге.
        Наученный горьким опытом на базаре, я решил действовать осторожнее и договориться о цене с колониальным цирюльником заранее.

        - Сколько вы берете за один волос?  - спросил я.

        - Один франк, месье.

        - Целый франк за то, чтобы подрезать один волос? Не слишком ли дорого!  - возмутился я.

        - Такова наша обычная цена, месье,  - невозмутимо отвечал парикмахер.

        - При мне лишь крупные купюры, придется зайти в следующий раз,  - схитрил я.

        - Или этот цирюльник сумасшедший, или отъявленный жулик,  - сказал я Балли, покинув парикмахерскую.

        - Вовсе нет. Конечно, он угадал в вас иностранца и понял, что вы спрашиваете о цене за всю стрижку…

        - Тем хуже, но, как бы то ни было, придется мне сохранить мою шевелюру до Гвианы.

4

        О церкви, мимо которой мы проходили, о ее архитектурных достоинствах и декоративном убранстве ничего особенного сказать не могу. Но одна деталь все же поразила меня: направо от входа, на стене находилась большая плита из белого мрамора с выгравированными на ней золотыми буквами. Я не стал записывать этот текст, однако он произвел на нас весьма странное впечатление. Эпитафия посвящалась Фелиппо, однокашнику Наполеона по учебе в Бриенской военной школе, впоследствии защитнику Сен-Жан д’Акра, предателю, повернувшему оружие против своей родины[27 - Речь идет об осаде старинной крепости-цитадели Акра на сирийском берегу Средиземного моря (ныне - территория государства Израиль) в мае 1799 года, удерживаемой перешедшим на сторону англичан во время Египетского похода Антуаном де Фелиппо, бывшим товарищем Наполеона по Бриенской школе.].
        Статуя Жозефины и в ста метрах от нее - могила Фелиппо, человека, судьба которого так тесно связана с именем Наполеона… и все это в далеком, заброшенном уголке земли! Какое необыкновенное совпадение!
        В полдень мы возвратились на корабль, надеясь вечером снова совершить пешую прогулку.
        Ночь была великолепной. Из-за холмов показалась луна, и под ее серебристым сиянием все окружающее приобрело таинственный романтический вид. Темнота была бы полной, если бы на земле не сверкали, словно огоньки на рождественской елке, светлячки. Морские испарения, смешиваясь с запахами тропических растений, придавали воздуху свежесть недавно прошедшего ливня. К этому следует добавить многозвучный хор, в котором угадывался стрекот цикад, шорох сверчков, неистово хлопающих надкрыльями, кваканье лягушек.
        Ночной порт представлял собой просто фантастическое зрелище. Красавец «Лафайет» предстал перед нами в зареве огней, словно охваченный пожаром… Черными нитями повисли снасти, а огромные ярко-красные трубы казались железными колоннами, объятыми пламенем. Целая армия черных демонов без передышки бросалась в атаку на этого колосса, поставляя в его трюм сотни тысяч корзин угля.
        Мы подошли поближе. Обычно все ночные работы производятся при электрическом освещении, но сегодня «свеча Яблочкова»[28 - «Свеча Яблочкова» - известное изобретение П. Н. Яблочкова - электрическая свеча, основные доработки которой были осуществлены им в Париже в 1875 году; патент на это изобретение он получил здесь же 23 марта 1876 года.] не работала и пришлось обратиться к старому испытанному способу: шесть высоких железных треножников с железными корзинами, начиненными раскаленным углем, служили торшерами, освещающими огромное помещение, где трудились черные наемники ночи. Корзины сверкали, словно пороховые бочки, над ними то и дело взвивались языки пламени, монотонные крики «ира» и «фла» сливались с барабанным боем, что возбуждало и подбадривало негров.
        Это было поистине необычное и фантастическое зрелище.
        Последняя ночь на борту «Лафайета». Капитан Элиар сообщил, что в Гвиану нас доставит не «Венесуэла», как предполагалось ранее, а «Сальвадор», принадлежащий той же компании, что для нас, собственно, не играло никакой роли.
        На следующее утро оба корабля сошлись борт к борту. Перевалка грузов через широко открытые люки производилась быстро и организованно. Слышался лишь скрежет лебедок, сопровождаемый свистками и командами.
        Другую часть груза представляли пассажиры, и она требовала, естественно, иного обращения, но, по странному стечению обстоятельств, об этом-то как раз и забыли.
        Как уже было сказано, оба корабля подошли друг к другу настолько близко, что почти соприкасались бортами, но специальные отверстия на задней палубе оказались закрытыми, а трапы не перебросили, так что пассажирам приходилось взбираться на борт по вантам[29 - Ванты, или вантины - снасти, раскрепляющие мачту симметрично в обе стороны к бортам судна; изготовляются из стальных тросов и крепятся от 2 до 5 с каждого борта; между вантами ввязываются ступеньки для подъема на мачту.], рискуя схватиться рукой за движущуюся снасть, и, преодолев расстояние в один метр, разделяющее бортовые сетки обоих судов, опуститься на палубу другого корабля. Затем пассажирам предстояло увернуться от не загруженных в трюм тяжелых бочонков, постараться не поскользнуться на куче пустых ящиков, добраться, наконец - после утомительного путешествия длиной в двадцать метров, совершенно разбитым от усталости, исцарапанным, в синяках и порезах, перепачканным машинным маслом,  - до кормы «Сальвадора», где ожидал новый чиновник морского ведомства.
        Это, скажете вы, слишком преувеличено. Невозможно так бесцеремонно обращаться с пассажирами, которые являются, вообще-то, основой процветания компании.
        На этот справедливый упрек можно дать следующее объяснение: выполнение самых разнообразных обязанностей персоналом, численность которого явно недостаточна, привело к тому, что пассажирам приходится в ситуациях, подобных только что описанной, выпутываться из затруднительного положения самостоятельно.
        Что мы и сделали. Заняв каюту, каждый пассажир вновь должен был пройти тот же путь, преодолевая новые трудности…
        На «Сальвадоре» продолжили дальнейшее плавание, перейдя с «Лафайета», сорок мужчин и двенадцать женщин. Нам предстояло сделать следующее: найти стюардов, с их помощью переправить багаж с большого корабля (все в той же последовательности) на маленькое судно, а затем, толкаясь в проходах, скатываясь кубарем по трапам, бдительно при этом следить, чтобы шныряющие повсюду черные бродяги не запустили лапы в какой-либо приглянувшийся им тюк.
        Надо отдать должное службе порядка «Лафайета». Наши охранники разрывались на части, выполняя свои обязанности. Мишо буквально пополам сгибался под тяжестью огромного ящика, который он один умудрился тащить на себе. Толкаясь и сшибая друг друга, мы с трудом пробивались сквозь проход, заполненный стюардами «Сальвадора» - мулатами, что стрекочут как сороки и отлынивают от работы или же, в лучшем случае, ввосьмером тащат одну шляпную картонку…
        Мало-помалу все утряслось. Правда, на «Лафайете» оставались еще двенадцать пассажирок, о которых позаботиться также было некому.
        Способны ли они проделать тот же жуткий, даже опасный путь? Правда, можно было бы воспользоваться услугами лодочников, которые совершают рейды между обоими кораблями. Но, как ни странно, как раз в это время лодки почти отсутствовали, по крайней мере мы увидели лишь одну, но ее хозяин за перевозку одного человека потребовал два франка. О грабитель! За пятьдесят-то метров!
        Наши доблестные парижанки, устав от всех уговоров и просьб, отказались от этой затеи и мужественно согласились на предложенную мужчинами операцию: они храбро хватались за снасти, а мы образовали живую цепь от одного корабля до другого, и дамы при нашей поддержке переправились на судно. Операция удалась, и дамы долго хохотали как сумасшедшие над своими приключениями на море.
        Так или иначе, но мы оказались наконец в своих каютах. Мне повезло: моя каюта находилась с левого борта - значит, до Гвианы я буду плыть с ветерком. Вместо иллюминаторов на «Сальвадоре» широкие портики, так что света и воздуха будет достаточно.
        Наступила ночь. Отплытие назначено на завтра, пятницу, на восемь часов утра.
        Наученный опытом восьмидневного плавания в океане, я решил первую ночь провести на палубе и сразу же уснул сном праведника. Пробудился я от пушечного выстрела. На часах было ровно восемь. Следовательно, корабль поднял паруса и прошел между буями, сопровождаемый салютом стоящих на рейде кораблей.

        - Полный вперед!  - скомандовал капитан механику.
        Корабельный винт пришел в движение, сделал два оборота и… остановился. Вот и первая авария в самом начале пути.
        Что-то испортилось в машинном отделении. Прошел час, второй. А корабль оставался недвижим. Пассажиры изнывали от все усиливающейся жары, прячась под тентом на палубе. Окружающие порт горы мешали доступу ветра к кораблю. Еще хуже было рабочим и механикам: чтобы обнаружить причину аварии, пришлось разбирать по винтику всю машину.
        После шести часов изнурительного труда корабль наконец сдвинулся с места. На часах было без четверти три.
        Я решил познакомиться получше с новым судном. Несправедливо было бы называть «Сальвадор» маленьким. Может быть, только в сравнении с «Лафайетом»… Но, в общем, это был великолепный корабль длиной в 75 метров и скоростью десять узлов. Я думал, что увижу нечто вроде речного суденышка, а обнаружил довольно солидное судно водоизмещением 600 тонн, мощностью машины в 150 лошадиных сил, с командой в 60 человек, состоящей из капитана, его помощника, двух лейтенантов, двух инженеров в машинном отделении, врача и интенданта, цветных матросов и стюардов.
        Едва я сделал эти заметки, как в поле нашего зрения появился остров Сент-Люсия. Как только судно вошло в канал того же названия, море стало неспокойным и нас безжалостно закачало.
        Тридцать пассажиров тут же исчезли с палубы до семи часов. Впрочем, это время отдыха не только для больных.
        Но вот наконец и бухта, где море спокойно, и наш корабль уверенно заскользил по морской глади. Прозвучал сигнал к обеду. Опустевшие после рвоты желудки несчастных пассажиров настоятельно требовали насыщения. Морская болезнь получше любого аперитива! С какой изумительной поспешностью спускались мы по трапу, ведущему в столовую, что располагалась на корме, хорошо проветривалась и была всегда прекрасно освещена.
        Но вот принесли наконец первое. О ужас! Я много путешествовал и перепробовал огромное количество различных блюд. Но как бы ни был натренирован мой желудок, к какой только пище не адаптировались его стенки, могу заверить вас - его возмущение на этот раз было не только оправданно, но и обязательно! Никогда еще подобного гастрономического кошмара, произведенного руками «отравителей», получающих за эту работу жалованье, не испытывало ни одно голодное существо. Представьте себе смесь, так называемый «брандахлыст», еле теплый, клейкий, тошнотворный, вонючий, заправленный чуть ли не машинным маслом и кусочками плавающего на поверхности хлеба. На деле же все выглядело еще хуже, чем я описываю.
        Мы смотрели друг на друга, пораженные. Ложки застыли в руках несчастных оголодавших пассажиров, опасавшихся даже через металл контакта с этой страшной микстурой. Никто не смел ее даже попробовать.
        На второе принесли вареную говядину. Машинные котлы, где, наверное, готовилось это блюдо, не могли сделать удобоваримыми сухожилия некоего четвероногого животного, которое именовалось в меню «беф демиглассе», поданные нам ничтожеством, что совмещало на борту функции кока и отравителя.
        Яды семейства Борджа[30 - Борджа - древний испанский дворянский род, переселившийся в Италию в XV веке; известны своей безнравственностью, использованием любых средств для достижения своих целей, действовали путем подкупа, предательства, убийств.] по сравнению с этим блюдом менее ужасны, ибо они убивали, не заставляя страдать. Челюсти сорока голодных пассажиров оказались неспособны сделать что-либо с волокнами, более твердыми, чем портупея из белой кожи, ороговевшая после столетней носки несколькими поколениями гвардейцев. Это «лакомство» плавало в сизом соусе, цвет которого я не могу вспоминать без содрогания.
        Затем появился цыпленок. Куски мяса изысканного представителя семейства куриных оказались не менее твердыми, чем капустная кочерыжка. Чечевица тоже оказалась несъедобной, ибо эта мелкая прибрежная галька могла бы с успехом оставить брешь в зубах и нанести непоправимый ущерб желудку. Десерт под названием «ассорти» был, разумеется, под стать всем этим мерзким отравам.
        Мы встали из-за стола крайне раздосадованные, да и голод по-прежнему не отступал.
        Между тем пассажиров было бы чем накормить до отвала, если бы забота о приготовлении пищи была поручена на корабле не какому-то проходимцу, а настоящему коку, честно выполняющему свой долг. Как мне известно, Трансатлантическая компания проявляет настоящую заботу о снабжении клиентов необходимыми продуктами, причем очень строга к их качеству. Специальная продовольственная комиссия безжалостна к поставщикам, не выполняющим своих обязательств. Короче говоря, делается все, чтобы гарантировать пассажирам отличное питание. Так что вменять в вину администрации плохое обслуживание было бы неправильно, и я уверен, что любая наша жалоба была бы выслушана с должным вниманием. Между тем коком на «Сальвадоре» был европеец. Думаю, самое место ему готовить корм для домашней птицы в курятнике.
        В 8 часов наш корабль входил в порт Сент-Люсия. Едва прозвучал традиционный пушечный выстрел и с левого борта был спущен трап, как нас атаковало целое полчище дикарей.
        Задрапированные в белые рубища двуногие черные существа уже взбирались по трапу, заполняли палубу. Они истошно вопили и бесновались, словно обезумевшие обезьяны. Невозможно описать это сборище дьяволов и это заглушающее все и вся англо-франко-креольское наречие, на котором с наслаждением кричали наши визитеры. Настоящее Вавилонское столпотворение[31 - Вавилонское столпотворение - библейское сказание, согласно которому древние люди после потопа пытались построить башню в Вавилоне вышиною до небес, но разгневанный Бог смешал их языки, чтобы они не понимали друг друга, и рассеял их по земле.], запечатленное бессмертным автором «Саламбо»[32 - «Саламбо» - известный роман французского писателя Г. Флобера.].
        Женщины были совершенно неописуемы. Они все без исключения походили на мужчин, отличаясь от них только одеждой. Местные дамы выглядели грубоватыми, неуклюжими особами с расхлябанной походкой и вихляющим задом - такие таскаются по парижским улицам в поисках приключений. На головах у них красовались самые немыслимые шляпки. Не забывайте, что мы находились в английской колонии, где шляпка - обязательный предмет туалета. Эти странные сооружения на головах представляли собой самое жалкое и потешное зрелище, какое можно создать из перьев и пучков цветов.
        Я уже не говорю о ногах этих «красавиц» - огромных и плоскостопых, как у обезьян,  - ибо это касается только Создателя.
        Вся эта публика с нетерпением ожидала, когда высадятся пассажиры. Надо сказать, что ни один достойный человек не сошел на берег этого острова.
        Прямо на набережную с корабля летели какие-то тюки, коробки, чемоданы, все полуоткрытые, с вываливающимся содержимым. «Ол райт! Все прекрасно!» - невозмутимо говорил негр-полицейский, серьезный и важный, как эбеновая статуэтка, собирая тряпье в охапку и утаптывая его ногами в контейнер.

5


«Сальвадор» снимался с якоря глубокой ночью, что было уже само по себе опасно. К тому же присутствующий на борту лоцман-англичанин был мертвецки пьян, по-видимому, по случаю субботы. Но, как ни странно, все прошло благополучно благодаря мастерству капитана корабля, несомненно, одному из опытнейших моряков военно-морского и торгового флота.
        Когда корабль, удерживаемый якорной цепью, что тянулась от его носа к набережной, собирался сделать разворот, другой англичанин, тоже, по-видимому, не слишком трезвый, не нашел ничего лучше, как выбрать якорь, и вот уже корабль понесло течением прямо на песчаную отмель…
        Ситуация становилась опасной, и капитан более чем кто-либо сознавал это. На воду тут же спустили шлюпку. В мгновение ока матросы, энергично налегая на весла, успели схватить якорную цепь и обмотать ее вокруг толстенной сваи. Судно тотчас же развернулось. Эффект маневра, осуществленного столь стремительно и умело, был фантастическим: корабль тут же поднялся и прошел через фарватер, который капитан знал не хуже, если не лучше пьяницы-лоцмана. Браво, капитан!
        Вид наших новых пассажиров вызвал у меня желание еще раз посмотреть на них, и я отправился на кормовую часть.
        Зрелище было потрясающим!
        Пробило уже одиннадцать часов вечера. Сигнальный фонарь тускло освещал полубак, где вповалку лежали и сидели почти друг на друге около сотни негров, мулатов, китайских кули, детей и взрослых. Из этого переплетения туловищ, рук и ног, прикрытых грубой материей, выглядывали черные лица с блестящими глазами и обезьяньими челюстями. Эта копошащаяся живая груда на все лады визжала, кричала, улюлюкала, осыпая друг друга тумаками, затрещинами и шлепками. Постепенно все утихомирилось и приобрело вид однородной застывшей массы, издававшей чудовищный храп и распространявшей ужасный запах, перекрывавший аромат машинного масла.
        Несмотря на усиливающуюся жару, я спал беспробудным сном до 9 часов утра, что случалось со мной довольно редко.
        Я решил поближе познакомиться с капитаном. К счастью, первое приятное впечатление полностью подтвердилось.
        Капитан Куп был еще довольно молодым мужчиной, среднего роста, широкоплечим, с изящными тонкими пальцами, седеющей головой и небольшой аккуратной бородкой. Особенно запоминались глаза - черные, проникновенные, с необыкновенно цепким энергичным взглядом, придававшим всему его облику выражение мужественности и силы. Как и его коллега, капитан Элиар, он был человеком светским и принадлежал к лучшей части высшего общества, которая дорожит не столько своей родовитостью, сколько честью. Его профессиональная репутация, как и репутация капитана «Лафайета», считалась непререкаемой.
        Но как же отличались условия, в которых трудились эти два капитана одинакового общественного положения и заслуг! Если экипаж «Лафайета» состоял из людей исключительных, из представителей морской элиты, прекрасно знающих свое дело и ставящих законы дисциплины на море превыше всего, то команда «Сальвадора» была набрана в основном из негров и мулатов Мартиники и Гвианы и отличалась ленью, нерасторопностью и недобросовестностью…  - так что в результате дипломированным офицерам приходилось буквально разрываться на части: выполнять работу матросов, то есть драить палубу, выбирать якорную цепь и травить шкоты. Негодяи-матросы продолжали при этом бездельничать. Мне самому приходилось не раз видеть, как человек семь матросов, уцепившись за лопарь[33 - Лопарь - элемент судового такелажа, конец всякой снасти, за который тянут.] лебедки, пытались опустить шлюпку на шлюпбалку[34 - Шлюпбалка - железная балка изогнутой формы, служит для подъема на корабль и спуска на воду шлюпок.], восьмой же, сидя на банке, кричал изо всех сил и отбивал руками ритм, подбадривая товарищей.
        Четыре матроса-европейца справились бы с той же работой лучше и быстрее, чем восемь этих лентяев, работоспособность которых не уступала их отвратительной нечистоплотности.
        Три дня и три ночи капитан не сходил с мостика и, естественно, изнемогал от усталости.
        С пяти до восьми часов утра мы проходили мимо целой группы больших и малых островов, принадлежащих Англии. Это были Гренада и Гренадина. И хотя берега были очень красивы, я не мог побороть сон, чтобы выйти на палубу и полюбоваться пейзажем, ибо не часто сон у меня бывает спокойным и крепким, так что грех было не воспользоваться возможностью отоспаться. После сна - очередное принятие тошнотворной пищи. Однако эта неприятная процедура уже не могла испортить настроение пассажиров. Встретившись, как обычно, на палубе, мы весело перебрасывались шутками и оживленно беседовали. Сигнальщик известил нас о близости маяка у входа в бухту Порт-д’Эспань (или Порт-оф-Спейн, как звучит по-английски название столицы Тринидада).
        Из-за густой завесы облаков медленно выплывала луна. Эта тропическая ночь своим спокойствием и великолепием напоминала ночь где-нибудь в Италии. При свете подвешенной к гику[35 - Гик - горизонтальная балка, передним концом подвижно укрепленная в нижней части мачты и идущая по направлению к корме; служит для растягивания нижней кромки паруса.] лампы я с удовольствием изучал прекрасную книгу полковника Юнга, которую при отъезде получил от моего замечательного друга, издателя Шарпантье.
        Комиссар Бондервет листал томик Мюссе, и я слышал, как он тихо декламировал его стихи:

        C’etait dans la nuit brune
        Sur son clocher jauni,
        On у voyait la lune,
        Comme un point sur un i.

        Сгустились сумерки
        И над колокольней белой
        Луна повисла
        Словно точка желтая над i.
        Браво, дорогой друг, стихи очень соответствуют обстановке!
        Вдруг в установившейся тишине прозвучал веселый звонкий голос с характерным марсельским акцентом. Он, несомненно, принадлежал господину Боннефуа, помощнику интенданта, чиновнику с четырьмя нашивками:

        - Кстати, может кто-нибудь сказать, какая разница между колокольней и i?
        Установилась гробовая тишина. Все мучительно думали, стараясь найти ответ.
        Комиссар Боннефуа ликовал, смеясь над нашим невежеством.

        - I - это гласная, а колокольня - место, где звонят…

…В пять часов утра после хорошего сна, которому не смогли помешать воспоминания об этом «сверхостром каламбуре», я обнаружил, что наш корабль подошел к Тринидаду.
        Мы стали на якорь в большой бухте, в желтоватых водах которой находилось около тридцати торговых кораблей, парусников и пароходов.
        О Тринидаде рассказывали много интересного, и теперь мы могли убедиться в этом сами.
        Множество шлюпок уже направлялись к нашему кораблю. В одну из них спустились господин и госпожа Б., Ван Мюлькен и я, и за скромную сумму в один шиллинг нас доставили на берег.
        Оказавшись на набережной, мы сразу же были поражены великолепием зданий. Но восхищение не помешало нам вспомнить о более прозаическом - а именно, о еде. И мы направились по Марин-сквер к «Отель де Франс» в надежде заказать хороший обед.
        Там нас с распростертыми объятиями встретила хозяйка заведения мадам Жизен, уроженка города Кольмара. С болью в сердце покинула она родной край после аннексии Эльзаса. Излишне говорить о радости и волнении этой прекрасной женщины. Мы говорили о Франции, об Эльзасе. Я рассказал ей о своих студенческих годах, проведенных в Страсбурге. Мы не могли не вспомнить о Виссамбуре и Рейхсгофене[36 - Места первых ожесточенных боев в период франко-прусской войны 1870-1871 годов.], так как я лично присутствовал при этих печальных событиях. Мадам Жизен плакала, слушая меня.
        Я очень пожалел, что отсутствует ее зять, господин Адольф Шох, уже три недели находящийся в Кайенне.
        Обед был заказан на двенадцать часов дня. Сейчас же было всего восемь. Мы решили нанять экипаж, чтобы за три часа осмотреть побольше достопримечательностей.
        Сотни южноамериканских ястребов, облезлых и плешивых черных хищников, спокойно расхаживали с фамильярностью домашних уток по берегам речки. С незапамятных времен эти достойные птицы взяли на себя заботу о чистоте города, так что здесь не было никакой необходимости заводить дворников или чистильщиков улиц. Желудки этих особей не знают гастрономических предрассудков и без труда переваривают все.
        В результате груды мусора таяли, как масло на раскаленной сковородке. Ястребы по праву пользуются любовью и уважением жителей, их безопасность гарантируется полицией: ведь с помощью этих уважаемых созданий отбросы превращаются в полезные удобрения.
        Завидев нас, птицы лениво, тяжело взлетели и расселись на манговых деревьях, что украшают Марин-сквер.
        Мы направились к дворцу губернатора, расположенному на другом конце города, у подножия гор. Мимоходом наше внимание привлекло здание почты, красивое и удобно расположенное. Перед его фасадом мы увидели застекленные шкафчики с почтовыми конвертами. Они предназначались для знатных людей города, имена которых были обозначены на всех ящиках. Таким образом получатель мог сам лично, не теряя времени, увидеть, есть ли для него корреспонденция.
        Мы продолжали прогулку в карете не спеша, ибо наша главная задача состояла в том, чтобы побольше увидеть и получше рассмотреть.
        Первоначальное приятное впечатление от города при дальнейшем знакомстве с ним еще больше усилилось.
        Повсюду встречались превосходные магазины, наполненные первоклассными товарами, так что эти магазины ничуть не уступали лучшим европейским торговым домам. Единственное различие состояло в том, что каждый магазин торговал самыми разнообразными товарами, что делало его похожим на базар. Зато покупатель мог за сравнительно умеренную цену приобрести вещи на все случаи жизни. Сноровистые приказчики всех цветов кожи, с неизменным карандашом за ухом, неутомимо раскладывали товары, на все лады расхваливая их. Как непохожи были они, такие расторопные и ловкие, на еле двигающихся, ленивых, апатичных мулатов из грязных лавок острова Мартиники, что встречают покупателя с сигарой в зубах и будто оказывают ему великую милость, снисходя до того, чтобы предложить залежалый, давно вышедший из моды товар.
        Как ни горько для самолюбия француза было сознавать, но должен признать: сравнение будет не в нашу пользу. Процветание английских колоний очевидно, французские же владения приходят в полный упадок. Причины этого я постараюсь объяснить позже. И какой бы жестокой ни оказалась правда, я должен это сделать.
        На улицах города, знакомство с которым мы продолжали, была заметна поразительная деловая активность. В лавках вовсю трудились кустари, несмотря на страшную, изнурительную жару. Время сиесты[37 - Сиеста - полуденный (послеобеденный) отдых в Испании, Италии и странах Латинской Америки.], состояние праздности, столь привычное для колоний, здесь было незнакомо. Какое спокойствие и какое изобилие!
        Выехав из центра города, мы попали на широкую прекрасную дорогу, по обе стороны которой стояли аккуратные коттеджи. Широко открытые окна, казалось, радовались свету и голубому небу. Само собой разумеется, в оконных стеклах не было никакой необходимости. Вместо них на окнах висели простые подвижные жалюзи, сквозь которые и днем и ночью свежий воздух свободно проникал в помещение. Коттеджи буквально утопали в зелени аккуратно подстриженных роскошных тропических деревьев.

6

        А вот и дворец губернатора, охраняемый солдатами в ярко-красных мундирах и белых шлемах. Мы вышли из экипажа и приблизились к этому красавцу, похожему, скорее, на королевскую резиденцию.
        Дворец стоял посреди огромного ботанического сада, заботливо созданного на месте девственного тропического леса, где были сохранены самые лучшие породы деревьев и растений, а менее ценные - срублены и вместо них проложены широкие дорожки, посеяны травы на газонах, выращены цветы. Надо отдать должное тем, кто задумал и осуществил эти преобразования, кто перенес красоту и культуру садового искусства метрополии в отдаленную колонию. При этом лес не был превращен в ухоженный английский сад и сохранил свой дикий облик.
        Трудно описать все великолепие тропической природы. Восхищенный окружающим, невольно останавливаешься… Словно греческие колонны, стоят прямые и негнущиеся кокосовые пальмы и пальмы памеропс, увенчанные огромными капителями яркой зелени; огромные софоры[38 - Софора - род растений семейства бобовых, один из его видов используется как декоративный.] склонились до земли, и под их сенью могла бы укрыться целая рота пехотинцев; дальше радуют глаз мандариновые и лимонные деревья с золотистыми плодами, «elois» с красными ягодами, из которых получают пальмовое масло, панданы, чьи длинные листья идут на производство текстильных волокон, сгибающиеся под тяжестью плодов бананы, молочаи, орхидеи, усыпанные огромными цветами с бархатистыми лепестками, китайские розовые кусты, коричные деревья, фикусы, мускатные деревья с плодами, содержащими коричневые ядра орехов, покрытые тонкой розоватой сеточкой, похожей на причудливый рисунок веточки коралла. Там и сям виднеются бамбуковые рощицы, где встречаются растения со стеблями толщиной в руку взрослого мужчины. Со всех сторон доносится неумолчный гомон пестрых птиц,
что, словно огромные бабочки, перепархивают с ветки на ветку. В зарослях рододендронов копошатся и трещат как сороки огромные черные птицы, похожие на ворон. Их здесь называют «птицы-дьяволы».
        Нас особенно поразил вид флоры, произрастающей на стволах и ветвях гигантских деревьев. Я бы сказал, что это был еще один, дополнительный сад, растущий параллельно с первым, но на другом уровне. Огромные лианы, толщиной с якорную цепь мощного броненосца, гирляндами причудливой формы вьются по стволам снизу доверху, вновь спускаются вниз, пускают корни, обвивают соседние деревья. Цветы распускаются, живут и умирают, чтобы дать семена. Невозможно перечислить все названия цветов, которыми усыпан этот висячий сад. Кажется, все они, что когда-то в изобилии росли на земле, отцвели и умерли, теперь перебрались наверх. Можно только удивляться, как они существуют там. Не иначе, как с помощью доброй волшебницы, их лепестки сохраняют свой цвет и блеск.
        Прекрасный губернаторский дворец из белого камня также был весь увит гирляндами вьющихся цветов.
        Здесь легко дышалось: воздух был напоен ароматом цветов, растений и морскими испарениями, столь благотворными для здоровья.
        Вдоволь налюбовавшись этим великолепием, мы направились к экипажу, следуя по узкой тропинке, то и дело натыкаясь на ящериц чуть ли не в метр длиной, в страхе убегавших от нас в лесную чащу.
        Наш экипаж далее следовал по широкой дороге, по обе стороны которой возвышались горы, поросшие у подножий зарослями сахарного тростника. Потом мы проезжали мимо обширного, огороженного загона в несколько гектаров, где привольно паслись стада тучных коров и быков, которым предстояло в скором времени превратиться в отбивные и ростбифы. Затем мы пересекли полигон, где на холщовом полотнище рядом с мишенями прочли известное изречение: «Si vis pacem para bellum» («Хочешь мира - готовься к войне»).
        В город мы возвращались по вымощенному щебнем шоссе, по одной стороне которого зеленели высокие заросли бамбука, по другой - сахарного тростника, а вдоль дороги тянулись два ряда телеграфных столбов.
        На улицах нас удивило наличие множества кули-индусов, что, несомненно, являлось одной из причин процветания английской колонии. Внешне эти эмигранты казались довольными и счастливыми, о чем свидетельствовало их превосходное здоровье и высокая работоспособность. Женщины и мужчины были буквально увешаны крупными серебряными украшениями, что красовались у них на запястьях, на пальцах, на шеях, в ушах, на лодыжках, причем в ушах у многих были проколоты три, а то и четыре дырочки. Даже в ноздрях, как правило, в правой, блестели небольшие кольца. Их головы венчали огромные традиционные чалмы, тело и ноги прикрывали легкие белые ткани. Все, как на подбор, и мужчины, и женщины, отличались изысканной красотой: изящные руки и ноги, тонкие запястья, развитая мускулатура, бронзовая кожа, блестящие волосы… Черты лица - энергичные и вместе с тем приятные. Это только самые общие впечатления.
        Индусы приветствовали нас с неподдельной радостью, учтивостью и достоинством. Прекрасная раса! Ничего общего с этими мерзкими типами - обладателями приплюснутых носов, что смотрят на нас, скалят зубы, гримасничают и сосут сладкий сок из стеблей сахарного тростника.
        Негры презирают кули-индусов, тогда как последние по всем качествам превосходят их. И белые это хорошо знают.
        В момент, когда мы возвращались в город, туча ястребов поднялась с деревьев, крыш и дымовых труб. Эти гадкие твари слетались в ров, куда здоровенный полицейский только что сбросил дохлую собаку. Мгновенно образовалась огромная черная куча. Птицы гомонили, дрались, клевались, оспаривая добычу. Скоро останки бедной собачки были растерзаны в клочья этими отталкивающими, но очень полезными хищниками.
        Прогулка закончена. Мы возвратились в «Отель де Франс». Обед, предложенный нам мадам Жизен, несмотря на поразительную дешевизну, оказался просто отменным. После дружеских рукопожатий и сердечного прощания мы возвратились на «Сальвадор».
        Плавание, все такое же однообразное и неинтересное, продолжалось и в среду утром, но в восемь часов в поле нашего зрения возник «Лайтшип», корабль-маяк, стоящий на якоре в открытом море на подходе к столице Британской Гвианы. Французы назвали город «Демерари», по имени протекающей там реки, что не совсем логично. Представьте себе город Сену вместо Парижа, или Дунай вместо Вены… Англичане дали городу название «Джорджтаун». Это самая лучшая колониальная столица, не уступающая по роскоши и красоте Порт-оф-Спейн. Там имеется даже трамвай!
        Остановка в порту была очень короткой, и я не успел хоть чем-либо порадовать мой бедный отравленный желудок, как это удалось на Тринидаде. Придется подождать прибытия во Французскую Гвиану.
        Спустя сутки мы подошли к Суринаму (как зовут французы по имени реки столицу Голландской Гвианы), или Парамарибо, как называют город голландцы. Господин Ван Мюлькен, который очень любит Францию и французов, тем не менее никак не мог согласиться с подобным переименованием столицы. Что до меня, то географическая фантазия, когда город называют по имени реки, не вызывает у меня восторга.
        В бухте Парамарибо в двадцати милях от берега также находился корабль-маяк. Но было уже пять часов, через час сгустятся сумерки и я уже не смогу посетить и осмотреть эту достопримечательность. Корабль неспешно входил в широкое устье реки, окаймленное густыми зарослями мангровых деревьев. А вот мы уже плывем мимо одной из лучших плантаций сахарного тростника, что принадлежит, как мне кажется, государству.
        Огромные попугаи, без умолку тараторя, слетались к нам со всех сторон, усаживались на снасти, полагая, несомненно, что толстые веревки предназначены именно для их лапок. Жако, наверное, плотно пообедали и теперь собирались устроиться на ночлег, так же, как это делают беззаботные городские домашние попугаи, насытившись теплым вином и жареными хлебцами.
        Розовые фламинго, с невообразимым шумом пролетая над мангровыми зарослями, казались кровавыми пятнами на зеленом фоне.
        В семь часов «Сальвадор» бросил якорь и пристал наконец к берегу в ста метрах от судна «Аруба», чей элегантный корпус и высокие мачты едва можно было различить во тьме. С большим сожалением мы расставались с господином Ван Мюлькеном, сказав ему не «прощайте», а «до свиданья». Мне было особенно грустно расставаться с моим приятным компаньоном по путешествию, ибо я действительно питал к нему дружеские чувства. Ощущая настоящее стеснение в груди, проводил я Ван Мюлькена к трапу, где его уже ждал предшественник, которому завтра предстояло передать моему другу командование кораблем.
        Разгрузка и погрузка товаров начались без промедления. Большая шаланда уже приближалась к кораблю. Соломенное покрытие делало ее похожей на аннамский сампан - китайскую лодку, забитую до отказа тюками и ящиками. Перевалка грузов продлится не менее четверти часа.
        Ночь была великолепной: прохладной и спокойной, а небо - ясным и звездным. Развалившись в большом американском кресле, я предался воспоминаниям: мысленно перенесся в Париж, который недавно оставил. Но вскоре закрыл глаза, собираясь задремать. Уж очень свежи, наверное, были впечатления о последних трагических событиях в Париже, и они заставили меня мысленно вновь перенестись туда. Я увидел себя в Бийанкуре[39 - Булонь-Бийанкур - юго-западный промышленный пригород Парижа на правом берегу Сены.], на речном трамвайчике, плывущем по Сене. Из окон ближайших домов льется тусклый свет. Четыре освещенных окна принадлежат мастерской моего друга, художника Форкада, у которого я только что обедал. От этих воспоминаний у меня заныло сердце…
        Внезапно корму судна озарил голубоватый свет, и почти одновременно грянул оглушительный пушечный выстрел… Видение исчезло. Я открыл глаза, увидел корабль и фасады зданий Парамарибо с гаснущими один за другим огоньками. Пришлось отправиться в каюту, чтобы опять окунуться в столь мучительные и дорогие для меня воспоминания.
        Араб в своем шатре крепко спит, несмотря на жуткую какофонию, производимую лаем собак. Он так привык проводить ночь среди этого гвалта, что тут же просыпается, если наступает тишина. Я, как араб, так привык к шуму винта и стуку машины, сопровождающими корабль все двадцать два дня, вернее, ночи, что их остановка лишила бы меня сна. Этот шум, этот непрерывный пульс корабля лишь успокаивал и убаюкивал меня, и я тотчас же почувствовал, что «Сальвадор» стоит на месте. Кажется, мы на реке Суринам… Надо расспросить капитана. Со времени нашего отплытия из Фор-де-Франс он спал не более десяти часов, и встретить его можно было в любое время дня и ночи в любом месте судна. Я поднялся на палубу.
        В двух словах капитан вводит меня в курс дела. Корабль сел на мель, вернее, его киль увяз в густой тине, и освободиться самостоятельно нам вряд ли удастся. Судно останется неподвижным до тех пор, пока не начнется прилив.
        Я не ошибся. Мы стояли посреди реки Суринам в часе пути от корабля-маяка. Капитан плавучего маяка, скорее всего, решил, как говорится, сэкономить на свечных огарках и не зажег огонь, в результате лоцман «Сальвадора» потерял ориентир и корабль, идя со скоростью тринадцать узлов, налетел на мель, которая тянется вдоль фарватера. Из-за этой задержки, которая вылилась в шесть часов опоздания, мы достигаем островов Спасения лишь в пятницу в два часа ночи.
        Корабль входит наконец во французские воды. Традиционный пушечный выстрел разбудил наших соотечественников, сосланных в это отдаленное место. Ровно через полчаса к борту «Сальвадора» приблизилась шлюпка с двумя врачами и правительственным чиновником. На веслах были пять человек, как нам потом сказали, настоящие каторжники.
        Капитан предложил всем холодный ужин, оказавшийся превосходным, что неудивительно, ведь к нему не приложил руку корабельный кок.
        Светало. В тусклом свете зарождающегося дня мы увидели три здания, по внешнему виду которых можно было определить, что это тюрьма, церковь и дом губернатора.

7

        Кайенна, 16 сентября 1880 г.


        Уважаемый господин директор!


        Насколько я помню, в последнем моем письме я сообщал о приближении «Сальвадора» к островам Спасения.
        Как давно это было! Целых двадцать дней назад! Этого времени было достаточно, чтобы закончить второе письмо и отправить его.
        Но в течение долгих десяти дней я практически не имел возможности написать ни строчки. Жестокая лихорадка не пощадила и меня. Эта тяжелая болезнь не минует ни одного европейца, оказавшегося в тропиках, выворачивает все внутренности, невыносимо трясет все тело, как кровопийца пожирает кровь. В общем, я вынужден был провести долгие дни в постели, потому что недуг буквально уложил меня на лопатки. Но со вчерашнего дня я на ногах, могу есть и спать, а сегодня - даже писать. Постараюсь, преодолевая ужасный сумбур в голове - результат действия хинина - вспомнить основные события прошедших дней.
        Ужин, данный капитаном Купом в честь доктора Д., интенданта флота, и служащих исправительной тюрьмы, близился к концу. Мы привезли из Франции целый мешок корреспонденции, и почтовый служащий сейчас раздавал эти драгоценные сокровища, заключенные в простые запечатанные конверты. Мы, в свою очередь, делились новостями, рассказывая понемногу обо всем и обо всех. Наши гости, любопытство которых было частично удовлетворено, поспешили ответить и на наши вопросы, сообщив ряд любопытных сведений.
        Я уже говорил, что они прибыли на маленьком суденышке, где на веслах сидели четыре гребца, наголо обритые, безбородые, с гладкими, как арбуз, лицами и головами. Все четверо были облачены в блузы и панталоны из грубой, серо-коричневой ткани. Командовал ими высокий мужчина с мужественным лицом. Это был надсмотрщик, четверо остальных - каторжники: два араба со смуглыми лицами, один абориген с плоским подвижным лицом и большими блестящими глазами и один француз, причем у последнего была особенно отталкивающая физиономия. Мне редко приходилось видеть столь свирепое выражение лица.

        - Ну и мерзкая разбойничья рожа,  - не удержался я, указывая доктору Д. на белого каторжника.

        - Вижу, и на вас Луш произвел неприятное впечатление,  - ответил он.

        - Кто он, этот Луш?

        - Тот, на кого вы смотрите, очень соответствует своему имени…[40 - Луш (le louche)  - в переводе с французского «плут», «проходимец», «недалекий человек».] Головорез каких мало, к тому же отъявленный плут и мошенник. За ним - три убийства и бессчетное количество краж, за что и осужден… на двести лет каторжных работ.

        - Двести лет? Не проще ли было осудить его на пожизненную каторгу?

        - Он получил этот срок дважды.

        - И что же?

        - Двести лет он получил дополнительно…

        - Ничего не понимаю…

        - Я также. Но так как он был пойман тридцать раз за кражу, то каждый раз ему добавляли срок…

        - Что же, все они такие неисправимые?

        - Этот уж наверняка! Представьте себе, год или два тому назад его отправили на «Форель», так называется старый фрегат, переделанный в плавучую каторжную тюрьму. Он узнал, что один араб скопил несколько золотых монет. Это были плоды экономии и даже лишений, бедняга зашил их в свои одежды. Луш не смог противиться искушению: когда напарник уснул, он стукнул его теслом по голове и убил наповал. Негодяя вновь осудили на пожизненную каторгу, которую он должен отбывать здесь, и это еще хорошо, ибо на острове он пользуется относительной свободой.

        - Очень странная карательная мера,  - заметил я.

        - Да, здесь много странностей… Например, известно ли вам, что по истечении срока осужденные на каторжные работы могут возвратиться на родину только в исключительных случаях?

        - Не совсем понятно, расскажите подробнее.

        - Охотно. Преступник, осужденный всего на пять лет, отбыв наказание, освобождается, но обязан оставаться в Гвиане. Здесь это называется «дублирование» и означает пребывание в течение еще пяти лет под чрезвычайно строгим надзором. Без ведома властей поднадзорным не разрешается покидать город. Чтобы не умереть с голоду, осужденный должен работать, но так как найти работу трудно, то несчастных подбирают и снова отправляют в тюрьму, а оттуда - на каторгу.

        - Но, черт возьми, вместо пяти лет получается десять!

        - Самое меньшее…

        - Послушайте, доктор, эти «господа», разумеется, не могут вызвать ни малейшей симпатии, но, если бы я был присяжным заседателем, которому поручено определять виновность или невиновность человека, я бы прежде всего постарался привести наказание в соответствие содеянному преступлению.

        - И тем не менее никто об этом не думает. Приговоренным на шесть, восемь, двенадцать или двадцать лет, соответственно, удваиваются сроки, и им уже никогда не увидеть Франции.

        - Но ведь это произвол!

        - Что вы хотите от меня? Если речь идет о том, чтобы поступать с каторжниками более деликатно, то лично я против. Кстати, один из них умер сегодня ночью. Его похоронят завтра. Жаль, что вы не увидите, очень любопытная процедура.

        - Спасибо. Лицезрение похорон, как гражданских, так и религиозных, событие не столь развлекательное, чтобы о нем сожалеть.

        - Дело в том, что эти похороны весьма необычны.

        - Да?

        - Как правило, умершего каторжника просто бросают в море. Его могилой становится океан, но лишь на некоторое время, ибо через несколько секунд тело бедняги исчезает в бездонных желудках акул.
        В эту минуту зазвонили колокола тюремной часовни, и над морскими просторами поплыл похоронный звон.

        - Смотрите-ка туда,  - обратился ко мне доктор,  - видите эти тени, что пробегают вдоль бортов корабля со скоростью снаряда.

        - Вижу прекрасно. Их больше двадцати.

        - Это акулы. Вот одна из них перевернулась, и ее брюхо блеснуло, словно сталь. Акулы услышали звон колокола. Они уже знают, что это означает, и спешат за добычей. Их ужасное пиршество начнется завтра.
        Мне едва не стало плохо.

        - Честное слово, если эта церемония начнется сейчас, я убегу в каюту.

        - Пожалуйста, не стройте из себя ребенка. Даже детей это иногда забавляет. Например, дочку комиссара Н.

        - Как? История акулы и съеденного ею каторжника?

        - Представьте себе…

        - Что ж, расскажите эту историю, доктор.

        - Это случилось полгода тому назад. Я только что прибыл на остров… Умер каторжник. Через двадцать четыре часа его поместили в гроб без крышки. Я увидел, как лодка с гробом пристала к плоской скале, которую вы как раз видите перед собой… Это была своего рода пристань, от которой отправляли в последний путь мертвых. Лодка отплыла на двести метров от берега, труп извлекли из гроба, к ногам привязали камень и под звон колоколов двое мужчин схватили мертвеца и сбросили в море. Таков был обычный ритуал. Эпилог его был коротким: целое полчище акул, этих морских разбойниц, в считанные секунды разорвало беднягу на мелкие кусочки.
        Но в тот день они, по-видимому, не были голодными, что случается чрезвычайно редко. Семилетняя дочка комиссара Н. была примерной и умненькой девочкой, и в награду отец обещал привести ее на это зрелище. Так вот, труп уже был в воде, а акулы все не появлялись.
        Ребенок начал плакать, стучать и топать ножками, огорченный тем, что акулы не появляются и не спешат «съесть господина».

        - Терпение, малышка,  - успокаивал ее отец, честный малый, несколько мрачного вида,  - подожди еще несколько секунд. Самая прожорливая акула скоро появится и быстро набросится на добычу.
        Акулы действительно появились, и останки каторжника в мгновение ока исчезли при таком оглушительном скрежете челюстей хищниц, что можно было слышать на расстоянии в полкилометра.

        - И такая сцена сопровождает каждое «захоронение»?

        - Неизменно. И как ни странно, каторжники испытывают ужасный страх перед такой кончиной. Не знаю, как можно объяснить подобное малодушие… На их месте мне было бы совершенно безразлично…
        Свисток прервал слова доктора, и тот, пожав мне руку, быстро сбежал по трапу.

«Сальвадор» вздрогнул, винт заурчал, и корабль стремительно двинулся вперед.
        Итак, завершен последний этап нашего плавания, через три часа мы прибудем в Кайенну.
        Пока скажем несколько слов об островах Спасения. До 1763 года они назывались островами Дьявола. Откуда это малопривлекательное название? Почему острова назвали в честь легендарного врага рода человеческого? Этого я не знаю. Есть земли, которым заранее предопределено быть нищими, обездоленными и непризнанными, как и некоторым из человеческих существ. Название островов Дьявола, данное этим часовым, охраняющим подступы к Гвиане, оказалось чистой клеветой…
        Как я уже говорил, острова изменили название с 1763 мрачного года, когда очередная причудливая попытка колонизации новых земель привела к весьма плачевным результатам. Это случилось при правительстве Шуазеля[41 - Шуазель Этьенн Франсуа - политический деятель эпохи абсолютизма во Франции, фактический руководитель всей политики страны.]. Все французы были охвачены спекулятивной горячкой и отдавали дань «ажио»[42 - Ажио - отклонение стоимости денежных знаков от номинала (в сторону превышения рыночной цены золота), отсюда ажиотаж - спекулятивная горячка на биржах.] - этому легкому и чаще всего нечестному способу разбогатеть, способу, благодаря которому быстро создавались скандально сказочные состояния. В одно прекрасное утро по всему Парижу стали распространять красочные проспекты, где говорилось о невероятных богатствах, которыми полны земли Гвианы. Их там столько, что можно добывать голыми руками, почти не утруждая себя. Это был отвлекающий маневр правительства после недавней потери Канады - богатейших земель Североамериканского континента, про которые Людовик XV, невежественный и распутный монарх,
сказал, что это «несколько покрытых снегом арпанов».
        Более четырнадцати тысяч французов заявили о своей готовности отправиться на поиски легкого счастья.
        В Гвиану была снаряжена экспедиция, которая благополучно добралась до островов Дьявола и высадилась на материк в двадцати километрах от них, в Куру.

«Трудно себе представить,  - писал очевидец,  - подобное заблуждение и подобную непредусмотрительность, которые не могли не привести к полному краху этой авантюры».
        Эмигранты представляли, что совершат приятную увеселительную прогулку, которая ко всему прочему позволит еще и разбогатеть без особых трудов. Их вели люди, чьи невежество и неосведомленность были просто неслыханны! Об этом свидетельствует только один факт: несчастные везли с собой ящики с коньками. Представьте себе, на экваторе… коньки!
        Одного вида побережья Куру после двух-трех дней знакомства с ним достаточно было, чтобы убедиться, каким безумием являлась эта экспедиция.

«Пустынные недавно берега,  - свидетельствует тот же очевидец,  - стали вдруг не менее многолюдны, чем Пале-Рояль. Дамы с волочащимися по земле шлейфами, господа в шляпах с плюмажами неспешно прогуливались по берегу бухточки, и Куру на некоторое время превратился в место оживленное и даже изысканное. Не верилось, что все происходит в такой дали от Франции».
        Увы, власти колонии были застигнуты врасплох. Мест? для проживания оказались не слишком просторными для такого наплыва людей, так что нередко двести - триста человек должны были находиться под одной крышей. Вскоре начала свирепствовать чума, к ней добавилась лихорадка, и смерть разила без разбора. За период экспедиции с жизнью простились тринадцать тысяч человек.
        Те, кто выжил, постарались поскорее добраться до островов Дьявола, которым они и дали другое название, а именно островов Спасения, и не без причины.
        Самый большой из островов получил имя Рояль (Королевский), которое он сохраняет и поныне. Лишь узкий пролив, скорее похожий на канал, отделяет его от острова Сен-Жозеф. Третий же остров, удаленный на одну милю в открытое море, представляет собой скорее большую отмель, где хозяйничают ветры да жаркие солнечные лучи. Он-то и сохранил название острова Дьявола.
        Позже, как пишет господин де Сен-Аман, опубликовавший о Гвиане несколько популярных книг, уже совсем иные несчастные - ссыльные, участники революционных событий, были привезены и брошены на берега Синнамари без особой заботы об их содержании и выживании. Прежде всего, это были те, кого трибунал, покорный воле участников заговора 18 фруктидора[43 - По-видимому, речь идет о государственном перевороте 18 фруктидора (4 сентября) 1797 года, произведенным Баррасом и его сторонниками. С целью предупредить роялистский заговор, под напором народных масс были арестованы и преданы суду его главные участники, из которых 65 приговорены к ссылке на Гаити.], осудил на ссылку, которая оказалась хуже смерти. Вот их имена: генерал Рамель, Пишегрю, Барбе-Марбуа, Лаффон-Ладеба, Вилло, Колло-д’Эрбуа, Билло-Варенн и другие.
        Их муки были ужасны. Свирепствовавшие в колонии болезни косили ряды ссыльных. Немногие оставшиеся в живых, ожесточившиеся после перенесенных страданий, возвратились на родину и лишь упрочили своими жуткими рассказами мрачную репутацию Гвианы.
        Совсем скоро я смогу лично убедиться в объективности подобного мнения, ибо Кайенна была уже в поле видимости нашего корабля. Над «Сальвадором» взвился национальный флаг. В ответ нам просемафорили с маяка. Было восемь часов утра.
        Двадцатитрехдневное морское путешествие из Франции в Гвиану завершилось!
        Здравствуй, неизвестность!
        Ясно различимая с палубы нашего корабля на расстоянии трех кабельтовых, Кайенна ничем не могла порадовать глаз.
        Сбитая из трухлявых досок пристань, за которой плещется желтовато-грязная вода причала, жалкая небольшая набережная, выложенная грубыми камнями, микроскопический прожектор маяка, похожий, скорее, на фонарь - вот и все достопримечательности. Добавим еще несколько жалких шхун, стоящих на якоре у пристани. Два трехмачтовых судна из Марселя поприветствовали нас флажками. Немного подальше вырисовывался стройный корпус французского сторожевого корабля, за ним - толстопузый бриг, на носу которого развевался звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов.
        Бриг прибыл неделю назад с грузом льда. И вовремя! Целых четыре месяца Кайенна была лишена этого продукта. Я от всего сердца порадовался возвращению в эту страну эры коктейлей и охлажденных напитков.
        Справа порт был окаймлен полосой мангровых зарослей, и их серо-зеленая листва слегка походила на листву оливковых деревьев. Опасное соседство! Мне давно известно коварство таких деревьев с длинными корнями. Дважды в день прилив омывает их, а затем уходит, оставляя их сухими. Это самое благодатное место для комаров и лихорадки.
        Слева, у подножия крутого холма виднелось массивное строение сурового вида с многочисленными квадратными окнами и островерхой крышей - типичное административное здание. Перед ним - небольшая площадь с редкими пальмовыми деревьями, далее - торговые ряды, протянувшиеся до здания таможни, над которым развевался флаг.
        Это все, что мне запомнилось с первого взгляда.
        Все пассажиры «Сальвадора», чиновники или торговцы, хорошо знали колонию. Одни из них жили здесь уже давно, другие возвращались после долгого или краткого отсутствия.
        Единственными, кому совершенно был незнаком этот отдаленный уголок заморских территорий Франции, были я и молодая супружеская пара из Франции. Картина, которую мне нарисовали при отъезде, не стала более радужной, скорее наоборот.
        Старожилы Кайенны не могли понять, как это можно прибыть сюда «ради удовольствия», как это сделали мои соотечественники супруги Б., или исключительно в научных целях, что относилось, разумеется, ко мне. Мы не были ни торговцами пряностями, ни золотоискателями. Что же можно было делать в таком случае в Гвиане?
        К сожалению, здесь не оказалось ни одного меблированного отеля. Правда, можно было попытаться найти комнату, но из-за алчности негров цена была почти недоступна для среднего обывателя.
        Что касается питания, то город, как нам говорили, напоминал «плот „Медузы”»[44 - Плот «Медузы» - ссылка на известный во французской истории случай: фрегат «Медуза» с 400 солдатами и моряками на борту, направляясь в июле 1816 года в Сенегал, потерпел кораблекрушение, и поскольку лодок на всех не хватило, то был сооружен плот, но из 150 уместившихся на нем пассажиров до берега после перенесенных голода и болезней добрались только 16 человек.]. Кто может привыкнуть к «куак», муке из маниоки, или к «кассаву», галетам, испеченным из этой муки с добавлением вяленой трески, возможно, не умрет с голоду. К тому же имеется нечто похожее на ресторан, но столование стоит чудовищных денег, а кулинарные фантазии местных поваров таковы, что наши желудки вряд ли смогут к ним приспособиться.
        Итак, ситуация вырисовывается следующая: спать на свежем воздухе и умирать с голоду, оставив деньги в кармане.
        Однако наше неподражаемое спокойствие не покидало нас ни на минуту, несмотря на все эти мрачные пророчества. Спустившись в корабельную столовую, преодолевая отвращение, мы проглотили последний завтрак на «Сальвадоре».
        Тем временем к кораблю уже приближалось великое множество лодок.
        Палубу заполнили толпы колонистов, жаждавших новостей. Друзья и даже полузнакомые люди целовались взасос. По правде сказать, мы еще не свыклись с этим местным обычаем, который свидетельствует если и не об искренности чувств, то, по крайней мере, об их пылкости.
        Первыми корабль покинули господин Балли и капитан жандармерии, за ними - мировой судья господин Кор и господин Боннефуа, интендант флота. Высшего чиновника министерства внутренних дел господина Друэ встречал по поручению губернатора его адъютант. Попрощался с нами и начальник тюрьмы господин Ландон дю Ландр. Вскоре мы остались одни с семьей господина Эрве - европейского негоцианта, некогда обосновавшегося в Кайенне. Возвратиться сюда их заставила, скорей всего, ностальгия по родным местам госпожи Эрве, уроженки этих краев.
        В ожидании лодки я устроил себе сиесту, праздно растянувшись на деревянном решетчатом настиле у самого руля. В портфеле у меня был увесистый пакет с письмами, которые нужно было передать многим именитым людям города, чиновникам и коммерсантам. Два из них предназначались для господина Жана Бремона, члена Генерального совета Гвианы, и для господина Фабьена Леблона, отважного исследователя и внука известного писателя Леблона.
        В полдень, когда солнце стояло в зените и жара становилась нестерпимой, господин Эрве разбудил меня. Возле него находился мужчина сорока пяти лет, широкоплечий, усатый, с симпатичными чертами лица и седеющей шевелюрой.

        - Господин Буссенар,  - обратился Эрве ко мне,  - представляю вам моего старого друга, господина Дюпейра, бывшего военного, а теперь гражданского закройщика в Кайенне. Он живет здесь уже пятнадцать лет и поможет вам во всем, так сказать, «разобраться».

8

        Обменявшись с моим новым знакомым крепким рукопожатием, я взял вещи, и мы быстро сошли с корабля, чтобы занять места в лодке. На веслах сидели восемь ссыльных арабов, которые в несколько минут доставили нас до набережной.
        Настал период изнурительной жары, кстати, очень благоприятный для размножения скорпионов.
        Высадившись из лодки, мы оказались на той самой маленькой площади с пальмами, которую я рассматривал с корабля и описал в предыдущем письме.
        Под тропическими деревьями уже возвышалась целая гора багажа, доставленного с корабля. Рядом с ней под зонтиками сидели негритянки, торгующие мандаринами, разрезанными на куски арбузами и разлитым в стаканы лимонадом. Около дюжины огромных черных свиней, как наполненные углем мешки, валялись, привязанные за ноги, тяжело дыша от жары, в пыли.
        После десятиминутной остановки мы продефилировали по Портовой улице, миновали таможню, затем пост морской пехоты, где стояли бравые молодцы в белых шлемах. Затем улица повернула налево. Подобно дороге, ведущей в ад, она была вымощена «добрыми намерениями», ибо представляла собой плохо пригнанные друг к другу неровные булыжники, утопающие в рыжей пыли, что весьма напоминала истолченный кирпич:
        Около большого здания, откуда доносился сильный запах пряностей, находилось английское консульство. Поворачиваем налево и наталкиваемся на типографию, где снуют рабочие, черные, как чернильные валики. Похоже, здесь выпускается свой «Монитер офисьель», призванный информировать обо всех событиях различные слои гвианского общества.
        Затем мы увидели огромный магазин, принадлежащий, как нам сказали, депутату Франкони, который после своего избрания в Палату оставался там нем, как высушенные рыбы в его торговом доме. Отсутствие красноречия не такой уж большой порок, и я бы не обратил на это внимания, если бы депутат приносил пользу колонии.
        Дом господина Дюпейра расположен как раз напротив, и окна его были почти герметически закрыты. Наступило время сиесты, и весь город казался погруженным в глубокий сон.
        На просторной веранде, выходящей во двор, где в полном цвету благоухали тропические растения, был накрыт стол. Зрелище, надо сказать, просто великолепное. Ветер с моря приносил прохладу, а блюда на столе так аппетитно пахли! Какая досада, что мы пообедали на корабле! И, несмотря на сердечные просьбы мадам Дюпейра отведать ее стряпню, мы вынуждены были отказаться, к великой досаде хозяйки. Если наши желудки были полны, то глотки сухи, как почва в саванне, поэтому мы с удовольствием набросились на прохладительные напитки, ибо целая батарея запотевших сосудов выстроилась на столике.
        Господин Дюпейра сообщил нам, что он прибыл на «Сальвадор» по просьбе своего друга Фабриция Леблона, который не смог этого сделать лично из-за большой занятости. Закройщик готов предложить себя в наше полное распоряжение и просит относиться к нему как к старому другу.
        В шутливой форме я поделился с присутствующими нашими затруднениями, упомянув о тех мрачных слухах о Гвиане, которыми забили наши головы пассажиры «Сальвадора».

        - Уверяю вас, все это не очень сильно преувеличено. Но пока я с вами, все будет хорошо. Не может быть и речи, чтобы я оставил земляков в затруднительном положении. Если сегодня вы не сможете нигде устроиться, мой дом в вашем распоряжении.
        Стоит ли говорить, с какой искренностью я поблагодарил за гостеприимство этого замечательного человека.
        Затем мы долго говорили о Франции, о Париже. Я поделился последними новостями. Здесь новостями считаются события двадцатидвухдневной давности, именно столько идет почта из Европы. Я рассказал о цели своего путешествия, цели полностью бескорыстной. Мои коллеги-журналисты и читатели «Журнала путешествий» это хорошо знают.
        Итак, я прибыл сюда, чтобы найти материалы для моего будущего труда. Мне хотелось бы исследовать жизнь девственных тропических лесов, увидеть места добычи золота, подняться вверх по течению рек. Короче говоря, оправдывая название нашего журнала, предоставить в распоряжение его читателей самые искренние и последние впечатления обо всем увиденном в этом далеком краю.
        Я бы хотел, чтобы мои читатели узнали, что далеко на экваторе существует уголок, где развевается флаг нашей родины, что под этими дорогими для каждого француза цветами простираются плодороднейшие земли и недра хранят великие богатства, но жизнь тех, кто там работает, сложна и сурова, и каждый день разыгрываются драмы и ведется борьба не на жизнь, а на смерть.
        И последнее: я хочу, наконец, чтобы в Европе знали, что управление этой прекрасной страной еще далеко от совершенства, поэтому я поставил перед собой задачу - докопаться до причин зла и бедствий, о чем постараюсь известить моих друзей-политиков… Возможно, их авторитетный голос будет услышан!
        Пока я все это объяснял присутствующим за столом, взгляд мой неоднократно падал на молчаливого мужчину, который за все время ни разу не раскрыл рта. Тем не менее было видно, что он внимательно и с большим интересом слушал меня.
        Человек этот был худощав, если не сказать истощен, хотя и мускулист, бледен, но не от хилости, а скорее от продолжительного тяжкого труда; с высоким лбом, с черными, сверкающими, словно два раскаленных уголька, глазами, впалыми щеками и светлой бородкой. Лицо его было чрезвычайно подвижно и выразительно, и я с самого начала обратил на него внимание.
        Я все еще что-то говорил, а незнакомец внимательно слушал.
        Но, когда я стал живописать наши страхи и затруднения, связанные с поисками жилья и питания, мужчина улыбнулся, а затем рассмеялся от всего сердца.

        - Думаю, у вас все уладится,  - сказал он тихо и продолжил: - Мне нравятся ваши мысли. Обычно я не люблю много говорить. Уже много лет я живу в лесах Гвианы и был бы счастлив оказать услугу человеку, который желает добра этой стране. У меня есть комната в городе, живите в ней. Через два часа я смогу найти вам кухарку. Так что вам не придется жить на улице и голодать. Надеюсь, вы согласитесь.
        Услышав это предложение, сделанное с такой подкупающей учтивостью, я поступил так, как поступил бы любой на моем месте. Я поднялся и протянул руку незнакомцу, который с силой пожал ее, что говорило о натренированности его рук.
        Я сразу же перешел на дружеский тон с человеком, который так неожиданно становился моим хозяином.
        Я узнал, что моего нового друга зовут Казальс, что ему 35 лет, что ранее он служил в морской пехоте и вышел в отставку с нашивками унтер-офицера.
        В течение четырех лет он живет в лесах и почти не посещает город.
        Сама судьба привела меня к Казальсу, золотоискателю, другу и компаньону Лабурдетта. Имена этих двух людей здесь более известны, чем имена завсегдатаев Больших бульваров в Париже.
        Казальс, Лабурдетт… Недавно я читал путевые заметки господина Крево. Именно там я встретил имена этих двух бесстрашных золотоискателей. К сожалению, им отведено в книге слишком мало места, учитывая их заслуги и особенно ту помощь, которую они оказали французскому путешественнику. Именно они спасли жизнь доктору Крево, который без них умер бы от голода и усталости. Неужели он забыл?.. Но в этой богато иллюстрированной книге не нашлось места для таких драматических событий. Простите за довольно сумбурное изложение. Но я пишу это письмо спустя три недели после прибытия в Гвиану, когда наша взаимная симпатия перешла в прочную дружбу, и мое перо скачет галопом по строчкам, ибо я спешу побольше рассказать о человеке, в обществе которого на днях отправляюсь в путь, отдавшись на милость компаса.

9

        Итак, мне пришлось прервать последовательный рассказ, чтобы пообстоятельнее остановиться на личности Казальса.
        Десять лет тому назад Казальсу оставалось служить еще три с половиной года. Он был образцовым служакой, но, как и многие унтер-офицеры элитных войск, являлся республиканцем. Во времена Империи это считалось страшным преступлением и явилось главной помехой в получении им золотых эполет. Награды и звания в те времена чаще получали маменькины сынки, а не эти мужественные ребята, которые сражались с оружием в руках, а не вальсировали на балах.
        Казальс к тому же был родом из Восточных Пиренеев, а значит, обладал сильным характером и неукротимой энергией горцев. Желать - для него значило исполнять желание. Он сказал себе: «Тебе 27 лет, и у тебя нет никакой надежды на получение наследства, как и на продвижение по службе. Но есть Гвиана с ее золотыми россыпями, с ее таинственными богатствами. Не пора ли приоткрыть скрывающую их завесу и осуществить то, о чем мечтали многие, но так и не посмели или не сумели это сделать. Одни погибли, другие отступили. Ты должен выжить, ты должен стать миллионером. Поживем - увидим!»
        На данный момент Казальс вместе с Лабурдеттом владеют четвертью золотого прииска. За последний месяц на прииске добыли двадцать килограммов золота, что составило шестьдесят тысяч франков дохода. После вычета двадцати тысяч франков за пользование прииском оставалось сорок тысяч на четверых. Я не Барем[45 - Барем - популярная при жизни автора книга готовых исчислений (по имени издателя Барема).], но знаю, что мой друг ежемесячно кладет в карман десять тысяч франков, заработанных честным трудом, и это вполне справедливо.
        Унтер-офицер Казальс взял трехмесячный отпуск и уехал в гвианские девственные леса, настоящий ад, над которым ежедневно поднимался густой туман, называемый «саваном для европейцев». Срок отпуска закончился, продлить его не разрешили и потребовали расстаться с военной службой. Он согласился и, терзаемый лихорадкой, навсегда уехал в Гвиану.
        Один предприниматель из Кайенны, у которого Казальс устроился управляющим прииском за двести франков в месяц, одолжил ему две тысячи четыреста франков, которые он должен был выплатить за свое заместительство[46 - Заместительство - используемая в старофранцузской армии форма замены подлежащего воинской повинности другим лицом за деньги.].
        Отныне Казальс был свободен от военной службы и мог полностью отдаться делу, долгие годы не приносившему ему ничего, кроме опасностей и трудностей.
        В течение восемнадцати месяцев Казальс трудился как негр и смог наконец ценой строжайшей экономии накопить денег, чтобы выплатить долг. Он отдал почти два года жизни за то, чтобы освободиться от трех с половиной лет военной службы. Компенсацией явилось приобретение опыта в тяжелейшем ремесле золотоискателя.
        На свой страх и риск он бросился в неизведанное. Берега Афруаги, Синнамари, Конте уже были исследованы. Как большой вопросительный знак оставалась только река Марони, в сравнении с которой самые крупные водные артерии Европы кажутся не более чем ручейками. До сих пор ее берега никогда не видели золотоискателей.
        Казальс первым одолел водопад Гермина, трудился как проклятый, лишился многих зубов, обломал ногти, изодрал в кровь руки и ноги, но… ничего не нашел.
        Эта ожесточенная борьба длилась целый год. Обессиленный, он возвратился в Кайенну. Там судьба свела его с Лабурдеттом, ныне его партнером и лучшим другом. В их судьбах много общего. Как и Казальс, Лабурдетт - бывший унтер-офицер морской пехоты, оставивший службу, хотя и имел веские основания надеяться в ближайшее время получить эполеты младшего лейтенанта. Он давно был наслышан о Казальсе и предложил ему работать вместе, надеясь ценой совместных усилий преуспеть в сложном деле золотоискателя.

        - Вы вряд ли что-либо выиграете,  - сказал ему Казальс.  - Меня преследуют неудачи… Я ничего не нашел и понес одни убытки…

        - У вас есть деньги?

        - Двести или триста франков… едва хватит на то, чтобы месяц питаться.

        - Хорошо. Оставьте эти деньги на табак. К сожалению, мне тоже нечем похвастать. У меня вообще нет ни су. Но я предлагаю работать вместе, мы будем искать, и если что-нибудь найдем, то разделим поровну.
        Они пожали друг другу руки и отправились на Марони. Поднявшись вверх по течению реки до впадения в нее притока Спаруины, сделали точнейшее описание местности. Была обнаружена неизвестная бухточка, которой было дано название Жанвье (Январь) в знак открытия ее в первый месяц года. Поиски поглотили все средства друзей. Затем они открыли еще другие бухточки (Дюкен, Вольтер, Клебер), и везде было золото. Правда, не все места разработок оказались равноценными. Попадался один участок, где золота было в изобилии, другой оказывался совсем бедным. Бассейн реки Спаруина был просто усеян «карманами», как на языке золотоискателей называются места, где скапливается драгоценный металл.
        Результаты позволяли надеяться на наличие крупного золотоносного месторождения. Но друзья решили продолжить поиски, вложив в работы значительные средства. Получив прибыль в сумме шестидесяти тысяч франков, в конце года обнаружили убыток в сорок пять - пятьдесят тысяч франков.
        Это чередование потерь и прибылей, однако, не обескуражило их.
        Не доверяя материалам, которые составлялись комнатными путешественниками и кабинетными учеными, исследователи вновь поднялись вверх по Марони, добравшись до места, где эта река делится на два рукава, один из которых носит имя Ауа, другой - Тапанаони. Были тщательно исследованы оба рукава, причем жить приходилось в самых суровых условиях в течение двух лет у местных племен - бошей и бони, удивляя индейцев энергией, мужеством и терпением.
        Но и эта экспедиция, в которой ни один европеец не осмелился бы участвовать, оказалась малоудачной.
        Я расскажу о ней подробно позже. Теперь это все уже относится к истории Гвианы.
        Друзья еле держались на ногах, были до предела истощены и ослаблены, но не сломлены. Казалось, все невзгоды лишь закаляли их волю к победе. Не буду подробно останавливаться на тех трудностях, что пришлось испытать друзьям. Но я хотел бы, чтобы их мужественное поведение послужило примером для наших европейских первопроходцев. Я хотел бы им рассказать, как два энергичных, отважных француза, несмотря на все страдания, продолжают крепко держать трехцветное знамя родины, заражая своим примером других.
        Губительные для здоровья приступы лихорадки, укусы москитов и других кровососущих насекомых, солнечные удары и бессонные ночи, недостаток продуктов или полное их отсутствие, отравление испорченной едой, голод и жажда, мозоли и ссадины на руках, кишащие в зарослях змеи и, наконец, вечная угроза смерти - все было нипочем двум смельчакам. Все вперед и вперед шли эти неутомимые первопроходцы, благородные искатели того неуловимого металла, что постоянно словно прятался от них.
        Приступаю к самому мучительному моменту в этой драматической и правдивой истории.
        Абсолютно лишенные средств, два наших друга вынуждены были оставить низовья Марони. Казальс после семи лет борьбы, Лабурдетт - пяти. Но они не считали себя сломленными.

        - Казальс,  - сказал Лабурдетт,  - слушай меня, друг. Нам нужно расстаться. Мне предлагают место помощника управляющего прииском. Придется поработать на других некоторое время. Это даст нам шестьсот франков в месяц. Когда накопится нужная сумма, вы уедете продолжать наши исследования.
        Казальс, взволнованный до глубины души, молчал.

        - Я знаю, дорогой друг,  - продолжал Лабурдетт,  - как трудно вам работать под командованием кого-то. В общих интересах это сделаю я. В наших разговорах вы часто высказывали желание пожить среди местных племен - бошей или других индейцев, подобно героям Купера, а затем возвратиться в Кайенну. Мне трудно будет пережить разлуку, но я буду с вами сердцем и душой.

        - Согласен,  - просто сказал Казальс.
        Они расстались. Лабурдетт возвратился в Кайенну. Казальс остался в Авуассуле, чтобы на свой страх и риск продолжить работы.
        До Лабурдетта дошел слух о существовании в Гвиане жил золотоносных кварцев. До сих пор здесь добывали золото из аллювиальных (наносных) залежей. Добыча жильного золота должна принести Гвиане большие богатства, но она оставалась вопросом будущего.
        Лабурдетт глотал книги с тем же неистовством, с каким он долбил землю. Он увлекся геологией, которую стал изучать страстно, стараясь постичь искусство «диггера»[47 - Диггеры - «копатели», или «истинные левеллеры»,  - представители крайне левого крыла революционной демократии в период Английской буржуазной революции XVII века, участники аграрного движения среди сельской и городской бедноты.].
        Он продолжал пожирать книги, старательно переваривая их содержание и выкладывая за них большие деньги.
        Проработав какой-то срок, он попросил отпуск на два месяца, чтобы полностью посвятить это время поискам кварца.
        Лабурдетт обратился к одному гвианскому негоцианту, финансировавшему и ранее его поисковые работы (такие люди были для золотоискателей тем же, чем были судовладельцы эпохи Революции для ее героических корсаров). Он рассказал торговцу о своих планах, поделился своими надеждами. Тот, зная порядочность, ум и самоотверженность обоих друзей, согласился ссудить небольшую сумму. Но когда зашла речь о доле каждого из суммы общей прибыли в случае удачи, негоциант стал торговаться, и вместо двадцати пяти процентов, которые требовал Лабурдетт, торговец согласился выделить друзьям лишь восемнадцать. В результате каждому из отважных золотоискателей приходилось надеяться лишь на девять процентов, если удача улыбнется им. Обладая подобным великодушием, почтенный торговец вряд ли рискует иметь пустые сейфы!

10


…Итак, Лабурдетт отправился на прииск Эсперанс в бассейне Марони и благодаря знаниям, полученным в результате изучения специальной литературы, вскоре открыл несколько очень богатых золотом жил.
        Вне себя от радости, вдохновленный результатами труда, он написал Казальсу, рассказав ему вкратце, каким образом удалось добиться такого успеха. Казальс все понял. Он все еще жил отшельником в Авуассуле и тратил последние сбережения на поиски золота в этом безнадежном месте.
        Неудачи преследовали отважного исследователя. Наконец финансирующий поиски торговец приказал Казальсу сворачивать работы и распустить рабочих. Казальс не мог согласиться на такую жертву, отнимавшую у него все возможности дальнейших поисков. Он расстался только с теми рабочими, которые стоили ему четыре-пять франков в день, оставив верных двенадцать кули-индусов.
        Он решился еще на один рискованный шаг.
        Казальс демонтировал всю аппаратуру для промывки золотоносного песка и вместе со своими индусами спустился вниз по реке. Благополучно миновав пороги, они высадились в Мобарге. Здесь находился прииск, где золотоискатель работал год назад. Казальс надеялся найти в этом месте золотоносный кварц.
        Гвианский негоциант, не дождавшись никаких известий от золотоискателей, уже стал волноваться, когда получил от Казальса письмо, в котором тот извещал, что прииск Мобарг, уже считавшийся истощенным, может дать большую прибыль, так как там много золотоносного кварца, поэтому он желал бы возобновить разработки. Но для этого поисковой группе нужны продукты.
        Ответ был быстрым и грубым, как удар дубинкой: «Я отправлю вам продукты, как только получу золото».
        Не имея ни грамма муки, ни крошки хлеба, Казальс расставил лотки и стоки для промывки золота и, ощущая тошноту от голода, приступил к работам. Несчастные старатели жили так почти месяц, питаясь лишь зелеными бананами. Они страдали от головокружения, у многих открылись язвы, но за месяц сумели намыть полтора килограмма золота и отправили его в город.
        Всемогущий властитель из Кайенны милостиво согласился выслать продукты, чтобы старатели не умерли с голоду. В основном это был рис, к тому же слегка подпорченный, но на это не обращали внимания. Кули продолжали долбить землю и промывать золотоносный песок, а Казальс, несмотря на мучившую его лихорадку, с раздутым, как бурдюк, животом, взяв геологическую кирку в одну руку, саблю - в другую и забросив ружье за спину, покинул прииск.
        Вера в удачу, энергия и мужество были наконец вознаграждены. Казальс добился результатов, равных результатам своего друга: золотоносные жилы Мобарга оказались такими же богатыми, как и жилы Эсперансы.
        Лабурдетт решил расстаться с местом заместителя управляющего прииска. Он отправился к другу в Мобарг, и оба занялись одновременными поисками аллювиальных жил и золотоносного кварца.
        Нищете пришел конец. Вскоре друзья стали концессионерами прииска Эрмина, расположенного на голландском берегу Марони. Как я уже говорил в начале письма, эта концессия оказалась весьма прибыльной и обеспечила им безбедное существование, а также продолжение работ по добыче золота из золотоносных кварцев.
        Следует отметить, что золотые запасы недр Гвианы значительны, и если пока результаты добычи скромны, то только из-за отсутствия рабочей силы и техники. Я еще возвращусь к этой важной проблеме, с которой связано будущее процветание колонии. Хочу лишь подчеркнуть и напомнить, что господа Казальс и Лабурдетт явились первооткрывателями золотоносных кварцевых жил в бассейне Марони и произошло это отнюдь не случайно, а благодаря научно-исследовательской подготовительной работе обоих друзей и их самоотверженности.
        Таков был человек, гостем которого мне посчастливилось стать. Эта встреча явилась для меня той редкой удачей, какие иногда сопутствовали исследователям и путешественникам в Калифорнии или Австралии.
        Теперь, когда Казальс стал богат, его простота и сердечность в обращении особенно поражают, в чем я немедленно убедился лично. Мы распрощались с семейством господина Дюпейра и направились к моему новому жилищу.

        - Вам потребуется кухарка и слуга-мужчина,  - сказал Казальс,  - через четверть часа они уже будут у вас. Я сам всего лишь несколько дней назад прибыл с прииска, чтобы немного привести себя в порядок, так что не успел как следует устроиться.
        Пробило пять часов. Солнце пекло немилосердно. Казальс, еще семь лет назад превратившийся в негра (по его словам), любезно отдает в мое распоряжение свой зонт, ибо, как он утверждает, его загорелая до черноты, обветренная кожа невосприимчива настолько, что «ей уже ничто не грозит». Мы направляемся к тому, что Казальс скромно именует хижиной.
        Надо сказать, что «хижина» оказалась просто великолепна: двухэтажное деревянное строение с широкой крытой галереей манило отдохнуть на веранде с видом на море.

11

        Кайенна и ее окрестности.


        Я остановился, уважаемый господин директор, на описании дома, который мой новый друг Казальс столь великодушно предоставил в мое распоряжение. Это письмо не удалось отправить вовремя по не зависящим от меня обстоятельствам. Почта в Гвиане работает из рук вон плохо. Я находился уже в Сен-Лоране, на реке Марони, всего в шестидесяти лье от Кайенны. Но вследствие бестолковости и нерасторопности, свойственных большей части действий высшей администрации, Сен-Лоран в течение двадцати пяти дней не имел связи с Кайенной!
        Теперь, после того как я достаточно ясно объяснил вам и читателям «Журнала путешествий» причину своего молчания, продолжу повествование.
        Дом под номером 33 на улице Порта (рядом с английским консульством) великолепен. К нему ведет пологая кирпичная лестница из двух маршей, параллельная фасаду. На первом этаже расположены склады внушительного размера с товарами господина Поля Инара, одного из самых влиятельных коммерсантов колонии. На втором этаже - три спальни, гостиная, столовая, бильярдная и еще одно просторное помещение, которое Казальс намерен в скором времени заполнить множеством бутылок с вином почтенного возраста, точно установленного, проверенного и подтвержденного всеми уважаемыми коммерсантами и самыми непогрешимыми экспертами.
        Спальни и гостиная выходят окнами на улицу. Я могу беспрепятственно наблюдать за кайеннскими грифами-урубу[48 - Грифы-урубу - род хищных черных птиц тропической Америки.], которые сильными ударами клювов и когтей расправляются с отбросами, выполняя, как и в других колониях, роль санитаров. К просторной веранде примыкают остальные комнаты, расположенные со стороны двора. Кухня на втором этаже не уступает размером небольшой парижской квартире.
        Забыл сказать, что дом трехэтажный. Третий этаж - точная копия второго. Как и большинство домов колониального типа, номер 33 по улице Порта деревянный. Полы, потолки, стены, опоры, перегородки - все сделано из прочного дерева, не поддающегося времени, непогоде и даже насекомым. Дом резонирует как гонг, и мне кажется, что я живу в большом барабане.
        Прежде всего поражает одна особенность: окна фасада лишены стекол, скорее их можно назвать отверстиями, скрытыми подвижными жалюзи. Стекла здесь вообще не используются, к великой радости огромного количества насекомых, предназначенных, кажется, лишь для того, чтобы впиваться в человеческую кожу и постепенно доводить людей до умопомрачения.
        Не забывайте, что мы находимся недалеко от экватора, где в дневное время нещадно палит солнце, а ночи душные, влажные, так что создается впечатление, что находишься в парнике.
        Поэтому все дома расположены таким образом, чтобы их обитатели могли постоянно ощущать движение воздуха. Впрочем, это не спасает от зноя.
        Возле дома разбит роскошный сад. Он раскинулся на трех уровнях, так как дом стоит вплотную к господствующей над городом горе Сеперу. На горе расположены маяк и форт с теперь уже потерявшими свое значение бастионами и старинными чугунными пушками. Все это сейчас скорее бутафория, чем вооружение.
        В правой части дома находится просторное помещение с двумя большими ваннами из белого мрамора. Напротив - радует взор красивый цветник у широкого водоема, куда отведены (по договоренности с муниципалитетом) воды Ророты. Ророта имеет в Кайенне такое же значение, как Дюи и Ванн в Париже. Она позволяет также местным виноторговцам легко повторять чудесные превращения, происшедшие в свое время в Кане Галилейской[49 - Согласно Библии, в Кане Галилейской Иисус Христос превратил воду в вино.].
        Около водоема высится огромный вольер с птицами в ярком оперении; их разноголосый гомон воздействует на ваш слух так же, как кричащие краски их перьев - на ваше зрение.
        На следующем уровне - десятью ступеньками выше - расположен огород, где растут капуста, салат, томаты, словом, разные овощи! Не удивляйтесь, обитатели Кайенны знакомы с овощами только по консервам в жестяных банках, присылаемым из метрополии; для переваривания их содержимого нужны поистине луженые желудки.
        Еще десять ступенек в гору - и перед вами красивая беседка в деревенском стиле в тени лимонных деревьев, а также великолепного мангового дерева с его крупными плодами, пахнущими скипидаром, вкуса которых я до сих пор не знаю.
        Вы видите, что меня поместили как чрезвычайного и полномочного посланника.
        Дом обставлен очень просто. На кроватях - жесткие матрацы, что вполне понятно. Плоская подушка и две простыни. Стоит прилечь на постель, как вам становится слишком жарко. Кровать окутывает со всех сторон широкая противомоскитная сетка; она ограждает спящего от налетов маленьких крылатых чудовищ, именуемых комарами.
        В комнатах расставлены стулья и кресла-качалки из тростника. Вы обнаружите здесь и два буфета из местного дерева с великолепным рисунком древесины (за них в Европе заплатили бы огромные деньги). В галерее (говорил ли я о ней?), обращенной к улице, постоянно висят два гамака.
        Обустройство дома так хорошо продумано, что здесь удобно и просторно.
        Без дальнейших церемоний я располагаюсь в нем. Весь мой багаж разместится завтра в одной из комнат второго этажа. А пока Казальс, не теряя времени, отправляется искать для меня прислугу. Через полчаса он возвращается в сопровождении пятидесятилетней негритянки и негритенка лет двенадцати - тринадцати.
        Негритянку зовут Полин, а мальчика - «муше» Эмиль. Полин - прекрасная кухарка и хорошо разбирается во всех деталях ведения домашнего хозяйства; мне обеспечены прекрасные условия жизни. Эмиль - прототип кайеннского Гавроша, он чертовски находчив, говорит Казальс, и немного жуликоват, но очень добрый и послушный, короче говоря, славный мальчуган.
        Полин относится к Эмилю как к своему сыну, хотя они не состоят в родстве. Поскольку у этой превосходной женщины никогда не было детей, а она их, разумеется, любит без памяти, Эмиль уже, по крайней мере, десятый ребенок, которого она приютила и воспитывает как своего собственного сына. Родители бедного мальчика с трудом могли его прокормить. Они были вынуждены отправиться на прииски, и моя славная кухарка восемь или десять лет назад взяла Эмиля на свое попечение и с тех пор заботится о нем. Казальс и Лабурдетт знают ее уже давно. Она когда-то путешествовала с ними по реке Марони. Затем они устроили Полин в Спарвине во главе небольшого заведения, и она сумела оказать серьезную помощь заболевшим золотодобытчикам с россыпей Верхней Марони.
        Наконец - и это великое для меня благо,  - Полин и Эмиль понимают французскую речь. Поскольку я совершенно не знаю местного кайеннского наречия, мне было бы практически невозможно с кем-либо общаться, ибо, за исключением торговцев-креолов и чиновников, народ Гвианы говорит на особом языке. Довольно быстро начинаешь улавливать значение отдельных слов, но вначале этот язык почти непонятен.
        Я не успеваю оглянуться, как моя комната приведена в полный порядок. В семь часов вечера мы обедаем, и я убеждаюсь, насколько были несправедливы тревожные слухи на «Сальвадоре» относительно снабжения продовольствием столицы Французской Гвианы. В девять часов ложусь спать. Впервые за двадцать три дня у меня кровать, настоящая кровать, в которой или, вернее, на которой я могу свободно растянуться: по площади она могла бы заменить собой шесть кушеток парохода. Прежде чем заснуть, тщательно натягиваю противомоскитную сетку, а затем погружаюсь в крепкий сон, несмотря на комариный писк, лай бродячих собак, воющих на луну, и жалобное блеяние заблудившихся козлят. Какая ночь, дорогие друзья! Просыпаюсь в девять часов утра. Двенадцать часов сна! Мне почти стыдно.
        Мы отправляемся на «Сальвадор» в шлюпке, услужливо предоставленной смотрителем порта господином Кентом, и перевозим на берег мой багаж. Кстати, я должен отметить жалкое состояние связи между городом и приходящими в Кайенну пароходами. Ни за какую цену невозможно найти лодку. Никто - ни в администрации, ни среди торговцев - не подумал наладить сообщение, и, что бы ни делал, что бы ни говорил приезжий, какие бы деньги он ни предлагал, никто и пальцем не пошевелит, чтобы вызволить его из такого плачевного положения. Ах, как отличается это возмутительное бездействие от той активности, которую я наблюдал повсюду на Ангильских островах!
        Так, на рейде Кайенны не видно никаких лодок даже в день прибытия парохода с почтой, и если бы администрация каторжной тюрьмы любезно не предоставляла свои суда для бесплатного обслуживания пассажиров, то непонятно, как доставлялись бы на берег путешественники и их багаж.
        Зной просто нестерпим, и глазам больно от отражения солнечных лучей в волнах рейда. На мне куртка из синей фланели и белый шлем, похожий на те, что носят офицеры колониальных войск. Я думал, что в подобной экипировке мне нечего опасаться солнца, и удивился, что такой завзятый охотник, как Казальс, раскрыл зонт, чтобы преодолеть расстояние в триста метров от «Сальвадора» до набережной.
        Я высказал ему свои соображения на сей счет.

        - Как, разве у вас нет зонта от солнца?  - произнес Казальс.

        - Да нет. А зачем?

        - Зачем?.. Вы меня еще спрашиваете. Может, вы думаете, я таскаю с собой эту вещь, чтобы сохранить свежий цвет лица и не загореть дочерна?..
        И, подняв зонт, он быстро, несмотря на мои протесты, заслонил мою голову от палящих лучей солнца.

        - Видно, вы не знаете, что солнце здесь смертельно опасно,  - резко сказал мой спутник.  - Его луч пронзает ваш череп, как невидимая пуля, и также наверняка убивает.

        - Ах, вот как!

        - К сожалению, приезжая сюда, европейцы пренебрегают мерами безопасности, и некоторые из них за это жестоко поплатились. Вот пример: вы гуляете на солнце в обыкновенной шляпе. Вечером вас начинает знобить, затем повышается температура, появляется тошнота. На следующий день вы чувствуете, что ваша голова словно сдавлена железным обручем, вы ощущаете в ней сильный прилив крови и нестерпимую боль. Если умелое и энергичное вмешательство немедленно не остановит болезнь, вы пропали.

        - Черт возьми, значит, это опасно!

        - Более опасно, чем вы думаете. Остерегайтесь солнца. Остерегайтесь его всегда и везде. Это страшный враг. Никогда не выходите из дома между одиннадцатью и тремя часами дня, а если вам все же необходимо выйти, берите зонт. Никогда не пренебрегайте мерами предосторожности даже дома. Обыкновенный луч солнца может проникнуть через отверстие размером с монету в десять су и вызвать солнечный удар. Наконец, солнца надо опасаться даже тогда, когда оно скрыто за облаками. В такие моменты оно особенно опасно, ибо вы полагаете, что облака укрывают вас. На самом деле, через облака проникают ультрафиолетовые лучи, они вас поражают, когда вы и не подозреваете об опасности из-за отсутствия прямых световых лучей. Недавно один из моих друзей пострадал в своем кабинете в день, когда солнца не было. Он был недостаточно защищен от безжалостного светила завесой облаков… Бедняга забыл опустить жалюзи и несколько минут с непокрытой головой стоял у окна. Он чуть не поплатился жизнью за кратковременную беспечность.

        - Вы рассказываете очень интересные вещи. А как же солдаты, вон те, что сейчас идут по улице в белых шлемах без какого-либо подобия зонта?

        - Статистика свидетельствует, что от солнечного удара военных страдает в пять-шесть раз больше, чем гражданских лиц. Заметьте, впрочем, что солдатам морской пехоты и артиллерии запрещено выходить из казарм с одиннадцати до трех часов дня, что военные учения проводятся только утром или вечером и что в указанные часы не разрешается выходить даже во дворы.

        - Прекрасно. Высадившись на берег, я обязательно обзаведусь зонтом, и он станет моим постоянным спутником.

        - И правильно сделаете.
        Мы причалили к берегу как раз в ту минуту, когда закончился этот интересный урок колониальной профилактики. Ожидавший нас на набережной Эмиль был крайне возбужден. Для перевозки моего багажа он притащил небольшую двухколесную тележку, именуемую здесь «кабруэ». В помощь себе Эмиль пригласил кули, работавшего по соседству, такого же проказливого мальчугана, как он сам, и до нашего появления они играли, прыгали, устроили настоящие гонки с тележкой и в результате несчастный «экипаж» со странным названием развалился.

        - Что это значит, кто сломал тачку?  - спросил Казальс на местном наречии.

        - Это кули, муше, она ушел, я ему дала тумака…

        - Куда он ушел?

        - Моя не знает…
        Я вновь оказался бы в затруднительном положении, если бы господин Кент, одолживший мне шлюпку, не приказал гребцам - ссыльным арабам - отнести багаж домой.
        Итак, я был спасен благодаря любезности этого славного военного надзирателя и в знак благодарности сердечно и крепко пожал ему руку.
        Вот все, что можно рассказать о первых двадцати четырех часах, проведенных в нашей колонии. Несколько дней я буду отдыхать, ибо мне все время кажется, что у меня в голове еще отдается вибрация от гребного винта парохода, а в ногах еще чувствуются колебания палубы. Затем я тщательно изучу Кайенну и ее окрестности, прежде чем отправиться в глубь страны.
        Целый день я оставался дома. Я слишком устал, чтобы совершать прогулки, а ведь, чтобы познакомиться с городом, лучше всего ходить пешком. Я не хотел ставить первую прогулку в зависимость от своих сил и осматривать лишь небольшую часть Кайенны, чтобы ни в коей мере не испортить впечатления, которое остается от любого предмета, увиденного целиком.
        Все шло хорошо, и сегодня я смогу дать вам точный отчет об увиденном и поделиться своими впечатлениями.
        Что бы ни говорили и ни писали, Кайенна не только красивый город, но здесь и весьма здоровые условия жизни. Я имею в виду не болотистые окрестности, где дважды в год свирепствует болотная лихорадка,  - саму Кайенну она никогда не затрагивает.
        Улицы в городе широкие, просторные и поддерживаются в образцовом порядке. Из-за того, что почва содержит много железа, проезжая часть окрашена в цвет охры. Издали улицы представляют собой такую же яркую картину в красных тонах, как песчаники в Вогезах[50 - Вогезы - горы на северо-востоке Франции.].
        Дома здесь очень красивые, чистенькие, добротные, с гармоничными линиями и окраской.
        Я увлекся описанием улиц и домов города. Далее я расскажу о жителях Кайенны. Сейчас же я заполню пробел, поистине непростительный для путешественника. Я до сих пор даже не обозначил географическое положение страны; надеюсь, мои объяснения не окажутся слишком утомительными для читателя.
        Французская Гвиана - часть обширной территории в Южной Америке, раскинувшейся между Амазонкой и Ориноко, между 2 и 6 градусами северной широты и между 52 и 57 градусами западной долготы от Парижского меридиана.
        На северо-западе и западе границей Французской Гвианы служат река Марони, отделяющая ее от Нидерландской Гвианы, и малоизвестные внутренние области, расположенные по другую сторону Риу-Бранку. На северо-востоке французскую колонию омывает Атлантический океан. Что касается ее южной границы, то она до сих пор еще далеко не определена. И вот почему.
        В прошлом южная граница Французской Гвианы проходила по Амазонке, что вполне естественно. К сожалению, злополучный Утрехтский договор[51 - Утрехтский мир 1713 года - общее название ряда заключенных в Утрехте мирных договоров (франко-английского, франко-голландского, франко-прусского и др.), которые завершили (наряду с Раштаттским миром 1714 года) войну за испанское наследство.] в одной из своих статей предоставил Португалии исключительное право судоходства по реке, передал в собственность той же державе территорию, именуемую «землями Северного мыса», и установил границу между Французской и Португальской Гвианой по реке, которую знаменитый мореплаватель Винсенте Пинсон[52 - Пинсон Винсенте Яньес (1460 - ок. 1524)  - испанский мореплаватель, открывший, в частности, берег Гвианы.] назвал своим именем.
        С тех пор эта граница стала предметом спора между Францией и Португалией, поскольку дипломаты лиссабонского двора намеренно перепутали реку Винсенте Пинсон (за которой один-два географа сохранили ее первоначальное название Жапок) с рекой Ояпок. Между тем устье реки Винсенте Пинсон находится около Северного мыса, примерно на 1°55? северной широты, тогда как устье реки Ояпок расположено около мыса Оранж, на 4°15? северной широты, то есть на двести километров ближе к Кайенне.
        Мадридский договор от 29 сентября 1801 года установил границу между двумя соседними колониями по реке Карапанатуба, на 0°10? северной широты, а по Амьенскому договору[53 - Амьенский мирный договор 1802 года был заключен между Францией и ее союзниками, с одной стороны, и Великобританией - с другой; завершил распад второй антифранцузской коалиции. Англия обязывалась вернуть союзникам захваченные ею колонии, за исключением островов Цейлон и Тринидад.] граница была отодвинута на север и прошла по реке Арауари, устье которой находится южнее Северного мыса, на 1°15? северной широты.
        Как бы то ни было, согласно статье 107 Венского договора (от 9 июня 1815 года) и конвенции, подписанной в Париже 28 августа 1817 года во временное исполнение данной статьи, Французская Гвиана была возвращена Франции только до реки Ояпок; решение вопроса относительно спорной территории между Ояпок и Амазонкой было отложено. Этот вопрос до сих пор не решен, и территория в двести километров, на которую ныне претендуют Франция и Бразилия, является фактически ничейной, хотя и та и другая сторона считают себя ее законными владельцами. Она не имеет даже названия и именуется просто «спорной территорией». Раньше такое положение вещей не имело никакого значения. В Гвиане нередко встречаются непроизводительные и пустынные земли. Беглые рабы из Бразилии переправлялись через Амазонку и, преодолев ужасные опасности и неописуемые трудности, достигали «спорной территории». Они просто-напросто обосновывались на этой земле, где рабовладельцы не решались их разыскивать.
        Ныне положение изменилось. После того как в Гвиане было найдено золото, земли здесь приобрели такую цену, на которую прежде не рассчитывали самые убежденные оптимисты. На этой территории есть аллювиальное золото и золотые жилы. Кто же будет сдавать в концессию те или иные участки? Если же отважные золотоискатели на свой страх и риск начнут разрабатывать здешние месторождения, то кто утвердит их право собственности? К какому правительству они смогут обратиться для разрешения спорных вопросов? А если у них отберут землю силой, кто их защитит? Они, как говорится, повиснут в воздухе между… двумя правительствами. И все это из-за того, что некоторые озлобленные и недобросовестные политики намеренно спутали реку Винсенте Пинсон (Жапок), как прямо указано в тексте, находящемся у меня перед глазами, с рекой Ояпок, которую португальский мореплаватель никогда не называл своим именем! Следовало бы незамедлительно устранить столь вопиющую несправедливость. Для этого не нужны дипломатические тонкости. Правительству Французской республики достаточно попросить (а если нужно, то и потребовать) точного и честного
выполнения договоров, заключенных еще монархами, которые делили между собой народы, как скот, и резали территории, как куски пирога.
        После этого краткого и необходимого отступления вернемся к Кайенне. Продолжаю мое повествование. Город стоит на правом берегу реки Кайенны, у оконечности острова того же наименования, который окружен морем, Маюри и рекой Тур де л’Иль и расположен на 4°56? северной широты и 54°35? западной долготы от Парижского меридиана. К востоку от него находится небольшая бухта Мон-Табо, а к югу - пролив Лосса шириной в двенадцать метров, который с двух сторон выходит к морю. Заселенная часть Кайенны равна примерно 125 гектарам. В городе 8000 жителей. Порт расположен в устье реки и может принимать суда водоизмещением до 500 тонн с осадкой в 4,25 метра.
        Кайенна простирается с востока на запад; ее улицы, как я уже говорил, широки и хорошо спланированы. По улице Порта я дохожу до первой улицы направо, самой красивой в городе улицы Шуазель, где находятся типография и мэрия.
        Я останавливаюсь перед настоящим чудом растительного царства, быть может, единственном в мире. Это площадь Пальм. В моих словах нет никакого преувеличения, я испытываю подлинное восхищение перед этими великолепными образцами растительного мира колоний. Ровные стволы гигантских деревьев высятся над квадратной площадью, они подобны огромным колоннам, которые поддерживают свод из вечнозеленой листвы и образуют удивительно симметричные арки. Под прекрасными деревьями стелется ухоженный газон. Тот, кто остановился бы здесь, чувствовал бы себя счастливым. Но гуляющий не может наслаждаться идиллической картиной по двум важным причинам. Во-первых, из-за листопада, и поверьте, это не шутка, когда на тебя сваливается палка длиной в пятнадцать - двадцать футов и толщиной у основания с человеческую ногу, с продолговатыми и весьма увесистыми листиками. Не успеешь оглянуться, как у тебя будет сломан позвоночник.
        С другой стороны, господа грифы-урубу, избравшие прекрасные деревья местом своего обитания, изрядно загадили все окрестности. Угол с восточной стороны почти недоступен. Невольно вспоминаешь миф о гарпиях, пачкавших все, к чему они прикасались, когда видишь, как полезные, но отвратительные урубу тяжело взлетают, а насытившись, садятся на ветви рядами по десять, по двадцать, по сто птиц, а затем дремлют во время сиесты, старательно переваривая городские отбросы. Пришлось целиком вырубить вдоль улицы ряд пальм, нависавших над нею, чтобы избавить прохожих от… результатов забывчивости этих хищников.
        В городе большинство строений - хорошенькие двухэтажные дома; снаружи они белого цвета, а жалюзи покрашены в яркие, немного кричащие тона, радующие глаз, как многоцветное оперение местных птиц и одежда женщин и девочек-креолок. Дома крыты дранкой из прекрасного дерева вапа, легко поддающегося обработке и почти не подверженного порче. Очень высокие крыши со срезанным углом похожи на крыши домов в Эльзасе. Все жилые постройки Кайенны имеют решетчатые галереи с навесами, тоже покрытыми дранкой и снабженными прочными опорами.
        Издали, повторяю, они радуют глаз. Они не похожи на массивные дома наших городов с тяжелыми крышами, со строгими гребнями, с застывшими внушительными очертаниями. Постройки в Кайенне похожи скорее на домики, которые рисуют маленькие дети. Все вместе эти прелестные жилища, никогда полностью не повторяющие друг друга, напоминают мне улицы предместья, которые, к счастью, не ведут, как в больших городах, к обычно мрачному, давящему и загроможденному центру.
        Улица Шуазель, очень длинная, кончается «сельской местностью», если можно так назвать уголок экваториального леса, который бесстрашные поселенцы когда-то вырубили, выжгли, разрыли и вновь засадили деревьями и который ныне вновь стал тем, чем он был - непроходимым переплетением гигантских растений, ибо эта земля, в какой-то момент подвергшаяся насилию, умеет вернуть себе свои права.
        Я пересекаю внешний бульвар на окраине, на самой что ни на есть окраине - можете мне поверить,  - так как в двух шагах начинаются непроходимые «джунгли». С этой аллеи, засаженной великолепными манговыми деревьями, видна узкая полоса горизонта, где сливаются земля и океан.
        Сейчас девять часов утра, и по улице, отнюдь не пустынной (если учесть общее число жителей города), идут туда и сюда занятые своими делами, улыбающиеся и, по-видимому, счастливые люди. Все они двигаются размеренным шагом, здороваются, приветливо разговаривают между собой.
        Я замечаю славную старую женщину, которая идет на почту отправить письмо. Она двигается не спеша, опустив руки, держась очень прямо, выставив грудь вперед. Письмо, запечатанное в серо-желтый конверт, лежит у нее на голове, а чтобы ветер его не унес, на письмо положен камень, своеобразное пресс-папье, что не позволяет посланию внезапно упорхнуть с головного платка женщины.
        За нею следует молодая мулатка, неся тоже на голове большую корзину с бананами и ямсом[54 - Ямс - род вьющихся травянистых растений из семейства диоскорейных. Клубни употребляют в пищу подобно картофелю. Ямс культивируют в тропиках и субтропиках.]. Она останавливается около высокого негра в широкополой шляпе золотоискателя, курящего «бычок» неимоверной длины.
        Они обмениваются крепким рукопожатием и приветствиями на местном наречии:

        - Добрый день, куманек!

        - Добрый день, мадемуазель!

        - Как вы себя чувствуете?
        Я прохожу мимо, не понимая и не слыша продолжения диалога…
        Мальчишки всех возрастов и оттенков кожи играют на проезжей части улицы. Они резвятся, как дьяволята, и радостно носятся среди прыгающих собак, крякающих уток и блеющих козлят.
        Вслед за волами, часто непослушными, с серьезным видом шествуют кули, у которых на ногах и руках звенят серебряные браслеты, а в ноздрях, ушах и даже на щеках красуются кольца. У порогов домов возятся малыши, прикрытые лишь своей невинностью или лучами солнца; они играют чем попало под присмотром погруженных в полудремоту матерей. А мамаши только что позавтракали и тихонько переваривают пищу, покуривая трубочки. Но пусть вас это не шокирует, любезные читательницы! Я совсем не хочу сказать, что все креольские матери курят трубку, но добрая треть, если не больше, предается этому, впрочем, вполне безобидному развлечению.
        Замечу в скобках, что они умеют ценить прелесть глиняной трубки и вдыхают дым методично, размеренно, без спешки, так, чтобы не повредить чашечку трубки. То, как они время от времени с точностью и ловкостью завзятых курильщиков сплевывают, показывает, что это занятие им хорошо знакомо.
        Старые негры, у которых из-за укуса змеи или из-за язвы ампутирована нога, направляются в один из домов предместья. Они веселы, несмотря ни на что, и все время напевают. Крестьяне покидают рынок в своих небольших повозках, запряженных лошадью или ослом. Женщина считает деньги, полученные утром, и определяет, куда их потратить, да так, чтобы ее муж одобрил покупку. Она купит кусок ткани яркой расцветки, украшение, игрушку для детей, и отец будет рад счастью своей семьи. Стаканчик водки из тростникового сахара дополнит радость и сделает его счастливее эрцгерцога.
        Словом, главное впечатление от толпы - чувство радости. Все эти люди счастливы. У них скромные потребности. Немного «куака» (муки из маниоки[55 - Маниока - род растений семейства молочайных. Широко культивируется населением тропических стран. В пищу употребляют клубневидные корни.]) или «кассаву» (лепешек из маниоки), небольшой кусок рыбы, например трески, затем «кусочек» воды, чтобы все запить. (Здесь все тела - не только твердые, но и жидкие - измеряются «кусками».) Вот и все, что им нужно. Им неведомы холодные времена года, налоги для них не разорительны, одежда очень проста, а что касается обуви, то они обходятся без нее с 1 января до 31 декабря.
        Кроме того, люди из народа чрезвычайно добры. Здесь нет несчастных. Тот, у кого сегодня есть еда и одежда, делится с тем, у кого ничего нет; и наоборот: завтра наступит очередь получившего оказать приятелю помощь. Сильные работают за слабых; здоровые ухаживают за больными. Словом, все, мужчины и женщины, служат примером самого трогательного братства.
        Нет ничего удивительного в том, что у всех на лицах радостное выражение. Каждый уверен в завтрашнем дне, и в отличие от обездоленных в Европе будущее для них никогда не предстает в мрачном свете. Всегда и для всех есть пища и светит солнце.
        Однако я замечаю несколько пятен, точнее, несколько теней. Я вижу, как по улице проходят некоторые европейцы с поникшей головой, с выражением стыда на лице, с потухшими глазами, побелевшими губами; они мертвенно бледны, ибо давно страдают от малокровия. Они идут, ничего не видя, волоча нош и сутулясь. Они никак не разделяют общей радости и чувствуют себя неловко. Ремесленники, чернорабочие, садовники идут на работу, как автоматы. Это ссыльные, наказанные правосудием, которые после отбытия срока обязаны жить здесь. Словом, это освобожденные каторжники.
        Безжалостное солнце экватора, строгий режим и каторжные работы давно уже усмирили их. Теперь это - автоматы, дикие звери, укрощенные до такой степени, что их охотно используют в торговых фирмах или на домашней работе, и на них никогда не приходится жаловаться. У них сил хватает только на то, чтобы работать, и, кажется, под влиянием климата они забыли, что прежде играли главные роли в мрачных драмах, развязкой которых был суд присяжных.
        Наконец я пересекаю внешний бульвар и оказываюсь в двухстах метрах от огромного участка, окруженного непреодолимой зеленой оградой из гигантских бамбуковых деревьев. Это кладбище Кайенны.
        На месте вечного покоя, затерявшемся среди буйной тропической растительности, нет ничего мрачного. На могилах в изобилии растут цветы, сюда отовсюду слетаются колибри в компании со своими летучими сородичами - бабочками. Птицы-кацики беззастенчиво подают голос с вершин деревьев; на могилы падает тень великолепных пальм.
        Я спускаюсь назад по внешнему бульвару, иду по его правой стороне, прохожу перед садом воинских частей, прежде излюбленным местом прогулок, ныне совершенно запущенным. Дело в том, что этот участок, выделенный в принципе для снабжения овощами воинских частей, был постепенно засажен деревьями и декоративными растениями, что сделало его очень привлекательным. Музыканты морской пехоты выступали на площадке с концертами. Это было местом собраний здешнего бомонда, нечто наподобие Булонского леса в миниатюре. На участке мирно соседствовали овощи и фрукты. Я захожу в сад, просто следуя традиции, а потом возвращаюсь по великолепной улице Артуа, которая ни в чем не уступает параллельной улице Шуазель и также выходит на площадь Пальм. Они соединены рядом небольших улиц, расположенных под прямым углом.
        Я прохожу мимо военного госпиталя, жандармского управления, дома губернатора, здания, занимаемого директором департамента внутренних дел, и других подобных учреждений, рядом с которыми были бы посрамлены административные здания супрефектур метрополии. Но мне это совершенно безразлично. Я приехал сюда ради местного колорита, и мне достаточно домов креолов. Какое значение имеют для меня подобные привычные учреждения, где скучают, сменяя друг друга через два или три года, господа, присланные директором департамента колоний господином Мишо? Они приезжают со скукой во взоре, живут в Кайенне, безмерно скучая, и с радостью уезжают, когда на их место прибывают другие чиновники с регулярностью приступов хронического ревматизма или малярии.
        Я выхожу на улицу Порта, ведущую к площади Правительства. Несмотря на тень от моего зонтика (я уже обзавелся этим необходимым предметом) и на густую листву больших манговых деревьев, растущих перед управлением морской артиллерии, я задыхаюсь и потею так, словно я в парной бане.
        Я останавливаюсь на минутку, и очень кстати, ибо передо мной разыгрывается самая оригинальная сцена, какую только можно себе представить. Свинья - из тех больших черных свиней, что бродят иногда по улицам вопреки полицейским запретам,  - видимо, только что убежала от своих хозяев. Она бросается то сюда, то туда, стремительно перебегает площадь и хочет проникнуть в резиденцию губернатора.
        Не выясняя, если ли у необычного посетителя рекомендательное письмо, часовой быстро направляет на свинью свой штык! Берегись, кавалерия!.. Раз… Еще раз. Острие грозного оружия прикасается к пятачку свиньи размером с шестифранковую монету; животное замирает на месте, отчаянно хрюкая. Оно хочет обойти противника, но безуспешно; проворный штык все время угрожает ее носу, и свинье приходится отступить. Однако упрямое, как осел, животное не сдается. Часовой не может удержаться от смеха и вызывает солдат поста. Его товарищи придут ему на подмогу и, быть может, расправятся с пронырливой свиньей. В это время с улицы Порта выбегают два человека в черных мундирах с белыми пуговицами и с нашивками из красной шерсти на рукавах. Один из них - негр, другой - индус.
        Как люди, достаточно привычные к таким делам, они хватают свинью - один за голову, другой за хвост, и крепко держат, несмотря на отчаянные рывки животного. Тут на место происшествия прибегают еще два человека, одетые в такие же мундиры.
        Первый из них вытаскивает из кармана веревку, крепко привязывает упрямицу за ногу и сильными пинками ниже спины заставляет ее отступить.
        Часовой вновь становится на свой пост, а бродячую свинью ведут в загон. Но в это время с улицы Порта выскакивает старая негритянка в сбившемся набок головном платке, с вытаращенными глазами; отчаянно жестикулируя, она выкрикивает угрозы. У последнего из прибежавших сюда мужчин на рукавах белые нашивки. Этот человек, должно быть, начальник. Он вынимает из кармана блокнот и спрашивает негритянку, ее ли это свинья.

        - Кто… свинья? Сами свинья, хотите увести…

        - Мадам, вы не должны меня оскорблять. Я составлю протокол.

        - А наплевать… протокол… проклятый жандарм-«козленок»!
        Мужчина с блокнотом что-то записывает и приказывает негритянке следовать за ним. Та противится, свинья снова визжит: шум, гвалт, вопли. Вокруг собирается народ. И вот развязка - всех ведут в полицейский участок.
        Так закончилась эта история. Небольшая колониальная драма меня позабавила, а одно выражение строптивой негритянки привлекло мое внимание: жандарм-«козленок»!.. Что бы это могло значить? Помог какой-то зевака - из тех, что встречаются как в Париже, так и в Пекине, на Таити и в Тананариве.
        В Кайенне жандармы-«козлята» - это своего рода колониальные полицейские, которых набирают из числа местных жителей; им специально поручена охрана улиц. В общем-то они - порядочные люди, но негры колонии их всерьез не воспринимают и прозывают «козлятами», ибо их главная забота - ловить заблудившихся козлят и убежавших из загонов свиней. В целом это добродушнейшие и совершенно беззлобные полицейские. Раньше мальчишки выкрикивали им вдогонку всякого рода нехорошие слова и быстро разбегались, когда те пытались схватить юных нарушителей порядка. Теперь же их, как правило, не задевают, но и не относятся к ним почтительнее. И неудивительно. Большинство из них не умеют читать. Их узнают по красным нашивкам. На белые нашивки имеют право только грамотные.
        Здесь, как и во всех колониях, есть и другие жандармы. Насколько негры Кайенны бесцеремонно обращаются с бедными «козлятами», настолько они боятся белых из колониальной жандармерии. Жандармы-«длинные сабли», как их здесь называют, далеко не так благодушны, как жандармы-«козлята». Их появление вызывает повальное бегство. Капризничающий ребенок, как по волшебству, становится послушным, ст?ит его матери пригрозить, что она позовет жандарма-«длинную саблю». Бурные сборища людей тают, как снег на солнце, когда появляется белый шлем Пандоры[56 - Пандора - в греческой мифологии женщина, созданная Гефестом по воле Зевса в наказание людям за похищение Прометеем огня у богов. В переносном смысле - «ящик Пандоры» - источник всяких бедствий.], когда слышится бряцанье стальных ножен жандарма, волочащихся по земле, позвякивание его шпор, когда заблестит его портупея.
        После войны сюда прислали роту пешей жандармерии. Они высадились в порту и во главе с оркестром, с вещевыми мешками за плечами, прошли маршем по городу. Жители Кайенны, никогда раньше не видевшие жандармов С мешками за плечами и знакомые только с конными жандармами-«длинными саблями», сочли, что это иная порода блюстителей порядка, некий промежуточный вид между «длинными саблями» и «козлятами». Они прозвали их жандармами-«пагара». Дело в том, что пагара, корзина из гибких, тщательно переплетенных прутьев, состоит из двух частей, причем одна из них вплотную входит в другую. Это своего рода портативный чемодан, где негр хранит все свое добро. Пагара может быть размером в сорок - пятьдесят сантиметров в высоту, ширину и длину и вмещать бесчисленное множество предметов. Это vade mecum[57 - Ношу всегда с собой (лат.).]обитателей трех Гвиан, и он настолько удобен и так часто используется, что на языке негра означает «мое имущество», «мои вещи», словом, все, чем он владеет.
        Следовательно, прозвище жандарм-«пагара» было выбрано не так уж неудачно. Поскольку пришельцы имели короткие сабли, а почтительность в отношении власти измерялась, по-видимому, длиной этого оружия, то их шутливое прозвище выглядело как тщательно выверенный символ уважения.
        Но оно было неодобрительно встречено самими жандармами, и они постарались от него избавиться. Первые же попытки фамильярного обращения были так решительно отвергнуты, что уважение жителей колонии к жандармам-«пагара» многократно возросло, и их стали бояться, как и «длинных сабель».
        Вот какую историю мне поведал в тот день мой собеседник. Прожив в колонии уже четверть века, он, видимо, хорошо знал все, что здесь происходило и происходит. Если же он ввел меня в заблуждение, я разоблачу его перед судом общественности и передам на расправу жандармам всех категорий.
        Желая познакомиться с южной частью города, я направился к рынку. Но кайеннский рынок оказался пуст. Привоз продовольствия в экваториальный город был уже завершен. К моему великому сожалению, я смог увидеть только два совершенно безлюдных восьмиугольных павильона, похожих на раскрытые зонтики: в них обычно продаются говядина, дичь и рыба. Третий павильон - овощной.
        Урубу, уже очистившие окрестности, дремлют, переваривая пищу. Одни из них сидят на двух больших деревьях, что растут на краю площади, а другие - на крыше дома, покрытого красной черепицей.
        Через минуту-две я добираюсь до пролива Лосса, о котором уже говорил. Сейчас время отлива, и почти высохший пролив представляет собой просто углубление с пологими стенами, покрытыми липким и зловонным илом, в котором, похоже, увязли сотни лодок. Я вижу палубные шлюпки, те самые, что при необходимости могут ходить под одним-двумя парусами, беспорядочно снующие лодки, выдолбленные из ствола дерева, лодки всевозможных форм и габаритов и, наконец, множество сампанов - можно подумать, что они прибыли прямо из Кохинхина[58 - Кохинхин - название Южного Вьетнама в европейской литераторе в период господства французских колонизаторов.].
        И в самом деле, мы находимся как бы в этой стране. Пролив Лосса - своего рода штаб-квартира аннамитов[59 - Аннам - название, данное китайскими императорами территории современного Северного и частично Центрального Вьетнама, находившейся под их господством в VII-X веках. Позже употреблялось в европейской и китайской литературе как название всей страны. Отсюда устаревшее название населения страны - аннамиты.], замечательных рыбаков, проводящих жизнь на воде и снабжающих рыбой столицу Французской Гвианы.
        Эти славные азиаты, приговоренные в большинстве случаев к ссылке за участие в мятежах, по истечении срока наказания вновь взялись за любимое дело; они с большим успехом ловят рыбу разных пород, которая в изобилии водится у побережья и в бухтах. Аннамиты двигаются не спеша. У них голые ноги и руки; в волосах, подстриженных вровень с затылком - гребень; одеты они в широкие штаны, болтающиеся на худых ногах; на плечи накинуты своего рода кофты с короткими рукавами, застегнутые на желтые пуговицы.
        Аннамиты то заняты осмотром и починкой своих сетей, растянутых на длинных шестах, то проверяют снасти лодок и готовятся к плаванию. То один, то другой выплевывает длинную струю слюны, красной из-за бетеля[60 - Бетель - смесь пряных листьев перца бетель - кустарника семенных перечных (разводимого в тропических странах)  - с кусочками семян пальмы арека и небольшим количеством извести. Используют как жвачку; возбуждает нервную систему.], который они постоянно жуют.
        Возвращаюсь в город. Пора укрыть голову от воздействия солнечной радиации. Тут я обнаруживаю, что в Кайенне есть канализация - вещь, естественно, полезная, но проложенные для нее канавы крайне примитивны, да еще и с дефектами. Действительно, это две параллельные сточные канавы, расположенные ниже проезжей части улицы; там и сям они перекрыты мосточками, облегчающими доступ к домам.
        Во время отлива от канав исходит отвратительный запах. Я не говорю уже о бесчисленных роях жужжащих москитов. Это вопрос, касающийся окрестных жителей, которых они жалят. Но меня возмущает и приводит в отчаяние то, что муниципалитет ровным счетом ничего не делает, чтобы уничтожить открытые очаги заразы.
        Мне говорят, что виной всему приливы и отливы и что если покрыть сводами канавы канализации, эти настоящие клоаки, то заключенные в них потоки не будут регулироваться морем и в результате могут произойти аварии. А я думаю про себя: какие еще аварии? В конце концов, я могу согласиться с тем, что открытые канализационные канавы допустимы в кварталах нижней части города, где приливы и отливы особенно значительны, но решительно не понимаю, как можно объяснить столь достойное сожаления решение устроить стоки вдоль улиц, расположенных на десять метров выше того уровня, до которого доходят самые сильные приливы?
        Впрочем, это не единственный упрек, который приезжий может адресовать муниципалитету или службе по уборке мусора или, наконец, управлению мостов и дорог. Не знаю, кто повинен в подобном небрежении. Я констатирую сам факт и весьма сожалею об этом, но он очевиден и, главное, очень пахуч.
        Другой пример. Я только что прошел по побережью от особняка губернатора до бухты Шатон. Мне говорили, что подобная прогулка очень приятна, ибо с моря в любую погоду дует бриз. Мне хотелось подышать свежим воздухом, а не знойными испарениями города. Я спустился к морю по узкой тропинке между особняком и красивым домом, где прежде жил директор управления общественных работ.
        Сбоку я нашел дорогу, ведущую вдоль берега, но не повторяющую его извилин, и, не задумываясь, пошел по ней, глубоко вдыхая благословенный ветер прилива. Я шел медленно, любуясь прекрасной панорамой моря, волны которого разбивались о большие коричневые скалы, и не глядел под ноги. Один неверный шаг вернул меня к действительности. Я споткнулся о большую жестяную банку из-под топленого свиного сала и чуть не растянулся на огромной куче пустых бутылок. Однако я продолжал идти вперед, зачарованный морской далью.
        Какая прекрасная панорама, но и какая ужасная дорога! Нет, свалки Женвилье, Нейи или Бонди[61 - Женвилье, Нейи, Бонди - пригороды Парижа.] никогда не представляли собой подобного зрелища! Со всех сторон землю усеивают разного рода отбросы: банки из-под сардин, лохмотья, разбитые тыквы, осколки бутылок, пальмовые листья, гнилые бананы и другие фрукты, куски досок, консервные банки, старые рваные башмаки, грязные и вонючие обрывки ткани - и все это перемешано с большими кучами сена, послужившего упаковочным материалом и сгнившего под действием морской воды и дождей.
        Горы мусора и нечистот покрывают самое приятное место прогулок в городе, протянувшееся более чем на полтора километра. Эту территорию не только не убирают, но к прежним отбросам ежедневно добавляются новые. Скопления мусора уже настолько значительны, что здесь невозможно даже пройти к «Скалам», очаровательному уголку побережья напротив улицы Прованс.
        Администрация, безусловно, повинна в подобной нерадивости, но, с другой стороны, что можно сказать о людях, которые нисколько не заботятся о санитарии и превращают эту часть города в огромную клоаку?
        С чувством отвращения я повернул назад и вышел на улицу Артуа, ведущую в сторону бухты Шатон. Я миновал каторжную тюрьму и некоторое время следовал по дороге, окаймленной с обеих сторон буйной растительностью, затем остановился у великолепной плантации кокосовых пальм, расположенной слева между небольшим рейдом и обводным каналом.
        Вид этих высоченных пальм, увешанных прекрасными плодами, был столь же прелестным, сколь и неожиданным. На плантации свыше двух тысяч деревьев. Они расположены на благоприятном месте, на подходящей почве; здесь они растут очень быстро и дают обильные плоды. Я дохожу до бухты Шатон, что вдается в сушу и образует изящную арку с прекрасным пляжем, покрытым мелким песком; поблизости из воды выступают большие серые скалы, о которые беспрерывно разбиваются волны. Справа высится гора Мон-Табо, покрытая гигантскими деревьями, а дальше виднеются холмы Бурда, придающие пейзажу мягкий зеленый тон, слегка затушеванный неуловимой сероватой дымкой.
        Я сажусь под изящной листвой кокосовых пальм и, как сибарит, наслаждаюсь тенью и прохладой. Здесь собралась многочисленная компания. Какому-то дельцу пришла в голову удачная мысль открыть в этом месте бистро. Прямо на земле установлены столы; вы садитесь на грубо сколоченный стул и пьете кокосовое молоко или, точнее, кокосовую воду.
        Как и везде, здесь чувствуется местный колорит. Я присаживаюсь за стол, стараясь не оказаться под кокосовой пальмой с плодами, ибо падение одного из них может причинить немалый вред моей черепной коробке; заказываю стакан кокосового молока. Поскольку напиток находится в десяти метрах от земли, официант - индус с тонкими мускулистыми ногами - проворно взбирается на кокосовую пальму (своего рода аналог винного подвала), и на землю, подобно бомбам, сыплется град кокосовых орехов. В два прыжка, которым позавидовали бы четверорукие, индус оказывается на земле. Он вскрывает секачом еще зеленый орех и подносит его мне вместе со стаканом.
        Я наливаю из ореха бесцветную, совершенно прозрачную жидкость в стакан, который быстро наполняется. Мне рассказывали чудеса о вкусе и свежести этого напитка. Я доверчиво отпиваю большой глоток и очень удивляюсь тому, что не ощущаю свежести; у напитка легкий привкус какой-то своеобразной минеральной воды, напоминающий о тех недобрых временах, когда глиняный кувшин играл в жизни настолько неприятную роль, что о нем не хочется и вспоминать.
        Видя мое разочарование, соседи по столу готовы возмутиться. Чего же вы хотите? Я еще не настолько креол, и моему европейскому горлу трудно привыкнуть к тем необычным вещам, которыми его потчуют уже несколько дней.
        Мне советуют добавить к этой жидкости немного абсента или вермута. Если чистое кокосовое молоко показалось мне только неприятным, то такая смесь просто никуда не годится. Как мне говорили, мякоть внутренности ореха, в которой только что находилось молоко, очень хороша на вкус. Эта мякоть в сантиметр толщиной еще не созрела и имеет вид студенистой массы. Здесь ее называют «коко-молль». Официант принес мне и ложку, которой я выскребываю внутренность ореха. Пробую беловатую мякоть. Она совершенно безвкусна и похожа на голубоватую кашу, как белок яйца в мешочек, но, повторяю, она лишена всякого вкуса.
        Я плачу двадцать сантимов за экзотический напиток и оставляю на чай крупную монету официанту, более удивленному подобной щедростью, чем полным отсутствием у меня восторга по поводу поданного налитка.
        Возвращаюсь в город.
        Пять часов дня. Я крайне удивлен тем, что уже горит много уличных фонарей, хотя на небе еще сияет солнце. В безлунные ночи Кайенна освещается керосином. В данный период наш естественный спутник блистает своим отсутствием, и поэтому действует городское освещение.
        Зажигать на улицах фонари поручено аннамитам. Поскольку хранителей огня немного (из-за низкой оплаты мало охотников заниматься этой работой), то они приступают к делу очень рано, чтобы закончить его до захода солнца. На экваторе не бывает ни рассвета, ни сумерек, и это еще одно объяснение тому, что фонари горят при дневном свете.
        Добравшись до дома, застаю там молодую женщину-индуску с прелестной маленькой девочкой. Эта женщина служит у господина Лаланна, богатого кайеннского торговца, владельца большого имения, расположенного на Мон-Табо, в четырех километрах от города. Господин Лаланн поддерживает деловые связи с Казальсом. Узнав, что я намерен совершить небольшую экскурсию по окрестностям Кайенны, он прислал эту женщину узнать, не соглашусь ли я совершить завтра увеселительную прогулку на Мон-Табо.
        С радостью принимаю приглашение. Однако мой энтузиазм несколько охлаждают слова Казальса, объявившего, что завтра он не сможет отправиться на Мон-Табо, так как в Кайенне у него важное дело.

        - Не огорчайтесь,  - говорит он, видя разочарование на моем лице.  - Что отложено, то не потеряно. Воспользуйтесь этим случаем, а в дальнейшем у нас будет много и других возможностей для прогулок.

        - К тому же,  - добавляет он,  - вы будете не один. С вами отправится Дюпейра, а также двое других людей, которых я вам сейчас представлю. Вам ни о чем не надо беспокоиться. Будьте только готовы в четыре часа утра.
        Я тогда более внимательно посмотрел на девочку, которая сразу же поразила меня своей необычной красотой. Она выглядела четырехлетним ребенком, хотя на самом деле ей было около семи лет, как сказала мне ее мать на своем тарабарском наречии. Ее зовут Талли, она очень сообразительна и бегло говорит на креольском языке, так что я разбираю отдельные слова. Мы быстро становимся добрыми друзьями. Девочка уже безумно любит украшения, как и все местные жители. У нее на руках и ногах звенят массивные серебряные браслеты, в ушах, проколотых в четырех местах - на внутренних мочках и на выступающих внешних краях,  - висят шарики и подвески; наконец, в ее левой ноздре виднеется серебряная ромашка необычной работы - она словно цветок, выросший на бронзовой статуэтке.
        Что касается матери, то она разодета в пух и прах и увешана побрякушками, как рождественская елка. Ее драгоценности оригинальной формы, должно быть, стоили дорого. Мне бросаются в глаза, в частности, подвески на внутренних мочках ушной раковины, так ее растягивающие, что в образовавшееся отверстие можно просунуть большой палец; сделаны они из чистого золота, инкрустированы драгоценными камнями: изумрудами, топазами, рубинами, опалами; подвески изображают пагоды разной формы, и совершенство их изумительной обработки поразило бы наших ювелиров. Эта бедная женщина, претерпевшая в своей жизни немало тяжких испытаний, никогда не хотела - даже в самые мрачные дни - с ними расстаться. Она скорее умерла бы с голоду.
        Я прощаюсь с нашими посетителями, и малышка, получив щедрые дары в виде лакомств и серебряных монет, уходит, хлопая от восторга в ладоши.
        Уже в половине шестого утра отправляемся в поместье. Обслуживающий его персонал хозяин предоставил в наше полное распоряжение.
        Нас шестеро в шарабане, набитом провизией. Неказистая на вид лошадь мчится как ветер. Через несколько минут прибываем на место, так как дорога здесь превосходная. Открываем калитку в частоколе из бамбуковых деревьев и входим на территорию поместья, раскинувшегося на площади в несколько сот гектаров.
        Принимает нас управляющий - высокий араб с блестящими глазами и желтоватым лицом. Его предупредительность и вежливость превыше всяких похвал. Это получивший свободу бывший преступник, осужденный когда-то за убийство на двенадцать лет каторжных работ. Он презирает воров и доверительно говорит мне, что в прошлом общение с ними было для него крайне неприятно. Я бесконечно благодарен ему за это признание, которое он мне сделал вечером при расставании. Вместе с тем я отмечаю явную непоследовательность в его рассуждениях: выходит, следует уважать кошелек ближнего, но не его жизнь.
        Мы проходим мимо большой хижины из листвы; вблизи нее на высоком шесте реет французский флаг. Напротив - хижины кули, работающих в поместье. Мы поднимаемся на довольно крутой холм и добираемся до дома, что стоит на небольшой возвышенности - своего рода предгорье Мон-Табо,  - господствующей над лесами и морем.
        Лошадь поставили в загон, бросили ей добрую охапку зеленой листвы и дали вволю овса. Дом очень удобный. Это значит, что он продувается со всех сторон и является образчиком колониального жилища, построенного так, чтобы было побольше сквозняков. Первая двустворчатая дверь выходит на море; другая дверь, расположенная как раз напротив, обращена в сторону леса; справа и слева - широкие окна, и мы сразу же открываем жалюзи. Мы чувствуем себя как на крытой танцплощадке. Глубоко дышим, вдыхая благословенный ветер с моря, драгоценный для организма, необходимый на этих знойных широтах для кровеносной системы человека.
        Погода сейчас превосходная, но через несколько часов грозное солнце экватора обрушит на нас, что бы мы ни делали, свои испепеляющие лучи. Пока дамы распаковывают привезенную провизию и отдают распоряжения слугам, мы с господином Дюпейра отправляемся на охоту за дичью. Как опытные, но не особенно взыскательные охотники, захватываем корзину со всякой всячиной.
        Предместье Кайенны, с точки зрения охоты, разумеется, напоминает окрестности Парижа. Пустынные большие леса, где растут огромные, странного вида растения, саванны, покрытые травой высотой с лесную поросль, бамбуковые рощи. Колибри запросто летают в компании больших желтых бабочек; на плантациях злаковых культур живут не только цикады, но и некоторые другие насекомые, с которыми мы вскоре познакомимся. Однако нигде никакой дичи. Между тем мой спутник выражал надежду, что нам попадутся садовые овсянки и морские жаворонки. Мне и этого было бы достаточно.
        Итак, мы отправляемся. В тридцати шагах от дома взлетает садовая овсянка. Я старательно в нее целюсь и, как водится, промахиваюсь. Мне тридцать один год, а охочусь я с пятнадцати лет. Мои спутники по охоте, коллеги из парижской прессы, любезно создали мне репутацию меткого стрелка. Допуская, что этим я обязан скорее их доброму отношению, чем собственным заслугам, я все же думаю, что она в какой-то мере обоснованна.
        Ну что ж, смиренно признаюсь: я чувствую себя глубоко униженным из-за того, что промазал, стреляя в птицу, взлетевшую у меня прямо из-под носа. Я огорчен еще и потому, что испытывал новое ружье, замечательный «чокбор», который перед отъездом мне подарил мой добрый друг Гинар, оружейник с авеню Опера. Добираемся до пляжа. В двадцати пяти шагах взлетает, щебеча, морской жаворонок. Бац!.. Бац!.. Мимо. Теперь я уже не только удивлен, но и слегка ошеломлен. Ведь мое ружье превосходно! Мы испытывали его в Париже и убедились, что оно бьет точно в цель. Почему же, черт возьми, меня преследуют неудачи?..
        Господин Казальс обещал устроить для меня недели через две охоту на «майпури» (так на местном наречии именуется тапир). Кроме того, мне предстоит охота на ягуара и гигантского муравьеда, с которыми шутки плохи. Если перед этими хищниками я спасую так же, как сегодня перед птицами, считайте - моя песенка спета. Мне придется распрощаться с читателями «Журнала путешествий» и с билетом третьего класса отправиться в мир иной.
        Тем временем господин Дюпейра постреливает с другой стороны, в скалах. Пусть ему больше повезет. Ну ладно, продолжаю. Вот я вижу на земле жаворонка, сидящего на удобном месте, на прибрежной косе, ровной и гладкой, как муслин. Целюсь в него так старательно, словно от этого выстрела зависит моя жизнь. Бедную пташку опрокинуло, словно вихрем. Правда, я стреляю с расстояния сорока метров и пулей номер 10. Говорят, что «чокбор» следует «разработать», и вот вам доказательство. Черт возьми! Нужно бить не наугад, а более тщательно прицеливаться, особенно в движущуюся дичь.
        Эти уроки для меня необходимы. Поэтому я начинаю палить, как школьник во время каникул. Я стреляю почти безостановочно, испытывая свое оружие, и вскоре добиваюсь вполне удовлетворительных результатов. Немного погодя мой спутник присоединяется ко мне. Почти все его выстрелы попали в цель. Я совершенно искренне поздравляю его, ибо зависть и ревность мне чужды. Я понимаю, хотя и слишком поздно для сегодняшнего дня, что мои промахи на средней дистанции объясняются непростительной оплошностью. В моих патронах по 5,75 грамма пороха, то есть они должны обеспечить для «чокбора» максимальную дальность и точность выстрелов. Короче говоря, моими патронами можно убить наповал со значительного расстояния дичь средней величины. Но это в стране с холодным климатом. Если бы я применял патроны с уменьшенным зарядом и стрелял с небольшого расстояния, то избежал бы промахов.
        Приобретенный опыт показывает, насколько превосходно это ружье. Деля заряд патрона, я могу получать разные результаты в соответствии с характером дичи при большем или меньшем расстоянии.
        Словом, при варьировании заряда «чокбор» заменяет два или три ружья различного калибра.
        Для путешественника это незаменимое качество с точки зрения как затрат, так и транспортировки оружия.
        Начинается отлив, и мы заканчиваем охоту двумя ружейными выстрелами в «большеглазиков» - чрезвычайно вкусных рыбешек, довольно похожих на пескаря. Отступая, море оставляет на мели штук пятнадцать этих рыбок. Девять часов утра. Идем завтракать.
        Во время нашего отсутствия приготовлен прекрасный завтрак, отличающийся истинно колониальным изобилием. Мы отдаем ему должное как люди, которым долгая ходьба заменила аперитив.
        В это время из окна, обращенного в сторону суши, видим многочисленные группы кули. Все эти славные индусы разодеты в самые дорогие наряды. Мужчины и женщины в ярких одеяниях входят в хижину из листвы; как нам сказали, накануне ее наспех соорудили у входа в поместье, не объяснив, правда, с какой именно целью.
        Пришедших приветствуют криками «ура!» и ружейными выстрелами. Внезапно раздаются нестройные, пронзительные звуки фанфар, делающие честь силе легких, а не слуху виртуозов. Барабанщик дополняет эту какофонию монотонными ударами. Кричат дети, кудахчут куры, лают собаки. Настоящий концерт!
        Мы спускаемся с холма, чтобы как можно ближе посмотреть на это, видимо, оригинальное зрелище. Дверь одной из хижин на нашем пути полуоткрыта. У входа на корточках сидит полуобнаженная девочка-индуска; вся ее одежда состоит из куска дешевой, грубой ткани. Она смотрит на приготовления к празднику, устраиваемому в чью-то честь, но явно не для нее, бедняжки. По маленькой прелестной фигурке, черным как смоль волосам, ниспадающим почти до земли, большим бархатистым глазам с длинными шелковистыми ресницами, по слегка удивленному взгляду я узнаю Талли, маленькую индуску, которую видел вчера у Казальса.
        Этому ребенку, как я уже говорил, семь лет; по росту ей можно дать четыре года. Она увидела знакомое лицо и, улыбаясь, подбегает, чтобы обнять меня. Ее мать выходит из хижины, держа на руках больного сынишку, дрожащего от лихорадки,  - у малыша желтоватое сморщенное личико, большой, вздутый, видимо, больной живот. Ему необходима срочная помощь. Завтра его нужно отвезти в Кайенну, где я буду его лечить с помощью всезнающей Полин, которая, как и все старые негритянки, умеет прекрасно выхаживать и детей и взрослых.
        Причину же охватившей поместье суматохи нам объясняет мать Талли: сегодня крестят маленького индуса, и на празднество отовсюду собрались друзья и знакомые родственников, даже из селений, расположенных в пятнадцати - двадцати километрах от поместья.
        Крещение должно произойти в уже упоминавшейся мною хижине из листвы, о предназначении которой я, естественно, не догадывался. Пойдем и мы туда, посмотрим. Талли берет меня за руку и идет со мной. После нашего прихода суматоха еще более усиливается. Нас усаживают на деревянную скамью, на самое почетное место. Стол посередине хижины заставлен большими и маленькими бутылками с яркими этикетками: ром Мана, коньяк, абсент и т. д. За крещением последует, очевидно, обильное возлияние.
        В ожидании начала церемонии музыканты исполняют для нас серенаду. Какая музыка, друзья, и какие исполнители! Двое верзил в огромных чалмах и красных рубашках дуют изо всех сил в музыкальные инструменты, напоминающие кларнеты, повернув их раструбы в нашу сторону. Барабанные перепонки у нас чуть не лопаются. Мне известно, что это значит.

        - Довольно!.. Довольно!..  - кричу я, опуская руку в карман.
        Барабаны и кларнеты замолкают, как по мановению волшебной палочки. Увы! Мой карман пуст. Конечно, пуст относительно. Бумажник - в виде исключения - набит банкнотами, но у меня нет ни одной монеты в сто су. Поэтому оба мои мучителя, видя мою растерянность, принимаются дуть еще сильнее в свои инструменты, несмотря на мои отчаянные жесты.
        Один из них вдруг останавливается и с видимым усилием отхаркивает обильную ярко-красную мокроту с розоватой пеной. Может, у него лопнул наконец какой-нибудь кровеносный сосуд!  - думаю я про себя. Такое пожелание, осуществись оно на деле, заставило бы замолчать безжалостного виртуоза: оно было бы жестоким, но закономерным. Однако мошенник просто выплюнул бетель. Его легкие, увы, выдержали бы и не такое. Почему мои разрывающиеся барабанные перепонки не такие же крепкие?
        Но в этом мире все имеет конец. Сражение прекратилось из-за отсутствия сражающихся. Концерт закончился на фальшивой ноте, когда кларнетистам не хватило дыхания.
        И это произошло вовремя. Приближалась развязка церемонии. Она предваряла крещение маленького индуса. Появилась бабушка, которой надлежало играть важную роль в обряде. Она несла на руках годовалого ребенка, явно напуганного всем происходящим.
        Сам обряд длился несколько минут. То была странная мешанина из жестов и формул, заимствованных из нескольких религий. Присутствующие выполнили весь ритуал с полной серьезностью. Излишне говорить, что там не было ни одного священнослужителя какого-либо культа. Принесли тарелку риса, приготовленного по-креольски, блюдо шафрана, размоченного в воде, а затем большую чашу со святой водой.
        Гости поочередно обмакивали палец в настойку шафрана, с глубоким благоговением крестились, погружали в святую воду зеленую ветвь и окропляли дом и младенца, вопившего во всю мочь. Наконец, каждый съедал щепотку риса. Затем младенца унесли и все принялись за алкогольные напитки[62 - Излишне говорить читателям «Журнала путешествий», что я ручаюсь за точность каждой детали своих наблюдений. (Примеч. автора.)].
        Мы решили не участвовать в вакхическом эпилоге религиозного празднества.

        Конец


        notes

        Примечания


        На русском языке публикуется впервые.

1

        Гвиана (Гуаяна)  - территория в северной части Южной Америки. Открыта испанскими мореплавателями на рубеже XV-XVI веков. Первые французские колонисты появились в начале XVII века. После длительной борьбы с англичанами и голландцами восточная часть Гвианы стала с 1674 года собственностью французской короны. С XVIII века Французская Гвиана служила местом ссылки, рабство окончательно отменено в 1848 году. В 1878 году из местной и французской знати создан Генеральный совет как совещательный орган при губернаторе. Главный город и порт - Кайенна, основан в 1626 году. Население - негры, потомки рабов, привезенных из Африки, французы и метисы. С 1946 года - заморский департамент Франции.

2

        Лафайет Мари-Жозеф - французский политический и военный деятель, участник Войны за независимость в Северной Америке.

3


«Журнал путешествий» - парижский «Журнал путешествий на суше и на море» (1877-1915), в котором Л. Буссенар опубликовал б?льшую часть своих произведений.

4

        Сен-Назер - город и порт в Западной Франции у впадения Луары в океан, один из конечных пунктов трансатлантического пассажирского сообщения.

5

        Фарватер - водный путь для безопасного прохода судов, огражденный, как правило, сигнальными знаками (бакенами, буями и проч.).

6

        Фок-мачта - передняя мачта на судне; бизань - задняя мачта.

7

        Бель-Иль (в переводе с фр. «прекрасный остров»)  - остров со скалистыми живописными берегами в Бискайском заливе у южного побережья полуострова Бретань.

8

        Крево Жюль Никола - французский исследователь экваториальной части Южной Америки. В 1876-1882 годах исследовал берега рек Марони, Ояпок и др., убит индейцами во время путешествия в верховьях реки Парагвай. Материалы Крево использованы при издании французским географическим обществом Атласа южных рек (1883).

9

        Ноев ковчег - по библейскому мифу - судно, на котором старец Ной спасался с людьми и животными от «всемирного потопа». В переносном смысле - скопление, скопище не связанных друг с другом людей.

10

        Гваделупа - остров (состоящий из двух частей - Бас-Тер и Гранд-Тер) в Карибском море, вместе с группой мелких островов - владение Франции (с 1635 г.), ныне - французский заморский департамент, главный город и порт - Пуэнт-а-Питр; Мартиника - владение Франции с 1635 года, главный город и порт - Фор-де-Франс.

11

        Колон - порт у входа в Панамский канал, исходный пункт железнодорожной линии, пересекающей Панамский перешеек.

12

        Суринам - или Голландская Гвиана; по договору 1667 года Англия уступила территорию Гвианы Нидерландам в обмен на их колонию в Северной Америке (ныне район Нью-Йорка).

13

        Идальго - мелкое и среднее рыцарство в средневековой Испании; сыграло большую роль в завоевании новооткрытых земель в Америке.

14

        Спардек - палуба средней надстройки на гражданских судах.

15

        Бушприт - горизонтальный или наклонный брус, выставленный вперед с носа парусного судна, служит для улучшения маневренных качеств.

16

        Мавританский стиль - архитектурный стиль, характеризующийся аркадами, куполами и богатым орнаментом, распространенный в Испании в период господства мавров.

17

        Пассаты - устойчивые ветры в тропических широтах, преимущественно над океанами.

18

        Саргассовые водоросли - бурые морские водоросли с крупными разветвлениями, образуют большие плавающие скопления в западной части Атлантического океана - Саргассовом море.

19

        Филлоксера - род тлей, паразитирующих на растениях; повреждают главным образом виноградники.

20

        Антильские острова - речь идет об архипелаге Малые Антильские острова, куда входят французские владения Гваделупа, Мартиника и др.

21

        Пен - в переводе с французского «хлеб» (le pain).

22

        Суфриер - действующий вулкан Гран-Суфриер, самая высокая точка (1467 м) Гваделупы и всех Малых Антильских островов.

23

        Дебаркадер - плавучая пристань или специально оборудованные суда или понтоны для причаливания к ним судов.

24

        Тамариндовые деревья, или индийские финики - вечнозеленые деревья с желтыми цветками и бобовыми плодами, кислыми на вкус.

25

        Гласис - пологая земляная насыпь впереди наружного рва укрепления, крепости; куртина - часть крепостной стены между двумя бастионами.

26

        Креолы - потомки первых европейских поселенцев в Латинской Америке, преимущественно испанского происхождения, часть креолов - метисы от смешанных браков испанцев с индианками.

27

        Речь идет об осаде старинной крепости-цитадели Акра на сирийском берегу Средиземного моря (ныне - территория государства Израиль) в мае 1799 года, удерживаемой перешедшим на сторону англичан во время Египетского похода Антуаном де Фелиппо, бывшим товарищем Наполеона по Бриенской школе.

28


«Свеча Яблочкова» - известное изобретение П. Н. Яблочкова - электрическая свеча, основные доработки которой были осуществлены им в Париже в 1875 году; патент на это изобретение он получил здесь же 23 марта 1876 года.

29

        Ванты, или вантины - снасти, раскрепляющие мачту симметрично в обе стороны к бортам судна; изготовляются из стальных тросов и крепятся от 2 до 5 с каждого борта; между вантами ввязываются ступеньки для подъема на мачту.

30

        Борджа - древний испанский дворянский род, переселившийся в Италию в XV веке; известны своей безнравственностью, использованием любых средств для достижения своих целей, действовали путем подкупа, предательства, убийств.

31

        Вавилонское столпотворение - библейское сказание, согласно которому древние люди после потопа пытались построить башню в Вавилоне вышиною до небес, но разгневанный Бог смешал их языки, чтобы они не понимали друг друга, и рассеял их по земле.

32


«Саламбо» - известный роман французского писателя Г. Флобера.

33

        Лопарь - элемент судового такелажа, конец всякой снасти, за который тянут.

34

        Шлюпбалка - железная балка изогнутой формы, служит для подъема на корабль и спуска на воду шлюпок.

35

        Гик - горизонтальная балка, передним концом подвижно укрепленная в нижней части мачты и идущая по направлению к корме; служит для растягивания нижней кромки паруса.

36

        Места первых ожесточенных боев в период франко-прусской войны 1870-1871 годов.

37

        Сиеста - полуденный (послеобеденный) отдых в Испании, Италии и странах Латинской Америки.

38

        Софора - род растений семейства бобовых, один из его видов используется как декоративный.

39

        Булонь-Бийанкур - юго-западный промышленный пригород Парижа на правом берегу Сены.

40

        Луш (le louche)  - в переводе с французского «плут», «проходимец», «недалекий человек».

41

        Шуазель Этьенн Франсуа - политический деятель эпохи абсолютизма во Франции, фактический руководитель всей политики страны.

42

        Ажио - отклонение стоимости денежных знаков от номинала (в сторону превышения рыночной цены золота), отсюда ажиотаж - спекулятивная горячка на биржах.

43

        По-видимому, речь идет о государственном перевороте 18 фруктидора (4 сентября) 1797 года, произведенным Баррасом и его сторонниками. С целью предупредить роялистский заговор, под напором народных масс были арестованы и преданы суду его главные участники, из которых 65 приговорены к ссылке на Гаити.

44

        Плот «Медузы» - ссылка на известный во французской истории случай: фрегат «Медуза» с 400 солдатами и моряками на борту, направляясь в июле 1816 года в Сенегал, потерпел кораблекрушение, и поскольку лодок на всех не хватило, то был сооружен плот, но из 150 уместившихся на нем пассажиров до берега после перенесенных голода и болезней добрались только 16 человек.

45

        Барем - популярная при жизни автора книга готовых исчислений (по имени издателя Барема).

46

        Заместительство - используемая в старофранцузской армии форма замены подлежащего воинской повинности другим лицом за деньги.

47

        Диггеры - «копатели», или «истинные левеллеры»,  - представители крайне левого крыла революционной демократии в период Английской буржуазной революции XVII века, участники аграрного движения среди сельской и городской бедноты.

48

        Грифы-урубу - род хищных черных птиц тропической Америки.

49

        Согласно Библии, в Кане Галилейской Иисус Христос превратил воду в вино.

50

        Вогезы - горы на северо-востоке Франции.

51

        Утрехтский мир 1713 года - общее название ряда заключенных в Утрехте мирных договоров (франко-английского, франко-голландского, франко-прусского и др.), которые завершили (наряду с Раштаттским миром 1714 года) войну за испанское наследство.

52

        Пинсон Винсенте Яньес (1460 - ок. 1524)  - испанский мореплаватель, открывший, в частности, берег Гвианы.

53

        Амьенский мирный договор 1802 года был заключен между Францией и ее союзниками, с одной стороны, и Великобританией - с другой; завершил распад второй антифранцузской коалиции. Англия обязывалась вернуть союзникам захваченные ею колонии, за исключением островов Цейлон и Тринидад.

54

        Ямс - род вьющихся травянистых растений из семейства диоскорейных. Клубни употребляют в пищу подобно картофелю. Ямс культивируют в тропиках и субтропиках.

55

        Маниока - род растений семейства молочайных. Широко культивируется населением тропических стран. В пищу употребляют клубневидные корни.

56

        Пандора - в греческой мифологии женщина, созданная Гефестом по воле Зевса в наказание людям за похищение Прометеем огня у богов. В переносном смысле - «ящик Пандоры» - источник всяких бедствий.

57

        Ношу всегда с собой (лат.).

58

        Кохинхин - название Южного Вьетнама в европейской литераторе в период господства французских колонизаторов.

59

        Аннам - название, данное китайскими императорами территории современного Северного и частично Центрального Вьетнама, находившейся под их господством в VII-X веках. Позже употреблялось в европейской и китайской литературе как название всей страны. Отсюда устаревшее название населения страны - аннамиты.

60

        Бетель - смесь пряных листьев перца бетель - кустарника семенных перечных (разводимого в тропических странах)  - с кусочками семян пальмы арека и небольшим количеством извести. Используют как жвачку; возбуждает нервную систему.

61

        Женвилье, Нейи, Бонди - пригороды Парижа.

62

        Излишне говорить читателям «Журнала путешествий», что я ручаюсь за точность каждой детали своих наблюдений. (Примеч. автора.)


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к