Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Хермлин Стефан: " Я Знал Что Каждый Звук Мой Звук Любви " - читать онлайн

Сохранить .
Я знал, что каждый звук мой - звук любви… Стефан Хермлин

        Стефан Хермлин - немецкий поэт и прозаик, лауреат премии имени Генриха Гейне и других литературных премий. Публикуемые стихи взяты из сборника «Стихи и переводы» («Gedichte und Nachdichtungen». Berlin, Autbau-Verlag, 1990).

«Я знал, что каждый звук мой - звук любви…»: К восьмидесятилетию поэта

        Г.Ратгауз. Вступление

        Поэт XX века - по точной формуле Павла Антокольского - «ровесник страшного столетья». Ему не суждена, как Гёте, мирная трудолюбивая старость, окруженная почетом, когда можно в тихой комнате, в зеленом Веймаре диктовать усердному писцу свои воспоминания и без суеты и спешки, с мудрой сосредоточенностью создавать вторую часть «Фауста». Жизнь Стефана Хермлина, как и многих современных поэтов, отмечена печатью трагедии.
        Он родился в апреле 1915 года в Хемнице (вскоре семья переехала в Берлин) в обеспеченной семье, где любили и ценили искусство, где в семейной коллекции хранились в оригиналах рисунки Каспара Давида Фридриха, Филиппа Рунге и других великих художников Германии эпохи романтизма. Материальную обеспеченность своих детских и отроческих лет Хермлин ощущал как явную несправедливость по отношению к обездоленным и обделенным судьбой. В шестнадцать лет он (вначале не порывая с семьей) вступает в германский комсомол; после захвата власти Гитлером уходит в подполье и в типографии, где он работает, тайно печатает написанные им антифашистские листовки. В 1936 году он эмигрирует; судьба изгнанников (по крылатому выражению Брехта, «менявших страны чаще, чем башмаки») бросает его «из края в край» (Тютчев), по разным странам Европы и Азии. Отец поэта погиб в концлагере Заксенхаузен, а его брат Альфред, ставший летчиком Британских ВВС,  - в воздушных боях в годы войны. Хермлин воюет в Испании на стороне республиканцев, сражается в отрядах французских партизан; попадает в руки властей Виши, которые заключают его
сначала в один, потом в другой концлагерь (близ Агда и близ Гере). Однако ему - с помощью французских патриотов - удается бежать в Швейцарию, где и были напечатаны его первые стихи; сразу после краха «тысячелетнего рейха» он возвращается на родину.
        Как и многие антифашисты своего поколения, Хермлин горячо уверовал в революцию как символ свободы, в путеводную звезду нового Вифлеема, за которой, подобно волхвам, должен идти и он сам, и все народы. С этим связана отличительная черта иных его стихов о революции: страстный порыв к воле у него (как и в «Двенадцати» Блока или у А. Белого, С. Есенина, в «Песнеслове» Н. Клюева) выражен образным языком ранних евангелистов. Такой «пережиток» ставил в тупик первых русских переводчиков, и эти стихи позже пришлось переводить уже заново. Оставшись верным выбору, сделанному в юности, он (и, как мы знаем, не он один!) связал свою судьбу с ГДР и долго не хотел верить тому, что было слишком очевидно. Плодом этих иллюзий явилось малоорганичное вторжение публицистики в некоторые (но далеко не во все!) его стихи первых послевоенных лет. Однако, оценивая этот выбор, нельзя забывать и о том, что немногим позже, по словам знаменитого философа Карла Ясперса, в ФРГ пришли к руководству некоторые «политики, несшие ответственность за приход к власти в 1933 году Гитлера и национал-социалистов»,[Карл Ясперс. Куда движется
ФРГ? М., 1969, с.
154.] явно возникли «тенденции к дискредитации свободного духа», множились солдатские союзы, прославлявшие «подвиги» войск СС, нагло и безнаказанно осквернялись еврейские кладбища… Так продолжалось до начала семидесятых годов (о чем можно прочесть в романах Бёлля и Андерша), не случайно именно в эти годы тот же Ясперс и Альфред Дёблин добровольно покинули ФРГ… С середины пятидесятых годов Хермлин прозревает и начинает упорную и энергичную борьбу против бюрократических извращений, против того, чтобы, как он писал, Бодлера именовали декадентом, а жалких эпигонов - классиками реализма.
        Эта борьба позднее обрела новое измерение: когда Вольф Бирман был лишен гражданства ГДР, именно Хермлин стал инициатором мощной акции протеста, в которой участвовали многие выдающиеся деятели культуры. К сожалению, нигде в исследованиях наших германистов (в том числе и в порученной мне главе о Хермлине в академической
«Истории литературы ГДР», 1982 г.) не было ни малейшей возможности сказать о том, каким нападкам не раз подвергался Хермлин в выступлениях партийных деятелей и в печати ГДР, подчас принимавших характер дружной и ожесточенной травли. Вместе с тем поэт считал своим долгом (подобно Андрею Платонову или Осипу Мандельштаму, творчество которых он знал и высоко ценил) оставаться там, где оставались миллионы его соотечественников, хотя его книги в это время уже постоянно издавались и в Восточной, и в Западной Германии. Подобную же позицию занял тогда и Иоганнес Бобровский.
        Как поэт Хермлин дебютировал тоненьким сборником стихов, изданным еще в Швейцарии («Мы не молчим», 1945). Зенит его поэтической славы совпадает с первым послевоенным десятилетием; впоследствии новые стихи появляются скупо. Важнейшие поэтические книги Хермлина: «22 баллады» (1947), «Стихотворения» (Восточный Берлин, 1956), «Стихотворения» (Мюнхен, 1976) и другие имели значительный литературный резонанс во всей германоязычной аудитории; его поэзия прозвучала на многих языках Европы и Азии.
        Отличительная черта его поэзии - парадоксальное сочетание традиции и дерзкого эксперимента (в этом он напоминает русскому читателю Цветаеву или Заболоцкого). Как отметил Илья Эренбург в сжатом предисловии к первому из весьма немногочисленных русских изданий стихов Хермлина («Полет голубя», 1963), этот поэт бросает сознательный вызов жестокому хаосу своего времени, обращаясь к твердым каноническим стихотворным формам. «Ему казалось, что в эпоху наводнения слезами и кровью… нужны набережные из гранита». «Он писал баллады с посылками, как Вийон, терцины, как Данте, сонеты, как Шекспир».[Илья Эренбург. Предисловие.  - В кн.: Стефан Хермлин. «Полет голубя». М., 1963, с. 6.]
        Поэзия Хермлина впитала многое из сложной образности Грифиуса и немецкого барокко, из лирики немецкого романтизма, и прежде всего из величавых од не признанного и оклеветанного современниками Фридриха Гёльдерлина (1770-1843), которому Хермлин впоследствии посвятил свою замечательную документальную драму «Скарданелли» (1970), известную и в русском переводе.
        В поэзии Хермлина контрастно сочетаются два совершенно разных начала. Его знаменитые баллады, запечатлевшие мрачное время войны и фашистского господства, написаны как бы от лица многих; это - трагическая исповедь поколения. Хермлин дает глобальную картину Европы, потрясенной катаклизмами (его образцы здесь: «Пьяный корабль» Рембо и юношеские поэмы любимого им Маяковского). Эта часть его поэзии значительно лучше известна у нас, чем другой цикл стихов, в котором доминируют глубоко личные темы душевных терзаний, безысходной печали и сумрачного одиночества поэта:

        Лети, улетай далече,
        Скорбный вечерний лик.
        Твой спутник в молчаньи поник
        На месте сумрачной встречи.
        Проза Хермлина, еще более, чем его стихи, известная во многих странах Европы, сохраняет нерасторжимую связь с его поэзией. Главные темы поэзии Хермлина - грозные испытания военных лет, преодоление страха и душевных колебаний, рождение твердой решимости - органически переходят и в его прозу. Один из первых и лучших рассказов, «Лейтенант Йорк фон Вартенбург», был напечатан еще в 1946 году; но лишь с шестидесятых годов проза начинает главенствовать в его работе. В ранней прозе тема самоотверженного, но явно обреченного противоборства с фашистской тиранией еще предстает в преломлении фантастических снов и видений. Очевидно родство этой прозы с миром тогда еще мало известного Франца Кафки, которому Хермлин в это время посвятил свой критический этюд («Франц Кафка», 1947). Уже не оставляя этой темы, Хермлин впоследствии тяготеет к строгому реализму, как в трагической повести о восстании в Варшавском гетто («Время общности», 1950), путь которой к русскому читателю оказался особенно мучительным и растянулся на многие десятилетия. Наконец в лирической автобиографии Хермлина «Вечерний свет» (1979), его
главном прозаическом произведении, мы находим дерзкое, зачастую экспериментальное смешение реальности и фантастических видений. Эта повесть, впервые у нас напечатанная в
«Иностранной литературе» (1982, № 11) и затем не раз переиздававшаяся, была переведена на многие европейские языки и вызвала множество критических отзывов во всей Германии. Здесь отчетливо выделяются два пласта. Один пласт - реальные события немецкой истории: злодейское убийство Вальтера Ратенау (1922), министра иностранных дел Веймарской республики, затем картины факельных шествий «в морозной тьме», марша штурмовых батальонов СС в центре Берлина, торжествующих только что добытую победу; жестоких боев в горах Испании… Они описаны с необыкновенной четкостью и почти античной простотой, напоминающей историков древности. Второй пласт - сны и видения поэта, своего рода отрывочный внутренний монолог; отдельные образы прожитой жизни, подчас образуя цветную мозаику, сменяются моментальными снимками душевных состояний поэта, тревогами совести, прихотливо чередуются с воображаемыми беседами с живыми или ушедшими спутниками. Всю жизнь Хермлин любил и неустанно изучал музыку (а в молодости и сам играл на скрипке), но ни в одной из его книг музыка - от кантат Баха до немецких романтиков, от Моцарта до Чайковского
и новых композиторов - не играет такой исключительно важной роли, как в «Вечернем свете». Она постоянно вплетается отдельными мотивами и цитатами в художественную ткань повести. Более того, сама повесть строится по законам музыкальной композиции.
        Начиная с первых своих опытов, Хермлин ощущал глубочайшую связь с наследием опальных в годы фашистской диктатуры новаторских художественных течений первой четверти XX века (и прежде всего экспрессионизма). С большой любовью он пишет о таких великих лириках начала века, как Георг Гейм, Георг Тракль, Эльза Ласкер-Шюлер. Он привлекает внимание к недооцененным или забытым явлениям немецкой классической литературы (барокко, некоторые мыслители и поэты Просвещения и «Бури и натиска», Гёльдерлин, Брентано и немецкие романтики). Составленная им
«Германская хрестоматия» (1976) является плодом этих занятий. Особая и важная заслуга Хермлина - его вклад в восстановление и упрочение духовных связей Германии с другими странами Европы после 1945 года (эти связи были насильственно оборваны третьей империей). Неизменной притягательной силой обладает для Хермлина Франция, с которой связаны многие годы его молодости. Франко-германские литературные связи имеют яркую и не лишенную драматизма историю, в которую вписаны имена Лессинга и Гёте (как переводчиков Дидро), Гейне и многих других. В нашем веке творчество Генриха Манна или австрийца Рильке невозможно себе представить вне сферы воздействия французской культуры. После войны Хермлин и Кролов (осведомленности которых во французской словесности может позавидовать не один исследователь) особенно много сделали для того, чтобы немецкий читатель вновь приобщился к богатому и многоцветному культурному наследию Франции. Хермлину принадлежат превосходно написанные эссе о Франсуа Вийоне, Шатобриане, Поле Верлене. Его переводы из Поля Элюара по праву считаются классическими (их ценил Илья Эренбург, столь же
хорошо знавший и самого Элюара, и его поэзию). Вклад Хермлина в приобщение немецких читателей к мировой литературе очень велик. Он перевел сонеты Шекспира и Китса, лирику великого венгерского мятежника Аттилы Йожефа (и других видных поэтов Венгрии, мало известных остальной Европе), поэмы Неруды и «блюзы» американских поэтов-негров. В немалой мере благодаря ему в Германии оценили творчество Джона Стейнбека, Мигеля Эрнандеса, Маяковского, Андрея Платонова (некоторые из этих эссе Хермлина печатались и в русском переводе).
        В Германии в XX столетии по многим причинам редко устанавливался тот глубоко заинтересованный, душевный контакт между поэтом и читателем, к которому мы так привыкли в России. Один выдающийся немецкий прозаик XX века недаром сказал, что в Германии поэзия ходит в тяжелых сапогах. Даже прижизненная известность великого австро-германского поэта Рильке несоизмерима с его посмертной славой (Музиль с горечью писал еще в 1927 году, что смерть Рильке имела меньший отклик, чем премьера нового фильма). Высокое признание творчества Хермлина чаще всего ограничивалось сравнительно узким кругом тех, кому поэзия необходима как воздух. Поэзия Хермлина - трудная по форме, насыщенная сложными метафорами и ассоциациями
        - явно не искала легкого успеха. Хермлину никогда не приходило в голову подлаживаться к читателю, искать его расположения. Он ясно видел, что на этом пути творчество неизбежно выхолащивается, и в подобных случаях предпочитал (подобно нашему Баратынскому, утверждавшему, что будет писать и на необитаемом острове!) надолго оставаться в одиночестве.

        Если никто не услышит? Даже грядущее племя,
        То, для которого ты шествуешь грозной тропой,
        Сердцем не дрогнув, воспой и тогда беспощадное время.
        Невыразимое - вырази, тяжкую ношу - воспой
        И неподвластен сомненью твой твердый ответ изначальный,
        Пусть даже ныне твой голос поглотит небытие.
        Ты и на это готов. Ты знаешь: когда-нибудь дальний
        Явится правнук, который полюбит и слово твое.
        Каждому дан свой голос. Твой - на исходе былого
        В черной ночи пророчит зарю грядущих годов.
        Твердо избрал ты свой путь. Но кто услыхал твое слово?
        Будет ли дом для него? Нет, он еще не готов.
        (Перевод Г. Ратгауза)
        Твердо и неуклонно Стефан Хермлин шел своим путем, никогда и ни при каких невзгодах с него не сворачивая. Любимые Хермлином французские поэты, и прежде всего Бодлер, с ранней молодости учили его безжалостному отбору каждого слова, непогрешимости каждого выражения. О «суровых боях» за слово Хермлин говорит с впечатляющей силой и в своих стихах, которые сегодня прочтет наш читатель («Сонет», 1956). Немецкая речь в стихах Хермлина стала необычно чеканной и строгой. Сегодня, приветствуя поэта и оглядываясь на его подвижнический труд многих десятилетий, мы, его друзья, давние и новые почитатели, воздаем ему заслуженную дань уважения.
        Несколько слов об отборе наших текстов. Две трети гражданских стихов Хермлина (а их у него - большинство) уже переведены, и некоторые - хотя и немногие из них - переведены с подлинным вдохновением («Париж» - Д. Самойловым, «Пепел Биркенау» - Л. Гинзбургом). Поэтому гражданскую лирику Хермлина, во многом определившую его облик, его глубоко трагический цикл «О больших городах», мы представляем лишь двумя стихотворениями. И прежде всего это знаменитая «Боль городов», которую поэт печатал в начале почти всех своих сборников, написанная строгими и грозными терцинами,  - суровое напоминание о 1942 годе, когда почти вся Европа была оккупирована Гитлером. Поэт очень сдержан в своих эмоциях: скорбь о родном и опозоренном Берлине среди песчаных пустырей и сосен соседствует здесь с образами истерзанных или непокоренных столиц: Мадрида, Парижа, Варшавы, Лондона. Поэт целомудренно не называет по имени Москву (усиливая этим поэтическое воздействие), но в посвященных ей строфах передает все напряжение борьбы:

        Да славится твоя борьба! Я возглашаю,
        Что мощь твоя изменит мир. Я это знаю.
        И посягнувших на тебя я проклинаю.
        Сходным пафосом дышат и написанные в том же 1942 году строки Ахматовой: «Час мужества пробил на наших часах».
        Мы верим, что грозную поэтическую силу этих строк уловят даже те читатели, которые не разделяют безусловной убежденности поэта в правоте революционного дела (высказанной в столь драматический момент войны…).
        Остальные стихотворения либо вводят нас в сложный, подчас герметичный мир юношеских исканий поэта, где античный миф предстает в сюрреалистическом обличье (что существенно для истоков поэтики Хермлина), либо раскрывают картину мучительного душевного разлада и колебаний (знакомую и читателям прозы Хермлина), тех сомнений, которые всегда предшествуют у этого поэта твердой решимости до конца бороться за победу добра. Лишь очистившись в горниле этих сомнений, поэт обретает силу, чтобы ясно и твердо сказать о своем назначении: «Я знал, что каждый звук мой
        - звук любви».

        Баллада о Королеве Большой Беде

        Голоса, говорите! Я помню вас,
        Голос пчел из германских долин,
        Голос пустоши в звонкий июльский зной
        И суровой державы равнин.
        Золотые и красные города,
        Я запомню ваш древний звон:
        На крыле одиночества в поздний час
        Ко мне доносился он.

        Вы мне говорили про демонский лик
        Облаков над озерной водой.
        Вы вели меня в призрачный парк городской,
        Залитый белой луной.
        О тоске беззащитных мостов на ветру
        Я узнал впервые от вас,
        О безмерно далеких, дивных морях.
        Почему вы молчите сейчас?

        И ласточкин щебет, и сладостный страх,
        И террасы дерзостный взлет -
        Я тысячи этих видений знал,
        Их помнил наперечет.
        Речь усопших поэтов во мне жива,
        Как прежде, я к ней приник.
        Я тонул в этом море Большой Беды,
        Но усопший не слышал мой крик.

        И сегодня сияет солнечный взор
        Над заливами, в небе, везде.

        Вы так искушали меня, голоса,
        И бросили в лютой беде.
        И я чувствую, ветер стал мне чужим
        И равнина пуста, холодна.
        Не достигла величия юность моя
        И до срока в душе седина.

        Не боятся дети бессильной руки,
        Не страшится ласточка зим.
        В ниневийской земле, в вавилонской земле[Ниневия (столица Ассирии) и Вавилон - столицы могучих деспотических держав древности, порабощавших многие народы,  - здесь воплощают насилие и тиранию (с явным намеком на родину поэта). (Здесь и далее - прим. перев.)]
        Стих был казним и гоним.
        Кто не жаждет жара нетленной любви,
        Никогда не сгоравшей дотла?
        Но тебе по летней тропе не пройти,
        Твой удел - не пожар, а зола.

        Ты не один; погляди кругом:
        Поэты повергнуты ниц,
        В вонючей канаве их братство лежит
        Под надзором мертвых глазниц.
        Где та улыбка в тени листвы,
        Что бессмертной казалась нам вдруг?
        Размалеваны эти губы теперь,
        Истерзаны множеством мук.

        Своим дыханием прерывистым славь
        Королеву Большую Беду,
        Владычит она над страною скорбей
        С кровавого трона в саду.
        Ничего не осталось, кроме Беды.
        Это значит: в кулак сожмем
        Усталую руку. Остывший взор
        Ярость зажгла огнем.

        И сонаты, и мертвых поэтов слова
        Сурово отринул ты,
        Из прибоя памяти выходя,
        Из моря ночной темноты.
        Ты бесслезный, беспамятный держишь путь
        Сквозь железное время - туда,
        Где владычит одна над страною скорбей
        Королева Большая Беда.

1942 г.

        Боль городов

        Боль грозных городов! Я грозно возглашаю:
        Она изменит мир. Я это твердо знаю.
        На голову убийц я кару призываю.

        Они давно сорвали жадными руками
        Листву дерев, надежный, верный кров над нами,
        И наши души изнуряет злое пламя.
        Дымятся кровью наши чистые фонтаны,

        Дымятся кровью наши чистые фонтаны,
        Поруган юный лес, осквернены поляны,
        И не найти нигде веселой свиты Пана.

        Теперь разбойниками стали наши дети,
        Хохочут дерзко или гибнут на рассвете
        В чужом краю. И челн стальной я вижу в Лете.

        Теперь родили наши жены исполина,
        Безглазую Войну, любя ее, как сына.
        Колосья выжжены, опалена равнина.

        Они и нам стократной гибелью грозили,
        В темницах те, кто дерзко дал отпор их силе,
        За то, что мы чело к свободе обратили.

        И кости наших сыновей перемолола
        Машина хищных войн. Хмельны от произвола,
        Владыки пьют вино из черепов тяжелых.

        За вековой стеной, в необоримом зное
        Простерся древний город в мертвенном покое.
        О город трупов, где поникло все живое…

        О город солнечный на Тибре, о, докуда
        Ты будешь ждать трубы архангельской, как чуда?
        Твой мнимый Цезарь предал правду, как Иуда.

        Мадрид, надежда бедняков и князь восстанья!
        Отныне в рабстве ты, но не слышны рыданья.
        В руинах ты, но враг страшится воздаянья.

        Ночь баррикад неукротимых, ты жива
        И, затаившись, смотришь гневным взором льва,
        Как в час грозы, когда творил Делакруа.

        Там, где всегда звучал победный клич литавр,
        На Темзе слышен плач. Одеты жены в траур.
        Слышны разрывы бомб. Вот-вот - и рухнет Тауэр.

        Тебе и в тяжком сне все снятся месть и слава,
        И звезды, как клинки, сияют величаво.
        Враг, победив тебя, уже дрожит, Варшава.

        Среда озер и пустырей - суровый бор.
        Мой бедный город, ты поймешь ли свой позор?
        В ручьях струится кровь, и видно дно озер.

        Тебя я назову последней - и любимой,
        Но не по имени: ты для меня незримой
        Осталась и ночной мечтой неповторимой.[Впервые поэт увидел Москву только в 1948 году.]

        В полночных грезах я стоял у мавзолея.
        Гром площадь оглашал. Под древним оком Змея
        Ты и не дрогнула, в бореньях не слабея.

        Ты возникаешь, как гроза на горизонте.
        Священен жребий твой для всех. Его не троньте!
        Ты наступаешь вновь на необъятном фронте!

        Да славится твоя борьба! Я возглашаю,
        Что мощь твоя изменит мир. Я это знаю.
        И посягнувших на тебя я проклинаю.

        И сам я не страшусь смертельного удара.
        Что значу я для вас - средь крови, среди жара?
        Что значу я для вас? Я - крик, и я - фанфара!

1942 г.

        Баллада о Госпоже Надежде

        Суровая подруга эшафота,
        Царица снов, святая нищета,
        Последний вопль восставшего народа,
        Последний гвоздь кровавого креста,
        К тебе взывают мертвые уста.
        Окутав небо предрассветным дымом,
        Стучишься ты к сердцам неисцелимым,
        Сестра истерзанных, предсмертный свет,
        Кудель, перстом развитая незримым,
        Надежда, утешенье наших бед.

        Прекрасный облик в роще черных змей,
        Слепая в гулких уличных набатах,
        Под пыткой - стойкость, немота страстей,
        Плат, остудивший смертный жар распятых,
        Дозор в краю скорбей моих проклятых,
        В моих знобящих снах и наяву
        Я, зачумленный, я тебя зову,
        Стальной фантом, рубиновый скелет,
        Последний стебель в обожженном рву,
        Надежда, утешенье наших бед.

        Вода пустынь, хлеб горьких одиночеств,
        Ключ, отворивший новые края,
        Заветный сплав познаний и пророчеств,
        В дыму, в петле, на острие копья
        Жива любовь и ненависть моя,
        Мой щит, мой герб, о странница слепая.

        Приходишь ты, как весть предзаревая,
        Из той страны, где был рожден рассвет,
        Всегда распятая, всегда живая,
        Надежда, утешенье наших бед.

        Посылка

        О госпожа! В пустынях изнывая,
        В зеленых льдах, где плачет стужа злая,
        Укрытая за толщей дней и лет,
        Прими обет служения, благая
        Надежда, утешенье наших бед.

1947 г.

        Из цикла стихов «ПАМЯТЬ» (1945-1956)

        Цвети и сияй, как злато,
        Дивный вечерний лик,
        Меня ослепи на миг
        Поздним лучом заката.

        Белый призрак твой
        Я узрел под холодной луною.
        Он спешил дорогой ночною,
        Звездною колеей.

        Слышишь ли: в забытьи
        Кто-то поет… Под кленом
        Полночи - плачем ли, стоном? -
        Вторят мне губы твои.

        Ах, я блуждаю давно
        В лабиринте снов и печали.
        Радости мы не узнали.
        Нам это не суждено.

        Коснись меня белым перстом,
        Это касанье - смертельно.
        Ночь растет беспредельно,
        Обнимая земной окоем.

        Лети, улетай далече,
        Скорбный вечерний лик.
        Твой спутник в молчаньи поник
        На месте сумрачной встречи.

        Сонет

        Ведя мои суровые бои,
        Чеканя стих, чтоб был он чист и молод,
        Я знал, что каждый звук мой - звук любви.
        Она меня вела сквозь жар и холод.

        И в снежных вихрях, в час, когда расколот
        Был целый мир, я знал, что никогда,
        Как ни грози судьбины грубый молот,
        Я не предам грядущие года.

        Любовь не льстит, она - сильней всего,
        Кто служит ей - не заслужил укора.
        Обманутая, верит в торжество.

        В мятежных строфах будущего хора
        Я чую новый век и суть его:
        И зов величья, и клеймо позора.

1956 г.

        notes

        Примечания

1

        Карл Ясперс. Куда движется ФРГ? М., 1969, с. 154.

2

        Илья Эренбург. Предисловие.  - В кн.: Стефан Хермлин. «Полет голубя». М., 1963, с.
6.

3

        Ниневия (столица Ассирии) и Вавилон - столицы могучих деспотических держав древности, порабощавших многие народы,  - здесь воплощают насилие и тиранию (с явным намеком на родину поэта). (Здесь и далее - прим. перев.)

4

        Впервые поэт увидел Москву только в 1948 году.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к