Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Раевский Георгий: " Одинокий Прохожий " - читать онлайн

Сохранить .
Одинокий прохожий Георгий Раевский

        Серебряный пепел # Георгий Раевский (наст, имя и фам. Георгий Авдеевич Оцуп; 1897/1898-1963)  - поэт первой волны русской эмиграции, один из активных участников близкой к В. Ходасевичу литературной группы «Перекресток».
        Выпустил в Париже три сборника стихотворений, которые в полном объеме вошли в настоящее издание. Дополнительно приводятся многочисленные отзывы о творчестве Г. Раевского его современников.
        Примечание: раздел «Стихотворения разных лет» в бумажном варианте отсутствует.

        Георгий Раевский. Одинокий прохожий

        Виктор Кудрявцев. «Поэзия - не томный лепет…» (Предисловие)

        Георгий Раевский (наст, имя и фамилия Георгий Авдеевич Оцуп) родился 29 декабря (10 января 1898 года) в Царском Селе, в городе Пушкина и Анненского. Воспитывался в многодетной купеческой семье. Авдей Мордухович и Рахиль Соломоновна сумели дать своим шестерым сыновьям и двум дочерям отличное образование. Как вспоминал позднее о Царскосельской Николаевской гимназии Э. Голлербах, «золотые медали срывали один за другим бесконечные Оцупы».
        Трое из них оставили заметный след в истории русской литературы. Старший, Александр (псевд. Сергей Горный; 1882-1948), был интересным поэтом-юмористом и прозаиком. Умер в эмиграции, в Мадриде. Николай Оцуп (1894-1958), талантливый поэт-акмеист, мемуарист и литературовед, преданный ученик и последователь Н. Гумилева, проведя в изгнании 36 лет, скончался в Париже.
        Их младший брат, Георгий, следовавший в своем творчестве традициям русской классической поэзии, взял себе псевдонимом фамилию друга Пушкина. В самом начале
20-х годов прошлого века эмигрировал в Германию, где окончил философский факультет Берлинского университета. В 1924 году Раевский переехал во Францию, активно влившись в литературную жизнь русского Парижа. Входил в объединение «Круг» и близкую к В. Ходасевичу группу «Перекресток» (вместе с Д. Кнутом, В. Смоленским, Ю. Мандельштамом, Ю. Терапиано, П. Бобринским), более того, как писал в своей мемуарной книге «Поля Елисейские» В. Яновский: «в то время часто ронял фразу: “я и моя группа”». Запомнился поэт современникам и как один из авторов острых, порою ядовитых эпиграмм в «Перекрёсточной тетради». Георгий Авдеевич умел предельно лаконично выразить свое отношение к тому или иному человеку, стихотворению, книге; чего стоит, например, «Стая верных» А. Гингера, переименованная им в «Стаю скверных».
        Стихотворения Раевского, печатавшиеся в одноименном альманахе, в периодических изданиях были оценены критикой русского зарубежья в основном благосклонно. Рецензенты, отмечая несомненную одаренность молодого поэта, его редкий вкус и чувство меры, тем не менее, ставили ему в вину явное подражание Пушкину и в особенности Тютчеву, отмечали также влияние немецких романтиков (по воспоминаниям Ю. Терапиано, Раевский «был первым (и единственным) гётеанцем среди парижских поэтов»). Суммировал порою излишне эмоциональные оценки критиков В. Ходасевич: «в стихах Раевского уже есть поэзия, но еще нет поэта».
        Излишняя строгость к себе, тщательная работа над стилем явились причиной того, что первый свой сборник - «Строфы» (Париж, 1928)  - Раевский издал только в тридцатилетием возрасте. В предвоенные годы он широко печатался в «Современных записках», «Числах», «Журнале Содружества», альманахе «Круг»…, его стихи были включены в первую антологию эмигрантской поэзии «Якорь». Не теряя связи с Германией, Раевский участвовал в сборнике русских берлинских поэтов «Невод» (1933), даже намеревался издать здесь вторую книгу стихов. Уже набранная, она не смогла выйти в свет после прихода к власти Гитлера. Начавшаяся вторая мировая война, оккупация Франции фашистами вновь отложили печатание книги. Несмотря на то, что в эмиграции Раевский принял обряд крещения, ему приходилось скрываться от нацистов, одно время - в парижском убежище матери Марии (Е. Ю. Кузьминой-Караваевой).
        Изданные в конце концов «Новые стихотворения» (Париж, 1946) были встречены критикой на редкость доброжелательно, многие современники сочли необходимым оценить проделанную поэтом работу. «Книгой достижений» назвал сборник А. Бахрах. Ему вторили в своих рецензиях Ю. Терапиано, М. Слоним, Е. Таубер, Ю. Иваск, отмечавшие «христианскую просветленность» и благородство тона, верность автора неоклассической традиции, глубокой философской проблематике. Последний сборник стихов Раевского - «Третья книга» (Париж, 1953)  - закрепил за ним славу одного из лучших поэтов русского зарубежья, не громкого, но убедительного и очень гармоничного, которому все ближе с годами становилось религиозное мировосприятие.
        В конце жизни Георгий Раевский обосновался в Германии, работал на радио. 19 февраля 1963 года скоропостижно (от разрыва сердца) скончался в Штутгарте.

        СТРОФЫ. 1923-1927. (Париж, 1928)

        МОЕЙ ЖЕНЕ

«Долгий день еще не прожит…»

        Долгий день еще не прожит.
        Что же ясный этот день
        Холодком уже тревожит
        Пробегающая тень?

        - Отшатнись, неосторожный!
        Будь и слеп, и глух, и нем:
        Нынче только отблеск ложный
        Завтра станет бытием.

«Спасайтесь вплавь, на бревнах, на плотах…»

        Спасайтесь вплавь, на бревнах, на плотах,
        На лодках парусных,  - на чем попало:
        Нас предала земля, и на полях,
        Как серп, волна гуляет. Все пропало!

        Не злаки, нет, не мирные хлеба,
        Мы ветер сеяли, слепое племя,
        И бурю жнем. О, гневная судьба!
        О, страшное, безжалостное время!

«Не плачь! В жестоком мире этом…»

        Не плачь! В жестоком мире этом
        Нельзя быть хилыми душой.
        О, если тьма не стала светом,  -
        Мужайся: свет не станет тьмой.

        Когда же нам не доведется
        Земной преодолеть недуг,  -
        Мой друг, мой утомленный друг,
        Утешимся!.. Что ж остается?

«Все забыто: и образ, и отзвук, и даже названье…»

        Все забыто: и образ, и отзвук, и даже названье,
        Все пропало, исчезло,  - и снова один я стою.
        Этот обморок памяти слабому мне в наказанье
        За сомненья и страхи, за скудную веру мою.

        Дай найти мне такое тяжелое, нежное слово,
        Чтобы вновь обрести над тобою забытую власть:
        Как корабль затонувший со дна поднимают морского
        Дай мне силы припомнить тебя и узнать, и заклясть.

«Нет, мы не бодрствуем,  - мы спим…»

        Нет, мы не бодрствуем,  - мы спим,
        Мы спим, не в силах пробудиться,
        Нам пробужденье только снится
        Сквозь памяти летящий дым.

        Что ж эта горсть дневных тревог,
        Волнений, горестей и боли?
        На перекрестке двух дорог
        Взметнулась пыль,  - и нет уж боле.

«Сухой песок, песок сыпучий…»

        Сухой песок, песок сыпучий
        Занес мой скудный водоем.
        О, Господи, пошли мне тучи
        Тяжелые! Пускай дождем

        Низринутся, сметут и смоют
        Все, что годами налегло,
        И воды хлынувшие взроют
        Первоначальное русло.

        Чтоб днем и ночью предо мною
        Поток таинственный бежал
        И жажду хладною струею,
        Не утоляя, утолял.

«Что ты гордишься, певец?..»

        Что ты гордишься, певец?  - Смотри на простые ремесла:
        Ты слагаешь стихи, возводит плотник строенье.
        Горе тебе и ему, когда нечестной рукою
        Мерили вы: упадут и в пыль превратятся обломки.
        Будь смиренен и прост. И помни: из тех же деревьев
        Можно дома воздвигать и звучные делать свирели.

        Конькобежец

        Вот разбежался, рукою взмахнул, упругим движеньем
        Режет зеркальную гладь, ровный чертя полукруг.
        Хрупок обманчивый лед, глубоки озерные воды:
        Он и не смотрит туда, тешась мгновенной игрой.

        Крысолов

        Заиграл крысолов, запела звонкая дудка.
        Лапками дружно стуча, крысы за песней бегут.
        Он же, ладью отвязав, плывет и поет и играет; -
        В синих прозрачных волнах бедные тонут зверьки.

«Как женщина, изменчива весна…»

        Как женщина, изменчива весна.
        Еще в ночи шумела непогода,
        Но день блеснул,  - и вот уже природа
        Воскресной легкой неге предана.

        Как эго прихотливое убранство,
        Что процветет и распадется вновь,
        Напоминает мне твою любовь
        И милое твое непостоянство!

«Я в сердцах ударил палкой…»

        Я в сердцах ударил палкой
        По осиному гнезду,
        И с сухим и легким треском
        Вмиг рассыпалось оно.

        И рассерженным и шумным
        Желтым роем окружен,
        Я бежал до самой речки,
        Отбиваясь и крича.

        Но и там еще, сбегая
        К благодетельной воде,
        Все я слышал за собою
        Звонкий и веселый смех.

«Вотще пред Вами, ангел мой…»

        Вотще пред Вами, ангел мой,
        Я рассыпаюсь мелким бесом:
        Хоть бы кивнули головой,
        Хоть бы взглянули с интересом!

        Иль нынче бесы не в чести?
        Иль ангелам не столь пристало
        Беседы мирные вести
        С врагами кроткого начала?

        Но успокойтесь! Не ищу
        Победы радостной и злобной:
        У Ваших ног, бесам подобно,
        И верую, и трепещу.

«Слава тебе, наступающей день! хвала тебе, солнце!..»

        Слава тебе, наступающей день! хвала тебе, солнце!
        Каждому зверю в лесу, пробужденному гулом и светом,
        Каждой птице в полях, взлетающей в утренний воздух,  -
        Всем мой братский привет: не гостем случайным сегодня
        К вам пришел я сюда, на этот ликующий праздник,  -
        Нет, как равный стою средь равных. Уже встрепенулся
        Ветер, качаясь, гудят вершины столетних деревьев,
        Над озаренной землей звенит, и гремит, и несется:
        Слава тебе, любовь, хвала тебе, жизни начало!

«Зеленая волна, зеленая трава…»

        Зеленая волна, зеленая трава,
        И волосы твои оттенка изумруда,
        И льющихся небес густая синева,  -
        Какое празднество для глаз, какое чудо!

        Свалившейся травой мелькнет ли жизнь моя,
        Волна ль ее умчит в стремительном теченье,  -
        Что, милая, мне в том?  - сегодня видел я
        Природу и тебя в таинственном смешенье.

«Мой Друг, тебя я видел нынче спящей…»

        Мой Друг, тебя я видел нынче спящей:
        Лежала тень вокруг сомкнутых век,
        Спокойная вздымалась грудь не чаще
        Волны вечерней, плещущей о брег.

        Когда ж, едва расслыша вздох глубокий,
        Я низко наклонился над тобой,  -
        Мелькнул в лице какой-то свет далекий
        И в воздухе взмахнула ты рукой,

        Еще не просыпаясь. На мгновенье
        Я видел - не томленье и не страх,  -
        Лишь дрожь неотошедшего виденья
        В твоих полураскрывшихся глазах.

«Полдневной щедростью согрета…»

        Полдневной щедростью согрета,
        Ты прилегла на мягкий мох,  -
        И - счастья робкая примета  -
        Полуулыбка, полувздох.

        Неясным трепетом тревожит
        Чуть побледневшие черты.
        Ты спишь.  - Душа моя не может
        Хранить подобной немоты.

        О, как мучительно, как страстно,
        С неутешимостью какой
        Люблю твой тайный и прекрасный
        Мимоидущий лик земной.

«Отраден мне твой проблеск нежный…»

        Отраден мне твой проблеск нежный,
        Час утренний, беспечный час,  -
        Но сумрак ночи памяти прилежной
        Отраднее во сколько раз!

        Так прелести твоей мгновенной
        Дороже мне, мой близкий друг,
        Твоих очей какой-то вдохновенный,
        Какой-то длительный испуг.

«Вот и вечер, вот и темный…»

        Вот и вечер, вот и темный
        Возле самого окна
        Тенью закивал огромной.
        Вот и вечер. Тишина.

        Все молчит, все засыпает,
        Все заснуло. В этот час
        Только память начинает
        Свой бормочущий рассказ.

        Ты не спишь еще, подруга?
        Ты не отвечаешь?  - Спит.
        Тихо. Только от испуга
        Сердце у меня стучит.

«Безжизненна, бледна и молчалива…»

        Безжизненна, бледна и молчалива
        Сидела ты; полузакрыв глаза,
        И по щеке твоей как бы лениво
        Катилась одинокая слеза.

        О, тяжкая!.. Дрожащий и огромный,
        Весь этот мир катился вместе с ней,  -
        Нет, не вселенная,  - но только темный
        Печальный мир земной любви твоей.

        Не может быть, неправда, о, не надо!
        Что мне вселенная, что мне она  -
        Без этой странной горестной услады,
        Без этого спасительного сна?

«Ночью долгой и безлунной…»

        Ночью долгой и безлунной
        У открытого окна
        Слышу я, как ты томишься,
        Бедная моя весна.

        Жалуешься. О, как жадно,
        О, как долго я готов
        Вслушиваться в эти речи
        Странные, без всяких слов.

        И как будто только вспомнить,
        Только руки протянуть,  -
        Милый друг, смеясь и плача,
        Упадет ко мне на грудь.

        И как будто не бывало
        Прошлого,  - и снова я
        Повторяю, повторяю:
        «Жизнь моя, любовь моя!»

        Утес («На самом крае дикого обрыва…»)

        На самом крае дикого обрыва,
        Покрыт кустарником и лишаем,
        Тысячелетний сторож молчаливый,
        Ты спишь угрюмым, бездыханным сном.

        Что беспокойный голос человека?
        Что жалобы его?  - Все глухо здесь.
        Одних лишь сосен слышится от века
        Протяжная торжественная песнь.

    Вогезы

«Какие тихие места…»

        Какие тихие места,
        Какая высота!
        Как купол пали небеса
        На синие леса

        И замерли,  - и все кругом
        Объято стройным сном.
        Лишь там, внизу, трубит в рожок
        Овечий пастушок.

        И песенка его легка,
        Как эти облака,
        Что, словно золотистый дым,
        Проносятся над ним.

«Я задремал - и надо мною…»

        Я задремал - и надо мною
        Торжественный вогезский бор,
        Как старец, вел с самим собою
        Суровый древний разговор.

        О, как я сладко пробудился,
        Когда, немного погодя,
        Угрюмый сумрак огласился
        Легчайшим шепотом дождя.

«День отошел. Последний свет исчез…»

        День отошел. Последний свет исчез
        За синими вершинами Вогез.
        Всё, что тревожило, что волновало,
        Глубокою сменилось тишиной.
        Лишь, музыки прозрачное начало,
        Незримый ключ гремит передо мной.

«Летит, летит листва,  - и лес…»

        Летит, летит листва,  - и лес
        Чернеет горестным скелетом.
        Уж не припомнить тех небес,
        Что светлым нам сияли летом.

        Какие бедные места!
        Все посерело, все поблекло:
        Лишь пасмурная нищета
        Скупым дождем стучит о стекла.

        Стучи, угрюмая, стучи, -
        Что мне твое глухое пенье,
        Пока шумит огонь в печи,
        Пока живет в душе волненье?

        Эпитафия

        Кто б ни был ты, замедли шаг, прохожий:
        На этом месте странник погребен.
        Он видел сон, на счастие похожий,
        Он жизнь познал, похожую на сон.

        Сумерки

        В дремоте дерево стоит
        И не отбрасывает тени.
        В сей поздний сумеречный час
        Иные оживают тени.

        Не наклоняйся над цветком:
        В нем грозный яд таиться может.
        И другу нежному не верь:
        Он предает тебя, быть может.

        Какой-то злобствующий дух,
        Бежавший из ограде тесной,
        Кружится, носится во мгле,
        Витает тенью бестелесной.

«Внезапно вспыхнули два ярких света…»

        Внезапно вспыхнули два ярких света:
        Два фонаря. Разбрызгивая грязь
        Огромными колесами, карета
        Стремительно куда-то пронеслась.

        Неудержимый бег! Одно мгновенье:
        Огни, колеса, резкий поворот,  -
        И все.  - Какое странное волненье…
        Густой туман ложится. Дождь идет.

«Медлительным посохом мерно звеня…»

        Медлительным посохом мерно звеня,
        Проходит один по дороге.
        Другой погоняет и хлещет коня
        И скачет в смертельной тревоге.

        Догнал, поравнялся - и вот уже нет:
        Лишь пыль завилась золотая.
        И путник дивится и долго вослед
        Глядит, головою качая.

«И в роще ветра шум свободный…»

        И в роще ветра шум свободный,
        И птичий крик среди полей,
        И горный гул, и голос водный,
        И звук родной людских речей,  -

        О, как тебя устану славить,
        Земная жизнь, земная плоть?
        Я не могу тебя оставить
        И не хочу перебороть:

        От беспредельного паренья
        В дыму рассеянной мечты
        Всей дивной силой тяготенья
        Меня удерживаешь ты.

        Искушение («“Возлюбим, братья!” - знаю, знаю…»)

        «Возлюбим, братья!» - знаю, знаю:
        Сей добродетельный обет
        Я неизменно повторяю
        Тебе, смиренница, вослед.

        Но горе, если на мгновенье
        Я вспомню о земной любви:
        «О, недостойное паденье!
        О, ризы чистые мои!»

        И как постыдного недуга,
        Как нечестивого огня,
        Ты, вероломная подруга,
        Бежишь погибшего меня.

        Но мне мятежный жар лобзаний,
        Мне привкус крови на губах
        Твоих дороже бормотаний
        О вечности, о небесах.

        Искушение («Все пропало, все кончено: к черту…»)

        Все пропало, все кончено: к черту
        Вдохновенье, надежда, любовь!
        Ты вливаешься с шумом в аорту,
        Воспаленная, душная кровь.

        И по жилам чудовищной вестью
        Пробегаешь быстрее огня,
        К преступленью, к позору, к бесчестью
        Призывая, толкая меня.

        Но какое еще преступленье,
        И какая там совесть,  - когда
        Целый мир в сумасшедшем круженье
        Полетел неизвестно куда?

«О, легионы темных слов!..»

        О, легионы темных слов!
        Как потревоженные тени,
        Бежите вы из царства снов,
        Неся стенания и пени.

        Беда тому, кто вызвал вас,
        Кто вам придумал сочетанья:
        Внезапно ночью пробудясь,
        Он не припомнит заклинанья.

        И вы, Панурговы стада,
        Гонимы смертною тоскою,
        Во тьму вы ринетесь тогда,
        Его толкая пред собою.

«Ты прячешь, мудрая змея…»

        Ты прячешь, мудрая змея,
        Твое раздвоенное жало:
        Соблазн, падение сначала,
        И после - страх небытия.

        Стезею сладостных утех
        Ты вводишь нас во искушенье:
        В себе несет свое отмщенье
        Содеянный и скрытый грех.

«Ни муз, ни хоров, ни Орфея…»

        Ни муз, ни хоров, ни Орфея,
        Ни легких, сладостных теней.
        Что вьются рея, розовея
        Среди сияющих полей.

        Кулисы рушатся. В разрывы
        Глядит пустынный небосвод, -
        И ветер страшный и правдивый
        Об одиночестве поет.

«Уже растут дневные голоса…»

        Уже растут дневные голоса,
        Уже бегут восторженные воды,
        И теплое дыхание природы
        Туманит голубые небеса.

        Увы! меж тем, как нарастает день,
        Меж тем, как ширится его сиянье,  -
        Уже ложится медленная тень
        На наше бедное существованье.

        То злая тень: среди земной весны,
        С ее игрой, и блеском, и цветеньем,
        Одни лишь мы тревоге преданы,
        Снедаемы каким-то тайным тленьем.

        Напрасно все: и мысли, и мечты.  -
        Мы падаем в метаниях бескрылых.
        И Ты, Господь, как тяжкий камень Ты
        Для тех, кто созерцать Тебя не в силах.

«О, жизни льющейся бесцельный дивный строй!..»

        О, жизни льющейся бесцельный дивный строй!
        Все дышит и живет божественной игрой,
        Все движется ее таинственной орбитой,
        И некий ровный свет невидимо разлитый
        Во всем присутствует. Но, хладен и угрюм,
        Бежит его лучей безблагодатный ум:
        Он верит лишь себе - и по ветвям зеленым
        Он бьет, как топором, безжалостным законом,
        И древо жизненное, дико и мертво,
        Как черный сухостой, валится на него,  -
        И дальше он бежит, охвачен страхом тесным,
        Не в силах быть земным, не в силах стать небесным.

        Веспер

        Мерцает светоч драгоценный,
        Приподнят бережной рукой,  -
        И всей земле, и всей вселенной
        Несет забвенье и покой.

        Все никнет, падает и внемлет,
        И, трепета не в силах снесть,
        Душа моя едва приемлет
        Его таинственную весть.

«Да, ты умен, бесспорно: эти складки…»

        К…

        Да, ты умен, бесспорно: эти складки
        Презрительного, нервного лица
        Мне говорят, что весь твой путь несладкий
        Продуман длительно и до конца.

        Но, Боже мой! упорно, кропотливо
        День ото дня трудиться для того,
        Чтоб, наконец, с усмешкою брезгливой,
        Всего вкусив, не выбрать ничего.

        В своем надменном самоутвержденье
        Ты в дольний мир приносишь вновь и вновь
        И стройный замысел, и вдохновенье, -
        Но не любовь.  - О, если бы любовь!

«Не все бессмысленно и бренно…»

        Не все бессмысленно и бренно,
        Не все имеет свой конец,
        Не только тление нетленно,
        Сей жизни бедственный венец.

        О, недостойный ум: ты мог,
        Ты смел дойти до отрицанья,
        Едва ступивши на порог
        Божественного мирозданья.

«Безбожья хмурый проповедник…»

        Безбожья хмурый проповедник,
        О, как высмеиваешь ты
        Мои возвышенные бредни,
        Мои бессвязные мечты.

        Кричишь, открыто негодуя:
        «Какая ложь! какая тьма!»
        Что ж?  - Бессердечности ума
        Безумье сердца предпочту я.

«Измученная, чуть живая…»

        Измученная, чуть живая,
        Со свечечкой в руках худых,
        Не замечая, не стирая
        Ни слез, ни капель восковых,
        Закрыв глаза, она молилась
        И кланялась в кадильный дым.
        И так мне стыдно становилось
        Пред горем страшным и простым.

«Опять волнуются народы…»

        Опять волнуются народы,
        Опять вершители судеб
        Клянутся именем свободы
        И делят скот, дома и хлеб.

        И нет ни имени, ни меры
        Бездонной скудости земной, -
        И пять хлебов ничто без веры,
        И нищий наг, и слеп слепой.

«Свобода,  - о, восторженное слово!..»

        Свобода,  - о, восторженное слово!
        Ты как блистательный огромный щит,
        Где отраженье солнца золотого
        Сверкает, и дробится, и горит.

        Не видим мы, слепцы, какой железный,
        Какой непререкаемый закон
        И в этой непомерности надзвездной
        И в чашечке цветочной затаен.

«Одни считают в небе созвездия…»

        Quid dedicatum poscit Apollinem…
        Hor

        Одни считают в небе созвездия,
        Их бег сверяя с тайными судьбами,
        И на папирусы заносят
        Числа, исполненные значенья.

        Другим отрадно в шуме и грохоте
        За громкой славой гнаться, за подвигом,  -
        И над испуганной толпою
        В звоне меча изрекать законы.

        Но мне лады свирели несложные
        Дороже труб и криков воинственных,
        И звездной книги мне яснее
        Сотовый мед в руке любимой.

        Поездка в Линге

        «Готово?  - В путь!» Приветливый толстяк
        Взмахнул рукой,  - и мощная машина
        Рванулась с места. Мягко покачнувшись
        На кожаном сиденье, мы с соседом
        Слегка ударились плечом к плечу
        И мирно улыбнулись. Перед нами
        Две парочки, а впереди высокий
        Угрюмый юноша, по виду немец,
        В плаще и устрашающих очках.
        Автомобиль летит. За нами следом
        И пыль и дым пахучего бензина,
        Навстречу нам сады и огороды,
        На грядках пугала и с ними рядом
        Спокойно скачущие воробьи.
        Но вот уж лес. Не замедляя ходу,
        Несемся в гору. По краям дороги
        Многосаженные толпятся сосны
        И кланяются, и шумят вослед.
        Дорога извивается. Направо
        Отвесная гранитная стена,
        Налево сосны.
        Вдруг - прорыв: с разбега
        Мы вылетаем на крутой утес.
        С двухверстной высоты вниз, по уступам,
        Сбегает лес: деревья выгибают
        Стволы вдоль скал, откидывают ветви,
        Как в ужасе пред бездной отступая.

        ……………………………………………..
        Сосед-француз болтает милый вздор
        О завтраке, о небе, о Вогезах,
        Я слушаю с учтивою улыбкой,  -
        И вот уже не слышу: с вышины
        Мы, чудится, срываемся в ущелье.
        Туннель - и снова яркий свет и ветер,
        И озера блистающие воды,
        И далеко на синем горизонте
        Вогезских гор прерывистая цепь:
        Огромные, они напоминают
        О грозном, о величественном мире,
        И кажется душе, что им подобно
        В безмолвии над дольнею землей
        Она возносится…
        «А вот и Линге!»  -
        Шофер протягивает руку влево.
        И точно: там, за ближним перелеском,
        Разделены извилистой ложбиной,
        Два исполинских высятся холма.
        Они стоят, как будто Божьим гневом
        Опалены: проклятые обрубки
        Сухих стволов, без листьев, без ветвей,
        Сбегают вниз сожженными рядами,
        И молодые свежие побеги
        Вкруг них растут испуганной толпой.
        У кладбища мы сходим. Здесь лежат
        Французские стрелки: двенадцать тысяч,
        По сорок-пятьдесят в одной могиле,
        Над каждой - белый деревянный крест.
        Двенадцать тысяч жизней!.. Неглубокий
        Песчаный ров,  - и вот уж мы идем
        Немецким кладбищем: кресты и сосны,
        И вновь кресты: на двух-трех имена,
        А прочие без имени.
        Траншея. Молчаливой вереницей
        Мы движемся: направо и налево  -
        Кротовые, глухие переходы,
        Засыпаны, завалены землей;
        Кой-где торчат расщепленные доски,
        И между ними, на земле, повсюду
        Обрывки проволоки заржавелой,
        Как в лихорадке спутанные корни
        Чудовищных растений. В вышине,
        Над головою, узенькой полоской
        Сияет бледно-голубое небо.
        Скорее, прочь отсюда!..
        На вершине,
        На месте, где немецкой батареи
        Следы виднелись, я остановился
        И сел на камень. Спутники мои
        Ушли вперед. Спокойною прохладой
        Был полон воздух. Где-то в глубине
        Деревья тихо-тихо начинали
        Свое вечернее богослуженье,
        И солнца красноватые лучи
        Ложились на долины. Я сидел
        Задумавшись.
        На этом самом месте
        И день и ночь в пороховом дыму
        Метались люди, падали,  - но криков
        Никто не мог расслышать: самый воздух
        Гремел от ураганного огня.
        Наводчики бежали. Офицер
        Бросал отрывистые приказанья,  -
        И вдруг кидался в сторону и падал,
        Хватая воздух ищущей рукой.
        Победа? Слава?  - Господи, как мало,
        Как мало дней до полного забвенья!
        Мне стало страшно в этой тишине.
        Я бросился бежать, но в переходах
        Запутался, не находя дороги;
        Я останавливался и бежал,
        Скользя и спотыкаясь. Наконец,
        Заслышал я рожок автомобиля:
        Меня искали. Через две минуты
        Я вышел на дорогу. В то мгновенье,
        Когда мы снова тронулись, сосед
        Мне крепко стиснул руку выше кисти;
        Я молча оглянулся: было бледно,
        Почти измучено его лицо.

        …………………………………………….
        На перекрестке мы затормозили:
        Навстречу нам порожняя телега,
        Тяжелым запряженная волом,
        Прогромыхала. Девушка-эльзаска,
        Красивая, с веселыми глазами,
        Сидела свесив ноги с облучка
        И пела песню.

    1927, Вогезы

        НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (Париж, 1946)

«Дорогой тьмы, дорогой мрака…»

        Дорогой тьмы, дорогой мрака,
        Дорогой черного крота
        И прорастающего злака,  -
        И вдруг: простор и высота.

        Светает; ранний отблеск гаснет
        В легко бегущих облаках
        Зари холодной и прекрасной,
        Как розоватых крыльев взмах.

        И, как задумчивое чудо,
        По тонким, утренним лучам
        Нисходит тишина оттуда
        К земли измученным сынам.

«Под вечер приляжешь усталый…»

        Под вечер приляжешь усталый
        Дороги на самом краю,
        И ветром, совсем, как бывало,
        Охватит всю душу твою.

        И кто бы ни шел и ни ехал,
        Печален иль навеселе,  -
        Ни слез не услышишь, ни смеха,
        На ласковой лежа земле,

        Широко раскинувши руки,
        В высокой траве головой,  -
        Лишь ветра правдивые звуки,
        Большое молчанье, покой.

«Видишь, в воздухе - видишь?  - кружится…»

        Видишь, в воздухе - видишь?  - кружится,
        То замедленнее, то быстрей,
        Золотая спокойная птица
        Над холодным простором полей.

        Это осень.  - Деревья редеют,
        Виноград налился и созрел,
        Листья красные медленно реют…
        Что же сделал ты, что ты успел?

        И стоишь, одинокий прохожий,
        На вечерний глядишь поворот:
        В небе краски все глубже и строже,
        Тень от дерева молча растет.

«Пока мы торопимся, бьемся, хлопочем…»

        Пока мы торопимся, бьемся, хлопочем
        И, день отработав сполна,
        Проводим поспешно летящие ночи
        В объятьях угрюмого сна;

        Пока мы мечтаем о счастье и силе,
        Но грубо и грустно живем,  -
        Наш бедный комок изумительной пыли
        В пространстве летит мировом.

        По тем же простым, непреложным законам
        (Давно уж неведомым нам).
        Все в мире по ним происходит: со звоном
        Источник бежит по камням,

        И в небе прозрачное облако бродит,
        И мягким столбом голубым
        Все выше и выше над крышей восходит
        (Давно уж не жертвенный) дым.

«Истлевший кокон покидая…»

        Истлевший кокон покидая,
        Вспорхнула бабочка,  - и вот
        Лазурь встречает голубая
        Ее трепещущий полет.

        Вот этот легкий и бездомный
        Кусочек жизни в синеве  -
        Когда-то гусеницей темной
        Он полз и прятался в листве…

        Весенней радости предтеча,
        Кружится в воздухе она,
        И ей цветок растет навстречу
        Из бездыханного зерна.

«Лежу в траве, раскинув руки…»

        Лежу в траве, раскинув руки,
        В высоком небе облака
        Плывут - и светлой жизни звуки
        Доносятся издалека.

        Вот бабочка в нарядном платье
        Спешит взволнованно на бал,
        И ветер легкие объятья
        Раскрыл и нежную поймал.

        Но, вырвавшись с безмолвным смехом,
        Она взлетела к синеве,  -
        И только золотое эхо
        Звенит в разбуженной листве.

        Блаженный день, не омраченный
        Ничем,  - тебя запомню я,
        Как чистый камень драгоценный
        На строгом фоне бытия.

«Качается бабочка…»

        Качается бабочка
        На тонком цветке;
        Забытая куколка
        Лежит на песке.

        Ни смерти, ни тления,
        Ни гибели нет,  -
        Полет и кружение,
        И трепетный свет.

        Когда же кончается
        Сияющий день,
        И луг одевается
        В прохладу и тень,  -

        Серебряным воздухом
        Безмолвно дыша, -
        В селения звездные
        Несется душа.

«Играет ветер, летний ветер…»

        Играет ветер, летний ветер
        Бродяги рваным пиджаком.
        Прилег, притих, вон там, за этим
        Зашевелившимся кустом,

        И дальше - только пыль столбами
        Вдоль по дороге понеслась,
        И всеми яблоня ветвями
        Его дыханью поддалась,

        Зеленым закачалась флагом
        Под небом сине-голубым.
        А человек спокойным шагом
        Идет, и тень идет за ним,

        Послушна каждому движенью
        И - удлиненна и тонка -
        Кончается горбатой тенью
        Подвешенного узелка.

        А жаворонок, ставший частью
        Воздушных золотых высот,
        О легком и бесцельном счастье
        На языке своем поет.

«На резкий звон разбитого стекла…»

        На резкий звон разбитого стекла,
        Сердито охая и причитая,
        Хозяйка подбежала: со стола
        Стекала тихо струйка золотая,

        И пьяница, полузакрыв глаза,
        Прислушиваясь к льющемуся звуку,
        Блаженно подмигнул и поднялся
        И протянул доверчивую руку.

        Но было некому ее пожать:
        Все с гневом осудили разрушенье.
        Он загрустил; никто не мог понять,
        Какое лучезарное виденье,

        Средь золотисто-светлого вина,
        Какой веселый мир ему открылся!
        Он радостно - какая в том вина?  -
        Взмахнул рукою,  - и стакан разбился.

        Возвращение Пер Гюнта

        Все море да море, и дни и недели,
        Крик чайки, шум ветра, и рокот волны,  -
        И вот, наконец, исполинские ели
        И первые фьорды норвежской страны.

        И вот уж ее водопадные реки
        И синие воды спокойных озер,
        И там, на востоке,  - знакомый навеки,
        Холодный рисунок прерывистых гор.

        Полями, лесами, все мимо и мимо,
        И вот уж долина. Как мягко она
        Лежит меж холмов; синеватого дыма
        Как ясно струя над опушкой видна.

        Там хижина… Боже!  - За тем поворотом,
        Под хвойным навесом… Там юность твоя,
        Там тихая верность и преданность - все там,
        Что ты променял на чужие края.

        Уж тени ложатся на хижину сзади.
        Под тихое пенье - нежна и тонка -
        Твою поседевшую голову гладит,
        Все гладит и гладит родная рука.

«Друг мой ласковый, друг мой любимый…»

        Друг мой ласковый, друг мой любимый,
        По пустым, по осенним полям
        С сердцем сжатым задумчиво шли мы,
        И на платье, на волосы нам

        Наносило порой паутины;
        В синем холоде запад тонул,
        И далекий, печальный, равнинный
        Ветер бедную песню тянул:

        Как прощаются, как расстаются,
        Как уходят; как долго потом
        Паутины прозрачные вьются
        Ясным вечером, в поле пустом.

«Все труднее жить на свете…»

        Все труднее жить на свете,
        С каждым годом, с каждым днем.
        (Я давно это приметил,
        Разглядел,  - да что мне в том!)
        С каждым годом, с каждым днем,
        Грубой жизненной шумихи
        Все грубее тесный круг…
        Только ты, мой самый тихий,
        Самый настоящий друг,
        Говоришь о том, что в каждом
        Сердце, как в сухом зерне,
        В землю брошенном однажды,
        В самой тайной глубине,
        Радость спит,  - и в час урочный,
        Лишь ее припомним мы,
        Как росток, живой и мощный,
        Пробивается из тьмы.
        Так сквозь горькие сомненья,
        Так сквозь поздний холод мой
        Ты несешь благословенье
        Чистотой и тишиной.

«Не сомнение, но достоверность…»

        Не сомнение, но достоверность
        В трудный час испытанья - не страх,
        Но ничем не смутимая верность.
        Ты как воин стоишь на часах

        Там, где многие дрогнут другие.
        Ты душой научилась молчать,
        И высокое имя Софии
        На тебе как Господня печать.

        В этой тихой и верной ограде
        Так легко твое сердце поет,
        Словно ангел невидимо сзади
        Крепко обнял тебя и ведет.

«Качнулись, побежали тени…»

        Качнулись, побежали тени,
        Свернулась мгла на дне долин,
        Еще короткое мгновенье  -
        И солнце, светлый исполин,

        Смеясь, выходит из чертога;
        Сквозь утренний и синий дым
        Золотозвонная дорога.
        Бежит далёко перед ним.

        О, щедрый друг всего земного,
        Все, что тревожило в ночи,
        Всю тьму, все страхи - гонят снова
        Твои победные лучи.

        Ударили - и воды блещут,
        Шумя; колышется леса,
        И птицы в воздухе трепещут,
        И удивленные глаза

        Цветы навстречу им раскрыли,
        И каждый лист и стебелек,
        Незримой повинуясь силе,
        Чуть повернулся на восток.

        Есть Бог! Не может быть, чтоб даром,
        Из пустоты, из ничего,
        Таким сияющим пожаром
        Зажглось такое торжество.

        Ты чудную кидаешь ризу
        На плечи, на холмы земли,
        Чтоб смертные отсюда, снизу,
        В минуты лучшие могли,

        Подняв лицо тебе навстречу,
        Постичь притихшею душой,
        Какого пламени предтеча  -
        Светорожденный пламень твой.

«Снова в глубь и мглу колодца…»

        Снова в глубь и мглу колодца
        Погружается бадья.
        Зазвенит и расплеснется
        Серебристая струя.

        С благодарною отрадой
        К ней склонится человек
        И текучая прохлада
        Смоет пыль с горячих век.

        О, вода, живая сила.
        Как серебряная кровь,
        Ты поешь, земные жилы
        Наполняя вновь и вновь.

        Родником бежишь гремучим
        Из расселины скалы,
        Водопадом с горной кручи
        Падаешь средь дымной мглы,

        Застываешь гладью сонной
        Неподвижного пруда,
        Где и тонет и не тонет
        Отраженная звезда.

        Дай и мне к тебе склониться,
        Наклониться над тобой,
        Дай бесстрастьем вдохновиться,
        Холодом и чистотой.

        Дай услышать, как бывало,
        В шуме медленной волны
        Тайной музыки начало,
        Выросшей из тишины.

        Восьмистишия

1. «Сойди на этот плоский камень…»

        Сойди на этот плоский камень,
        Стань на колени, отогни
        Большую ветку, и руками
        Воды холодной зачерпни.

        Она прольется.  - И не надо
        Хранить ее; в ладонях ты
        След унесешь ее прохлады,
        Ее певучей чистоты.

2. «На скатерти, на полотняной…»

        На скатерти, на полотняной -
        Тень неподвижная листа.
        Большой кувшин, чуть-чуть туманный
        От холода, и в нем вода.

        Та, что так прыгала и билась,
        Взметая брызги в вышину,
        Вдруг пойманная очутилась
        В стеклянном голубом плену.

3. «Живой зеленою оградой…»

        Живой зеленою оградой
        Луг перерезан пополам.
        Коров задумчивое стадо
        Неторопливо бродит там.

        Спокойно морду поднимает
        Одна из них,  - и небеса
        Вдруг на мгновенье отражают
        Ее покатые глаза.

4. «Ни звука, лист не шелохнется…»

        Ни звука, лист не шелохнется.
        Одна средь полной тишины
        Тень голубя стремглав несется
        Вдоль ослепительной стены.

        Все дальше, дальше,  - вот упала,
        Легко скользнула по песку,
        Затрепетала и пропала,
        Крутую описав дугу.

5. «Стол, свежий хлеб на нем пшеничный…»

        Стол, свежий хлеб на нем пшеничный
        Кувшин, в нем красное вино.
        Так в жизни трезвой и обычной
        Простому смертному дано

        Начала радости и силы
        Вкушать, не ведая о том;
        Вот хлеб спокойно надломил он,
        Вот потянулся за вином.

«Долго мы с тобой в разлуке…»

        Долго мы с тобой в разлуке
        Были, белая зима,
        И дождя глухие звуки,
        Изморозь, туман и тьма,
        В окнах свет скупой и скучный,
        Черной улицы пролет  -
        Заменяли твой беззвучный
        Легкий северный полет.

        За ночь выпавшее чудо
        Так убрало все сады,
        Что теряешься,  - откуда
        Столько тихой чистоты.
        Все смягчает, приглушает,
        Одевает в белый дым  -
        И о чем напоминает
        Нам молчанием своим?

«Мы проходим цветущей долиной…»

        Мы проходим цветущей долиной,
        Открывая источники слез  -
        Умирает напев соловьиный
        Посреди опадающих роз,

        Разрушаются стены и ветер
        Входит в раму пустого окна,
        На старинном разбитом паркете
        Одиноко танцует луна.

        Отчего же, хотя неизбежно
        Все земное проходит, как дым,
        Мы с такою тревогой, так нежно,
        Так мучительно им дорожим?

        Эти краски и звуки земные,
        Отчего же они без конца
        Нас влекут, как черты дорогие
        Бесконечно родного лица?

«Старичок огородник не будет…»

        Старичок огородник не будет
        По тропинке спускаться сюда,
        Ранним утром меня не разбудит
        Свистом чистым, как пенье дрозда,

        Мирным стуком, знакомой вознею,
        Шумом льющейся в лейку воды:
        Он лежит глубоко под землею,
        И могилы кругом и кресты.

        Но цветы на его огороде
        Раскрываются легкой семьей,
        Теплый ветер меж грядками бродит,
        Прилетает пчела за пчелой.

        И подобно таинственной славе
        С неба медленно льется заря
        На кусты, на траву и на гравий,
        На забытой лопате горя.

«Были мне друзьями люди…»

        Были мне друзьями люди;
        Но когда друзей не стало,
        И звенящею водою
        Родниковой и прохладной
        Побежали дни за днями,  -
        Легкой дружбой я сдружился
        С осторожной тонкой веткой,
        Утром мне в окно стучащей;
        С темно-бурым гладким камнем
        У раздвоенной дороги,
        Где на солнце в жаркий полдень
        Любят ящерицы греться;
        И особенно с мохнатым,
        Мягкошерстым, длинноухим,
        Серым осликом соседа.
        Как пойду мимо лужайки,  -
        Из-за изгороди морду
        Тянет он ко мне навстречу,
        Смотрит кроткими глазами,
        Дышит милым теплым паром.
        Господи, такой же точно
        Теплый, плюшевый и кроткий,
        Чуть солому приминая
        Мягким бережным копытом,
        Согревал своим дыханьем
        Мать и спящего Младенца,
        Бессловесный и смиренный,
        Как и вол, его товарищ,
        Первый видел он из тварей
        Тихий свет в убогих яслях,
        Между тем, как с гор сходили
        Пастухи в овечьих шкурах,
        И по вьющейся дороге
        Шли под синим звездным небом
        Три царя, неся к пещере
        Золото, ливан и смирну.

«В открытом поле, на тропинке…»

        В открытом поле, на тропинке,
        Лежит тихонько мертвый крот,
        И солнце по мохнатой спинке
        Потоком ласковым течет.

        Спи, маленький! Как все земное,
        И ты прошел средь бытия
        Своей бесхитростной стезею,
        И жизнь окончилась твоя.

        Чем станешь ты?  - Травой зеленой,
        Иль повиликой полевой,  -
        И в летний день с певучим звоном
        Пчела взовьется над тобой.

        И мягкий бархат шкурки темной
        И тельце малое войдет
        Все в тот же мощный и огромный,
        Таинственный круговорот,

        В ту сокровенную стихию,
        В тот мудрый и высокий строй,
        Откуда образы земные
        Выходят чудной чередой.

«Пшеница и красные маки…»

        Пшеница и красные маки,
        А дальше, у самой межи,
        Мне яблоня делает знаки:
        Сюда, отдохни, полежи.

        Летают медовые пчелы
        И бархатной нотой поют,
        Походкою с поля тяжелой
        Домой возвращается люд.

        Куда торопиться?  - Успеешь!
        Останься,  - смотри и внемли:
        Ведь ты и не жнешь и не сеешь,  -
        Но легкое лоно земли

        Тебя принимает и носит,
        Как злак золотистый, как плод,
        Который спокойная осень
        В назначенный срок соберет.

«Ничего: ни цветов, ни венков…»

        Ничего: ни цветов, ни венков,
        Ни надгробных торжественных слов.
        Крест и холмик, и небо и ветер.
        А кругом, в мягком, утреннем свете,  -
        Необъятные дали полей,
        Все задумчивей, тише, нежней,
        Все правдивей… В глубоком покое
        Человек породнился с землею.

«Спит и во сне почти не дышит…»

        Спит и во сне почти не дышит
        Завороженный городок;
        Лишь кое-где над красной крышей
        Восходит утренний дымок.

        Спокойной каменной громадой
        Вступая молча в кругозор,
        Домов доверчивое стадо
        Ведет торжественный собор.

        Прохладный камень золотится
        Под длинным и косым лучом,
        И ласточка, влетев, кружится
        Под сводами, над алтарем.

        А там, в долине, где беззвучно
        Проходят тени облаков,
        Где урожай благополучный
        Зерна и медленных плодов

        Готовит осень золотая,
        Где по холмам, за рядом ряд,
        То низбегает, то взбегает
        Залитый солнцем виноград,  -

        Часами долгими и днями,
        Глубокой важности полна,
        Оттуда мирными стопами
        На склоны всходит тишина.

    1942, Vizelay

        Дождь

        От резкого, внезапного порыва
        Воронкой пыль взметнулась над землей.
        О, как он хлынул жадно, торопливо,
        С неудержимой щедростью какой!

        Недаром долгими, сухими днями,
        Ночами, в жаркой, душной темноте,
        Земля надтреснутыми бороздами
        Молила небо о большом дожде.

        И вымоленный целою природой,
        Он падает - один сплошной поток  -
        С такой певучей силой и свободой,
        Что каждый лист, что каждый стебелек,

        Что каждая травинка припадает
        К земле,  - и долго, долго, без конца,
        Пьет, молча пьет, еще не поднимая
        Слезами освеженного лица.

    1937

«Осень, время года золотое…»

        Осень, время года золотое,
        Замолкают рощи и леса,
        И стоят, как купол, над землею
        Севера простые небеса.

        В заповедной радонежской чаще
        Дух сосновый благостен и тих,
        И медведь, у ног твоих лежащий,
        Как дитя послушное, притих.

        Свежая вода в прохладной кружке,
        Синий воздух, чистый, как стекло,
        Звук рубанка и большие стружки  -
        Плотника святое ремесло.

        Преподобный отче Сергий, снова
        Кротким знаком света и любви,
        Знаком воскресающего Слова
        Землю русскую благослови.

«Беспокойный, торопливый…»

        Беспокойный, торопливый,
        Смутный облик смутных дней,
        Лживый звук и отзвук лживый
        Подозрительных речей,

        Скуки мертвые объятья,
        Равнодушие… И вдруг:
        Крепкое рукопожатье,
        Чистый взгляд и слово: друг.

        Словно в выжженной, бесплодной,
        Каменной пустыне - ты
        Получил стакан холодной
        Неотравленной воды.

«Сгорбились прямые плечи…»

        Сгорбились прямые плечи,
        Снегом тронуло виски,
        Шумные когда-то речи
        И слова не так легки.

        Но зато полнее цену
        Этой жизни знаем мы,
        Глубже всматриваясь в смену
        Света, сумерек и тьмы,

        Слушая земные звуки,
        Шум знакомый и простой,
        Ласковей сжимая руки
        Тем, кто послан нам судьбой.

        Да, друзья, какой дорогой
        Ни пойдешь,  - когда-нибудь
        Все приводят понемногу
        На прямой вечерний путь.

        И проходишь, золотое
        Позднее сиянье дня
        Благодарною душою
        Осторожнее храня.

«Снова вечер, и утро, и вечер…»

        Снова вечер, и утро, и вечер,
        Завершается солнечный круг;
        Журавли пролетают на север,
        Журавли пролетают на юг.

        И внемля равноденственной буре,
        И беззвучному снегу внемля, -
        Встретить синюю силу лазури
        Так же просто готова земля.

        Все устроено мудро и дивно:
        Мгла и холод, и свет и тепло,
        И шершавые листья крапивы,
        И торжественной птицы крыло.

        Станут волны кристаллами соли,
        И густая смола - янтарем;
        Станет горькая память о боли
        Светлой памятью в сердце твоем.

«Цветок достаточно на свет…»

        Цветок достаточно на свет
        Поднять и посмотреть,  -
        И сразу проступает в нем
        Тончайших жилок сеть.

        Уж так он, кажется, всегда
        Смиренен был и прост,
        И прятал средь густой травы
        Свой неприметный рост.

        Но в синей чашечке его
        В четыре лепестка
        Сейчас такое торжество,
        И так она тонка,

        Как тихое твое лицо,
        Когда средь суеты,
        Среди земного шума - вдруг
        Задумаешься ты.

«He отдам тебя, даже во сне!..»

        He отдам тебя, даже во сне!..
        Кто отдаст свое детище?  - Даже
        Зверь спасает из чащи в огне
        И стоит у берлоги на страже;

        Даже ворон своих воронят
        Защищает и до крови бьется.
        Не отдам!.. Утро: листья шумят;
        Зазвенело ведро у колодца…

        Хоть бы хлынула с силой вода,
        Хоть бы хлынул огонь мне навстречу,  -
        Все равно, не отдам никогда,
        Что бы ни было,  - жизнью отвечу.

«Как в раннем детстве, в день весенний…»

        Как в раннем детстве, в день весенний,
        Мы радуемся и теперь,
        Пять лепестков найдя в сирени,  -
        Как будто распахнулась дверь,
        Или окно приотворилось
        От ветра, или просто так,  -
        И что-то легкое случилось.
        Как знать? Быть может, это знак,
        Которым хочет провиденье
        Отметить благосклонный час,
        Благоприятное мгновенье;
        Оно как бы торопит нас,
        Покуда день не потемнеет,
        И к сердцу не подступит мгла,
        И эту звездочку не свеет
        Порывом ветра со стола.

«Как беден мир и мрачен…»

        Как беден мир и мрачен,
        Невесело в нем жить.
        А ведь могло иначе,
        Совсем иначе быть.

        Певучею рекою
        Мог быть болотный пруд,
        Где ветлы над водою
        Торчащие растут,  -

        Певучею рекою,
        Большие облака
        И небо голубое
        Качающей слегка.

        Но жаворонок светлый
        Без солнца не поет,
        В покрытом снегом поле
        Пчела к цветку не льнет.

        Лишь человек во мраке
        Идет, раскрыв глаза,
        Под резким ветром стынет
        Невольная слеза.

    1942

«Озлобленных и позабывших…»

        Озлобленных и позабывших,
        Куда ведет нас путь земной,
        В себе надменно исказивших
        И замысел и образ Твой,

        Таких, как есть, о Боже Вечный,
        Помилуй, сохрани в живых,
        От мрака гибели конечной
        Спаси отчаянных Твоих.

«О, сколько раз, при виде дикой злобы…»

        О, сколько раз, при виде дикой злобы,
        Что черной бурей в мире поднялась,
        Ты закрывал глаза руками, чтобы
        Не видеть ничего. О, сколько раз

        Ты говорил: нет, не могу, не время.
        Мне трудно петь, мне стыдно ликовать:
        Земной душе невыносимо бремя
        Такой вражды!..  - И каждый раз опять,

        Невидимою выпрямленный дланью,
        Ты слышал властный голос над собой,
        Подобный ветра сильному дыханью;
        Он отвечал тебе: Живи и пой!

    1941

«Tы доволен, спокоен, беспечен…»

        Tы доволен, спокоен, беспечен,
        И богат твой удачный улов.
        Оглянись: надвигается вечер,
        Уж во мгле не видать берегов.

        Может ветер внезапно подняться,
        Может черный нахлынуть туман,
        Мачта рухнуть и парус порваться,
        Может в дикий, глухой океан

        Унести твою лодку волнами,
        И никто не узнает,  - куда;
        Может с силою бросить о камень,
        С темным пеньем ворваться вода.

«Ночью долгой и бессонной…»

        Ночью долгой и бессонной
        В комнате неосвещенной
        Тускло зеркало блестит,
        Глухо маятник стучит.

        Смотрит сумрак первобытный,
        Смотрит в темное окно.
        Господи, как беззащитно,
        Одиноко и темно!

        И ни с кем не поделиться,
        Не открыться никому,
        Почему тебе не спится
        И томишься почему.

        Ни ответа, ни привета!..
        Долго ль ждать еще рассвета?
        - Не спасет тебя рассвет:
        Ночью надо дать ответ.

«Ты думаешь - в твое жилище…»

        Ты думаешь: в твое жилище
        Судьба клюкой не постучит?..
        И что тебе до этой нищей,
        Что там, на улице стоит!

        Но грозной круговой порукой
        Мы связаны, и не дано
        Одним томиться смертной мукой,
        Другим пить радости вино.

        Мы - те, кто падает и стонет,
        И те, чье нынче торжество;
        Мы - тот корабль, который тонет,
        И тот, что потопил его.

«Ясно видный в освещенной раме…»

        Ясно видный в освещенной раме
        Часовщик в очках и с бородой
        Медленно колдует над часами.
        На стенах скользящею толпой

        Маятники ходят неустанно,
        Мерный шум звучит со всех сторон,
        Лишь порою крик кукушки странно
        Слышится сквозь музыку и звон.

        Этот мирный, молчаливый мастер
        Сам не знает, что он продает…
        Этот призрачный, лишенный страсти,
        Торопливо-медленный полет,

        И бегущая по циферблату
        Этих узких шпаг двойная тень  -
        Отмечает каждую утрату,
        Каждый час погибший, каждый день,

        И с неумолимостью железной
        Их оточенные лезвия,
        Отсекая, сбрасывают в бездну
        Краткие отрезки бытия.

        Днем и ночью - слышишь этот грозный,
        Этот властный, непрерывный стук?..
        О, скорей, пока еще не поздно,
        Измени всю жизнь, внезапно, вдруг!

«О, эти тонкие гобои…»

        О, эти тонкие гобои
        Над морем скрипок и альтов!
        Как будто брошены судьбою
        В печальный мир без берегов,

        Они зовут, томятся, просят,
        И дирижера тонких рук
        Движенья мягкие приносят
        За вздохом вздох, за звуком звук.

        О, насмерть раненная тема
        Свинцом холодным на лету!
        Она поет,  - и видим все мы
        Полет последний в высоту,

        И неизбежное паденье,
        И крылья светлые в пыли…
        И мы следим с таким волненьем,
        Как будто не уберегли,

        Как будто нашим соучастьем,
        Виною нашей, из-за нас
        О легком, о свободном счастье
        До мира весть не донеслась.

        Блудный сын

        В открытом поле, на ветру,
        Хозяйское свиное стадо
        Весь день пасти,  - а ввечеру
        За труд наемника награда:

        Вода и горсть сухих рожков,
        И на ночь жесткая солома.
        Лишь изредка, средь скудных снов,  -
        Над ровной, плоской крышей дома

        Дым голубой припомнишь ты,
        И мшистый камень у дороги,
        И роз колючие кусты,
        И тень от листьев на пороге.

        Изгнанья воздухом дыша,
        В последнем, нищенском паденье,
        Так видит чудный сон душа
        О царственном происхожденье.

        Из рук Отца она смеясь
        Приемлет чашу золотую,  -
        И вдруг, со стоном пробудясь,
        Опять бежит во мглу земную.

«Соборной мудрости начало…»

        Соборной мудрости начало,
        Торжественное слово: мы!
        К себе всегда ты привлекало
        Сердца и верные умы.

        Кто знает счет деревьям в чаще?
        Подобных между ними нет,  -
        Но все они семьей шумящей
        Встречают огненный рассвет.

        Нет одиноких: есть слепые,
        В себе замкнувшиеся есть,  -
        Пока их души ледяные
        Не пробудит благая весть

        О том, что в этой жизни трудной
        Никто не брошен, ни один,
        Что самый нищий, самый блудный
        И самый падший - все же сын.

        Иаков

        А. Руманову

        Был этот вечер, как и все другие:
        Волы мычали, полная бадья
        Расплескивала брызги золотые,
        Вернулись шумно с поля сыновья.

        Когда же все замолкло, гул и гомон, -
        Он тихо встал и вышел за порог:
        Звезда стояла над уснувшим домом,
        И свет ее был пристален и строг.

        А позже сквозь глубокую дремоту,
        Тогда к нему во мраке приступил
        И молча с ним всю ночь боролся Кто-то,
        И на заре его благословил.

        Орфей

1. «Еще внизу, еще в долинах…»

        Еще внизу, еще в долинах
        Туман колышется ночной,
        И сумрак на крылах совиных
        Несется низко над землей.

        Все тихо, лист не шевелится;
        Все звуки канули ко дну.
        Лишь резкий крик бессонной птицы
        Подчеркивает тишину.

        Но с каменной, но с горной кручи
        Видны далекие леса:
        Там с каждым мигом все певучей
        Светлеет неба полоса.

        Один, лицом огню навстречу,
        Стоит Орфей,  - и золотой
        Ложится блеск ему на плечи,
        Венцом горит над головой.

2. «Орфей поет.  - Деревья, камни, воды…»

        Орфей поет.  - Деревья, камни, воды  -
        Все замерло, все внемлет, все молчит.
        Бессмертной птицей в голубые своды
        Таинственная песнь его летит.

        За голосом, за лирою звучащей,
        Идут во мгле рассветной, без дорог,
        Выходят звери из глубокой чащи,
        У царственных его ложатся ног.

        О, музыки высокое начало!
        На творческий, на благодатный пир
        Ты призываешь с силой небывалой
        В согласный хор преображенный мир.

3. «Не умер он, его менады…»

        Не умер он, его менады
        Не растерзали… Сам собой
        Из тесной, из земной ограды
        Он хлынул песенной волной.

        Она поет в деревьях, в травах
        И в ветре мчащемся; шумит
        Во вздохах моря величавых;
        И ночью, в час, когда молчит

        Весь мир, и в черном небе звезды
        Свою раскидывают сеть,  -
        Звучит незримо самый воздух…
        Орфей не может умереть,

        Пока взлетает с пеньем птица,
        Пока волна бежит на брег,
        Пока живет, пока томится
        Тоской по небу человек.

«Ушла, отодвинулась суша…»

        Ушла, отодвинулась суша,
        И волны, подобно горам,
        Громады туманные рушат
        И снова вздымаются. Там

        Огромный корабль погибает,
        И пушечных выстрелов рев
        Сквозь пену и мглу долетает
        До темных, ночных берегов.

        Давно ли еще красовались
        Нарядные флаги на нем,
        И пенье и смех раздавались,
        И клики, и музыки гром?..

        Европа, угрюмо и страшно
        Ты гибнешь, ты тонешь: вода
        Твои исполинские башни
        Готова покрыть навсегда.

        Но с веткой масличною птица
        Не будет, слетев с высоты,
        Над верным ковчегом кружиться:
        Его не построила ты.

    1940

«Победа?  - Да, и слава Богу!..»

        Победа?  - Да, и слава Богу!
        Свобода?  - Кто же ей не рад?
        Но не весельем, а тревогой
        Мир пошатнувшийся объят.

        Холодный зимний дождь уныло
        Струями льется с высоты
        На прошлогодние могилы,
        На прошлогодние цветы.

        И равнодушья косной силе
        Опять всецело преданы,
        О боли огненной забыли
        Земли угрюмые сыны.

«Великого города стены…»

        Великого города стены,
        Твердыня и каменный строй,
        И нежное тело Елены,  -
        Чем стали вы?  - Пылью, землей,

        Лозой виноградною, птицей,
        Густой, бархатистой травой,
        Что веером ровным ложится
        Под легкой и сильной косой.

        Земное непрочное племя,
        Все вновь превращаешься ты,
        Когда исполняется время,  -
        В растения, камни, цветы.

        К чему же над новою Троей,
        Которую время опять
        Своей затопляет волною,
        Нам плакать и руки ломать?

«“Sunt lacrimae rerum” - Есть слезы вещей…»

        Sunt lacrimae rerum…
        Vergil

        Sunt lacrimae rerum - Есть слезы вещей.  -
        И грусть, и печаль, и большие обиды
        Плывут, как туманы над влагой морей,
        Плывут над простором стихов Энеиды.

        Плывет к италийским Эней берегам,
        Качает корабль,  - и несчастной Дидоны
        Несутся как птицы за ним по волнам
        Печальные крики, прощальные стоны.

        Но что ее гибель, но что его страсть,
        И памяти горькой упреки и речи!..
        Империи сила, держава и власть,
        Как камень, ложится на смертные плечи,

        И камень за камнем, плита за плитой,
        Стена за стеной - оглушительный молот
        Гремит,  - и растут и твердыня, и строй,
        И с ними - печаль, одиночество, холод.

«История - не братская могила…»

        История - не братская могила,
        Где все прошедшее погребено.
        Она - незримо движущая сила.
        И человеку изредка дано,

        Мгновеньями, в молчании глубоком,
        Настороженной, пристальной душой
        Над времени несущимся потоком
        Угадывать великий некий строй.

        И все тогда становится иначе:
        В небытие не падают года,
        И горькие земные неудачи
        Не давят, как могильная плита.

        И не река холодного забвенья
        Во тьму бежит стремительно из тьмы:
        Сквозь плеск и гул, и грохот, и волненье,
        Далекий чудный голос слышим мы.

«Ты помнишь ли как в царскосельском парке…»

        Ты помнишь ли как в царскосельском парке,
        Вдоль всей екатериниской аллеи,
        Вдоль синих окон белого дворца
        В сентябрьском воздухе кружились листья,
        То желтые, то красные, и мягко
        Ложились на траву и на скамейки,
        На плечи белых мраморных богов.
        Стояли дни, когда не только воздух,
        Но самый мир становится прозрачным
        И звуки и цвета приобретают
        Какую-то особенную ясность.
        В них было что-то царственное, в этих
        Дубах и кленах, так они спокойно
        Свое роняли золото на землю.
        Империя тогда уже клонилась
        К ущербу, но безмолвие и холод
        Ничем не нарушимые царили
        В те годы там, в торжественных садах,
        Чуть тронутых осенним увяданьем.
        А посреди пруда с большой колонны
        Орел чугунный, крылья распластав,
        Летел - напоминание о славе  -
        Пронзительным не нарушая криком
        Предгибельной и полной тишины.

        Отрывки из поэмы

        Н. Оболенскому

1. «Я вспомнил листья золотые…»

        Я вспомнил листья золотые  -
        Под небом Царского Села,
        Где свет увидел я впервые,
        И снова память мне дала
        С неизъяснимою отрадой
        Увидеть ясно, как сейчас,
        Деревья и решетку сада
        В воскресный, ранний, светлый час.
        Один на площади открытой,
        Чуть повод трогая рукой,
        В черкеске синей, ловко сшитой,
        Скакал конвоец верховой;
        И вдоль дворца зеркальных стекол,
        Вдоль бронзовых кариатид,
        Горячий конь ритмично цокал
        Подковой звонкой о гранит.
        Империя уже клонилась
        К ущербу, мглой окружена,
        Но чудным блеском золотилась
        Садов вечерних тишина;
        И на дворцовую ограду,
        И на чугунного орла
        Ночная поздняя прохлад
        С печальной музыкой текла.
        Но нам - далекий, музыкальный
        Непрекращающийся шум
        Мелодией казался бальной.
        Беспечно жили мы, без дум
        И без тревог; мелькали зимы
        Бесшумно-белой чередой,
        Кружились, проносились мимо,  -
        И только помнился порой
        Девичий смех и снег хрустящий,
        И мех на розовой щеке,
        И медный, плавный и щемящий
        Вальс на серебряном катке.
        О, как блаженно мы кружились
        По синему ночному льду,
        Тенями легкими носились,
        Вновь появлялись на свету.
        Так листья с шумом возникают
        В прямоугольнике окна,
        И мечутся, и пропадают,  -
        И снова мрак и тишина.
        Но сердце помнит благодарно
        Виденье отроческих лет:
        Снег вьющийся и круг фонарный,
        На льду конька мгновенный след.

2. «Дыханье осени в природе…»

        Дыханье осени в природе,
        Пустое поле. Там, вдали
        Стреноженная лошадь бродит,
        Как будто на краю земли.
        С крутого, темного обрыва
        Река вечерняя видна;
        Ее две утки торопливо
        Пересекают. Тишина
        В прозрачном воздухе такая,
        Что ясно слышен каждый звук:
        Крик журавлиный долетает,
        Телеги раздается стук.
        Рубеж. Ракита у дороги
        Близ пограничного столба,  -
        И взором пристальным и строгим
        В лицо смотрящая судьба.
        Когда на гибнущую Трою
        В последний раз глядел Эней,
        В изгнанье унося с собою
        Виденье родины своей,
        Должно быть, каждый малый камень,
        Пучок травы береговой
        Ловил он жадными глазами,
        Вбирал ревнивою душой.
        Прощай!  - Надолго ли, кто знает?..
        Проходят вереницы лет.
        Во мгле, в тумане пропадает,
        Теряется далекий след.

«Дом подожгут или разрушат…»

        Дом подожгут или разрушат,
        И в груду щебня превратят,
        И птицу певчую придушат,
        И вырубят плодовый сад.

        Что ж, значит, может быть, не стоит,
        Не стоит с жадностью такой,
        Так страстно ставить на земное:
        Ты не возьмешь его с собой.

        Все отпустить, все бросить в ветер:
        Пускай летит, пускай плывет.
        Блажен, кто ничего на свете
        Своим ревниво не зовет:

        Ему открыты все дороги,
        Земная жизнь ему легка,
        И дни проходят без тревоги,
        Как в синем небе облака.

«He мне воспеть вас, смелые вожди…»

        He мне воспеть вас, смелые вожди,
        В грозу народ ведущие к победе,
        Сметая вражьи полчища с пути:
        Нет в голосе моем державной меди.

        Но вижу я другие времена,
        И мирный труд, и злаки изобилья,
        Которые взрастит моя страна
        Ценою небывалого усилья.

        В крови и в муке, в муке и в крови,
        Неслыханною страшною ценою
        Ты добываешь, родина, свои
        Права на годы счастья и покоя.

        Свободным человека создал Бог,
        Везде, всегда, в подъеме и в паденье,
        Чтоб к высшей он идти свободе мог
        Дорогой огненного очищенья.

    Май 1944

        Двадцать второе июня

        В этот день мы увидели снова,
        Вдруг, отчетливо, как наяву,
        Полосу рубежа родного,
        Перелески, кусты, траву,

        И полки врагов, наступавших
        В предрассветной туманной мгле,
        В утро Дня Всех Святых, просиявших
        От начала на русской земле.

        Да, какие пространства и годы
        До тех пор ни лежали меж нас,
        Мы детьми одного народа
        Оказались в смертельный час.

        По ночам над картой России
        Мы держали пера острие
        И чертили кружки и кривые,
        С верой, с гордостью за нее.

        Мы увидели: тот, кто ворвался,
        Чтоб убить нашей родины плоть,
        Встретил дух. Он дрогнул, смешался,  -
        И не смог его побороть.

        Так всегда в роковые годы
        Выпрямлялась наша страна,
        Явной памятью тайной свободы
        И не силой, а правдой сильна.

    1944

«Широкий ветер заметет…»

        Широкий ветер заметет,
        Песок засыплет, дождь размоет,
        Зеленым мохом обрастет
        Дом, что за камнем камень строит,
        Трудясь упорно, человек.
        И в окон выбитых глазницы
        Влетать зимою будет снег,
        Звездами легкими кружиться.

        Сменяют смерть и тишина
        Земного шума быстротечность.  -
        Но для чего-то нам дана
        Простая, мирная беспечность.
        Так пахарь на зеленый склон
        Везувия спокойно всходит,
        Меж тем, как медленно уходит
        Дымок его под небосклон.

«В небе синем и бездонном…»

        В небе синем и бездонном
        Сколько миллионов лет
        С легким звоном, с чистым звоном
        Мчится чистый звездный свет.

        На холмы и на долины
        Падает - и на поля…
        Музыке неуловимой
        Внемлет бедная земля.

        Отчего бы ей, как прочим,
        Не вступить в согласный хор,
        Не запеть во мраке ночи
        Средь серебряных сестер?

        Отчего, когда смеются
        И ликуют небеса,
        Лишь с нее одной несутся
        Жалобные голоса?

        Отчего мы так угрюмо,
        О высоком позабыв,
        Отвечаем грубым шумом
        На таинственный призыв?

«Мы каждый день встречаем чудо…»

        Мы каждый день встречаем чудо:
        Цветок раскрывшийся в саду,
        На крыльях ласточка отсюда
        Взлетающая в высоту,

        Прохладный шум, и плеск, и пенье
        На солнце блещущей реки;
        Улыбка матери, движенье
        Оберегающей руки.

        Но равнодушными глазами
        Мы смотрим и не сознаем,
        Какие образы пред нами
        Проходят в облике земном.

«Как от роду слепым сказать о белом цвете…»

        Какот роду слепым сказать о белом цвете:
        Что он, как молоко? Как снег? Как полотно?
        И разве объяснишь ты, что такое - ветер,
        На ветку показав, стучащую в окно?

        Но очевидностью прямого откровенья
        Порой, как молнией, душа поражена,
        И совершенный слух, и огненное зренье,
        Как некий чудный дар, в себе несет она.

        И сразу гаснет свет. И ропотом, и мглою
        Мы вдруг окружены. Лишь память шепчет нам:
        Вот здесь дорога шла, за этою стеною,
        Здесь был крутой обрыв, а небо было - там.

«В час, когда душа устанет…»

        В час, когда душа устанет
        Средь пустыни бытия,
        Видеть зорко перестанет,
        И один останусь я,

        И подступит мрак унылый
        К сердцу на исходе дня,  -
        О, тогда своею силой
        Осените вы меня,

        Будьте здесь, со мною, друга,
        Неба светлые сыны,
        Пребывающие в круге
        Радости и тишины.

«Сядь сюда, ко мне - и вместе…»

        Сядь сюда, ко мне - и вместе
        Тех мы вспомним в этот час,
        О судьбе которых вести
        Больше не дойдут до нас.

        Долго будут дни за днями
        Вереницею идти,
        Вслед за летними дождями
        Зимние шуметь дожди,  -

        И нигде мы их не встретим,
        Сколько бы ни жили лет,
        Никогда уж не ответим
        Им на дружеский привет.

        Горьким опытом разлуки
        Все богаче мы с тобой.
        Подадим друг другу руки!
        Я хотел бы всей душой,

        Сколько бы ни оставалось
        Испытаний впереди,
        Неистраченную жалость
        На живых перенести.

«Лесная просека переходила…»

        Лесная просека переходила
        В заглохшую дорогу, с колеями.
        Поросшими травой давно не смятой.
        Уже смеркалось. Где-то в глубине
        Деревья тихо-тихо начинали
        Свое вечернее богослуженье,
        И солнца красноватые лучи
        Ложились на вершины и на ветви.
        Стук топора, совсем не нарушавший
        Окрестной тишины - так равномерно
        Он раздавался в самом сердце леса,  -
        Вдруг оборвался,  - и немного позже
        Тяжелый гул протяжно прокатился
        И замер в чаше. Мы остановились,
        Прислушиваясь к новой тишине.

        Смерть дерева… Внизу, на лесопильне,
        Где длинными и гладкими рядами
        Лежат смолою дышащие доски,
        Певучая пила его распилит.
        На что пойдет оно? На грубый стол:
        В трактире деревенском забулдыга
        Вдруг о него пивною хватит кружкой
        И заорет неистовую песню.
        А может быть,  - на мачту: с легким плеском
        Однообразно зарокочут волны,
        И свежий ветер запоет в снастях,
        И серебристая забьется рыба
        По доскам дна, упруго изгибаясь.
        А может быть, оно пойдет на крест.
        И тихого прямого человека
        Под ним положат,  - и зимой и летом
        Совсем один, под тем же самым небом
        Все будет крест стоять простым и строгим
        Напоминанием о тишине.

«Не вся ушла из мира тишина…»

        Не вся ушла из мира тишина:
        Над синей гладью озера лесного,
        Средь сосен вечереющих она,
        И на горе, подъемлющей сурово,
        Как бы земли и неба на краю
        Вершину одинокую свою!

        Но есть другой, торжественный покой:
        Сердца людей в редчайшие мгновенья
        Он посещает и несет с собой
        Молчание, похожее на пенье.
        На языке таинственном мы с ним
        О самом сокровенном говорим.

«Сплошной и непрерывной чащей…»

        Сплошной и непрерывной чащей
        Вплотную вдоль всего пути
        Шел лес, большой и настоящий.
        И вдруг - просвет. Там, впереди,

        Открылся нам на отдаленье
        Спокойный поворот реки,
        Открылось синее теченье
        И золотые тростники.

        Там, в небе позднем и холодном,
        Молчанье полное храня,
        Шла туча с грузом благородным
        Передзакатного огня.

        И медленно и величаво
        С ее большого корабля
        Текли лучи вечерней славы
        На отдаленные поля.

«Мне нравится покатый этот холм…»

        Мне нравится покатый этот холм,
        Два-три спокойных дерева на нем;
        Они едва кивают мне главой,
        Полны своею смутной тишиной,
        И как поток бесшумного дождя,
        Сквозь них течет вечерняя заря,
        И пятна света, молча по земле
        Перемещаясь, уступают мгле.

«Еще на зеленеющих равнинах…»

        Еще на зеленеющих равнинах,
        Под колокольчиков легчайший звон,
        Пасутся овцы; крыльев голубиных
        Прозрачный воздух шумом оглашен.

        И ничего не чуют их сердечки:
        Волк молча подбирается к овечке,
        И острым круглым глазом свысока
        Высматривает ястреб голубка.

        И ты будь грубым, юноша, вступая
        В железный круг земного бытия:
        Тогда тебя и волчья примет стая
        К себе, и ястребиная семья.

        А жалобы безвинных,  - вздор и бредни!
        Не первый ты, поверь, и не последний.
        А жалкий голос совести твоей
        Чем ты скорей придушишь,  - тем верней.

«Если бы знали мы, что нам дано…»

        Если бы знали мы, что нам дано,
        Сколько мы сделали, сколько осталось,  -
        Как дорогое, густое вино,
        Сердце бы нам переполнила жалость:

        К людям и зверям, и птицам морским,
        К лодке рыбачьей на старом причале,
        К дому земному и к дыму над ним.
        Если бы помнили, если бы знали,  -

        Легче бы стало дышать и теплей
        В мире суровом, и темном, и грешном…
        Нет, никогда, никогда не жалей,
        И не стыдись, и не бойся быть нежным.

«Возвращается птица в святые селенья…»

        Возвращается птица в святые селенья:
        В клюве - ветка, на крыльях - цветочная пыль;
        И опять низлетает, воздушною тенью
        Чуть волнуя и нивы, и вольный ковыль.

        В этом радостном, в этом двойном сочетанье
        Незабытого неба с цветущей землей
        Словно вычерчен твой, дорогое созданье,
        Путь, исполненный мирной, большой тишиной.

        Оттого так цветы тебя любят и птицы,
        Оттого при одной только встрече с тобой
        Озаряются бледные, хмурые лица
        Благодарной улыбкой и светлой слезой.

        Бегство в Египет

        Бесплодные места. Пустынно светит
        Багровым кругом солнце с высоты,
        И заметает аравийский ветер
        Следы копыт и ног босых следы.

        Под невысокой пальмой у колодца
        Расположились. В узкий водоем
        Струя воды с холодным шумом льется.
        За пьющим с наслаждением ослом

        Следит Иосиф, прочь его отводит;
        Тот фыркает и все глядит туда,
        Слегка ушами длинными поводит,
        И каплет с морды бархатной вода.

        Под сенью пальмы, притомясь от зною,
        Мать задремала, тихо спит дитя,
        Склонилось дерево над головою,
        Широким зонтиком чуть шелестя.

        Поодаль, возле сброшенной поклажи,
        Осел затих. Уж вечереет день.
        Один лишь ангел все стоит на страже,
        И на песке сияет крыльев тень.

        Никодим

…Был некто, именем Никодим, один из начальников
        иудейских. Он пришел к Иисусу ночью.
        Иоанн. З.

        Простых людей бесхитростные тяжбы
        И грубый быт. «Он первый!» - «Он ударил…»
        - «Мой дом» - «Мои волы» - «Моя пшеница».
        Придя домой, он с наслажденьем сбросил
        С себя весь этот груз обид и жалоб,
        Как плащ, отяжелевший от дождя,
        И сел на лавку. Теплый пар над миской,
        Слова молитвы, трапеза и отдых,
        Заботливый уклад неторопливой
        И крепкой жизни. Молча за работу
        Жена уселась, медленно клубок
        Разматываться начал мягкой шерсти.
        Совсем стемнело. Свежестью вечерней
        Из сада потянуло. Сиротливый
        Звенящий звук донесся с вышины
        И замер. «Журавли летят на север  -
        Жена сказала.  - Никодим, ты спишь?»
        Он слышал, как она тихонько вышла
        И притворила дверь. Тогда широко
        Раскрыв глаза, он посмотрел во мглу,
        Прихлынувшую к дому,  - и опять
        В который раз за эти дни - такая
        Внезапная и страшная тревога
        Сдавила сердце, что почти со стоном
        Он встал. И несколько минут стоял
        Без всякого движенья, напряженно
        Прислушиваясь к тишине. И вдруг,
        Как будто бы его толкнуло что-то,
        Он вышел из дому и побежал,
        Всё ускоряя шаг, и мрак и ветер
        Ему навстречу бросились, и листья,
        Шершаво задевая лоб и руки,
        Незримо зашумели вкруг него.
        Он выбежал из рощи на дорогу,
        Свернул направо, и почти невольно
        Замедлил шаг: там, из-под щели двери
        Виднелась узкая полоска света.
        Он сам не помнил, сколько он стоял,
        Не отрывая глаз от этой узкой
        И тоненькой полоски, прижимая
        Невольно руки к сердцу, чтоб унять
        Его биенье. Наконец он постучался.
        И сразу всё: растерянность, тревога,
        И нарастающее напряженье,
        Всё рухнуло, когдатот самыйголос
        Сказал ему: Войди. И он вошел.
        До самой смерти он ее запомнил,
        Ту комнату. Налево в полумраке
        Спал юноша; прядь золотых волос
        Лежала на щеке, ее порою
        Чуть колебало спящего дыханье.
        Еще запомнил он ночной светильник,
        И на столе свои большие руки,
        И глиняный кувшин чуть-чуть поодаль,
        И тишину: такую тишину,
        Что мотылек, влетев, не закружился
        Вокруг огня, но сел, расправил крылья,
        И осторожно вылетел во мрак.

        Петр

        Как будто, было все это вчера.
        Светало. Люди на дворе стояли,
        Поеживаясь около костра,
        На грубых лицах отсветы мелькали.

        И выделившись вдруг из темноты,
        Служанка хриплым голосом сказала:
        «Постой, постой, сдается мне, и ты
        Из них…» - И он испуганно сначала,

        Потом все жарче клясться стал: «Не я…
        Не знаю…» - Нет, довольно притворяться:
        Причем здесь тот, другой?  - Не он, а я,
        Я сам готов не трижды отказаться,

        Не ночью,  - здесь, сейчас, средь бела дня,
        Вслух, про себя, теряясь, отступая,  -
        О, только бы не тронули меня!
        О ком вы?  - Нет, не помню, нет, не знаю.

«Я пас чужих свиней. Я насмехался…»

        Я пас чужих свиней. Я насмехался
        С левитом вместе над лежащим братом.
        Как раб, я в винограднике работал.
        Светильник мой погас. Одежды брачной
        Нет у меня. И вот уж в третий раз
        Кричит петух, и с плачем закрывая
        Лицо руками, я бегу - и вижу
        Широкую и белую от пыли
        Дорогу: двое под руки ведут
        Слепого Савла; он идет и плачет.
        Куда мне броситься? На берег моря?
        Там чудных рыб трепещущий улов,
        Там синяя волна Тивериады.
        В поля?  - Там те же самые колосья,
        Которые срывая, растирали
        Ученики, и высоко над ними
        Звенели жаворонки в чистом небе.
        - И я бегу вдоль тесных узких улиц,
        Среди движенья, суеты и шума
        Мелькающей толпы,  - и вдруг, свернув
        В какой-то переулок, попадаю
        В убогую и маленькую церковь.
        Темно и тихо. Лишь неподалеку
        Чуть видный в полумраке человек,
        К груди прижавший руки (где я видел
        Его лицо?) стоит и что-то шепчет.
        Я подхожу к нему, и вдруг с тревогой,
        Со страхом, с трепетом, с восторгом слышу
        Те самые слова, которых мне
        О, как давно недоставало: «Боже,
        Будь милостив мне грешному!»

«Из множества разрозненных колосьев…»

        о. Димитрию Клепинину

        Из множества разрозненных колосьев,
        Несущих полновесное зерно,
        Из многих спелых виноградных гроздьев  -
        Единый хлеб, единое вино.

        Ты видишь: в каждом злаке и растенье,
        Которые берет рука твоя,
        Уже сокрыт закон преодоленья
        Раздельности земного бытия.

        И тех, кто в борозды бросает зерна,
        И тех, кто собирает виноград,
        За долгий труд, спокойный и упорный,
        Вино и хлеб сполна вознаградят.

    1941

        ТРЕТЬЯ КНИГА (Париж, 1953)

«Твое лицо, твои черты, земля…»

        Твое лицо, твои черты, земля,
        В глубоких складках, трещинах, морщинах:
        Леса, холмы, овраги и поля,
        Снег на вершинах и туман в долинах.

        Проснулся в логовище зверь лесной,
        Навстречу солнцу вылетела птица,
        Выходит человек на труд дневной,
        И легкий дым над кровлею струится.

        Тысячелетие - единый день.
        Душа моя, будь только - слух и зренье!
        Ты видишь: от горы большая тень
        Легла на землю, как благословенье.

«Едва склонится день и синей мглой…»

        Едва склонится день и синей мглой
        Оденутся и лес, и дол, и склоны,  -
        Как глухо нарастающий прибой,
        С земли несутся жалобы и стоны.

        Пустыня стонет, что она - не сад,
        Колючий терн хотел бы стать цветами,
        Крылатой птицею - ползучий гад,
        Сыны земные - пламени сынами.

        Как Божья риза, этот чудный мир
        Задуман был и радостным, и светлым,  -
        И вот лежит он нищ, и наг, и сир,
        И время падает остывшим пеплом.

        To little Maria

        Все знание, что долгими годами
        Копил и собирал, хранил и помнил,
        Сегодня же, сейчас, сию минуту
        Я отдал бы,  - когда б дано мне было,
        Дитя, твоими чистыми глазами
        Вдруг заново увидеть этот мир:
        Мир тишины, и радости, и света,
        Которые не тень беды грядущей,
        Но птицы озаренное крыло
        Спокойною дугой пересекает.
        Подумать страшно, друг мой синеглазый:
        Такая же кудрявая головка,
        Как и твоя, быть может, прижималась
        К широким складкам мягкого хитона,
        Когда над нею тихо прозвучало:
        «Пока не станете, как дети…»

«В ярко освещенном зале…»

        В ярко освещенном зале
        Мальчик, с тонкими руками,
        С худеньким лицом, играет
        На прекрасной, легкой скрипке,  -
        И наполнен самый воздух
        Пением и тишиной.
        А снаружи - мрак и холод,
        Где-то рядом притаившись,
        Сумрачно подстерегают
        И его, и этот странный,
        Неожиданною птицей
        Залетевший чудный голос…
        Броситься туда, к эстраде,
        Оградить его руками,
        Не отдать… Последний, чистый
        Осторожный звук,  - и сразу
        Тяжкий гром аплодисментов.
        Господи, как страшно хрупко,
        Как предельно беззащитно
        Все, что хочет, что стремится
        Рассказать земным о небе.

«Поезд несется, птица летит…»

        Поезд несется, птица летит,
        Дерево всеми ветвями шумит,
        Легкое облако мчится.
        На виадуке - далекий свисток…
        В поле пустом - без путей, без дорог  -
        Тень молчаливо ложится.
        Я не заметил, как день отошел…
        Господи, что ж это?  - Свет отошел!

«Сначала - пятно голубое…»

        Сначала - пятно голубое,
        Потом - голубая река,  -
        И вот уже над головою
        Разорванные облака.

        Их мирное серое стадо
        Сместилось, уходит, ушло…
        О, Господи, много ли надо,
        Чтобы стало легко и светло!

«Безлюдный сад за невысоким домом…»

        Безлюдный сад за невысоким домом.
        На крыше, на деревьях, на дорожке,
        Далёко виден след крестообразный
        От птичьих ножек. Тишина и солнце.
        Вот что-то там, в кустах захлопотало, -
        И с ветки снег обрушился пушисто.
        И снова тишина. Там, на скамейке,
        Задумавшийся юноша кудрявый
        В расстегнутом лицейском сюртуке
        Сидит и смотрит. Крепкого мороза
        Не замечает он,  - как будто в этой
        Холодной бронзе медленно, упорно
        Такое сердце продолжает биться,
        Которого остановить не в силах
        Стремительного времени полет.
        О чем он так задумался глубоко?
        Вокруг него большая тишина.
        Холодный, чистый воздух. На граните
        Нестертые видны слова и строки:
        «Друзья мои, прекрасен наш союз,
        Он, как душа, неразделим и вечен».

«Сизифов труд: тяжелые каменья…»

        Сизифов труд: тяжелые каменья…
        Когда б он знал, со лба стирая пот,
        Какую тяжесть в страшном напряженье
        Его потомок поздний понесет.

        Развалины, и дым, и прах, и щебень,
        Вражды и зла тысячелетний груз…
        С какими силами, забыв о небе,
        Мы заключили сумрачный союз?

        Так вот откуда этот холод дикий
        И эта мгла, грозящая стократ!
        Нет, не помогут жалобы и крики…
        Дома горят, отечества горят,

        Колеблются и рушатся устои
        Огромных царств, империй и миров:
        Всё мнимо-величавое земное -
        И день встает, печален и суров.

        И видим мы - уже без обольщенья -
        Куда мы шли во мраке без дорог,  -
        И вот теперь стоим в изнеможенье
        Над самой бездной… Да спасет нас Бог!

        Иов

        Тот, у кого не отняты стада,
        Ни пажити, ни дом, ни сад плодовый,
        Ни ближние его, кто никогда
        Не испытал всей тяжести суровой

        Господней длани на плече своем,
        Тот разве знает, что такое сила
        Любви и гнева, пламенным огнем
        Земные наполняющая жилы?

        Тот разве может говорить: «Отдай»?
        Кричать, и звать, и требовать ответа,  -
        И выдержать, когда потоком света
        Его зальет внезапно через край?

        О, праотец всех страждущих, прости,
        Что нас страшат и горе, и невзгоды,
        Себе пристанища средь непогоды
        В испуге ищущих - не осуди.

«Ты отвечай,  - я буду вопрошать…»

        Ты отвечай,  - я буду вопрошать:
        Кто наливает соком колос полный?
        Кто научает ястреба летать?
        Кто гонит к берегам морские волны?

        Ты ли вознес высокую сосну
        На самый край огромного обрыва?
        Ты ли хранишь большую тишину,
        В глуши лесной, и света переливы?

        Не ты ли обновляешь лик земли
        И назначаешь времена и сроки?
        Не ты?  - Тогда безмолвствуй и внемли:
        Я царственные дам тебе уроки.

        И сердцем ты научишься тогда
        Любить всё сотворенное от века:
        И дальний звездный свет, и тень листа,
        И беззащитный облик человека.

«Везут равнодушные клячи…»

        Везут равнодушные клячи
        Унылой походкой своей  -
        Удачи твои, неудачи,
        И дел твоих ворох и дней.

        И вот уже крест деревянный,
        Меж тесных соседей своих,
        Над прахом твоим безымянным
        Под небом спокойным затих.

        И только дешевый веночек,
        Положенный нежной рукой,
        И только лиловый цветочек,
        Посаженный верной рукой,

        Остались одни на могиле
        Свидетельством тихим о том,
        Что где-то тебя не забыли,
        Что в мире большом и чужом,

        В поспешном и грубом мельканье,
        В потоке сменявшихся дней,
        И дорог ты был и желанен
        Смиренной подруге твоей.

«Не хрустальный бокал, не хиосская гроздь…»

        Не хрустальный бокал, не хиосская гроздь,
        Но стакан и простое вино;
        Не в пурпурной одежде торжественный гость  -
        В тесной комнате полутемно,

        И усталый напротив тебя человек
        Молчаливо сидит, свой же брат,
        И глаза из-под полуопущенных век
        Одиноко и грустно глядят.

        Ты наверное знаешь, зачем он пришел:
        Не для выспренних слов и речей.
        Так поставь же ему угощенье на стол
        И вина неприметно подлей.

        Может быть, от беседы, вина и тепла
        Отойдет, улыбнется он вдруг,  -
        И увидишь: вся комната стала светла
        И сияние льется вокруг.

«Пока мы не погибли от чумы…»

        Пока мы не погибли от чумы,
        От наводненья, от огня и серы  -
        Великой милостью не видим мы
        Грядущих бедствий грозные размеры.

        Как знать? Еще не завтра, может быть,
        Не грянет гром, гроза не разразится.
        Гнездо свое доверчивое вить,
        Летать и петь не перестанет птица,

        Пока убогим не замрет комком
        На полусгнивших листьев черной груде.
        Вот так и мы - пока еще живем
        И дышим…  - может быть, войны не будет.

        А если будет? Если на корнях
        Секира? Если покачнулись своды?..
        - Да не отравит нас гнетущий страх,
        Да не нарушит внутренней свободы.

«Как мало, как горестно мало…»

        Как мало, как горестно мало
        Осталось, о чем еще петь!
        Прошедшее в омут упало,
        Грядущего не разглядеть,

        А то, что кругом происходит,
        Такою тревогой томит,
        Что сердце, сжимаясь, уходит
        В свою глубину и молчит.

        Вот так и живем одиноко,
        Нерадостно и тяжело,
        Средь чуждых людей, без намека
        На дружбу, и свет, и тепло.

        О, если б мы вспомнили сами,
        Средь холода, ветра и тьмы,
        Какими простыми словами
        Могли бы утешиться мы.

«Ты говоришь: весь мир во мраке…»

        Ты говоришь: весь мир во мраке,
        И в преступленьях, и во зле,
        Ты гибели читаешь знаки
        У бедных смертных на челе;

        Над чистою склоняясь розой,
        Уже ты ищешь в ней червя,
        Болезнь, и тленье, и угрозу
        Угрюмого небытия.

        Мой бедный друг, когда б ты видел,
        Как царственно и просто как,
        Наперекор твоей обиде,
        Сквозь холод слов твоих и мрак,

        Тебе на руки и на платье
        Ложится предвечерний свет,
        Как тихий отблеск благодати,
        Как окончательный ответ.

        Ребенку

        Человечек ты мой, человечек,
        Твой открытый доверчивый взгляд,
        Чистый смех и наивные речи
        Сердце греют мне и веселят.

        Никакая печальная дума
        На открытый твой лоб не легла,
        Ты не знаешь еще, как угрюмо
        В нашем мире, как мало тепла;

        Как холодное взрослое знанье
        Надмевает людские умы,
        Как убоги все наши желанья,
        Как мрачны и нерадостны мы.

        Ты глядишь с безотчетной улыбкой,  -
        И в твои голубые глаза
        Мир сияющий, легкий и зыбкий,
        Ветер, солнце, цветы, небеса  -

        С благодатной вливается силой:
        Цельных, подлинных образов строй,
        Тех, которых еще не разбила
        Жизнь поспешной и мутной волной.

«Как в этой жизни бедственной и нищей…»

        Как в этой жизни бедственной и нищей
        Мы все живем угрюмо, не любя.
        О, если б знали мы, насколько чище,
        Насколько лучше мы самих себя!

        Дитя смеется, и его веселый
        И чистый голос обличает нас:
        За косный дух, упрямый и тяжелый,
        За жесткие морщины возле глаз,

        За жалкое, безрадостное знанье
        О том, что веб проходит, как трава…
        Нам всем даны прямым обетованьем
        Простые и великие слова

        О чистых сердцем, милостивых, кротких, -
        Нам, никому другому: мне, тебе…
        Зачем же эти несколько коротких,
        Поспешных лет проводим мы в борьбе,

        В недоброй суете, в ожесточенье,
        Мы, земнородные, чьи голоса
        Могли б вмешаться в ангельское пенье, -
        И только оскорбляют небеса?

«“Беатриче, Лаура, Изольда,  - плеяда…»

        «Беатриче, Лаура, Изольда,  - плеяда
        Изумительных, тонких, певучих имен,
        Золотые цветы за оградою сада,
        Неземное виденье, несбыточный сон.

        Как влечет за собой, как таинственно ранит,
        Этот странный, смертельно-пленительный зов,
        И какою тревогою сердце туманит  -
        Не найти для нее выражений и слов…»

        Нет, не синие дали, не дымные горы
        Помогают нам жить, не виденья во мгле,  -
        Но простая любовь к человеку, который
        Ждет, чтоб мы охраняли его на земле.

        Да, к такому, как есть, без прикрас и нарядов,  -
        Но насколько же проще, правдивей, верней  -
        Эта жалость к тому, кто находится рядом,
        С каждым днем, с каждым часом все больше, нежней.

«Победителей нет - и не будет…»

        Победителей нет - и не будет.
        Если кто и останется жив,  -
        Никогда он уже не забудет
        Ослепительный, огненный взрыв,

        И на месте цветущего града
        В кружевных колоннадах, в дворцах,  -
        Призрак гибели, тленья, распада,
        Щебень, пыль и обугленный прах.

        Так о чем же поешь ты нам, птица,
        В мягком свете купаясь крылом?
        Или, может быть, нам только снится
        Дикий сон с безысходным концом,

        И твоя золотая беспечность
        Бесконечно мудрее: за ней
        Сразу - свет и сиянье, и вечность,
        Недоступные взору людей.

«Это не птица дорогой пустынной…»

        Это не птица дорогой пустынной
        В воздухе синем высоко летит,  -
        Знамя Израиля над Палестиной
        Бьется, и плещет, и вольно шумит.

        Камеи и травы, олив узловатых
        Низкие рощи на склонах холмов;
        Дали виднеются в пестрых заплатах
        Нив золотистых, зеленых садов.

        С песней протяжной и с песней веселой,
        Радость в которых и труд заодно,
        Каждый налившийся колос тяжелый,
        Каждое дерево здесь взращено.

        Снова пшеницы раскидистый ворох
        Руфь собирает, бродя по полям,
        Нового дуба таинственный шорох
        Слышится там, где стоял Авраам.

        Слушай, Израиль, боровшийся с Богом,
        Благословенье принявший Его:
        По бесконечным, по страшным дорогам
        В землю отцов твоих не для того

        Ты возвратился, чтоб стены Сиона
        Враг твой безжалостный мог покорить.
        Яростный бег колесниц фараона
        Снова ты в силах был остановить.

        Скоро уж снова в задумчивом лоне
        Медленной генисаретской волны
        Брошенный невод спокойно потонет,
        В синей воде отразятся челны.

        Снова взойдет утешительный колос
        Средь благодатных, средь мирных холмов,
        Где раздавался единственный голос
        Лучшего из твоих лучших сынов.

«Никто не восклицает на псалтири…»

        Никто не восклицает на псалтири,
        Не пляшет, видя пред собой ковчег.
        Все холодней и глуше в темном мире,
        И время молча падает, как снег.

        Как это стало, как это случилось?
        По-прежнему торжественно горят
        Большие звезды, как Господня милость,
        И камни о согласье говорят.

        О, радость, ты дана была от века,
        Как утешение, как горний свет,
        Как чудная подруга человека,  -
        И нет тебя… Ковчега с нами нет.

«Мы целый день закидывали сети…»

        Мы целый день закидывали сети:
        Лишь ракушки да тина,  - ничего.
        Но Ты сказал: «Закиньте!» - и как дети
        Послушались мы слова Твоего.

        С трудом из вод глубоких извлекли мы
        Великий Твой и трепетный улов.
        В тумане синем и неуловимом
        Уж не видать окрестных берегов.

        Лишь эта обличающая груда,
        Покорная велениям Твоим…
        И мы, свидетели прямого чуда,
        Как громом пораженные стоим.

        Всё замерло среди земного круга:
        Не шелохнутся воды, ветер стих,
        Лишь рыбы бьются сильно и упруго
        По доскам дна, у самых ног Твоих.

«Думал ли я, когда был богатым…»

        Думал ли я, когда был богатым,
        Что стану бедным, как этот слепой,
        Который идет за своим вожатым,
        Вытянув руку перед собой?

        Думал ли я, когда солнце сияло
        И птицы взвивались в воздух,  - что вдруг
        Останется так нестерпимо мало
        Скупого и скудного света вокруг?

        Ночь наступает, уже наступила:
        Хлынула к окнам, течет за стеной…
        Господи, дай только сердцу силы
        Помнить, что Ты и во тьме со мной!

«Поэзия - не томный, лепет…»

        Поэзия - не томный, лепет,
        Не темный бред, не грубый рёв,  -
        Она - внезапный шум и трепет
        В  огне рождающихся  слов,

        Их радостное столкновение,
        Полёт, падение, полёт…
        Ее начало - изумленье,
        И музыка - ее оплот.

        Потом, когда остынет лава,
        Когда придет иль не придет
        Непрочная земная слава,  -
        Душа по памяти найдет

        Тех, полных боли и тревоги,
        Незабываемых часов
        Как бы зажившие ожоги
        На теле неподвижных слов.

«Посмотри: в открытом поле…»

        Посмотри: в открытом поле
        Заблестел на солнце плуг.
        Хорошо следить на воле
        За трудом спокойных рук.

        Всюду, где дружит с природой
        Умной дружбой человек,  -
        Мельницы вращают воды
        Полнозвучных вольных рек,

        Яблони, всходя по склонам
        Низкорослою семьей,
        Отдают ему с поклоном
        Урожай осенний свой,

        И вечерний дым над кровлей
        Мирного его жилья,
        Как привет его сыновний,
        Всходит в звездные края.

1. «Крошечный и неумелый…»

        Крошечный и неумелый
        Птенчик выпал из гнезда.
        Мать за кормом улетела,
        Желтоглазая беда
        Бродит тигровой походкой…
        Бросься и спаси скорей
        Хрупконький комочек кроткий
        От стремительных когтей.
        Сделай маленькое дело:
        Наклонись и огради,  -
        Если хочешь, чтоб запело
        Сердце у тебя в груди.

2. «Подумаешь: - птица!.. Здесь гибнут миры..»

        Подумаешь: - птица!.. Здесь гибнут миры
        От дикой и темной и страшной игры,
        Здесь люди волками глядят друга на друга,
        Здесь нет больше места дня брата и друга.

        А ты над беспомощным, жалким комком
        Склонился с растерянно-нежным лицом
        И внемлешь взволнованно, как откровенью,
        И дрожи чуть слышной, и сердца биенью…

3. «Кончаются, слабеют звуки…»

        Кончаются, слабеют звуки,
        Вечерняя подходит мгла,  -
        И только сохранили руки
        След благодарного тепла
        И кроткого прикосновенья.
        Ну, что ж, на самый малый срок,
        На легкое одно мгновенье
        Ты в мире был не одинок.

«Не сказать,  - да и не надо…»

        Не сказать,  - да и не надо
        Говорить!.. Дай руку мне:
        Есть большая в том отрада,
        Что на самой глубине

        Знаем мы одно и то же,
        Об одном с тобой молчим,  -
        Значит, был недаром прожит
        Долгий день. Вот мы сидим,

        Кроме самого простого,
        Ни о чем не говоря,  -
        Но стоит за каждым словом
        Жизнь моя и жизнь твоя.

        И часами слушать звуки
        Я готов речей твоих,
        На стареющие руки
        Все глядеть и гладить их.

«Возле серого камня…»

        Возле серого камня
        Пробегает поток;
        Там, у самого камня,
        Притаился цветок.

        В звездно-синие ночи
        И в палящие дни
        Неприметный цветочек
        Остается в тени.

        Вольно голосом звонким
        Распевает поток.
        Слабым запахом тонким
        Отвечает цветок.

        Больше дать он не может
        В скромной доле своей,
        Но, быть может, дороже
        Драгоценных камней

        Это пятнышко света
        Там, где влага и мгла,
        Радость чистая эта
        И простая хвала.

«Так медленно ползла через дорогу…»

        Так медленно ползла через дорогу
        Улитка, что мы сжалились над ней,
        И спрятавшую рожки недотрогу
        Перенесли. Огромный муравей

        Бревно своей соломинки усердно
        Тащил, наверное, в поту, в пыли,  -
        Но были мы, как боги, милосердны
        И, лист ему подставив,  - повезли.

        И долго ты потом еще следила
        За их путями средь густой травы,
        А я смотрел на этот профиль милый,
        На поворот прелестной головы.

«Когда в глубокий мрак погружена…»

        Когда в глубокий мрак погружена
        Душа, тогда ни близкие, ни друга
        Помочь уже не в силах. Ты одна
        Все раны исцеляешь, все недуги.

        О чем Тебе молиться?  - Умягчи
        Сухое сердце светлою росою,
        Заступница, терпенью научи,
        Безмолвию, бесстрастию, покою.

        Чтоб одиночества глухой пожар
        Восприняла душа, не как мученье,
        Но как высокий, благодатный дар,
        Как очищенье, как благословенье.

«Мы шли с тобой проселочной дорогой…»

        Мы шли с тобой проселочной дорогой
        Вдоль тополей; к концу клонился день.
        На профиль твой, задумчивый и строгий
        Легко ложилась встречных листьев тень.

        На повороте ты остановилась
        И мне сказала (помню, как сейчас,  -
        Лицо твое так тихо озарилось):
        - Все это Богом создано для нас,

        Для нас, мой друг!..  - И вот теперь, в разлуке,
        Все вижу я простую ширь полей,
        Твои благословляющие руки,
        Косыночку на голове твоей.

«Ты задремала, друг, а я - в который раз…»

        Ты задремала, друг, а я - в который раз  -
        Гляжу на тонкие морщинки возле глаз,
        На голову твою, где седина все чаще
        Мелькает в волосах.  - В простой и настоящей
        Любви моей к тебе что может изменить  -
        Свидетельница лет - серебряная нить?
        Уходит молодость с ее излишним шумом,
        Но не становится холодным и угрюмым
        Окрестный этот мир. Быть может, лишь теперь,
        И после стольких бед, обид, потерь,
        Все, что туманилось, металось и томилось,
        Глубокой тишиной спокойно озарилось.

        СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ

«Бежит река,  - и нет ей дела…»

        Бежит река,  - и нет ей дела,
        Что солнце в ней отражено,
        Что неба свод вмещает целый
        Ее сверкающее дно.

        Но как таинственно, как дивно
        Бывает смертному, когда
        Он вниз глядит,  - и непрерывно
        Несется светлая вода,

        И пролетающей волною,
        Как это небо отражен,
        С легко мелькающей ладьею
        И тонет и не тонет он.

«Я ровно тридцать насчитал…»

        Я ровно тридцать насчитал
        Кругов на пне… Ровесник бедный!
        Ты в сентябре еще блистал,
        Еще шумел листвою медной.

        И вот - весна, и все кругом
        Дрожит, сверкает, золотится,
        И на вершине клена птица
        Воздушный свой готовит дом.

        А ты… Зимой вокруг костра
        Огромные носились тени,
        И под ударом топора
        Ты покачнулся на мгновенье  -

        И рухнул навзничь… И, шипя,
        Снопом раскидывая искры,
        Огонь кружащийся и быстрый
        Переметнулся на тебя.

        И языки под небеса
        Бежали желтою толпою,
        И до рассвета над тобою
        Дым очистительный вился.

        Той ночью в комнате моей,
        Быть может, безмятежно спал я.
        Ровесник жалкий твой, что знал я
        О смерти огненной твоей?

«И мы идем растерянно с тобой…»

        И мы идем растерянно с тобой
        Все по следам утраченного лета,
        Все тою же знакомою тропой,
        Все тем же берегом. Но словно Лета

        Речные синеватые струи
        Пересекла струею чужеродной…
        Над островерхой зеленью хвои
        Несется ветер, шумный и холодный,

        И гонит, гонит тучи на простор…
        О, если бы, стихийной темной силе,
        Забвению, судьбе наперекор,
        Мы жар и пламень в сердце сохранили!

        Не страстный, не болезненный,  - другой,
        Огню плавильного подобный горна,
        Где искры сыплются во мрак ночной,
        Где молот бьет, тяжелый и упорный.

    Перекресток Вып. 1. Париж, 1930.

1. «Как в синем небе ясно чертит клен…»

        Как в синем небе ясно чертит клен
        Своих ветвей рисунок безупречный,
        Как благосклонно, как спокойно он
        Роняет долу лист пятиконечный.

        Осенних дней достигнув, он стоит,
        Как царь в своей порфире достославной,
        И золото окрест себя дарит
        От полноты и щедрости державной.

2. «Ни щедрости, ни полноты…»

        Ни щедрости, ни полноты,
        Ни тяжести великолепной:
        С опустошенной высоты
        Лишь ветер рушится враждебный,  -
        И, дико сотрясаясь, ты

        Ему ответствуешь… Зефир
        Гремящей обернулся бурей!
        Так, раздаривший целый мир,
        Безумный, нищий, вещий Лир
        Пел гибель солнца и лазури.

«На стол, в веселых бурях побывалый…»

        На стол, в веселых бурях побывалый,  -
        Суровое простое полотно,
        Вино и хлеб - простейшие начала:
        Хлеб - крепости, и радости - вино.

        Бесхитростная девушка, да будет
        Крепка и радостна твоя любовь.
        Мое же сердце ввек не позабудет
        Тех тихих слов, тех настоящих слов,

        Что ты сказала мне; они дохнули
        Такою чистотою на меня,
        Как тот прозрачный чистый сок, что в улей
        Пчела приносит на закате дня.

        Голландская печь (двенадцать изразцов)

        Н. Жемчужниковой

        1

        Двое за круглым столом сидят за кружками; кости
        мечет один, а другой трубкой стучит о сапог.

        2

        Сторож вдет с фонарем горбатой улицей. В небе  -
        шпиль колокольни, петух, месяца узенький серп.

        3

        Теплый ветер дохнул - и тает снежная баба;
        с черной розгой в руках, набок сползает она.

        4

        Синие волны шумят и чайки кричат и кружатся:
        двухмачтовый корабль входит торжественно в порт.

        5

        Вьется, летает смычок; по всей по поляне мелькают
        круглые лица, чепцы, гулко стучат башмаки.

        6

        Дремлет вечерний канал. Рыболов в соломенной шляпе
        тянет леску; на ней бьется серебряный ерш.

        7

        С криками двое детей пускают кораблик. Собака,
        с длинной палкой в зубах, морду задравши, плывет.

        8

        Синее небо вверху. Заодно уж синею краской
        тронуты лошади, воз, мельник с мешком на спине.

        9

        Заяц, уши поджав, бежит; за зайцем - собака.
        Сзади - охотник: ружье выше соседней сосны.

        10

        Палкою с дуба старик сбивает желуди. Свиньи
        сбились в кучу. Одна грустно в сторонке стоит.

        11

        Мальчик бечевкой конек приладил и пробует: крепко ль?
        Крепко. Ранец его тут же лежит на снегу.

        12

        Ослик жмется к бычку. В окне морозные звезды
        блещут. Над яслями круг тихо горит золотой.

    Перекресток. Вып. 2. Париж, 1930

        Из цикла «Зиглинда»

        Siegmund: …ihres Blieckes Strahl streifte
        mich da Warme gewann ich und Tag.
        Wagner. “Walkure”

        Посвящение

        Как в бурный день на пажити и нивы
        Сквозь облаков внезапные разрывы
        Широко хлынет целый хор лучей,  -
        Во мрак встревоженной души моей,
        Так свет вошёл. И, пением охвачен,
        Я встретил с ликованием и плачем
        Тот образ, что от высшего огня
        Был послан сжечь и сохранить меня.

1. «Любовь моя, сестра моя…»

        Любовь моя, сестра моя,
        О если б знала ты, с какою
        Печальной бережностью я
        Тогда склонился над тобою.

        Нет, нет, дыханья твоего
        Я не обжег, не тронул страстью,  -
        Но мне была тоска по счастью
        Отрадней счастья самого.

2. «Люблю, как друга, как большого друга…»

        «Люблю, как друга, как большого друга…»
        - Не стоить, друг: вернее,  - как врага!
        Летит, летит неистовая вьюга,
        И вспять река бежит на берега.

        И детским лепетом, и жалким бредом
        Звучат о мирном счастии слова:
        Их ветер мнет и рвет,  - за нами следом
        Они шумят, как листья, как трава.

        Но этот дикий голос: в непогоду,
        В ночь, ветер, мрак и стужу - он поет,
        И кто на звук его выходит,  - тот
        Встречает страшную свою свободу.

3. «Как снимают с руки кольцо…»

        Как снимают с руки кольцо,
        Как бросают в глубокую воду, -
        Возвращаю тебе, сестра,
        Возвращаю тебе свободу.

        Возвращаю,  - но ты сама
        Скажешь мне: «храни ее, милый!», -
        Если смелости у тебя,
        Если веры больше, чем силы.

4. «Любовь моя! Нет, ты не умерла…»

        Любовь моя! Нет, ты не умерла,
        Нет,  - дикой, грозной птицею из пепла
        Восстала ты, восстала и окрепла.
        И вот молниевидные крыла

        Тебя несут. И страшно мне следить,
        И страшно мне взирать на путь твой горний.
        Свирели детской ты была покорней…
        Когда б я знал, как можешь ты парить.

    «Современные записки». Париж. 1931, № 46.

«Что говорить: не так уже легки…»

        Что говорить: не так уже легки
        Все эти дни, и месяцы, и годы.
        У нас у всех по линиям руки
        Гадалка прочитала бы: невзгоды,

        Нужда, изгнанье,  - длинный список бед…
        Но одного она б не прочитала:
        Когда б могли мы ряд поспешных лет
        Вернуть назад и все начать начало,  -

        Что ж, разве не ушли бы мы опять,
        Что б средь чужой и чуждой нам породы
        Жить, мучиться,  - но все-таки дышать
        Холодным, горьким воздухом свободы…

    «Меч». Варшава-Париж. 1934, № 8

«Юноше - горячий конь…»

        Юноше - горячий конь,
        Знамя, слава и огонь.
        Но достойней встретить мужу
        Грудью - ледяную стужу.

        Не широкие орлы
        С гордым клёкотом над нами, -
        Ветер средь растущей мглы
        Резкими летит кругами.

        В мире нет такой стены,
        Что б укрыла за собою,
        В мире нет такой страны,
        Где к прозрачному покою

        Мы вернуться бы могли.
        Трудно вырастают всходы
        Той дорогой, где прошли
        Эти каменные годы.

        Средь тяжелых скал одна,
        Все сильней и непокорней,
        Медленно растет сосна,
        Укрепляя в бурю корни.

    Альманах «Круг». Кн. 2. Берлин: Парабола, 1937

«Все стихло на исходе дня…»

        Все стихло на исходе дня,
        И мы с тобой притихли сами.
        Ты молча смотришь на меня,
        Четырехлетними глазами,
        Такими чистыми, что мне
        Все ближе хочется склониться
        К их синеватой глубине,
        Чтоб снова - чудом - очутиться
        Там, где вечерняя волна
        Почти сквозь сон тебя качает,
        Где медленная тишина,
        Как белый лебедь, проплывает.

«Трудолюбивые руки, которые пряли…»

        Трудолюбивые руки, которые пряли
        Тонкую пряжу, широкий кроили хитон,
        Смуглые женские руки не знали,
        Знать не могли, кому достанется он:
        На просторах полей, по тропам неприметным
        Звездной ночью, на утренней ранней заре,
        С солнцем, пылью, дождем дружил он и с ветром,
        Чтоб средь зеленых олив на высокой горе
        Вдруг просиять. Вот эта простая, вот эта
        Бедная ткань - непорочного снега белей.
        Что же с того, что мы не видели света,
        Что не могли коснуться одежды Твоей!

«Апрельский день прозрачен был и звонок…»

        Апрельский день прозрачен был и звонок;
        Сквозь блеск, мелькание и голоса
        Я быстро шел,  - и встречный негритенок
        Внезапно поднял на меня глаза.

        И вдруг, каким-то трепетом объятый,
        Я на одно мгновенье онемел:
        Как выточенный ангел из агата,
        Он в душу мне внимательно смотрел.

        Так, где-то в Африке, в глухой деревне,
        Тому уж около двух тысяч лет,
        Вот этого ребенка предок древний
        Смотрел ослу и путникам вослед.

        И то, что он увидел, сохранилось,
        Передалось таинственно в веках,
        И удивленным чудом затаилось
        В его чуть влажных и больших глазах.

        Как будто здесь, средь площади убогой,
        Из самой глубины души своей
        Он вновь увидел белую дорогу
        И тихое сияние над ней.

    «Новый Журнал». Нью-Йорк. 1964, № 75.

«Проходят дни, и месяцы, и годы…»

        Проходят дни, и месяцы, и годы,
        Все так же солнце поутру встает,
        И ночью звезд горящих хороводы
        Огромный заполняют небосвод.

        И только память крыльями большими
        О прутья клетки бьется и поет:
        «Аще забуду тя, Иерусалиме…»
        И снова ночь, и новый день встает.

    «Современник». Торонто. 1964, № 10.

«Не говори, что в пыль и прах и дым…»

        Не говори, что в пыль и прах и дым
        Все превратятся образы земные…
        Так хорошо глядеть в глаза живым
        И радоваться, что они живые.

        Протянутая встречная рука  -
        Простейшее свидетельство о чуде,
        И бьющаяся жилка у виска,
        И прядь седая… И не только люди.

        Взгляни кругом: вот след от колеса
        На гравии, вот потемневший камень,
        Вот лужица воды,  - но небеса
        В ней синие со всеми облаками.

        Я тоже знаю, знаю, как и ты,
        Что всё пройдет, что здесь ничто не вечно…
        Но вот, кружась, спокойно с высоты
        Слетает клена лист пятиконечный,  -

        И так он в длинных солнечных лучах
        Прозрачно и прохладно золотится,
        Что кажется: один беззвучный взмах  -
        И время остановится, как птица,

        На миг один… Но вся душа твоя,
        Затрепетав, замрет в сиянье этом,
        Вот в этой милой точке бытия,
        Наполненной молчанием и светом.

    «Мосты». Мюнхен. 1965, № 11.

        Сосна

        Научи меня слушать часами,
        Так же просто и тихо, как ты,
        Как поет тишина голосами
        И земли, и травы, и звезды.
        Лишь порою большими ветвями
        Им в ответ ты едва прошумишь.
        Научи меня слушать часами,
        Как ты молишься, как ты молчишь.

    «Мосты». Мюнхен. 1965, № 11.

«Как пеликан своею кровью…»

        Как пеликан своею кровью
        Готов детенышей вскормить,  -
        Живой и огненной любовью
        Слова ты должен напоить.

        И бросить в мир: пускай на воле
        Живут… Запомни навсегда,
        Что опыт настоящей боли
        Не пропадает без следа.

        Но каждое зерно и семя,
        Всё, что в слезах посеял ты,
        Когда придет и срок и время,
        Даст благодатные плоды.

    «Мосты». Мюнхен. 1965, № 11.

«Живое чудо бегало…»

        Живое чудо бегало
        На быстрых, крепких ножках,
        И легкая везде была  -
        На клумбах, на дорожках  -
        Печать от тонкой туфельки.
        Но туча набежала,
        И зазвенели капельки  -
        И чудо в дом вбежало.

    «Мосты». Мюнхен. 1968, № 13-14.

«Ты с плачем входишь в мир, дитя…»

        Ты с плачем входишь в мир, дитя,
        Его встречаешь ты со стоном…
        Резвясь, играя и шутя,
        В счастливом детстве полусонном

        Ты позабудешь этот крик,
        Ты эти слезы позабудешь,
        Рождения высокий миг
        Ты вспоминать уже не будешь.

        А после - жизни грубый шум,
        Ее поспешное волненье
        И сердце, и смущенный ум
        Отравят горечью сомненья.

        Лишь через много, много лет,
        Земные исходив дороги,
        Увидишь ты простой ответ
        На всю тоску, на все тревоги.

        И из последних слабых сил
        Со вздохом руки ты протянешь:
        Как, неужели?.. Где ж я был?..
        - И замолчишь, и тихим станешь.

    «Мосты». Мюнхен. 1968, № 13-14.

        СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

        Танец

        Всё пляшет и летит, лишь я один недвижен.
        Всё пляшет и кричит: «Продли меня, продли!»
        Так вырастает мир, стремительно приближен,
        И вот уж нет его, и вот исчез вдали.

        О, нет, не этот пляс, настойчивый и шумный,  -
        Когда бы повторить свободный танец твой,
        Твой танец, о душа, легчайший и безумный,
        Стопою легкою, летающей стопой.

        ***
        Во всём есть танец: в ветре и в огне,
        В траве прибрежной и в речной волне,
        И в неподвижном камне при дороге,

        И в человеке. Каждому свое,  -
        И он свое танцует бытие,
        Исполненное счастья и тревоги.

        Один танцует вещь: прильнувши к ней,
        Он носится - то тише, то быстрей  -
        В слепой и жадной пляске обладанья.

        Другой танцует тень: в руках его
        Бесплодный призрак, больше ничего,  -
        Но сладостно его очарованье.

        В пределы яви иль пределы сна
        Так каждая душа погружена,
        Ей не припомнить своего заклятья.

        И только ты, танцующий Орфей,  -
        И этот зримый мир, и мир теней,
        И сон, и явь несешь в одном объятье.

    «Новый корабль». Париж. 1928. № 4

«Свеча - неспящей спутница души…»

        Свеча - неспящей спутница души,
        О, как мне строго в час полночный.
        Здесь, в деревенской сладостной глуши,
        Твой круг сияет непорочный.

        О, слабый шум легчайшего огня:
        Он мне звучит, как голос дальний.
        Я - дремлющий, я - спящий… За меня
        Ты бодрствуешь, о, страж печальный.

    «Современные записки». Париж. 1929. № 38.

«На версты, на десятки, сотни верст…»

        На версты, на десятки, сотни верст
        Когда б твой путь я мог покрыть цветами,
        Чтоб под твоими легкими ногами
        Такой же легкий колыхался мост,

        Чтоб пыль земная не посмела лечь,
        Чтобы она коснуться не посмела
        Ни тонкого таинственного тела,
        Ни этих нежных трогательных плеч.

        И если б даже миллионам роз
        Дано было отдать тебе дыханье,  -
        Они нашли б улыбку состраданья,
        Которой видеть мне не довелось.

    «Числа». Париж. 1931. № 5

«Забыть тебя?.. Ослепнуть - и во тьме…»

        Забыть тебя?.. Ослепнуть - и во тьме
        Безумное влачить существованье…
        Молчи! Хотя б из жалости ко мне,  -
        Ни слова о любви, о состраданье.

        Мне не осталось больше ничего:
        Лишь этот поздний и жестокий пламень.
        Но мне не отступиться от него,
        Не погасить холодными словами.

    «Числа». Париж. 1931. № 5

«Привычной бури в домике рыбачьем…»

        Привычной бури в домике рыбачьем
        Никто не слушал. Лишь веретено
        Крутилось, да младенец с сонным плачем
        Качался в люльке. Я открыл окно.

        О, как металась глубина морская,
        Как разлетался вдребезги прибой,
        Как ветр, столбы песчаные вздымая
        Вдоль берега, их гнал перед собой!

        О, эта песнь неистовой свободы:
        Сюда,  - я слышал,  - на берег, скорей!
        Будь не рабом, не пасынком природы,  -
        Безумным сыном матери своей.

    «Числа». Париж. 1931. № 5

«Прозрачный строй летящих облаков…»

        Прозрачный строй летящих облаков
        Пологие еще тревожит тенью
        Холмы,  - подобно быстрому движенью
        Последних образов, последних снов

        Стихов… Еще немного,  - и вот-вот
        Тот отдаленный холод воцарится:
        Сентябрьский вечер, синий небосвод,
        Над сжатым полем реющая птица.

    «Современные записки». Париж. 1931. № 45.

«Как ни был он стремителен и краток…»

        Как ни был он стремителен и краток,
        Кружащийся полет сентябрьских дней,  -
        В них солнце поздних сил своих остаток
        Излить спешило… В памяти моей
        Тех чистых дней и нежности твоей
        Таинственный хранится отпечаток.

    «Современные записки». Париж. 1931. № 45.

«Открылась дверь. Широкой полосой…»

        Открылась дверь. Широкой полосой
        Свет охватил перила и ступени
        И два-три дерева… Во мрак ночной
        Бежали нарастающие тени,
        И бабочкою черная листва
        В пространство освещенное влетала,
        Металась по ветру и пропадала…
        Прощальный смех, прощальные слова,  -
        И кто-то в сад сошел. «Спокойной ночи!»
        И вот уж снова: ветер, ночь и мрак…
        Куда бы ты ни шел,  - спокойной ночи!
        Какая ночь, какой глубокий мрак!

    «Современные записки». Париж. 1932, № 50.

«Мы плачем над покойником; цветы…»

        Мы плачем над покойником; цветы,
        Венки несем на свежую могилу,
        Закрыв глаза, с упрямой, жадной силой
        Назад зовем погибшие черты.

        К чему все это?.. Наступает срок:
        Лежит в глуши запущенная грядка,
        Размыт дождями вкруг нее песок,
        На нем ноги не видно отпечатка.

        И тот, кто плакать приходил сюда,
        Уже опять доволен и беспечен.
        Проходит боль, сменяются года,
        Над тем, кто был огнем ее отмечен.

        А счастие, как беззаконный вор,
        В чужом дому хозяином пирует
        И сладостным забвеньем именует
        Беспамятства бессмысленный позор.

    «Числа». Париж. 1933. № 9

«Так выступает на меди…»

        Так выступает на меди
        Штрих за штрихом, иглой холодной:
        Пастух и овцы позади,
        Иль женский профиль благородный,

        Иль дерево: под ним старик
        Сидит в раздумии глубоком…
        - Что делать, если ты отвык
        Глядеть спокойным зорким оком?

        Что делать, если всем почти
        Невнятен холод расстоянья?  -
        Мысль, перешедшую в молчанье,
        Молчаньем бережным почти.

        И знай, что каждый ясный штрих
        Такой ценой добыт, быть может,
        Что обошелся он дороже
        Иных тревог и слез иных.

    «Числа». Париж. 1933. № 9

«Из распахнувшегося яркого окна…»

        Из распахнувшегося яркого окна  -
        Обрывки музыки, и снова: тишина
        И редких капель гулкое паденье…

        Так горького письма: «Мой бедный, бедный друг…»,  -
        Не в силах удержать внезапной дрожи рук,  -
        Приостанавливаешь чтенье.

    «Современные записки». Париж. 1934, № 56.

«По краю неба проползла…»

        По краю неба проползла,
        Гремя, блистая бесполезно,
        И на востоке залегла
        Грядою иссиня-железной.

        Еще там бегают огни
        Еще недоброе творится,
        Как в лихорадочные дни,
        Когда готова разразиться

        Над миром буря новых бед:
        Восстания, пожары, войны…
        Лишь здесь - холодный звездный свет,
        Холодный, пристальный, спокойный.

    «Современные записки». Париж. 1934, № 56.

«Под легким ветром задрожавший лист…»

        Под легким ветром задрожавший лист,
        Ночной звезды пустынное паденье,
        Удар волны, ее обратный плеск,
        И беззащитный голос человека…

        И если даже ни одна душа
        Тебя не слышит,  - я тебя услышал
        Задолго до того, как ты сказал:
        «Я одинок!..»

    «Современные записки». Париж. 1934, № 56.

«Так, голову на милое плечо…»

        Так, голову на милое плечо, -
        И грусть, и боль, и горе, и усталость, -
        Все отойдет - и многое еще…
        Так постепенно заменяет жалость

        Всё, что когда-то страстью мы звали.
        Во сколько раз она благословенней!..
        Тому подняться легче от земли.
        Кто может опуститься на колени.

        Как сердцем мы становимся мудрей,
        Любимой спящей тихое дыханье
        Как бережем, как благодарны ей
        За самое ее существованье.

    «Числа». Париж. 1934. № 10

«Сентябрь и май смешались: тонкий…»

        Сентябрь и май смешались: тонкий,
        Полупрозрачный воздух пьем.
        Пронесся дождь. Струею звонкой
        Вода сбегает в водоем.
        И, наклоняясь над водою,
        В прохладном золоте струи
        Я вижу небо голубое
        И прямо в нем - черты твои:
        Твой лоб, девически округлый,
        И волосы в узлах тугих,
        И тонкий крест на шее смуглой,
        И синие глаза,  - а в них  -
        В озерах чистых и огромных  -
        Всё вместе: осень и весна,
        И облаков полет бездомных.
        В них лучезарного вина
        Струя звездящаяся блещет
        И, ясный затемняя день,
        В них страсти будущей трепещет
        Едва разбуженная тень.

    Альманах «Круг». Кн. 1. Берлин: Парабола, 1936.

«Открываю глаза - синева…»

        Открываю глаза - синева,
        Закрываю глаза - тишина,
        Одиночество, ты надо мной
        Как орел поднебесный паришь.

        Но как слабая птица, во мне
        Содрогается вера, когда
        Твой печальный, торжественный крик
        Разлетается в небе пустом.

    Альманах «Якорь». Петрополис, 1936

«Холодный, светлый круг на мостовой…»

        Холодный, светлый круг на мостовой
        И фонаря негромкое гуденье…
        Чудак печальный улицей пустой
        Бредет и разговаривает с тенью.

        Что ж делать человеку одному?
        Так легче, все-таки. Протянешь руку:
        Внизу другая - длинная - во тьму
        Протянется; прислушаешься к звуку

        Своих шагов: глянь, кончился квартал.
        А там уж парк: огромные каштаны,
        Их куполов торжественный овал
        На темном фоне, звездном и туманном.

    Альманах «Круг». Кн. 2. Берлин: Парабола, 1937

«Смотри, смотри: над серыми домами…»

        Смотри, смотри: над серыми домами,
        Над уличной убогой пестротой,
        В просвете неба, как в огромной раме,
        Перекликаясь звонко меж собой,

        Проносится стремительная стая.
        Ты слышишь: крылья сильные шумят…
        В листве блеснула осень золотая,
        Дохнул сентябрь,  - и вот они летят.

        За ними!.. Нет: их подлинной свободы
        Не заменить искусственным крылом.
        Что зимний холод северной природы,
        Озера, реки, скованные льдом!

        Его взломает по весне - и пенье
        Бегущих вод окрестность огласит.
        - Есть север сердца. Есть оцепененье,
        Когда оно сожмется и молчит…

        Скорей, скорей, пока еще не поздно,
        Спеши согреться светом и теплом.
        Скорей - чтоб не упасть во мгле морозной
        На белый снег беспомощным комком.

    Альманах «Круг». Кн. 3. Париж: «Дом Книги», 1938

«Хотя теснее лилии садовой…»

        Хотя теснее лилии садовой,
        Чем полевой,  - но и она цветет,
        Но и над нею сборщицы медовой
        С утра певучий слышится полет.

        Неделями потоки солнца льются
        На белые большие лепестки,
        День изо дня,  - пока не раздадутся
        Садовника тяжелые шаги.

        Но даже срезанная, даже в вазе,
        В прозрачно-синем, длинном хрустале,
        - Она напоминает о рассказе
        Про лилии долины, о земле,

        Дыханьем южного сожженной лета,
        О кипарисе с тонкою главой,
        О водах синего Генисарета,
        О чайке за притихшею кормой.

    Альманах «Круг». Кн. 3. Париж: «Дом Книги», 1938

«На отдаленном небосклоне…»

        На отдаленном небосклоне
        - О, только погляди туда!  -
        На синем, на державном фоне
        Зеленоватая звезда

        Слезою крупной и печальной
        Дрожит - и чудится: вот-вот
        Она во мрак первоначальный
        В молчаньи полном потечет.

        Откуда эта безутешность
        Там, где, казалось бы,  - одна
        Ненарушимая безгрешность
        И царственная тишина?

    «Современные записки». Париж. 1938, № 65.

«Есть подвиг радости. Он многих…»

        Есть подвиг радости. Он многих
        И трудных подвигов трудней.
        Средь будней темных и убогих,
        Среди недобрых дел и дней,

        Как не отчаяться, как страстно
        Не повторить печальных слов,
        Тяжелых слов Экклезиаста!..
        Как океан без берегов,

        Где волны ходят на просторе,
        И ветер пену в клочья рвет, -
        Людская мгла и скорбь и горе…
        В поспешный времени полет,

        В его мельканье и круженье
        Стремительно вовлечены, -
        О царственном происхожденье
        Уже не в силах помнить мы.

        Не в силах помнить… Но стихийно,
        Порой наперекор всему,
        Внезапно радости молнийной
        Огонь прорезывает тьму.

        О, если бы мы дали клятву
        В сердцах хранить ее, друзья:
        Какую дух собрал бы жатву
        На бедной ниве бытия!

    «Новоселье». Париж - Нью-Йорк. 1947. № 33-34.

«Здесь, в мире темном и большом…»

        Здесь, в мире темном и большом,
        Угрюмом и тревожном,
        Как хорошо быть чудаком
        Бесхитростно-несложным.

        Глядит чудак на облака
        И думает: как чудно
        Их тень проносится слегка
        Над полем изумрудным.

        На человека он глядит
        И думает: как чудно
        И ходит он, и говорит,
        Его любить не трудно.

        Но если он увидит мрак,
        И зло, и равнодушье  -
        Страдает бедный мой чудак,
        Как будто от удушья.

        Он говорит: «Не может быть,
        Ведь мир не так устроен.
        Все люди в нем могли бы жить
        В согласье и покое.

        Друзья, здесь что-нибудь не так,
        Подумайте немного!..»
        И вот взволнованный чудак
        Им говорит про Бога.

    «Новоселье». Париж - Нью-Йорк. 1949. № 39-41.

«Мгла и ветер в океане…»

        Мгла и ветер в океане,
        В океане пароход
        О большой беде в тумане
        Трубным голосом ревет.

        А на берегу далеком  -
        Карнавальные огни;
        Веселятся там до срока,
        Превращая ночи в дни.

        И не видят, с легкой жаждой
        Осушая свой бокал,
        Что за каждым и за каждой
        Входит в освещенный зал.

        И не слышен там, на суше,
        И в уюте, и в тепле,
        Крик: «Спасите наши души!»,
        Разносящийся во мгле.

        О Г. РАЕВСКОМ И ЕГО ТВОРЧЕСТВЕ

        Модест Гофман. Рецензия на сб. «Строфы»

        ГЕОРГИЙ РАЕВСКИЙ. Строфы. 1923-1927. Париж, 1928.

        Недавно группа молодых парижских поэтов выпустила тоненькую тетрадочку-журнал
«Стихотворение». В этой тетрадочке (16 страниц) есть несколько хороших стихотворений, несколько плохих (безнадежно слабо и надуманно стихотворение Анны Присмановой), интересная и умная статья Б. Сосинского о Федоре Сологубе, но самое интересное в этом журнальчике предисловие: «мысль и цель своей работы редакция
“Стихотворения” видит в поддержании и укреплении поэтического сознания и в охранении внешне прервавшейся преемственности русской поэзии». Многое простится молодым парижским поэтам за то, что они наконец поняли, на какую бесплодность и - да простят они мне!  - невежественную безграмотность обрекает их разрыв с традицией русской поэзии. Молодые поэты возвращаются в церковь русской поэзии и, нужно надеяться, найдут в ней и силу, и поддержку, и стремление к новым исканиям. Во всяком случае, очень показательно и характерно для нашего времени это стремление в церковь, строившуюся столетиями.
        К числу молодых парижских поэтов нельзя отнести Георгия Раевского, только что выпустившего сборник стихов «Строфы»: он никогда не порывал с традицией русской поэзии, никогда не кричал истошным голосом, никогда не старался перепрыгнуть через самого себя и каким-нибудь не искусным даже, а искусственным коленцем-фокусом обратить на себя внимание равнодушных зевак. Он всегда был милым, тихим, может быть, слишком тихим поэтом-элегиком с большим поэтическим образованием и с большим музыкальным вкусом. Георгий Раевский слышит в жизни такую мелодию и передает в своих «Строфах». И он знает искушения («Все пропало, все кончено: к черту»), но его искушения тонут в сумасшедшем круженье целого мира; и он говорит - очень изредка о буре - о гневной судьбе, но его восклицания лишены огненного пафоса и поставлены без ударения:

        Не злаки, нет, не мирные хлеба,
        Мы ветер сеяли, слепое племя,
        И бурю жнем. О, гневная судьба!
        О, страшное, безжалостное время!

        Георгий Раевский так вчитался в своих любимых поэтов, что говорит их голосом, их интонацией: в «Строфах» мы слышим отголоски и пушкинской речи («Вот разбежался, рукою взмахнул, упругим движеньем… Он и не смотрит туда, тешась мгновенной игрой»), но надо всеми отзвуками господствует тютчевский голос, тютчевская редуцированная интонация, дающая основной тон всему сборнику - Тютчевские образы, тютчевская строфичность, тютчевские коды, тютчевская мелодия. Как не узнать Тютчева в таких восклицаниях:

        О, как мучительно, как страстно,
        С неутешимостью какой
        Люблю твой тайный и прекрасный
        Мимоидущий лик земной.

        А таких восклицаний много в книге Раевского, слушающего в тишине ночи, как

        Лишь, музыки прозрачное начало,
        Незримый ключ гремит передо мной.

        Газета «Руль», Берлин. 1928, 1 мая.

        Марк Слоним. Литературный Дневник

        О литературной критике в эмиграции.  - Молодые русские поэты за рубежом: В.Андреев, . Познер, Г.Раевский, Д. Кнут и др.

3

<…> Другой характер носит подражательность Г. Раевского («Строфы» - Париж). Она вытекает у него из определенной попытки «мироощущения». Раевский стремится к постоянному отгадыванию за миром явным - мира тайного. У него пейзаж, природа - прорыв в космос, любовь - в стихию, мысль - в Бога. И тема есть у Раевского, и неплохо владеет он стихом - но неизменно, за его строками, тяготеющими к суровой значительности, возникает их поэтический источник. Не только основные тютчевские мотивы - разлад между природой и человеком, слепой хаос стихии и тщета мысли, пророчество сна и бескрылый порыв плоти и разума - владеют Раевским, но и тютчевский словарь, любимые эпитеты и мелодика Тютчева.
        Доказывать этого и не нужно. Достаточно привести какой-нибудь отрывок из книжки Раевского:

        Увы! меж тем, как нарастает день,
        Меж тем, как ширится его сиянье,  -
        Уже ложится медленная тень
        На наше бедное существованье.

        To злая тень: среди земной весны,
        С ее игрой, и блеском, и цветеньем,
        Одни лишь мы тревоге преданы,
        Снедаемы каким-то тайным тленьем.

        Конечно, хорошо, что учителем своим Раевский выбирает Тютчева. Хороша и выдержанная стройность его стихов. Но покамест они обнаруживают лишь качества умного и довольно тонкого подражателя; трудно сказать, имеется ли за этими чисто формальными данными и самостоятельный дар творца. Даже два лучших стихотворения в книге - одно навеяно Горацием («Одни считают в небе созвездия»), а другое -
«Поездка в Линге» с видением войны - смутно напоминают что-то как будто уже читанное.
        Все время Раевскому хочется напомнить слова Боратынского, которого он, очевидно, слишком хорошо знает:

        Не подражай: своеобразен гений
        И собственным величием велик;
        Доратов ли, Шекспиров ли двойник,
        Досаден ты: не любят повторений.

<…>

«Воля России». Прага. 1928, № 7.

        Глеб Струве. Рецензия на сб. «Строфы»

        Георгий Раевский учился по хорошим образцам, у него есть власть над стихом, чувство меры, редко изменяющий вкус. Но так велика его не только формальная, но и тематическая зависимость от Тютчева, что за отзвуками Тютчева порой неразличим поэтический голос самого Раевского. И невольно является у читателя вопрос: есть ли высокий, напряженный лад этих умелых, подчас чеканных строф (кстати, название
«Строфы» очень удачно выбрано)  - лишь талантливое искусничанье применительно к высоким поэтическим образцам, или же тютчевские мотивы и формы суть непроизвольное совпадение, определяемое внутренним сродством, и в них надо искать проявления собственного поэтического и душевного строя Раевского? Или, наконец, налицо есть и то и другое? Окончательный ответ на эти вопросы дать пока трудно, тем более, что лучшие стихи в книге как раз те, на которых лежит несомненная тень великого гения Тютчева, певца таинственного в космосе и человеке (сравните, хотя бы, такие стихи, как «Сухой песок, песок сыпучий…», «Как женщина, изменчива весна…», «Мой друг, тебя я видел нынче спящей…», «Полдневной щедростью согрета…», «Безжизненна, бледна и молчалива…», «Я задремал - и надо мною…», «И в роще ветра шум свободный…», «Уже растут дневные голоса…» - в них влияние Тютчева проследимо и на ритмах, и на словаре, и на тематике).
        Во всяком случае, нельзя отрицать ни поэтического умения, ни поэтической культуры Георгия Раевского, выгодно выделяющих его книгу среди многих, ей подобных.

        Газета «Россия и славянство». Париж. 1928, 22 декабря.

        Михаил Струве. Молодые поэты

        (ДОВИД КНУТ. Вторая книга стихов.  - ГЕОРГИЙ РАЕВСКИЙ. Строфы.  - ВАДИМ АНДРЕЕВ. Недуг Бытия).

<…> Георгий Раевский как раз полная противоположность Д. Кнуту. У Раевского, при несомненной некоторой одаренности («поэтическом слухе» - что ли), все до невероятия благополучно, закругленно, закончено и, вместе с тем, ничего, ничего совершенно своего. Мы не видим никакого живого лица, мы только замечаем несколько выдуманных выражений, несколько твердо заученных поз.
        Но повторяем, что в некоторой литературной талантливости Раевскому отказать нельзя и, думается, что, например, в области журналистики он бы себя нашел.

        М. Ст. <Михаил СТРУВЕ>.
        Газета «Последние новости». Париж. 1928, № 2675.

        Юрий Терапиано. Рецензия на сб. «Строфы»

        Первая книга Георгия Раевского включает стихи за четыре года; автор не спешил, очевидно, подобно многим молодым поэтам, как можно скорее выпустить сборник; и сдержанность, продуманность, тщательно произведенный подбор стихотворений - сейчас редкое качество.
        Путь Раевского, с точки зрения читателя, верующего в «левизну» и в «новшества» - реакционный; Раевский - один из тех поэтов, для которых не прерывалась живая связь с девятнадцатым веком, с преемственной традицией.
        Раевский как-то органически слился со стихией девятнадцатого века; самая манера чувствовать, видеть,  - его интонации, ритмы, эпитеты и архаизмы («Сей жизни бедственный венец») звучат в унисон - и в то же время это не только «ученичество»
        - повторение, но и внутреннее сродство, духовная близость. Иногда, мне кажется, Раевский напрасно стремится обеднить свой стих, мешает ему разлиться вширь, сдерживая зарождающуюся музыку во имя желанной ему - музыки строгого строя; эта излишняя строгость к себе, боязнь на минуту выпустить вожжи - уйти из - под контроля ума - создает местами ненужный холодок, мешающий непосредственности чувства. К числу недостатков книги следует отнести также увлечение гекзаметром, формой, русскому языку чуждой. В общем же устремление, связывающее внутренним единством отдельные стихотворения, в сборнике выдержано. И этот тон - созерцание, кристально-прозрачную тишину которого Раевский выразил в одном из лучших своих стихотворений:

        День отошел. Последний свет исчез
        За синими вершинами Вогез.
        Всё, что тревожило, что волновало,
        Глубокою сменилось тишиной.
        Лишь, музыки прозрачное начало,
        Незримый ключ гремит передо мной.

«Новый корабль». Париж. 1928, № 4.

        Владислав Ходасевич. Молодые поэты

<…> Георгий Раевский («Строфы». Париж, 1928) учится преимущественно у поэтов
«золотого века»: у Пушкина, Боратынского, Тютчева. Влияние позднейших поэтов (Блока и др.) сказывается реже и слабее. Но Раевский как раз из тех, кто вместе с поэтикой невольно перенимает у излюбленных авторов их индивидуальные черты. Что получается в результате? Раевский дает нам ряд стихотворений и строк как бы Пушкина, Боратынского, Тютчева, но, так сказать, пониженного качества, ибо позволительно все же думать, что Раевский не Пушкин, не Боратынский, не Тютчев. Так, например, «Конькобежец» Раевского назойливо и неприятно напоминает пушкинские стихи на статуи мальчика, играющего в бабки, и мальчика, играющего в свайку. Стихотворение «Вотще пред вами, ангел мой» - ненужно, ибо оно целиком поглощается мадригалами молодого Боратынского (вроде «Приманкой ласковых речей»). «Отраден мне твой проблеск нежный» - целиком построено из тютчевского материала, так же, как
«Опять волнуются народы». Такие двустишия, как:

        Вот и вечер, вот и темный
        Возле самого окна, -

        следует возвратить Блоку. Можно бы привести много подобных примеров. И все-таки нужно сказать, что Раевский - серьезный, внимательный ученик. Он, несомненно, обладает способностью хорошо усвоить и разобраться в поэтическом наследии своих учителей. Ему присуще хорошее чувство стиля, которое редко ему изменяет. Наконец, и это самое главное,  - несмотря на то, что Раевский порою как бы калькирует чужие стихи - все же слышится у него и собственное поэтическое одушевление, пока еще выражающее себя в чужих образах и приемах. Словом - на мой взгляд, в стихах Раевского уже есть поэзия, но еще нет поэта.

        Газета «Возрождение». Париж. 1928, № 1150.

        Георгий Адамович. Рецензия на сб. «Строфы»

<…> Георгий Раевский образцом своим избрал другого великого мастера - Тютчева. Он ему откровенно, по-ученически кропотливо, подражает. Некоторые строфы Раевского настолько «тютчевообразны», что попадись они без подписи какому-нибудь не особенно проницательному исследователю, тот, пожалуй, обрадовался бы находке.

        Безжизненна, бледна и молчалива
        Сидела ты, полузакрыв глаза,
        И по щеке твоей как бы лениво
        Катилась одинокая слеза…

        Помните, у Тютчева:

        Весь день она лежала в забытьи…

        В стихах Раевского все заимствовано, вплоть до характернейшего тютчевского наречья
«как бы». Раевский, вероятно, даровитее Андреева. Но Андреев, безусловно, взрослее и отношение его к поэзии вдумчивее. Раевского еще прельщает внешний лоск и, правду сказать, он за ним главным образом и гонится. Его коротенькие стихотворения очень эффектны; энергичный, эластичный стих, видимость мудрости, пышные образы… За всем этим чувствуется еще бездна простодушия: вероятно, Раевскому кажется, что он достиг силы в лаконизме, вероятно, он думает, что охраняет классические традиции русской поэзии. И едва ли он догадывается, что лишь добросовестно копирует чужой стиль. Ничего, кроме мертвой оболочки, он не охраняет и тревожно-гениальный дух тютчевской лирики его совершенно не коснулся. Когда коснется, то пропадет, вероятно, красивость, исчезнут звон и лакировка стиха, и первые купленные собственным творческим опытом удачи окажутся бледными и неловкими.

<… >

«Современные записки». Париж. 1929, № 38.

        Нина Берберова. Рецензия на альманах «Перекресток»

<…> Георгий Раевский до сих пор еще окончательно не излечился от болезни, имя которой «Тютчев». От самого Раевского зависит выздороветь. А признаки выздоровления уже налицо.
        Его стихотворение «Я ровно тридцать насчитал…» - лучшее в альманахе. Оно совершенно самостоятельно и доказывает, на какие победы способен поэт. В стихотворении все очаровательно:

        Я ровно тридцать насчитал
        Кругов на пне… Ровесник бедный!
        Ты в сентябре еще блистал,
        Еще шумел листвою медной.

        Но дерево срубили, сожгли на костре:

        Той ночью в комнате моей,
        Быть может, безмятежно спал я.
        Ровесник жалкий твой, что знал я
        О смерти огненной твоей?

        Ивелич <Нина БЕРБЕРОВА><

        Газета «Последние новости». Париж. 1930, № 3375.

        Георгий Адамович. «Современные записки». Кн. 46

<…> Георгий Раевский медленно и верно развивается. В его цикле «Зиглинда» есть мысль, есть строки и строфы по-настоящему выразительные. Только из очень уж обветшалого лежалого материала стихи Раевского построены. Одна крайность - ребяческая - увлекаться неслыханными рифмами, небывалыми размерами; другая - не назвать ли ее преждевременно старческой?  - невозмутимо довольствоваться школьным четырехстопным ямбом с созвучьями «страстью-частью» и «твоего-самого». Если бы это была простота, надо было бы только радоваться. Но это больше похоже на косность.

<…>

        Газета «Последние новости». Париж. 1931, № 3725.

        Владимир Набоков. Рецензия на альманах «Перекресток» 2

        Париж; «Сборник стихов», гадание парижского Союза молодых поэтов и писателей. Париж.

<…> Георгий Раевский, в отличие от почти всех поэтов в обоих сборниках,  - зрячий, смотрит на мир, а не в туманную глубину собственного эго, очень недурно его стихотворение «Голландская печь» - двенадцать двустиший-изразцов. Например: «Двое за круглым столом сидят за кружками; кости мечет один, а другой трубкой стучит о сапог». Или: «Палкою с дуба старик сбивает желуди. Свиньи сбились в кучу. Одна грустно в сторонке стоит». (Но есть тут и небрежность: сбивает - сбились,  - как, впрочем, в строфе другого его стихотворения: «По осенним, по сжатым полям с сердцем сжатым задумчиво шли мы».) «Голландскую печь» портит заключительное двустишие, в котором есть что-то ландриновское.

<…>

        Газета «Руль». Берлин. 1931, 28 января.

        Лидия Червинская. Рецензия на альманах «Перекресток» 2

<…> Есть в сборнике одно стихотворение, которое странно сопротивляется воле читателя. Оно живет отдельно от автора и не похоже тоном на другие стихи Георгия Раевского. Привожу последние строки:

        …И далекий, печальный, равнинный,
        Ветер бедную песню тянул:
        Как прощаются, как расстаются,
        Как уходят; как долго потом
        Паутины прозрачные вьются
        Ясным вечером в поле пустом.

        Сами собой, неизвестно почему, приходят на память эти стихи. (Едва ли не лучшее, что можно сказать о стихах вообще). Почему? Потому, может быть, что так и пишутся лучшие стихи:

«Как прощаются, как расстаются, как уходят; как долго потом…». Ни о чем, как будто бы.

«Числа». Париж. 1931. № 5.

        Марк Слоним. Парижские поэты

        (Присманова А. «Близнецы»; Мамченко В. «Звезды в аду»; Раевский Г. «Новые стихотворения»)

<…> И отвлеченные образы Присмановой, и непросветленные лирические метания Мамченко проникнуты духом безнадежности. В известном смысле им можно противопоставить сборник Георгия Раевского «Новые стихотворения», в котором поэт ищет разрешения всех мук и тревог в пантеистической примиренности.
        У Раевского негромкий и несколько однообразный голос, его попытки расширить основную тему не всегда удачны, но стихотворения его подкупают чистотой тембра, благородством тона и прозрачной, порою чуть наивной ясностью. Это скромная
«камерная» поэзия, идущая из глубины и обладающая зачастую подлинными песенными достоинствами.
        Раевский тяготеет к поэзии «мирового дыхания», его учителями были Гете и Тютчев, а в формальном отношении германские романтики и поэты пушкинской плеяды. Но основной мотив сборника - элегия Жуковского, и преобладают в нем две темы: идиллия лирического пейзажа и умиленное приятие мудрого закона бытия.
        Раевский подчеркивает, что «все благо» в высоком строе мира, в мощном и таинственном круговороте, в который входит и шкурка мертвого крота, над которой размышляет поэт, и волшебные видения искусства. Смерть роднит человека с землей, все устроено «мудро и дивно, мгла и холод, и свет и тепло». Мудрость Раевский открывает в простых радостях земли, в малом, почти домашнем, и в описаниях его постоянны образы бабочки, лепестка, цветка, вообще, микрокосм. Он больше любуется синевой небес, если она отражается в капле воды, а не в широкой глади моря. Малое умиляет его, отвечает его тяге к благости, к растворению в природе. Рассвет на полях, тишина заката - внутренне связаны с его мироощущением; оттого же у него
«белый дым зимы» и неизменная «прохладная осень с паутинками».
        В «медитациях», к которым он весьма склонен, порою излишне подчеркивая их несложный и слишком явный символизм, Раевский проповедует «смиренномудрие». Это опять-таки философия «умной простоты», «холодной и прекрасной синевы», откуда тишина нисходит к измученным сынам земли (и слово, и образ «тишины» все время повторяется в книжке). Она связана у Раевского с «высокими темами» религиозного восприятия жизни. Нет сомнения, что он стремится к «религиозному просветлению» и к мистической настроенности, но в этой области у него гораздо больше желаний, чем достижений. В его стихах на религиозные темы - библейские и христианские - опять-таки преобладает идиллия деревенского храма и сельского кладбища. В лучшем случае - это суховатый символизм «блудного сына», русской соборности и апостольских времен. Явно подражательны пьесы, повторяющие тютчевское «так отчего же в общем хоре душа не то поет, что море, и ропщет мыслящий тростник».
        В стихотворении Раевского, помещенном в «Русском сборнике» (Париж, 1946), он говорит о бедной земле: «Отчего бы ей, как прочим, не вступить в согласный хор, не запеть во мраке ночи средь серебряных сестер? Отчего, когда смеются и ликуют небеса, лишь с одной нее несутся жалобные голоса?»
        Эти настроения выражены у Раевского в мерных правильных строфах, иногда очень хорошо построенных (напр., «Спит и во сне почти не дышит», «Истлевший кокон покидая» и др.) и почти стилизованных в духе тридцатых и сороковых годов прошлого столетия. Стихотворения, посвященные современности (а некоторые из них совсем не плохи, напр., о гибели Европы, о России), стоят в сборнике особняком и не включаются в общую связь. Автор точно нехотя платит дань времени, но остерегается, чтобы волнения мира не поколебали его «благостной созерцательности». Война, победа, свобода, плен - в общем мало его интересуют: «Мы - те, кто падает и стонет, и те, чье нынче торжество, мы - тот корабль, который тонет, и тот - что потопил его». Быть может, в реальной жизни Раевский очень больно переживает человеческие крушения и отнюдь не приравнивает палачей к жертвам, но в своем сборнике он становится на позицию «высокой объективности», ведущей к «великолепной обособленности».

«Земное, непрочное племя, все вновь превращаешься ты, когда исполняется время,  - в растения, камни, цветы». А если таков закон круговорота, то нечего волноваться,  - даже когда «душе невыносимо бремя» дикой злобы, и в смутных днях противны «лживый звук и отзвук лживый подозрительных речей». Не следует преувеличивать значение людских дел:

        К чему же над новою Троей,
        которую время опять
        своей заполняет волною,
        нам плакать и руки ломать?

        И поэт возвращается к зеленеющим равнинам, на которых пасутся овцы, к мирному течению реки, окаймленному золотым тростником, к покою заката над тихими полями. Лицо его вновь озарено «благодарной улыбкой и светлой слезой».
        Любопытно, что именно Раевский в ряде стихотворений откликается на испытания последних лет. Но упоминает он о них лишь для того, чтобы подчеркнуть свой уход в
«монастырь природы». Он отрекается от жизненной борьбы и презирает земные битвы.
        Повторяю, нельзя делать выводов на основании трех сборников стихотворений парижских поэтов. Но все-таки очень характерно, что три поэта, совершенно различных и внутренне, и стилистически, в общем приходят к одному и тому же выводу: к отказу от участия в жизни. Присманова грустит о своем раздвоении, настолько тяготеющем над ее сознанием, что она способна лишь к самоуглублению и игре словами; Мамченко, в сущности, повторяет мысль Сологуба - «Мы плененные звери, голосим, как умеем»; а мягкий и в основе своей здоровый Раевский спасается от всех противоречий в бегстве в «умиление».
        Если эти высказыванья типичны для русских литераторов во Франции, то это означает, что эмигрантские писатели по-прежнему ощущают себя в том искусственном, нереальном пространстве, в котором нечем дышать и о котором они говорили в стихах и прозе в течение многих лет. Что бы ни происходило в мире, они чувствуют себя бесприютными скитальцами, изгоями.

«Новоселье». Нью-Йорк. 1946, №№ 29-30.

        Александр Бахрах. Серое и коричневое

<…> «Amant alterna Camenae»:

«Новые стихотворения» Георгия Раевского по своему тону - книга достижений. Он успел перейти через перевал сомнений. В его гармоническом мире все обосновано, все мудро, даже подчас чересчур мудро и слишком логично. Все здесь на своем месте и на житейскую повседневность, страшную и уродливую, взирает он с некоторой снисходительностью, из высот хоть и запредельных, но все же весьма комфортабельных.
        Вкус у него тонкий, и достиг он высокого технического совершенства. Но он точно боится оступиться, боится малейшего промаха, боится быть обвиненным в ереси, откуда бы это обвинение ни исходило.
        Читая книгу Раевского, можно убедиться, какой помехой ему служит его гигантская память. Реминисценции подсознательно клокочут в нем, и порой ясно чувствуется, насколько они сковывают его поэтический полет. Много сидел он над Боратынским и Тютчевым, над Блоком и Ходасевичем («изгрызал их», говорил в таких случаях Андрей Белый) и настолько глубоко впитал их в себя, что в его стихах кое-где можно даже уловить их «высокие» интонации. Его творчества это отнюдь не снижает, но только суживает резонанс его стиха. Впрочем, имена его «вечных настолько бесспорны, а сам Раевский в такой степени обладает тактом и чувством меры, что подобная созвучность не может задерживать органического развития поэта, по самой природе своей, непроизвольно опирающегося на лукавый дар Мнемозины, матери всех муз.
        Тоска по небу - главная тема Раевского. Он не только любит природу - он чувствует ее. Тона его акварельны. Мир его прозрачен. Его прельщают ветер, тень от дерева, синеватый утренний дымок. Еще больше влекут его молчанье, покой, стоячая вода. Над неподвижным прудом ищет он:

        … Тайной музыки начало,
        Выросшей из тишины…

        Оснеженные сады, когда

        …За ночь выпавшее чудо
        ……………………………
        Все смущает, приглушает,
        Одевает в белый дым  -

        сразу наводит его на вопрос:

        …о чем напоминает
        Нам молчанием своим?

        И эту разгадку он все время пытается найти. Может быть, она предельно проста и ключ к ней, как и ко всей книге, в его же строке:

        …В глубоком покое
        Человек породнится с землей…

        а мы тут точно наперекор смыслу продолжаем еще о чем-то шуметь. Мы в каком-то плане схожи с его символическим часовщиком, этим «мирным, молчаливым мастером», который и «сам не знает, что он продает», ибо все суета сует, все поглотится временем.
        Есть в этой книге, небольшой, но веской, полной пантеистических настроений, немало строк большой лирической нежности и силы, напоенных радостью бытия, которые запоминаются. Сборник «Новых стихотворений» (какое скупое и целомудренное заглавие, если не считать его вызывающим!) говорит о многом, о важном, о самом важном. Говорит подчас не без убедительности и всегда талантливо. Чтобы стать бесспорной, поэзии Раевского не хватает только немного… прозы.

<…>

        Орион: Литературный альманах. Париж, 1947.

        Глеб Струве. Молодые парижские поэты

        Георгий Раевский (псевдоним Г.А.Оцупа, брата Николая Оцупа и Сергея Горного) тоже принадлежит к поэтам «классической» выучки. Он далек и от «опростительства», и от экспериментальной замысловатости. Ему, может быть, не хватает оригинальности. Он суше Смоленского и уже Терапиано. Ранние его стихи (особенно в первой книге) были под знаком Тютчева, хотя едва ли тут можно было говорить о простом подражании, и во всяком случае Раевскому в заслугу можно было поставить выбор хорошего образца и учителя. Господствующей темой ранней поэзии Раевского был человек в отношении к природе, их единство и разлад. Тютчевские интонации явно слышатся в таких строках:

        Что беспокойный голос человека?
        Что жалобы его?  - Все глухо здесь.
        Одних лишь сосен слышится от века
        Протяжная торжественная песнь.

        Или в таком стихотворении («Утес»):

        День отошел. Последний свет исчез
        За синими вершинами Вогез.
        Всё, что тревожило, что волновало.
        Глубокою сменилось тишиной.
        Лишь, музыки прозрачное начало,
        Незримый ключ гремит передо мной.

        Менее заметны они, больше уже своего в следующем стихотворении на тютчевскую осеннюю тему:

        Как ни был он стремителен и краток,
        Кружащийся полет сентябрьских дней,  -
        В них солнце поздних сил своих остаток
        Излить спешило… В памяти моей
        Тех чистых дней и нежности твоей
        Таинственный хранится отпечаток.

        (Но и здесь третья строка и перенос из нее в четвертую - совершенно тютчевские.)
        Влияние немецких романтиков (Раевский хорошо знаком с немецкой поэзией) чувствуется в стихах из цикла «Зиглинда», но влияние это творчески переработано. В дальнейшем романтические мотивы ослабели в поэзии Раевского, отошла на задний план и природа, появилось больше интереса к человеку в человеческом плане. Мировосприятие зрелого Раевского - религиозное. В нескольких стихотворениях («Никодим», «Я пас чужих свиней…» - кстати, оба написаны белым стихом) затронута тема религиозного обращения. У Раевского нет срывов. Это поэзия умная, вся на довольно высоком уровне. Если что вредит Раевскому, то это излишняя иногда рассудочность: он порывается к «музыке» и не достигает ее.

        Глеб Струве. Русская литература в изгнании. 3-е изд., испр. и доп. Париж-М., 1996.

        Юрий Иваск. О послевоенной эмигрантской поэзии

<…> По-видимому, за последние годы окреп Раевский. (Сборн. «Новые стихотворения»,
1946). Он и прежде возбуждал доверие к своему дарованию, а теперь создал свой стиль душевной, доброй поэзии, близкой по грустно-мягкому тону Полонскому, но при этом без какого бы то ни было литературного влияния, которому вообще не следует придавать большого значения, если мы говорим о самостоятельном поэте. Вот прекрасное стихотворение Раевского, которое, может быть, и является именно
«актуальным» после пережитой нами апокалиптической бури:

        Не хрустальный бокал, не хиосская гроздь,
        А стакан и простое вино;
        Не в пурпурной одежде торжественный гость  -
        В тесной комнате полутемно,
        И усталый напротив тебя человек
        Молчаливо сидит, свой же брат,
        И глаза из-под полуопущенных век
        Одиноко и грустно глядят.
        Ты наверное знаешь, зачем он пришел:
        Не для выспренних слов и речей.
        Так поставь же ему угощенье на стол
        И вина неприметно подпей.
        Может быть, от беседы, вина и тепла
        Отойдет, улыбнется он вдруг,  -
        И увидишь: вся комната стала светла,
        И сияние льется вокруг.

        (Сб. «Эстафета»).

<… >

«Новый журнал». Нью-Йорк. 1950, № 23.

        Екатерина Таубер. О поэзии Георгия Раевского

        (Г. Раевский: «Новые стихотворения». 1946 г., «Третья книга». 1953 г.)

        Отличительной чертой поэзии Георгия Раевского является ее одержимость одной идеей. Идея эта религиозная. Поэзия для Г. Раевского - служение высшему. Отсюда ее строгость, торжественность, ее сакральный характер. Поэт и сознательно, и бессознательно захвачен христианством, в кротком свете которого стираются противоречия, одухотворены и оправданы все явления жизни. В современной эмигрантской поэзии он почти одинок. Поэзия его преимущественно волевая, никак не стихийно-иррациональная. Он не дает над собою силы этому иррациональному, не позволяет разбудить, несмотря на свою близость к Тютчеву, «неистовые звуки». Он всецело принадлежит неоклассической традиции и от поэзии он хочет одного:

        Дай бесстрастьем вдохновиться,
        Холодом и чистотой…

        При всем своем благородстве и высокой устремленности, он всегда немного стоит на пьедестале. В своих удачнейших стихах Г. Раевский достигает большой силы, высокого пафоса и затрагивает лучшее в человеческой душе. Но в более слабых он бывает порою рассудочен и дидактичен.
        Но поэта надо судить по лучшему, что им создано, а не по его неудачам.
        Чувство одиночества, столь характерное для его современников, органически чуждо Г. Раевскому. В том его стихотворении, где

        …домов доверчивое стадо
        Ведет торжественный собор…

        как не случаен для него эпитет «благополучный». Он относится тут к «урожаю», но символически его можно бы было поставить ко всей его поэзии. И совсем не потому, что он не ощущает и не видит страданий, а потому что

        …Всё устроено мудро и дивно:
        Мгла и холод, и свет и тепло,
        И шершавые листья крапивы,
        И торжественной птицы крыло.

        Станут волны кристаллами соли,
        А густая смола - янтарем.
        Станет горькая память о боли
        Светлой памятью в сердце твоем.

        И еще потому, что он хорошо знает, что:

        …грозной круговой порукой
        Мы связаны, и не дано
        Одним томиться смертной мукой,
        Другим пить радости вино.

        Не страшит его и собственное злорадное и пророческое:

        Ты думаешь: в твое жилище
        Судьба клюкой не постучит?..

        Вспоминая об этой «клюке», он, вероятно, думает и о тех, которые когда-нибудь, так же, как он сейчас, скажут друг другу:

        Сядь сюда, ко мне - и вместе
        Тех мы вспомним в этот час,
        О судьбе которых вести
        Больше не дойдут до нас…

        Всё его существо пронизано «соборностью», «преодолением раздельности земного бытии». И только в этом смысле решаюсь я назвать его поэзию «благополучной». Ведь жизнь каждого подлинного христианина, несмотря даже на «венец мученический», в каком-то высшем смысле глубоко «благополучна». «В тихой заводи все корабли», как когда-то сказал А. Блок, тоскуя и не веря этой «заводи».
        Но на мирном оптимизме Г. Раевский не успокаивается.
        В личной жизни человека «клюка судьбы». А вот это уже относится ко всему нашему поколению и тематически сближает этот цикл стихов Г. Раевского с «Европейской ночью» В. Ходасевича и со «Стихами о Европе» А. Ладинского. Раевский горестно констатирует:

        Европа, угрюмо и страшно
        Ты гибнешь, ты тонешь: вода
        Твои исполинские башни
        Готова покрыть навсегда.

        Но с веткой масличною птица
        Не будет, слетев с высоты,
        Над верным ковчегом кружиться:
        Его не построила ты.

        Для него уже давно: «Дома горят, отечества горят», и ясно, «С какими силами, забыв о небе, мы заключили искренний союз».
        Но констатируя, он идет и дальше. И вывод его все тот же, пронизывающий всю его поэзию:

        Не стоит с жадностью такой
        Так страстно ставить на земное:
        Ты не возьмешь его с собой.

        Это спасает его стихи от излишнего «благополучия» и дает им ту тревогу, без которой настоящая поэзия невозможна.
        Связь человека с потусторонним совсем не символ, а реальность для Раевского. И
«неба светлые сыны» являются ему вовсе не на фресках старых мастеров, а здесь, в будничной повседневности, как «друга» изнемогающих.
        В стихах о природе часто ощущается большая близость Г. Раевского к Тютчеву.
        Но, если многие и многие интонации напоминают о Тютчеве, то духовная установка Г. Раевского уже иная: «не сомнение, а достоверность». Раевский не хочет ни на минуту забыть: «Какого пламени предтеча светорожденный пламень твой».
        Любовная его поэзия тоже как бы окутана серебристой паутиной бабьего лета. Женщина для него - кроткая подруга, мудрая в своей беспомощности и женственности, инстинктом знающая правый путь. Эта женщина учит его прежде всего радости, спящей в тайной глубине сердца.
        Описывает он не начало любви, а её осень.

        Ты задремала, друг, а я - в который раз  -
        Гляжу на тонкие морщинки возле глаз,
        На голову твою, где седина всё чаще
        Мелькает в волосах.  - В простой и настоящей
        Любви моей к тебе что может изменить  -
        Свидетельница лет - серебряная нить.

        Осень жизни, как и осень в природе, влечет Раевского. Ведь только на склоне
«полнее цену этой жизни знаем мы», и только старость нас «выводит понемногу на прямой вечерний путь».
        Неудивительно, что при таком миросозерцании и смерть не страшит поэта. Он принимает её так же смиренно, как дерево, крот и пчела, и как старичок огородник. Он глубоко знает, что:

        …В глубоком покое
        Человек породнится с землей…

        Несмотря на все предвестия гибели, он упрямо напоминает нам об одном:

        Тебе на руки и на платье
        Ложится предвечерний свет,
        Как тихий отблеск благодати,
        Как окончательный ответ.

«Грани». Франкфурт-на-Майне. 1954, № 21.

        Юрий Иваск. Рецензия на сборник «Третья книга»

        Здесь та поэзия, о которой Цветаева сказала: это искусство при свете совести; и оно совсем не беспомощное, как очень многие стихи, написанные с самыми благими намерениями, но слабые по качеству. Раевский «на деле» показывает, что совесть может «изъясняться» на языке чистом, тщательно выверенном. Одно из лучших стихотворений в сборнике - о мальчике-скрипаче, играющем на огромной эстраде. Хочется оградить его руками, не отдать смерти, злу, пустоте…

        Господи, как страшно хрупко,
        Как предельно беззащитно
        Все, что хочет, что стремится
        Рассказать земным о небе.

        Эти стихи подсказаны любовью-заботой, любовью-совестью; и они прекрасно «сделаны», как и многие другие (напр, о братстве: Не хрустальный бокал, не хиосская гроздь, Но стакан и простое вино…). Однако, самое легкое, самое крылатое и наиболее счастливое стихотворение в этой книге лирически-беспредметно, блаженно-безответственно, и не поэтому ли оно так неотразимо:

        Поезд несется, птица летит,
        Дерево всеми ветвями шумит,
        Легкое облако мчится.
        На виадуке - далекий свисток…
        В поле пустом - без путей, без дорог  -
        Тень молчаливо ложится,
        Я не заметил, как день отошел…
        Господи, что ж это?  - Свет отошел!

        Здесь легкое дыхание поэзии, только поэзии.

«Опыты». Нью-Йорк. 1955, № 4.

        Юрий Терапиано. Георгий Раевский

        Проходят важной поступью поэты…
        Л. Гроссман

        Эта строчка из заключительного стихотворения цикла сонетов о поэтах пушкинской плеяды Леонида Гроссмана мне вспомнилась, когда я собрался писать о Георгии Раевском.
        Он, действительно, прошел «важной поступью» по своему поэтическому пути, преждевременно прерванному внезапной смертью (от разрыва сердца) 19 февраля 1963 года.
        Младший брат уже известного поэта Николая Авдеевича Оцупа, участника петербургского «Второго цеха поэтов» под эгидой Н. Гумилева, Георгий Авдеевич Оцуп не мог писать под той же фамилией, ему надлежало придумать себе псевдоним.
        Посоветовавшись с друзьями, Георгий Авдеевич его нашел: друг Пушкина, Раевский.
        Это имя имело для него не только практический, но и символический смысл: Георгий Раевский был ревностным почитателем Пушкина, последователем классицизма и убежденным противником футуризма и всякой «зауми».
        Даже в фигуре его было что-то от начала прошлого века: высокий, плотный, с важной осанкой, с ясным, сильным голосом, он походил на человека пушкинских времен. Он прекрасно читал свои стихи на литературных вечерах.
        С «важностью» Г. Раевский принимал участие в литературных собраниях, делал, в случае надобности, замечания, вносил поправки, как правило, всегда очень верные и удачные.
        Раевский очень внимательно относился к стихам всех своих коллег, а став со временем старше, с такой же благожелательностью и сосредоточенностью на том, о чем говорил, занимался и с поэтами «младших» поколений.
        Он искренне любил хорошие стихи у всех - качество редкое!  - и искренне радовался, когда читавшиеся кем-либо стихотворения были удачными.
        Он обладал к тому же особой способностью делать поправки - другим.

«Ах, если б я мог так же хорошо видеть недостатки и делать поправки в своих стихах, как в чужих!» - воскликнул он однажды.

        Поэты нового, «послевоенного», поколения любили его и очень ценили его отношение к ним, что было некоторыми из них засвидетельствовано в печати после его смерти.
        Умея всегда очень обоснованно разбирать стихи на поэтических собраниях, Георгий Раевский никогда не писал статей о поэзии и не стремился стать критиком. Но шуточные пародии и эпиграммы, порой весьма злые и меткие он любил.

«Перекресточная тетрадь» - собрание эпиграмм и пародий, писавшихся в течение ряда лет группой поэтов «Перекресток»,  - включает немало таких произведений, где Раевский был автором или соавтором.

        Выехав за границу совсем еще молодым человеком, Г. Раевский окончил университет в Германии. Прекрасно владея немецким языком, он хорошо знал немецкую литературу, прежнюю и современную. Среди немецких поэтов Раевский имел своего кумира - Гете. Он был первым (и единственным) гетеанцем среди парижских поэтов и любил цитировать Гете, как непререкаемый авторитет, во время литературных споров.
        Помимо Пушкина, которого Раевский чтил наравне с Гете, он особенно любил Тютчева, с которым у него было и в стихах некоторое духовное родство.
        Из поэтов нашего века Раевский почитал Анненского и Блока. Не любил «Цеха поэтов» и стихов самого Гумилева, не выносил Марины Цветаевой эмигрантского периода.
        С В. Ходасевичем Раевский был в полном согласии и всегда поддерживал его направление в «Перекрестке».

«Парижскую ноту» он считал опасным соблазном, всегда восставая против «умирания» и ощущения «безысходности».

        Смотри, мой друг, не дремля, в оба;
        Могильщиками ты обманут  -
        Доумираешься до гроба,
        А воскрешать тебя не станут,  -

        предупреждал «Перекресток» склонного к «парижско-нотной ереси» своего участника Владимира Смоленского.
        В спорах и литературных стычках с представителями других поэтических направлений Раевский был непременным участником. Собрания у Мережковских отталкивали его
«слишком уж застольными» разговорами о метафизике, в «Зеленой Лампе» он никогда не выступал и предпочитал бывать на «деловых и трезвых» собраниях у Ходасевича, где читали стихи и говорили о стихах.

* * *
        Первая книга Георгия Раевского, «Строфы», вышедшая в 1928 году, отличалась композиционной стройностью, а в смысле техническом - умением, редким для начинающего.
        В «Строфах» присутствовало и поэтическое «дыхание», и ощущение природы, и «высокое настроение» души - на книгу обратили внимание критики, особенно В. Ходасевич.
        Но после «Строф», несмотря на то, что Раевский, с успехом читавший свои стихи на литературных вечерах и печатавшийся во всех тогдашних журналах и в литературном отделе газеты «Возрождение», стал известным поэтом,  - с выходом книг ему на редкость не везло.

        Набранная в Германии его вторая книга стихов погибла в типографии после прихода Гитлера к власти. Дополненное и исправленное собрание тех же стихотворений, принятое к печатанию издательством «Современные записки», тоже погибло, не успев выйти, во время Второй мировой войны. И только в 1946 году Раевский, наконец, получил возможность выпустить свою книгу - «Избранные стихотворения».
        Первое стихотворение этого сборника может служить характеристикой темы Раевского и его поэтического «кредо»:

        Дорогой тьмы, дорогой мрака,
        Дорогой черного крота
        И прорастающего злака  -
        И вдруг: простор и высота.

        Светает: ранний отблеск гаснет
        В легко бегущих облаках
        Зари холодной и прекрасной,
        Как розоватых крыльев взмах.

        И как задумчивое чудо
        По тонким, утренним лучам
        Нисходит тишина оттуда
        К земли измученным сынам.

        Все живущее, в ощущении Раевского, имеет основное устремление - ввысь, к солнцу, к небу,  - от земной скудости и суеты земных дел, и только в этом взлете-порыве находит оправдание своей малости, своей низменности:

        Лежу в траве, раскинув руки,
        В высоком небе облака
        Плывут - и светлой жизни звуки
        Доносятся издалека.

        Вот бабочка в нарядном платье
        Спешит взволнованно на бал,
        И ветер легкие объятья
        Раскрыл и нежную поймал.

        Но, вырвавшись с безмолвным смехом,
        Она взлетела к синеве  -
        И только золотое эхо
        Звенит в разбуженной листве.

        Блаженный день, не омраченный
        Ничем,  - тебя запомню я,
        Как чистый камень драгоценный
        На строгом фоне бытия.

        Даже пьяница, и тот способен у него в какое-то мгновенье увидеть «лучезарное виденье» и так же, как бабочка, «взлететь к синеве»:

        На резкий звон разбитого стекла,
        Сердито охая и причитая,
        Хозяйка подбежала: со стола
        Стекала тихо струйка золотая,

        И пьяница, полузакрыв глаза,
        Прислушиваясь к льющемуся звуку,
        Блаженно подмигнул и поднялся
        И протянул доверчивую руку.

        Но было некому ее пожать:
        Все с гневом осудили разрушенье.
        Он загрустил; никто не мог понять,
        Какое лучезарное виденье,

        Средь золотисто-светлого вина,
        Какой веселый мир ему открылся!
        Он радостно - какая в том вина?  -
        Взмахнул рукою,  - и стакан разбился.

        Любовь и смерть - вечная тема,  - конечно, присутствуют в стихах Георгия Раевского.

        Друг мой ласковый, друг мой любимый,
        По пустым, по осенним полям
        С сердцем сжатым задумчиво шли мы,
        И на платье, на волосы нам
        Наносило порой паутины:
        В синем холоде запад тонул,
        И далекий, печальный, равнинный
        Ветер бедную песню тянул:
        Как прощаются, как расстаются,
        Как уходят; как долго потом
        Паутины прозрачные вьются
        Ясным вечером, в поле пустом.

        Я приведу еще одно стихотворение Георгия Раевского о смерти, чтобы показать, как он умел, с особой какой-то примиренностью, чувствовать иногда глубину вечного покоя:

        Старичок огородник не будет
        По тропинке спускаться сюда,
        Ранним утром меня не разбудит
        Свистом чистым, как пенье дрозда,

        Мирным стуком, знакомой вознею,
        Шумом льющейся в лейку воды:
        Он лежит глубоко под землею,
        И могилы кругом и кресты.

        Но цветы на его огороде
        Раскрываются легкой семьей,
        Теплый ветер меж грядками бродит,
        Прилетает пчела за пчелой.

        И подобно таинственной славе
        С неба медленно льется заря
        На кусты, на траву и на гравий,
        На забытой лопате горя.

        Очень верующий человек и церковник, Георгий Раевский хотел найти возможность говорить в стихах о вере, о духовном преображении и на сюжеты из Писания.
        В книге «Новые стихотворения» и в последнем его сборнике «Третья книга» («Рифма»,
1953 г.) ряд стихотворений, как, например, «Бегство в Египет», «Никодим», «Петр»,
«Иов» и т. д., посвящены библейским сюжетам.
        Такие стихи очень нравились религиозно настроенным читателям и даже создали Г. Раевскому репутацию «христианского поэта», но «золотой запас» его поэзии составляют, несомненно, его чисто лирические стихи.

        Юрий ТЕРАПИАНО. Встречи: 1926-1971. М., 2002.

        Тамара Величковская. О поэте Г. Раевском

19 февраля исполнилось 10 лет со дня кончины Г. А. Раевского.
        С Георгием Авдеевичем Раевским я встретилась впервые после Второй мировой войны, когда, пережив несколько лет «затемнения» в прямом и в переносном смысле слова, Париж снова ожил и начал постепенно становиться тем, чем ему всегда следует быть.
        Русский Париж тоже встрепенулся. Возобновились литературные вечера, доклады, спектакли, концерты, балы.
        Возродились и поэтические кружки. Кое-кого из поэтов унесла война, но все же оставалось еще много известных имен. Собирались у Ю. К. Терапиано, у Г. Иванова, у В. Смоленского… Возникли и новые «молодые» кружки, куда приходили для чтения и разбора стихов начинающие поэты.
        Такие поэты собирались и у меня. Я жила тогда в большом старинном доме, с массивными стенами, не пропускавшими шума. Кроме того, мои соседи - русские люди - входили в положение и даже снабжали стульями, когда своих не хватало.
        Наш кружок состоял главным образом из людей или родившихся уже за границей, или выехавших из России детьми.
        Время от времени на наши собрания приходили ы с именем, «мэтры», как мы их называли. Часто бывал Ю. К. Терапиано, очень редко Г. Иванов и Г. Адамович. Заглядывал Н. Оцуп, реже В. Смоленский, постоянно приходили А. Присманова и А. Гингер.
        Чаше всех у нас бывал Георгий Раевский. Возглавляемые им собрания всегда проходили оживленно. Чуткое ухо Раевского не пропускало неправильностей, неточностей, избитых выражений. В особенности же не терпело фальши.
        Георгий Авдеевич занимал у нас всегда «свое» кресло, просторное и глубокое, подстать самому поэту. Держался он всегда как-то величаво. Но величавость эта не была напускной, она была свойственна его природе. Она исходила от высокой, несколько тяжеловатой фигуры, от неторопливых движений, от осанки, от красивых крупных черт лица. За эту величавость в поэтических кругах Раевскому дали шутливое прозвище «олимпиец». Даже когда он горячился, он не терял какого-то внутреннего спокойствия. «Служенье муз не терпит суеты»,  - часто цитировал он.
        Его критика всегда была по существу, очень точной, порой не без юмора. Помню, как один из начинающих поэтов, уже в летах, заявил нам, что его стихи написаны кровью и слезами, а принявшись читать, не мог разобрать собственного почерка. «Вы бы лучше писали чернилами, оно разборчивее»,  - сказал Раевский, улыбаясь одними глазами.
        Георгий Авдеевич обращал большое внимание на эпитеты - «Они должны быть совершенно точными, незаменимыми, то есть такими, что если поставить какой-нибудь другой эпитет, всегда будет хуже»,  - говорил он. Эпитетам он советовал учиться у Ходасевича. И цитировал из его описания мюзик-холла:

        И поддвуспальныенапевы, наполинялыйнебосвод,
        Ведутсомнительныедевы свойнепотребныйхоровод…

«А? Каково?  - говорил он с восторгом.  - Ведь здесь каждый эпитет как удар бича!»
        Мне кажется, что ему вообще было свойственно желание наставить, помочь найти свою дорогу тем, кто в этом нуждался. Во многих своих стихотворениях он обращается к читателю как к другу, например:

        Мой бедный друг, когда б ты видел,
        Как царственно и просто как,
        Наперекор твоей обиде,
        Сквозь холод слов твоих и мрак,

        Тебе на руки и на платье
        Ложится предвечерний свет,
        Как тихий отблеск благодати,
        Как окончательный ответ.

        Раевский не раз нам говорил шутливо: «Помните, друзья мои, что буква Я - последняя буква в алфавите». За этой шуткой скрывался глубокий смысл. Личные переживания поэта должны быть близкими читателю,  - быть или стать таковыми. Георгий Авдеевич в своих стихах почти никогда не говорит от первого лица, заменяя его собирательным
«мы», как бы включая в свой мир других - «Соборной мудрости начало, Торжественное слово: мы!» - стоит в одном из его стихотворений. Личное становится общечеловеческим.

        И видим мы - уже без обольщенья -
        Куда мы шли во мраке без дорог,  -
        И вот теперь стоим в изнеможенье
        Над самой бездной… Да спасет нас Бог!

* * *
        Что такое поэзия? Каковы ее задачи? Эти вопросы вставали перед каждым поэтом и каждый отвечал на них по-своему. Задача поэзии Раевского - утверждение жизни, ее ценности и радости, ее божественного начала и смысла. Ни у одного поэта не встречается столько стихотворений, вдохновленных чувством Бога, евангельскими образами: Бегство в Египет,  - Никодим, пришедший к Иисусу ночью,  - Петр, трижды отрекающийся от Христа,  - Блудный сын,  - Поклонение волхвов, или Чудесный улов - который Георгий Авдеевич любил читать. Стихи он читал очень хорошо, я сказала бы, вдохновенно, полузакрывая глаза в местах, наиболее его волнующих:

        Мы целый день закидывали сети:
        Лишь ракушки да тина,  - ничего.
        Но Ты сказал: «Закиньте!» - и как дети
        Послушались мы слова Твоего.

        С трудом из вод глубоких извлекли мы
        Великий Твой и трепетный улов.
        В тумане синем и неуловимом
        Уж не видать окрестных берегов.

        Лишь эта обличающая груда,
        Покорная велениям Твоим…
        И мы, свидетели прямого чуда,
        Как громом пораженные стоим.

        Всё замерло среди земного круга:
        Не шелохнутся воды, ветер стих,
        Лишь рыбы бьются сильно и упруго
        По доскам дна, у самых ног Твоих.

        Даже в простых образах повседневной жизни Раевский прозревал иные. Вот к Георгию Авдеевичу «на огонек» зашел какой-то знакомый:

        Не хрустальный бокал, не хиосская гроздь,
        Но стакан и простое вино;
        Не в пурпурной одежде торжественный гость  -
        В тесной комнате полутемно,
        И усталый напротив тебя человек
        Молчаливо сидит, свой же брат,
        И глаза из-под полуопущенных век
        Одиноко и грустно глядят.
        Ты наверное знаешь, зачем он пришел:
        Не для выспренних слов и речей.
        Так поставь же ему угощенье на стол
        И вина неприметно подлей.
        Может быть, от беседы, вина и тепла
        Отойдет, улыбнется он вдруг,  -
        И увидишь: вся комната стала светла
        И сияние льется вокруг.

        Эта христианская просветленность и есть, как мне кажется, отличительная черта поэзии Раевского. Некоторые его стихи - почти молитва. Постоянно встречается обращение к Богу: «О, Господи, много ли надо, чтобы стало легко и светло!» Или:
«Господи, дай только сердцу силы помнить, что Ты и во тьме со мной!» Или еще:
«Господи, что ж это?  - Свет отошел!»
        На вопрос, что такое поэзия? Раевский отвечает стихотворением:

        Поэзия - не томный, лепет,
        Не темный бред, не грубый рёв,  -
        Она - внезапный шум и трепет
        В огне рождающихся слов,

        Их радостное столкновение,
        Полёт, падение, полёт…
        Ее начало - изумленье,
        И музыка - ее оплот.

        Потом, когда остынет лава,
        Когда придет иль не придет
        Непрочная земная слава,  -
        Душа по памяти найдет

        Тех, полных боли и тревоги,
        Незабываемых часов
        Как бы зажившие ожоги
        На теле неподвижных слов.

        Георгий Авдеевич знал немецкий язык так же хорошо, как и русский, даже писал хорошие стихи по-немецки. Иногда он нам в кружке читал свои мастерские переводы. Помню, как чудесно звучали, переведенные на немецкий, стихи Блока. Сохранялась даже их музыка, их магия. Насколько мне известно, они, к сожалению, не были опубликованы, разве что в Германии, где Раевский провел последние годы своей жизни. Он работал там для немецкого радиовещания и телевидения, составляя пьесы и диалоги. Это занятие увлекало его, давало удовлетворение, он знакомил слушателей с русской культурой и положением верующих в СССР.
        Десять лет назад Раевский скоропостижно скончался в Германии. Эта неожиданная смерть потрясла всех, знавших его. Судьба поэтического архива Георгия Авдеевича, его ненапечатанных стихов, мне неизвестна. Вероятно, все хранится у его жены-швейцарки, не знающей русского языка. Будем надеяться, что они когда-нибудь будут изданы.
        Мне хочется закончить одним из любимых стихотворений Раевского. Он читал его всегда с особым подъемом и, в его передаче, оно звучало как торжественный гимн Вечному Свету:

        Качнулись, побежали тени,
        Свернулась мгла на дне долин,
        Еще короткое мгновенье  -
        И солнце, светлый исполин,

        Смеясь, выходит из чертога;
        Сквозь утренний и синий дым
        Золотозвонная дорога.
        Бежит далёко перед ним.
        …………………………………

        Ты чудную кидаешь ризу
        На плечи, на холмы земли,
        Чтоб смертные отсюда, снизу,
        В минуты лучшие могли,

        Подняв лицо тебе навстречу,
        Постичь притихшею душой,
        Какого пламени предтеча  -
        Светорожденный пламень твой.

        Газета «Русская мысль». Париж. 1973, № 2937.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к