Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
В пути Константин Случевский

        #

        Константин Случевский
        В ПУТИ

        В ЗАОНЕЖЬЕ

        Верст сотни на три одинокий,
        Готовясь в дебрях потонуть,
        Бежит на север неширокий,
        Почти всегда пустынный путь.

        Порою, по часам по целым,
        Никто не едет, не идет;
        Трава под семенем созрелым
        Между колей его растет.

        Унылый край в молчаньи тонет…
        И, в звуках медленных, без слов,
        Одна лишь проволока стонет
        С пронумерованных столбов…

        Во имя чьих, каких желаний
        Ты здесь, металл, заговорил?
        Как непрерывный ряд стенаний,
        Твой звук задумчив и уныл!

        Каким пророчествам тут сбыться,
        Когда, решившись заглянуть,
        Жизнь стонет раньше, чем родится,
        И стоном пролагает путь?!

        ЦИНГА

        Когда от хлябей и болот
        И от гнилых торфяников
        Тлетворный дух в ночи идет
        В молочных обликах паров,

        И ищет в избы он пути,
        Где человек и желт, и худ,
        Где сытых вовсе не найти,
        Где вечно впроголодь живут,  -

        Спешите мимо поскорей,
        Идите дальше стороной
        И прячьте маленьких детей:
        Цинга гуляет над землей!

        «Ах, мама! Глянь-ка из окна…
        Там кто-то есть, наверно есть!
        Вон голова его видна,
        Он ищет щелку, чтоб пролезть!

        Какой он белый и слепой!..
        Он шарит пальцами в стене…
        Он копошится за стеной…
        Ах, не пускай его ко мне!..»

        Дитя горит… И сух язык…
        Нет больше силы кликнуть мать…
        Безмолвный гость к нему приник,
        Припал! дает собой дышать!

        Как будто ластится к нему,
        Гнетет дитя, раскрыл всего,
        И, выдыхая гниль и тьму,
        Себя он греет об него…

        Так, говорят, их много мрет
        В лачугах, маленьких детей,  -
        Там, где живут среди болот,
        У корелы и лопарей!

        НА ВОЛЖСКОЙ ВАТАГЕ

        Это на Волге, на матушке, было!
        Солнце за степью в песках заходило.
        Я перебрался в лодчонке к рыбацкой ватаге,
        С ромом во фляге,  -
        Думал я, может, придется поднесть
        Выпить в мою или в ихнюю честь!

        Белая отмель верст на пять бежала.
        Тут-то в рогожных заслонах ватага стояла.
        Сети длиной чуть не в версту на древках торчали,
        Резко чернея на белом песке, просыхали…
        Домик с оконцем стоял переносный;
        Края далекого сосны,
        Из Ярославля, знать, срубом служили,
        Смолы сочили…
        Вижу: хозяин стоит; он сказал:
        «Ваше степенство, должно быть, случайно попал?
        Чай, к пароходу, поди, опоздали,
        Заночевали?»
        Также сказал, что улов их недурен
        И что, хоть месяц был бурен,
        Все же у них
        Рыбин больших
        Много в садке шевелится!
        Может, хочу убедиться?

        В ближнем яру там садок пребольшущий стоял.
        Был поделен он на. клети; я шесть насчитал;
        Где по длине их, а где поперек
        Сходни лежали из тонких досок.
        Каждая клеть была рыбой полна…
        Шумно играла в них рыбья волна!
        Стукался толстый лосось, и юлила стерлядка;
        В звучно плескавшей воде, посреди беспорядка,
        Чопорно, в белых тесьмах, проходила севрюга;
        «Есть,  - говорил мне хозяин,  - у нас и белуга!»
        Сунул он жердь и по дну поводил,
        Поднял белугу! Нас дождь окатил,
        Чуть показалась она… Мощным плесом хлестнула,
        Точно дельфин кувырнулась и ко дну юркнула…

        Ночь налегла той порой…
        Очередной
        Сети закидывал; прочие кучей сидели;
        Два котелка на треногах кипели;
        Яркий огонь по синеющей ночи пылал,
        Искры метал…

        Разные, пестрые люди в той куче столпились…
        Были такие, что ближе к огню протеснились;
        Были такие, что в мрак уходили,  -
        Точно они свои лица таили!
        «Что его,  - думали,  - к нам сюда носит?
        Ежели вдруг да про пашпорты спросит?
        Правда, далеки пески! Не впервой уходить!
        Дернула, видно, нелегкая нас посетить!..»

        Фляга с ямайским осталася полной при мне:
        И повернуть-то ее не - пришлось на ремне!
        Даже и к слову прийти не пришлось никому;
        Был я не по сердцу волжской ватаге,  - видать
        по всему!  -
        Выходцем мира иного,
        Мало сказать, что чужого…

        Только отъехавши с версту от стана,
        Лодкой спугнув по пути пеликана,
        Он на волнах уносившейся Волги дремал,  -
        Что пеликаны на Волге бывают, того я не знал,  -
        Издали песню я вдруг услыхал хоровую…
        В звездную ночь, в голубую,
        Цельною шла, не куплет за куплетом,  -
        Тьму рассекала ночную высоким фальцетом
        И, широко размахнув для полета великого крылья,
        Вдруг ни на чем обрывалась с бессилья…

        Чудная ночь эту песнь подхватила
        И в отголосках без счета в безбрежную даль проводила…

        НА ВОЛГЕ

        Одним из тех великих чудодействий,
        Которыми ты, родина, полна,
        В степях песчаных и солончаковых
        Струится Волги мутная волна…
        С запасом жизни, взятым на дорогу
        Из недр глубоких северных болот,
        По странам жгучим засухи и зноя
        Она в себе громады сил несет!
        От дебрей муромских и от скитов раскола,
        Пройдя вдоль стен святых монастырей,
        Она подходит к капищам, к хурулам
        Другого бога и других людей.
        Здесь, вдоль песков, окраиной пустыни,
        Совсем в виду кочевий калмыков,
        Перед лицом блуждающих киргизов,
        Питомцев степи и ее ветров,  -

        Для полноты и резкости сравненья
        С младенчеством культуры бытовой,  -
        Стучат машины высшего давленья,
        На пароходах с топкой нефтяной,
        С роскошных палуб, из кают богатых
        В немую ширь пылающих степей
        Несется речь проезжих бородатых,
        Проезжих бритых, взрослых и детей;

        И между них, чуть вечер наступает,
        Совсем свободно, в заповедный час,
        Себя еврей к молитве накрывает,
        И Магомета раб свершает свой намаз;
        И тут же рядом, страшно поражая
        Своею вздорной, глупой болтовней,
        Столичный франт, на службу отъезжая,
        Все знает, видел и совсем герой!

        Какая пестрота и смесь сопоставлений?!
        И та же все единая страна…
        В чем разрешенье этих всех движений?
        Где всем им цель? Дана ли им она?
        Дана, конечно! Только не добиться,
        Во что здесь жизни суждено сложиться!
        Придется ей самой себя создать
        И от истории ничем не поживиться,
        И от прошедшего образчиков не брать.

        НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ

        В ясном небе поднимаются твердыни
        Льдом украшенных, порфировых утесов;
        Прорезают недра голубой пустыни
        Острые углы, изломы их откосов.

        Утром прежде всех других они алеют
        И поздней других под вечер погасают,
        Никакие тени их покрыть не смеют,
        Над собою выше никого не знают.

        Разве туча даст порою им напиться
        И спешит пройти, разорванная, мимо…
        Пьют утесы смерть свою невозмутимо
        И не могут от нее отворотиться.

        Образ вечной смерти! Нет нигде другого,
        Чтобы выше поднялся над целым миром,
        И царил, одетый розовым порфиром,
        В бармах и в короне снега золотого!

        Злая ли насмешка над людьми в том скрыта,
        Иль подсказан ясно смысл успокоенья -
        Если мысль, темнейшая из мыслей, слита
        С самой светлою из всех картин творенья?!

        ВЕЧЕР НА ЛЕМАНЕ

        Еще окрашены, на запад направляясь,
        Шли одинокие густые облака,
        И красным столбиком, в глубь озера спускаясь,
        Горел огонь на лодке рыбака.
        Еще большой паук, вися на нитке длинной,
        В сквозную трещину развалины старинной,
        Застигнутый росой, крутясь, не соскользнул;
        Еще и сумерки, идя от щели к щели,
        В прозрачной темноте растаять не успели
        И ветер с ледников прохладой не тянул,  -
        Раздался звук… Он несся издалека,
        Предвестник звезд с погасшего востока,
        И, как струна, по воздуху звенел!
        Он несся, и за ним, струями набегая,
        То резок и глубок, то нежно замирая,
        Вослед за звуком звук летел…
        Они росли, гармония катилась,
        И гром, и грохот, звучная, несла,
        Давила под собой,  - слабея, проносилась
        И в тонком звуке чутко замерла…
        А по горам высокий образ ночи,
        Раскрывши синие, увлаженные очи,
        По крыльям призраков торжественно ступал;
        Он за бежавшим днем десницу простирал,
        И в складках длинного ночного покрывала
        Звезда вечерняя стыдливо проступала…

        ОЗЕРО ЧЕТЫРЕХ КАНТОНОВ

        И никогда твоей лазури ясной,
        Сквозящей здесь на страшной глубине,
        Луч солнца летнего своей улыбкой страстной,
        Пройдя до дна, не нагревал вполне.

        И никогда мороз зимы холодной,
        Спустившись с гор, стоящих над тобой,
        Не смел оковывать твоей пучины водной
        Своей тяжелой, мертвенной броней.

        За то, что ты не ведало, не знало
        Того, что в нас, в груди людей живет,  -
        Не жглось огнем страстей, под льдом не обмирало  -
        Ты так прекрасна, чаша синих вод.

        СТРАСБУРГСКИЙ СОБОР

        Когда случалось, очень часто,
        Мне проходить перед тобой,
        С одною башнею стоял ты -
        Полуоконченный, хромой!

        Днем, как по книге, по тебе я
        О давнем времени читал;
        Безмолвный мир твоих фигурок
        Собою текст изображал.

        Днем в отворявшиеся двери
        Народ входил и выходил;
        Обедня шла, и ты органом
        Как бы из груди голосил.

        Все это двигалось и жило,
        И даже ряд надгробных плит,
        Казалось мне, со стен отвесных
        В латинских текстах говорит.

        А ночью - двери закрывались,
        Фигурки гибли с темнотой,
        С одною башнею стоял ты -
        Отвсюду запертый, немой!

        И башня, как огромный палец
        На титанической руке,
        Писала что-то в небе темном
        На незнакомом языке!

        Не башня двигалась, но - тучи…
        И небо, на оси вертясь,
        Принявши буквы, уносило
        Их неразгаданную связь…

        ВИСБАДЕН

        В числе явлений странных, безобразных,
        Храня следы отцов и дедов наших праздных,
        Ключи целебных вод отвсюду обступая,
        Растут, своим довольством поражая,
        Игрушки-города. Тут, были дни, кругом,
        Склонясь, насупившись над карточным столом,
        Сидели игроки. Блестящие вертепы
        Плодились быстро. Деды наши, слепы,
        Труды своей земли родимой расточали;
        Преображались наши русские печали
        Чужой земле в веселье! Силой тяготенья
        Богатств влеклись к невзрачным городкам
        Вся тонкость роскоши, все чары просвещенья!
        Везде росли дворцы; по старым образцам
        Плодились парки; фабрики являлись,
        Пути прокладывались, школы размножались.
        И богатела, будто в грезах сна,
        Далеко свыше сил окрестная страна!..
        Каким путем лес русский, исчезая,
        Здесь возникал, сады обсеменяя?
        'Как это делалось, что наши хутора,
        Которых тут и там у нас недосчитались,
        На родине исчезнув, здесь являлись:
        То в легком стиле мавританского двора,
        То в грузном, римском, с блещущим фронтоном,
        Китайским домиком с фигурками и звоном!
        И церкви русские взрастали здесь не с тем,
        Чтоб в них молиться!.. Нет, пусть будет нем,
        Пусть позабудется весь ход обогащенья
        Чужой для нас земли. Пусть эти города
        Растут, цветут,  - забывши навсегда
        Причины быстрого и яркого цветенья!..

        MONTE PINCIO[Часть Рима, преимущественно занятая садами, излюбленное место прогулок (ит.).]

        Сколько белых, красных маргариток
        Распустилось в нынешней ночи!
        Воздух чист, от паутинных ниток
        Реют в нем какие-то лучи;

        Золотятся зеленью деревья,
        Пальмы дремлют, зонтики склонив;
        Птицы вьют воздушные кочевья
        В темных ветках голубых олив;

        Все в свету поднялись Аппенины,
        Белой пеной блещут их снега;
        Ближе Тибр по зелени равнины,  -
        Мутноводный, лижет берега.

        Вон, на кактус тихо наседая,
        Отдыхать собрались мотыльки
        И блистают, крылья расправляя,
        Как небес живые огоньки.

        Храм Петра в соседстве Ватикана
        Смотрит гордо, придавивши Рим;
        Голова церковного Титана
        Держит небо черепом своим;

        Колизей, облитый красным утром,
        Виден мне сквозь розовый туман,
        И плывет, играя перламутром,
        Облаков летучий караван.

        Дряхлый Форум с термами Нерона,
        Капитолий с храмами богов,
        Обелиски, купол Пантеона -
        Ожидают будущих веков!

        Вон, с корзиной в пестром балахоне,
        Красной шапкой свесившись к земле,
        Позабыв о папе и мадонне,
        Итальянец едет на осле.

        Ветерок мне в платье заползает,
        Грудь мою приятно холодит;
        Ласков он, так трепетно лобзает
        И, клянусь, я слышу, говорит:

        «Милый Рим! Любить тебя не смея,
        Я забыть как будто бы готов
        Травлю братьев в сердце Колизея,
        Рабство долгих двадцати веков…»

        ЗА СЕВЕРНОЙ ДВИНОЮ
        (На реке Тойме)

        В лесах, замкнувшихся великим, мертвым кругом,
        В большой прогалине, и светлой, и живой,
        Расчищенной давно и топором, и плугом,
        Стою задумчивый над тихою рекой.

        Раскинуты вокруг но скатам гор селенья,
        На небе облака, что думы на челе,
        И сумрак двигает туманные виденья,
        И месяц светится в полупрозрачной мгле.

        Готовится заснуть спокойная долина;
        Кой-где окно избы мерцает огоньком,
        И церковь древняя, как облик исполина,
        Слоящийся туман пронзила шишаком.

        Еще поет рожок последний, замолкая.
        В ночи так ясен звук! Тут - люди говорят,
        Там - дальний перелив встревоженного лая,
        Повсюду - мягкий звон покоящихся стад.

        И Тойма тихая, чуть слышными струями,
        Блистая искрами серебряной волны,
        Свивает легкими, волшебными цепями
        С молчаньем вечера мои живые сны.

        Край без истории! Край мирного покоя,
        Живущий в веяньи родимой старины,
        В обычной ясности семейственного строя,
        В покорности детей и скромности жены.

        Открытый всем страстям суровой непогоды
        На мертвом холоде нетающих болот -
        Он жил без чаяний мятущейся свободы,
        Он не имел рабов, но и не знал господ…

        Под вечным бременем работы и терпенья,
        Прошел он день за днем далекие века,
        Не зная помыслов враждебного стремленья -
        Как ты, далекая, спокойная река!..

        Но жизнь иных основ, упорно наступая,
        Раздвинувши леса, долину обнажит,  -
        Создаст, как и везде, бытописанья края
        И пестрой новизной обильно подарит.

        Но будет ли тогда, как и теперь, возможно
        Над этой тихою неведомой рекой
        Пришельцу отдохнуть так сладко, нетревожно
        И так живительно усталою душой?

        И будут ли тогда счастливей люди эти,
        Что мирно спят теперь, хоть жизнь им не легка?
        Ночь! Стереги их сон! Покойтесь, божьи дети,
        Струись, баюкай их, счастливая река!

        ХАНСКИЕ ЖЕНЫ
        (Крым)

        У старой мечети гробницы стоят,  -
        Что сестры родные, столпились;
        Тут ханские жены рядами лежат
        И сном непробудным забылись…

        И кажется, точно ревнивая мать,
        Над ними природа хлопочет,  -
        Какую-то думу с них хочет согнать,
        Прощенья от них себе хочет.

        Растит кипарисы - их сон сторожить,
        Плющом, что плащом, одевает,
        Велит соловьям здесь на родине быть,
        Медвяной росой окропляет.

        И времени много с тех пор протекло,
        Как ханское царство распалось!
        И кажется, все бы забыться могло,
        Всё… если бы все забывалось!..

        Их хитростью брали, их силой влекли,
        Их стражам гаремов вручали
        И тешить властителей ханской земли,
        Ласкать, не любя, заставляли…

        И помнят могилы!.. Задумчив их вид…
        Великая месть не простится!
        Разрушила ханство, остатки крушит
        И спящим покойницам снится!

        НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ

        В ясном небе поднимаются твердыни
        Льдом украшенных порфировых утесов;
        Прорезают недра голубой пустыни
        Острые углы, изломы их откосов.

        Утром прежде всех других они алеют
        И поздней других под вечер погасают,
        Никакие тени их покрыть не смеют,
        Над собою выше никого не знают.

        Разве туча даст порою им напиться
        И спешит пройти, разорванная, мимо…
        Пьют утесы смерть свою невозмутимо
        И не могут от нее отворотиться.

        Образ вечной смерти! Нет нигде другого,
        Чтобы выше поднялся над целым миром,
        И царил, одетый розовым порфиром,
        В бармах и в короне снега золотого!

        НА ВЗМОРЬЕ
        (В Нормандии)

        На берегах Нормандии счастливой,
        Где стенами фалез земля окаймлена,
        Привольно людям, счастье не химера,
        Труд не гнетет и жизнь не голодна.

        Еще всесильны пестрые мадонны
        И, приношеньями обвешаны, глядят,
        И депутаты здешних мест в Париже
        На крайней правой исстари сидят.

        Еще живет старинная отвага
        И крепкая душа в нормандских рыбаках:
        Их мощный тип не может измениться,
        Он сохранен, он взрос в морских солях!

        Нейдет отсюда жить к американцам
        Избыток сил людских; есть место для гробов;
        Бессчетных фабрик пламенные печи
        Не мечут в ночь пунцовых языков.

        Меж темных рощ, над тучными холмами,
        Стада и табуны, и замки, и дворы;
        Из них, что день, развозятся повсюду
        И молоко, и масло, и сыры.

        Здесь, вдоль черты приливов и отливов,
        В волнах, играющих между прибрежных глыб,
        Роятся тьмы вертящихся креветок;
        Морской песок - и этот полон рыб.

        Повсюду, словно гроздья винограда,
        Лежат синеющие мули под водой,
        И всякой рыбою полны рыбачьи боты,
        Бегущие на утре дня домой,

        Пластом ракушки берег покрывают,
        И крабов маленьких веселые семьи,
        Заслышав шум, под камни убегают,
        Бочком ползут в пристанища свои;

        И всюду между них, спокойней чем другие,
        Отцы «отшельники» различных форм живут:
        То рачки умные, засевшие в скорлупки
        Погибших братьев, в даровой приют.

        Лежит «отшельник», счастлив и беспечен,
        Лежит в песке и преспокойно ждет,  -
        Квартирою дешевой обеспечен,
        А кушанье доставит море в рот.

        Свой вкусный хвостик глубоко запрятав,
        Таращит этот рак проворные клешни…
        То дармоеды, феодалы моря,
        Невозмутимей всех других они!..

        notes

        Примечания

1

        Часть Рима, преимущественно занятая садами, излюбленное место прогулок (ит.).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к