Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Маяковский Владимир: " Стихотворения 1921 " - читать онлайн

Сохранить .
Стихотворения (1921) Владимир Владимирович Маяковский

        #

        Владимир Маяковский
        СТИХОТВОРЕНИЯ

1921

        СКАЗКА ДЛЯ ШАХТЕРА-ДРУГА ПРО ШАХТЕРКИ, ЧУНИ И КАМЕННЫЙ УГОЛЬ

        Раз шахтеры
                               шахты близ
        распустили нюни:
        мол, шахтерки продрались,
        обносились чуни.
        Мимо шахты шел шептун.
        Втерся тихим вором.
        Нищету увидев ту,
        речь повел к шахтерам:
        «Большевистский этот рай
        хуже, дескать, ада.
        Нет сапог, а уголь дай.
        Бастовать бы надо!
        Что за жизнь,  - не жизнь, а гроб…»
        Вдруг
                  забойщик ловкий
        шептуна
                      с помоста сгреб,
        вниз спустил головкой.
        «Слово мне позвольте взять!
        Брось, шахтер, надежды!
        Если будем так стоять,  -
        будем без одежды.
        Не сошьет сапожки бог,
        не обует ноженьки.
        Настоишься без сапог,
        помощь ждя от боженьки.
        Чтоб одели голяков,
        фабрик нужен ряд нам.
        Дашь для фабрик угольков,  -
        будешь жить нарядным.
        Эй, шахтер,
                            куда ни глянь,
        от тепла
                       до света,
        даже пища от угля -
        от угля все это.
        Даже с хлебом будет туго,
        если нету угля.
        Нету угля -
                              нету плуга.
        Пальцем вспашешь луг ли?
        Что без угля будешь есть?
        Чем еду посолишь?
        Чем хлеб? и соль привезть
        без угля изволишь?
        Вся страна разорена.
        Где ж работать было,
        если силой всей она
        вражьи силы била?
        Биты белые в боях.
        Все за труд!
                              За пользу!
        Эй, рабочий,
                              Русь твоя!
        Возроди и пользуй!
        Все добудь своей рукой -
        сапоги,
        рубаху!
        Так махни ж, шахтер, киркой -
        бей по углю смаху!..»

        И призыв горячий мой
        не дослушав даже,
        забивать пошли забой,
        что ни день - то сажень.
        Сгреб отгребщик уголь вон
        вбил крепильщик клетки,
        а по штрекам
                               коногон
        гонит вагонетки.
        В труд ушедший с головой,
        вагонетки эти
        принимает стволовой,
        нагружает клети.
        Вырвав тыщей дружных сил
        из подземных сводов,
        мчали уголь по Руси,
        черный хлеб заводов.
        Встал от сна России труп -
        ожила громада,
        дым дымит с фабричных труб,
        все творим, что надо.
        Сапоги для всех, кто бос,
        куртки всем, кто голы,
        развозил  э л е к т р о в о з
        чрез леса и долы.
        И шахтер одет,
                                   обут,
        носом в табачишке.
        А еды! -
                          Бери хоть пуд -
        всякой снеди лишки.
        Жизнь привольна и легка.
        Светит уголь,
                                греется.
        Всё у нас -
                              до молока
        птичьего
                        имеется.

        Я, конечно, сказку сплел,
        но скажу для друга:
        будет вправду это все,
        если будет уголь!

        ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЧКА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

        Слава тебе, краснозвездный герой!
        Землю кровью вымыв,
        во славу коммуны,
        к горе за горой
        шедший твердынями Крыма.
        Они проползали танками рвы,
        выпятив пушек шеи,  -
        телами рвы заполняли вы,
        по трупам перейдя перешеек.
        Они
        за окопом взрыли окоп,
        хлестали свинцовой рекою,
        а вы
        отобрали у них Перекоп
        чуть не голой рукою.
        Не только тобой завоеван Крым
        и белых разбита орава,  -
        удар твой двойной:
        завоевано им
        трудиться великое право.
        И если
        в солнце жизнь суждена
        за этими днями хмурыми,
        мы знаем -
        вашей отвагой она
        взята в перекопском штурме.
        В одну благодарность сливаем слова
        тебе,
        краснозвездная лава.
        Во веки веков, товарищи,
        вам -
        слава, слава, слава!

        О ДРЯНИ

        Слава, Слава, Слава героям!!!

        Впрочем,
        им
        довольно воздали дани.
        Теперь
        поговорим
        о дряни.

        Утихомирились бури революционных лон.
        Подернулась тиной советская мешанина.
        И вылезло
        из-за спины РСФСР
        мурло
        мещанина.

        (Меня не поймаете на слове,
        я вовсе не против мещанского сословия.
        Мещанам
        без различия классов и сословий
        мое славословие.)

        Со всех необъятных российских нив,
        с первого дня советского рождения
        стеклись они,
        наскоро оперенья переменив,
        и засели во все учреждения.

        Намозолив от пятилетнего сидения зады,
        крепкие, как умывальники,
        живут и поныне -
        тише воды.
        Свили уютные кабинеты и спаленки.

        И вечером
        та или иная мразь,
        на жену,
        за пианином обучающуюся, глядя,
        говорит,
        от самовара разморясь:
        «Товарищ Надя!
        К празднику прибавка -
        24 тыщи.
        Тариф.
        Эх,
        и заведу я себе
        тихоокеанские галифища,
        чтоб из штанов
        выглядывать
        как коралловый риф!»
        А Надя:
        «И мне с эмблемами платья.
        Без серпа и молота не покажешься в свете.
        В чем
        сегодня
        буду фигурять я
        на балу в Реввоенсовете?!»
        На стенке Маркс.
        Рамочка ?ла.
        На «Известиях» лежа, котенок греется.
        А из-под потолочка
        верещала
        оголтелая канареица.
        Маркс со стенки смотрел, смотрел…
        И вдруг
        разинул рот,
        да как заорет:
        «Опутали революцию обывательщины нити.
        Страшнее Врангеля обывательский быт.
        Скорее
        головы канарейкам сверните -
        чтоб коммунизм
        канарейками не был побит!»

        НЕРАЗБЕРИХА

        Лубянская площадь.
        На площади той,
        как грешные верблюды в конце мира,
        орут папиросники:
        «Давай, налетай!
        «Мурсал» рассыпной!
        Пачками «Ира»!»

        Никольские ворота.
        Часовня у ворот.
        Пропахла ладаном и елеем она.
        Тиха,
        что воды набрала в рот,
        часовня святого Пант?леймона.

        Против Никольских - Наркомвнудел.
        Дела и люди со дна до крыши.
        Гремели двери,
        авто дудел.
        На площадь
        чекист из подъезда вышел.
        «Комиссар!!» - шепнул, увидев наган,
        мальчишка один,
        юркий и скользкий,
        а у самого
        на Лубянской одна нога,
        а другая -
        на Никольской.
        Чекист по делам на Ильинку шел,
        совсем не в тот
        и не из того отдела, -
        весь день гонял,
        устал как вол.
        И вообще -
        какое ему до этого дело?!
        Мальчишка
        с перепугу
        в часовню шасть.
        Конспиративно закрестились папиросники.
        Набились,
        аж яблоку негде упасть!

        Возрадовались святители,
        апостолы
        и постники.

        Дивится Пантел?ймон:
        - Уверовали в бога! -
        Дивится чекист:
        - Что они,
        очумели?! -
        Дивятся мальчишки:
        - Унесли, мол, ноги! -
        Наудивлялись все,
        аж успокоились еле.
        И вновь по-старому.
        В часовне тихо.
        Чекист по улицам гоняет лих.

        Черт его знает какая неразбериха!
        А сколько их,
        таких неразберих?!

        ДВА НЕ СОВСЕМ ОБЫЧНЫХ СЛУЧАЯ

        Ежедневно
        как вол жуя,
        стараясь за строчки драть,  -
        я
        не стану писать про Поволжье:
        про ЭТО -
        страшно врать.
        Но я голодал,
        и тысяч лучше я
        знаю проклятое слово - «голодные!»
        Вот два,
        не совсем обычные, случая,
        на ненависть к голоду самые годные.

        Первый. -
        Кто из петербуржцев
        забудет 18-й год?!
        Над дохлым лошадьем вор?ны кружатся.
        Лошадь за лошадью падает на лед.
        Заколачиваются улицы ровные.
        Хвостом виляя,
        на перекрестках
        собаки дрессированные
        просили милостыню, визжа и лая.
        Газетам писать не хватало духу -
        но это ж передавалось изустно:
        старик
        удушил
        жену-старуху
        и ел частями.
        Злился -
        невкусно.
        Слухи такие
        и мрущим от голода,
        и сытым сумели глотки свесть.
        Из каждой п?ры огромного города
        росло ненасытное желание есть.
        От слухов и голода двигаясь еле,
        раз
        сам я,
        с голодной тоской,
        остановился у витрины Эйлерса -
        цветочный магазин на углу Морской.
        Малы - аж не видно!  - цветочные точки,
        нули ж у цен
        необъятны длиною!
        По булке, должно быть, в любом лепесточке.
        И вдруг,
        смотрю,
        меж витриной и мною -
        фигурка человечья.
        Идет и валится.
        У фигурки конская голова.
        Идет.
        И в собственные ноздри
        пальцы
        воткнула.
        Три или два.
        Глаза открытые мухи обсели,
        а сбоку
        жила из шеи торчала.
        Из жилы
        капли по улицам сеялись
        и стыли черн?, кровянея сначала.
        Смотрел и смотрел на ползущую тень я,
        дрожа от сознанья невыносимого,
        что полуживотное это -
        виденье! -
        что это
        людей вымирающих символ.
        От этого ужаса я - на попятный.
        Ищу машинально чернеющий след.
        И к туше лошажьей приплелся по пятнам.
        Где ж голова?
        Головы и нет!
        А возле,
        с каплями крови присохлой,
        блестел вершок перочинного ножичка -
        должно быть,
        тот
        работал над дохлой
        и толстую шею кромсал понемножечко.
        Я понял:
        не символ,
        стихом позолоченный,
        людская
        реальная тень прошагала.
        Быть может,
        завтра
        вот так же точно
        я здесь заработаю, скалясь шакалом.

        Второй. -
        Из мелочи выросло в это.
        Май стоял.
        Позапрошлое лето.
        Весною ширишь ноздри и рот,
        ловя бульваров дыханье липовое.
        Я голодал,
        и с другими
        в черед
        встал у бывшей кофейни Филиппова я.
        Лет пять, должно быть, не был там,
        а память шепчет еле:
        «Тогда
        в кафе
        журчал фонтан
        и плавали форели».
        Вздуваемый памятью рос аппетит;
        какой ни на есть,
        но по крайней мере -
        обед.
        Как медленно время летит!
        И вот
        я втиснут в кафейные двери.
        Сидели
        с селедкой во рту и в посуде,
        в селедке рубахи,
        и воздух в селедке.
        На черта ж весна,
        если с улиц
        люди
        от лип
        сюда влипают все-таки!
        Едят,
        дрожа от голода голого,
        вдыхают радостью душище едкий,
        а нищие молят:
        подайте головы.
        Дерясь, получают селедок объедки.

        Кто б вспомнил народа российского имя,
        когда б не бросали хребты им в горсточки?!
        Народ бы российский
        сегодня же вымер,
        когда б не нашлось у селедки косточки.
        От мысли от этой
        сквозь грызшихся кучку,
        громя кулаком по ораве зверьей,
        пробился,
        схватился,
        дернул за ручку -
        и выбег,
        селедкой обмазан -
        об двери.

        Не знаю,
        душа пропахла,
        рубаха ли,
        какими водами дух этот смою?
        Полгода
        звезды селедкою пахли,
        лучи рассыпая гнилой чешуею.

        Пускай,
        полусытый,
        доволен я нынче:
        так, может, и кончусь, голод не видя,  -
        к нему я
        ненависть в сердце вынянчил,
        превыше всего его ненавидя.
        Подальше прочую чушь забрось,
        когда человека голодом сводит.
        Хлеб! -
        вот это земная ось:
        на ней вертеться и нам и свободе.
        Пусть бабы баранки на Трубной нижут
        и ситный лари Смоленского ломит,  -
        я день и ночь Поволжье вижу,
        солому жующее, лежа в соломе.

        Трубите ж о голоде в уши Европе!
        Делитесь и те, у кого немного!
        Крестьяне,
        ройте пашен окопы!
        Стреляйте в него
        мешками налога!
        Гоните стихом!
        Тесните пьесой!
        Вперед врачей целебных взводы!
        Давите его дымовою завесой!
        В атаку, фабрики!
        В ногу, заводы!
        А если
        воплю голодных не внемлешь,  -
        чужды чужие голод и жажда вам,  -
        он
        завтра
        нагрянет на наши земли ж
        и встанет здесь
        за спиною у каждого!

        СТИХОТВОРЕНИЕ О МЯСНИЦКОЙ, О БАБЕ И О ВСЕРОССИЙСКОМ МАСШТАБЕ

        Сапоги почистить - 1 000 000.
        Состояние!
        Раньше б дом купил -
        и даже неплохой.

        Привыкли к миллионам.
        Даже до луны расстояние
        советскому жителю кажется чепухой.

        Дернул меня черт
        писать один отчет.
        «Что это такое?» -
        спрашивает с тоскою
        машинистка.
        Ну, что отвечу ей?!
        Черт его знает, что это такое,
        если сзади
        у него
        тридцать семь нулей.
        Недавно уверяла одна дура,
        что у нее
        тридцать девять тысяч семь сотых температура.
        Так привыкли к этаким числам,
        что меньше сажени число и не мыслим.
        И нам,
        если мы на митинге ревем,
        рамки арифметики, разумеется, ?зки -
        все разрешаем в масштабе мировом.
        В крайнем случае - масштаб общерусский.
        «Электрификация!?» - масштаб всероссийский.
        «Чистка!» - во всероссийском масштабе.
        Кто-то
        даже,
        чтоб избежать переписки,
        предлагал -
        сквозь землю
        до Вашингтона кабель.

        Иду.
        Мясницкая.
        Ночь глуха.
        Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.
        Сзади с тележкой баба.
        С вещами
        на Ярославский
        хлюпает по ухабам.
        Сбивают ставшие в хвост на галоши;
        то грузовик обдаст,
        то лошадь.
        Балансируя
        - четырехлетний навык!  -
        тащусь меж канавищ,
        канав,
        какавок.
        И то
        - на лету вспоминая маму -
        с размаху
        у почтамта
        плюхаюсь в яму.
        На меня тележка.
        На тележку баба.
        В грязи ворочаемся с боку н? бок.
        Что бабе масштаб грандиозный наш?!
        Бабе грязью обдало рыло,
        и баба,
        взбираясь с этажа на этаж,
        сверху
        и меня
        и власти крыла.
        Правдив и свободен мой вещий язык
        и с волей советскою дружен,
        но, натолкнувшись на эти низы,
        даже я запнулся, сконфужен.
        Я
        на сложных агитвопросах рос,
        а вот
        не могу объяснить бабе,
        почему это
        о грязи
        на Мясницкой
        вопрос
        никто не решает в общемясницком масштабе?!

        ПРИКАЗ № 2 АРМИИ ИСКУССТВА

        Это вам -
        упитанные баритоны -
        от Адама
        до наших лет,
        потрясающие театрами именуемые притоны
        ариями Ромеов и Джульетт.

        Это вам -
        пентры,
        раздобревшие как кони,
        жрущая и ржущая России краса,
        прячущаяся мастерскими,
        по-старому драконя
        цветочки и телеса.

        Это вам -
        прикрывшиеся листиками мистики,
        лбы морщинками изрыв -
        футуристики,
        имажинистики,
        акмеистики,
        запутавшиеся в паутине рифм.

        Это вам -
        на растрепанные сменившим
        гладкие прически,
        на лапти - лак,
        пролеткультцы,
        кладущие заплатки
        на вылинявший пушкинский фрак.

        Это вам -
        пляшущие, в дуду дующие,
        и открыто предающиеся,
        и грешащие тайком,
        рисующие себе грядущее
        огромным академическим пайком.
        Вам говорю
        я -
        гениален я или не гениален,
        бросивший безделушки
        и работающий в Росте,
        говорю вам -
        пока вас прикладами не прогнали:
        Бросьте!

        Бросьте!
        Забудьте,
        плюньте
        и на рифмы,
        и на арии,
        и на розовый куст,
        и на прочие мелехлюндии
        из арсеналов искусств.
        Кому это интересно,
        что - «Ах, вот бедненький!
        Как он любил
        и каким он был несчастным…»?
        Мастера,
        а не длинноволосые проповедники
        нужны сейчас нам.
        Слушайте!
        Паровозы стонут,
        дует в щели и в пол:
        «Дайте уголь с Дону!
        Слесарей,
        механиков в депо!»
        У каждой реки на истоке,
        лежа с дырой в боку,
        пароходы провыли доки:
        «Дайте нефть из Баку!»
        Пока канителим, спорим,
        смысл сокровенный ища:
        «Дайте нам новые формы!» -
        несется вопль по вещам.

        Нет дураков,
        ждя, что выйдет из уст его,
        стоять перед «маэстрами» толпой разинь.
        Товарищи,
        дайте новое искусство -
        такое,
        чтобы выволочь республику из гряз?.

        Комментарии

        Сказка для шахтера-друга про шахтерки, чуни и каменный уголь. Впервые - газ.
«Горняк», М., 1921, 10 апреля; затем в журн. «Бов» (М., 1921, № 1, апрель), с рисунками Маяковского. «Бов» (Боевой отряд весельчаков), первый после гражданской войны сатирический журнал, организованный Маяковским.

        Последняя страничка гражданской войны. Впервые - журн. «Бов», М., 1921, № 1 (апрель).
        Написано на грани двух исторических периодов - окончания гражданской войны и перехода к мирному труду. Стихотворение носит одический характер. Воспевая подвиг
«краснозвездного героя», Красную Армию, разбившую последнего врага Советов - Врангеля, поэт определяет в стихотворении центральную тему своего творчества на новом историческом этапе - тему труда. Величие подвига Красной Армии, по мысли Маяковского, состоит в том, что ее беззаветной отвагой было завоевано «трудиться великое право».

        О дряни. Впервые - журн. «Бов», М., 1921, № 1, одновременно со стихотворением
«Последняя страничка гражданской войны» (см. примечание).

        Неразбериха. Впервые - газ. «Агит.  - РОСТА», М., 1921, 16 августа (под заглавием
«Наш быт» № 1).
        По-видимому, заголовок «Наш быт» относился к задуманному Маяковским циклу сатирических стихов. Под этим общим названием было напечатано в газете «Известия ВЦИК» и стихотворение «Прозаседавшиеся».
        Лубянская площадь - ныне площадь Дзержинского в Москве.
        Ильинка - ныне улица Куйбышева в Москве.

        Два не совсем обычных случая. Впервые - однодневная газ. «На помощь!» (изд.
«Известия ВЦИК» в пользу голодающих Поволжья). М., 1921, 29 августа.

        Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе. Впервые - сб.
«Маяковский издевается», М., изд. «Вхутемас», 1922, 1-е и 2-е издания.
        Написано, по-видимому, осенью 1921 года.

        Приказ № 2 армии искусства. Впервые - журн. «Вещь» (Международное обозрение современного искусства), Берлин, 1922, март - апрель, а также в книге «Маяковский издевается», М., изд. «Вхутемас», 1922.
        В мае 1922 года Маяковский выступил в Шубертзале (Берлин) на вечере, организованном русскими студентами в Германии, и, говоря о задачах советского искусства, сказал: «Быть русским поэтом, писателем можно только живя в России, с Россией. Пусть не думают въехать на белом коне своих многотомных произведений засевшие за границей авторы». Многочисленная аудитория со вниманием и бурными восторгами отнеслась к поэту (газета «Накануне», Берлин, 18 ноября 1922 г.).
        Пентры - peintre (франц.)  - живописцы.

    В. Макаров.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к