Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Купала Янка: " Стихотворения И Поэмы " - читать онлайн

Сохранить .
Стихотворения и поэмы Янка Купала
        Якуб Колас

        В 156 том БВЛ вошли стихотворения и поэмы первых народных поэтов Беларусии — Янки Купалы и Якуба Коласа. Их имена неразделимы в сознании, в сердце каждого белоруса. Ровесники и друзья, которых объединяли общие взгляды на жизнь и творчество, общие цели в борьбе за счастье, свободу и процветание родного народа, они являли собой пример боевого содружества писателей-единомышленников.
        Перевод с белорусского Вс. Рождественского, Б. Тимофеева, М. Исаковского, А. Прокофьева, Е. Нечаева, А. Андреева, В. Шефнера, М. Горького, М. Комиссаровой, И. Белоусова, Б. Турганова, Д. Бродского, Н. Брауна, В. Брюсова, Н. Сидоренко, А. Коринфского, М. Богдановича, Э. Багрицкого, М. Голодного, С. Городецкого, А. Чивилихина, Е. Мозолькова, С. Обрадовича, Л. Хаустова, М. Светлова, И. Сельвинского, В. Гусева, П. Кобзаревского, А. Твардовского, Л. Раковского, В. Цвелева, С. Родова, А. Корчагина, П. Семынина, А. Кленова, Б. Иринина, В. Азарова, Н. Вольпин, М. Тарловского, П. Карабана, С. Сомовой, А. Суркова.
        Вступительная статья П. Бровки и Е. Мозолькова.
        Составление и примечания Е. Мозолькова.
        Иллюстрации А. Кашкуревича.

        Янка Купала
        Стихотворения и поэмы
        Павлинка
        •
        Якуб Колас
        Стихотворения и поэмы

        Перевод с белорусского.

        Певцы земли белорусской

        Первые народные поэты Белоруссии — Янка Купала и Якуб Колас стоят рядом в истории советской многонациональной литературы. Их имена неразделимы в сознании, в сердце каждого белоруса. Ровесники и друзья, которых объединяли общие взгляды на жизнь и творчество, общие цели в борьбе за счастье, свободу и процветание родного народа, они являли собой пример боевого содружества писателей-единомышленников.
        Жизнь и литературная судьба Янки Купалы и Якуба Коласа во многом схожи. Оба начали творческую деятельность в одну и ту же эпоху, вышли из самой гущи народа, одни и те же чувства и стремления вдохновляли их, заставили взяться за перо и писать на родном языке.
        Янка Купала и Якуб Колас по праву считаются родоначальниками современной белорусской литературы; исключительно велика их роль в создании и развитии родного литературного языка.
        Начало творческого пути Купалы и Коласа неразрывно связано с освободительной борьбой и небывалым ростом классового и национального самосознания широких трудящихся масс Белоруссии в годы первой русской революции (1905 -1907).
        Это было время, когда народы бывшей Российской империи, пробужденные русским рабочим классом и его партией, поднялись на борьбу против социального и национального гнета. Революционный подъем масс послужил мощным толчком для развития белорусской художественной литературы. Со своими произведениями выступили Якуб Колас, Янка Купала, А. Тетка (Пашкевич); несколько позже пришли в литературу М. Богданович, 3. Бядуля, Т. Гартный (3. Жилунович).
        Сотни лет талантливый и трудолюбивый белорусский народ не имел возможности развивать свою литературу, изнывал в тисках социального и национального гнета. Однако никакие самые жестокие меры не могли подавить в народе чувство социального протеста, сломить его волю к борьбе с угнетателями.
        Напуганное революцией 1905 -1907 годов, царское правительство вынуждено было отменить или ослабить суровые ограничительные законы, долгое время категорически запрещавшие белорусское слово, белорусскую печать. Осенью 1906 года появились первые газеты на родном языке: «Наша доля» (вскоре, впрочем, закрытая властями), а затем — «Наша нива», просуществовавшая до 1915 года. Знаменосцами молодой национальной литературы,  — выразительницы интересов, дум и чаяний народа,  — стали Янка Купала и Якуб Колас. Продолжая и развивая революционно-демократические традиции русской классической литературы, традиции великого украинского поэта Тараса Шевченко и белорусских поэтов-демократов XIX века, Якуб Колас и Янка Купала мужественно и упорно боролись за право творить на родном языке, за создание понятной и действительно нужной народу литературы. Буржуазные националисты, эстетствующие меценаты и декаденты всех мастей безуспешно пытались увести молодых белорусских писателей с революционно-демократических позиций, заставить их пойти на выучку к служителям «чистого», «аполитичного» искусства. Всем своим творчеством
Янка Купала и Якуб Колас утверждали идейно-художественные принципы подлинно народного искусства.
        Исключительно глубокое и плодотворное влияние на развитие всей белорусской письменной литературы и на поэзию Янки Купалы и Якуба Коласа, в частности, оказала великая русская литература. Общность исторических интересов и судеб, близость языка и бытового уклада, кровное родство — все благоприятствовало сближению двух братских культур. По образному выражению Якуба Коласа: «Как ветви дерева тянутся к источнику света и тепла — солнцу, так и белорусский народ всегда тяготел к своему родному брату — могучему русскому народу». Традиции бессмертной поэзии Пушкина, Некрасова, Шевченко, Кольцова и устной народной поэзии живо ощущаются в белорусской революционно-демократической поэзии XX века, и прежде всего в творчестве Янки Купалы, Якуба Коласа, А. Тетки. Наряду с произведениями великих русских и украинских писателей значительную роль в развитии молодой белорусской поэзии сыграли произведения выдающихся представителей прогрессивной, демократической польской литературы — А. Мицкевича, М. Конопницкой и Л. Кондратовича (Сырокомли), оставившего после себя несколько стихотворений и на белорусском языке.
        Интересно отметить, что свои самые первые юношеские стихи Якуб Колас написал на русском языке, а Янка Купала — на польском и что им обоим помогло осознать свое призвание, «сосредоточиться на белорусском языке, на белорусском писании» знакомство с белорусской поэзией XIX века. Не будь этого знакомства и не будь грозового, «освежающего влияния» революции 1905 -1907 годов, возможно, их судьба сложилась бы так, как складывались судьбы многих талантливых представителей белорусской интеллигенции, которые шли работать на ниве русской либо польской культуры.
        «Еще до революции 1905 года,  — писал Купала,  — мне попались книжки стихов Богушевича и Марцинкевича, и, насколько помню, я ими чрезвычайно увлекся, не бессознательно, так как уже в это время я чувствовал социальную и национальную несправедливость, от которой страдал белорусский трудовой народ. Но мне тогда и в голову не приходило, что я сумею писать такие же стихи про долю и недолю белорусского мужика. Все же я сознавал, что книжки на белорусском языке не хуже других, потому что в них говорилось про горе близких мне людей, с которыми я вместе физически работал.
        В 1904 году попадаются мне в руки белорусские прокламации и революционные брошюры на белорусском языке. Это окончательно вырешило, что я белорус и что единственное мое призвание — служить своему народу всеми силами своей души и сердца».
        Неизгладимый след оставило и в душе Коласа первое знакомство с белорусской письменной поэзией XIX века. «Еще в начальной школе,  — вспоминал он,  — случайно попались мне в рукописном виде белорусские стихи, написанные Янкой Лучиной (как я потом узнал). Эти стихи я выучил наизусть и любил их декламировать. Среди моих родных и знакомых эти стихи пользовались большим успехом».
        А ведь в те годы, вспоминает Колас, «все белорусское, начиная с белорусского акцента, в школе высмеивалось, изгонялось самим учителем.
        Если творчество на белорусском языке и проникало в школы, то проникало лишь с целью осмеяния, забавы. Белорусский язык, казалось, и существовал только для того, чтобы позабавиться над ним; так что, когда я читал на белорусском языке свои стихи, где я,  — как и на всяком языке,  — говорил о серьезных вещах, то это вызывало недоумение».
        Нужно было иметь большое мужественное сердце, чтобы в ту мрачную эпоху произвола и национального гнета поднять голос за народ, стать выразителем его заветных дум и чаяний.
        Лучшие, передовые представители русской интеллигенции, боровшиеся за социальное и национальное раскрепощение всех угнетенных наций бывшей Российской империи, всегда стремились помочь выявлению народных талантов. Так, великий русский писатель Максим Горький тепло приветствовал появившиеся в печати первые произведения Янки Купалы и Якуба Коласа.
        В письмах к русскому литератору А. Черемнову, украинскому писателю М. Коцюбинскому Горький еще в 1910 году обмечал искренность, простоту и подлинную народность поэзии молодых белорусских литераторов.
        Стихотворение Купалы «А кто там идет?» Горький перевел на русский язык и в феврале 1911 года опубликовал в журнале «Современный мир».
        «Я обращаю внимание скептиков,  — писал Горький,  — на молодую литературу белорусов — самого забитого народа в России,  — на работу людей, сгруппировавшихся вокруг газеты «Наша нива». Позволю себе привести песню, изданную недавно «Нашей нивой», слова написаны белорусским поэтом Янком Купалой:
        А кто там идет по болотам и лесам
        Огромной такою толпой!
        ????? — Белорусы.
        А что они несут на худых плечах,
        Что подняли они на худых руках?
        ????? — Свою кривду.
        А куда они несут эту кривду всю,
        А кому они несут напоказ свою?
        ????? — На свет божий.
        А кто ж это их — не одни миллион  —
        Кривду несть научил, разбудил их сон?
        ????? — Нужда, горе.
        А чего ж теперь захотелось им,
        Угнетенным века, им, слепым и глухим?
        ????? — Людьми зваться».

        Публикуя перевод этого стихотворения, Максим Горький назвал его гимном белорусского народа того времени. Внимание и поддержка Горького вдохновляла Якуба Коласа и Янку Купалу в их борьбе против царского самодержавия, за социальное и национальное освобождение.
        Якуб Колас и Янка Купала отразили в своем творчестве революционный подъем белорусского трудового народа, его ненависть к социальному и национальному гнету, стремление «занять почетное место в семье народов» — «людьми зваться».
        Обращаясь к огромному художественному наследию двух великих народных поэтов Белоруссии — Якуба Коласа и Янки Купалы, мы всегда обнаруживаем много общего в истоках и мотивах, идейной направленности их творчества, а также в той роли, которую они сыграли в развитии литературы белорусского народа. И вместе с тем было бы глубоко неверным видеть в них своеобразных литературных «братьев-близнецов». С первых лет своей писательской работы Я. Колас и Я. Купала формировались и росли как художники слова, независимо друг от друга и до конца жизни шли каждый своим путем. Трудно представить себе более разных поэтов по характеру их таланта, темпераменту, душевной настроенности, по их художническому восприятию окружающей действительности. Если Инка Купала прежде всего захватывает нас своей лирикой, которая характеризуется большим накалом чувств, нередко предельным драматизмом (вспомним многие его дореволюционные стихи или такое стихотворение периода Великой Отечественной войны, как «Белорусским партизанам»), то могучий талант Якуба Коласа с наибольшей яркостью и полнотой проявился в поэмах «Новая земля»,
«Сымон-музыкант», «Хата рыбака», в многочисленных «рассказах в стихах» и в его прозе.
        Эпичность, «повествовательность» как одна из особенностей таланта Коласа была отмечена известным русским поэтом Александром Твардовским: «Якуб Колас, в отличие от Янки Купалы, представляется русскому читателю как поэт повествовательного жанра, и в этом его большая сила… Он беллетристичен, что вообще является здоровой чертой жизненной, связанной с жизнью народа поэзии. Достаточно было бы назвать как пример Некрасова, который был необычайно беллетристичен, стихи которого насыщены диалогом, собственными именами, конкретными ситуациями».

* * *

        Янка Купала (Иван Доминикович Луцевич) родился в семье безземельного крестьянина, мелкого арендатора на хуторе Вязанка, недалеко от Минска. Родители Купалы, да и вся семья, должны были тяжело трудиться, чтобы выплачивать арендную плату помещику и зарабатывать себе на кусок хлеба. С малых лет гнул спину на помещика и будущий поэт. Он не имел возможности учиться, хотя жадно тянулся к знаниям. О своих детских и юношеских годах Янка Купала вспоминал в автобиографии, написанной в 1910 году:
        «Отец мой некоторое время носился с мыслью приготовить меня в какую-нибудь среднюю школу, но это так и осталось несбыточной мечтой. Нужда заставила взяться за другую науку, а именно — читать грустную книгу помещичьей пашни и писать печальную повесть своего горя сохой да косой».
        Менее двух лет ходил Янка Купала в народную школу и сам, как мог, пополнил впоследствии свое образование.
        «Читать книги я начал рано… Когда отец посылал меня с сестрой «на ночлег» пасти лошадей, я брал с собой книги и при свете костра или луны читал. Конечно, случалось, что лошади попадали в потраву. Разумеется, отец за это меня не миловал и часто не давал с собой брать книжки».
        И все же можно смело сказать: жизнь угнетенного народа, тесное общение с крестьянской беднотой — вот что определяло поэтические пристрастия Янки Купалы. Недаром в одном из своих стихотворений он говорил:
        В науку нужда не давала мне ходу,
        И книжной премудрости я не постиг,
        Язык белорусский и думы народа
        От матери знал я — без школ и без книг.

        Учителем — с детства, с годов невеселых  —
        Служил мне простор в белорусском краю.
        И всходы на нивах, и говор по селам
        Мне в дар приносили науку свою.

        Революция 1905 -1907 годов застала Янку Купалу чернорабочим на винокуренном заводе. С горячим интересом следил он за ходом событий, откликался на них своими стихами. Среди рабочих завода распространялись прокламации, в том числе листовки и брошюры на белорусском языке. Купала не только сам читал, но и принимал участие в их распространении.
        Весной 1905 года, в разгар революционного движения в Белоруссии, Янка Купала послал в редакцию минской русской газеты «Северо-западный край» свое стихотворение «Мужик», которое и было напечатано 15 мая 1905 года.
        В течение двух лет после этого произведения Янки Купалы не могли попасть в печать. Только в мае 1907 года белорусская газета «Наша нива» опубликовала второе стихотворение Купалы «Косцу». В нем поэт в слегка замаскированной форме,  — ему приходилось приспосабливаться к условиям царской цензуры,  — призывает к революционной борьбе.
        В 1908 году в Петербурге вышла первая книга стихов Купалы «Жалейка». Затем выходят сборники «Гусляр», «Дорогой жизни», поэма «Извечная песня», драматическая поэма «Сон на кургане», комедия «Павлинка».
        Через всю дооктябрьскую поэзию Купалы проходят образы нужды и горя, жестокой эксплуатации и угнетения.
        В поэме Янки Купалы «Извечная песня», о которой Максим Горький писал: «Вот бы перевести ее на великорусский язык»,  — дан ряд потрясающих по своей силе и правдивости картин тяжелой, нищенской жизни белорусского крестьянина с детских лет до самой смерти.
        В гневных и суровых песнях Купала не только изображал картины беспросветной нужды и страданий обездоленного белорусского мужика-бедняка, но и призывал к беспощадной расправе над тиранами-угнетателями.
        Смерть тому, кто у голодных
        ??Пищу отбирает,
        Кто на наш народ свободный
        ??Цепи надевает.

        Вдохновленный революционно-освободительной борьбой белорусского народа, великими идеями передовой русской литературы, Купала стремится, чтобы его слово стало оружием в борьбе за освобождение родины от пут социального и национального рабства.
        В 1910 году он пишет поэму «Курган», центральный герои которой — старик-гусляр — смелой правдивой песней навлекает на себя гнев князя-тирана. Он принимает мученическую смерть, но не отрекается от своей песни.
        Инка Купала родился 25 июня 1882 года. Может быть, это натолкнуло его на мысль взять себе к качестве псевдонима имя той сказочной ночи, когда, по старинному преданию, цветет папоротник. В годы молодости поэта в белорусских селах и деревнях повсеместно соблюдался традиционный праздник Ивана Купалы. В ночь с 23 на 24 июня парни и девушки зажигали костры в лесах, водили хороводы, пели песни и прыгали через огонь. Среди них было немало людей, искренне веривших, что сбудутся все мечты о счастье, лишь стоит найти цветок папоротника, который цветет в эту ночь. Множество красивых легенд и песен связано с этим праздником. И когда молодой поэт задумался над тем, как подписать свои первые стихи, знакомые образы народной поэзий встали перед ним.
        Творчество Купалы близко и понятно народу не только по своему идейному содержанию, мотивам и языку. Стих Купалы, как правило, очень музыкален, точен, эмоционально насыщен, предельно прост.
        Блестящий знаток устной поэзии, Янка Купала с большим мастерством пользовался народной песенной формой и народной образностью. Стихи Купалы подкупают неподдельным лиризмом, искренностью, естественностью — качествами, всегда отличающими народную поэзию. Первый свой сборник он назвал «Жалейка», второй — «Гусляр». Этими названиями, как и выбором псевдонима, Купала как бы подчеркивал близость своей поэзии к фольклору.
        Много сделал Янка Купала для своего родного народа в дореволюционное время, но особенно ярко расцвело его творчество в годы Советской власти. Действительно «от сердца» (так называлась одна из книг поэта) слагал он свои стихи и песни о радостном, счастливом народе, обретшем свободу в дни Великого Октября, о народе — строителе новой жизни, и буквально не было такого уголка в родном краю, куда бы не заглянуло проницательное око писателя. Купала глубоко верил в победу великих идей коммунизма и обращался со своим пламенным словом к молодому поколению, которому суждено построить новое общество для счастья всех людей.
        Серп и молот вам, отважным,
        Доля даровала,
        Чтоб отныне сила в каждом
        Богатырской стала…

        Чтоб свою взрыхляли ниву
        Долго и упорно,
        Чтоб бросали в час счастливый
        Золотые зерна.

        В числе его произведений, посвященных социалистическому преобразованию Белоруссии, центральное место занимает поэма «Над рекой Орессой». Не случайно избрал Янка Купала местом действия своей поэмы берега небольшой полесской речки. Полесье — край лесов и болот, край легенд, сказок и фантастических поверий, излюбленное место паломничества фольклористов — в течение долгого времени считалось олицетворением вековой отсталости Белоруссии.
        В первых двух главах: «Вместо вступления» и «О минувшем» — перед читателем проходит яркая картина глухих уголков Полесья. Громадные непроходимые болота были извечным врагом человека.
        Только весной оживало Полесье: запоет соловей, застонет на заре пастушья жалейка. Изредка тишину нарушит кукушка — она считает невзгоды людские. И снова, как могила, застынет Полесье. Его сила спит в болотной пучине. «А люди? Что ж люди? Их много — немного, но давят им груди нужда и тревога». Они ютились на бесплодных землях, на песчаных островках, кое-где встречавшихся среди необозримого болота.
        Убогой сохою
        Пески поднимают,
        Слезами, тоскою
        Поля засевают.

        Но вот в глушь Полесья, на просторы мертвых, «погиблых» болот пришли советские люди, объединенные общим стремлением победить «все невзгоды людские». Дружными усилиями, организованным коллективным трудом они осушают болота, отвоевывают у него гектар за гектаром огромные пространства плодороднейшей земли. На примере той части Белоруссии, которая в прошлом была наиболее бедной и отсталой, показывает поэт великую созидательную силу социалистического труда. Метод противопоставления, контраста, не раз использованный в стихах Купалы, с большим успехом применен в поэме «Над рекой Орессой». Унылые картины старого Полесья служат в ней фоном, на котором ярче, разительней выступают перемены, происшедшие в жизни Белоруссии.
        Купала хорошо почувствовал и изобразил великое, героическое в будничных, повседневных делах советских людей, показал глубочайшую одухотворенность жизни и труда своих героев.
        За внешней обыденностью их облика он разглядел невиданную готовность к трудовым подвигам, всем сердцем прочувствованную преданность идее коммунизма, родной советской отчизне.
        С неподдельной патриотической гордостью говорит Купала о новых взаимоотношениях людей, о богатой, полнокровной и радостной жизни советского народа, «что для чужеземца — словно сон миражный».
        Поэма «Над рекой Орессой», правдиво отображающая картины социалистической перестройки Белоруссии, явилась значительной вехой в творчестве Янки Купалы. Стихи белорусских поэтов о социалистическом строительстве в начале тридцатых годов часто страдали декларативностью Поэма Купалы — первое крупное произведение белорусской поэзии, в котором дано такое широкое и вместе с тем исторически конкретное изображение борьбы рядовых советских людей за построение социализма.
        В новых стихах Я. Купалы страстность трибуна, ораторские интонации сочетаются с мягким лиризмом белорусской народной песни. Преобладанием лирических тонов, глубокой внутренней музыкальностью характеризуются стихи Купалы, в которых воспевается радость свободного колхозного труда: «Лен», «Гости», «Вечеринка», «В нашем поле», «Я — колхозница», «Алеся», «Как я молода была» и другие, не случайно почти все они положены на музыку и стали любимыми народными песнями.
        На фоне опоэтизированного земледельческого труда рисует Купала в стихотворении «Лен» любовь молодой колхозницы. Таких солнечных, светлых картин земледельческого труда, такой гармонической полноты чувства любви нет и не могло быть в дореволюционном творчестве поэта.
        Эта гармоничность чувств, глубокая жизнерадостность характерны и для всей послеоктябрьской лирики Купалы.
        Влюбленный в родной край, Купала чужд какой бы то ни было национальной ограниченности. Он неоднократно подчеркивает, что раскрепощение Белоруссии стало возможным лишь после победы советских принципов жизни, в результате торжества национальной политики Коммунистической партии Советского Союза — политики дружбы народов. И сам Купала становится пламенным певцом новой, социалистической родины, где «казах, белорус поют песни одни, единой отчизны орлята-сыны».
        О чем бы ни писал Янка Купала: о молодой колхознице, узнавшей радость свободной, богатой, достойной человека жизни, о красноармейце, пришедшем на побывку в деревню, о героическом комсомоле, о дружбе народов,  — его стихи всегда согреты глубоким волнующим чувством, живым, неугасимым огнем любви к своей родине. Купала никогда не остается равнодушным к тому, о чем пишет. Все, чем живет народ, близко и дорого ему.
        Горячий советский патриотизм, глубина чувства и мысли сделали стихи Купалы близкими, дорогими миллионам советских читателей. Особенно ярко проявилась патриотическая сущность поэзии Янки Купалы в годы Великой Отечественной войны.
        Словно удары могучего колокола звучали его стихи в грозную, суровую годину смертельной борьбы с врагом.
        Партизаны, партизаны,
        ??Белорусские сыны!
        Бейте ворогов поганых,
        Режьте свору окаянных,
        ??Свору черных псов войны.

        Нет уголка на овеянной легендами белорусской земле, где не прогремел бы гневный, призывный клич Янки Купалы. Стихотворение «Белорусским партизанам», из которого взяты приведенные строки, облетело осенью 1941 года всю оккупированную Белоруссию. Его передавали из уст в уста, переписывали от руки и расклеивали на заборах и стволах деревьев.
        В самые трудные дни войны Купала свято верил в полную победу советского народа, знал, что снова расцветет радостная, счастливая жизнь, зашумят сады молодой листвой и поднимутся к небу дворцы.
        Исполнилось все, о чем писал великий белорусский поэт. Советский народ разгромил фашистских захватчиков. Еще богаче расцвела жизнь на освобожденной белорусской земле. Однако сам Янка Купала не дожил до счастливого Дня Победы. Он умер 28 июня 1942 года.

* * *

        Большой, полный борьбы и творчества, тяжелый в дооктябрьские годы угнетения, радостный и светлый в победные советские годы, неповторимый путь прошел Якуб Колас (Константин Михайлович Мицкевич). Начался этот путь в прошлом столетии (Я. Колас родился 3 ноября 1882 года), в горе и недоле, близ берегов славного Немана, в маленькой сторожке лесника в Акинчицах, неподалеку от белорусского города Столбцы. Еще и сейчас шумят там многовековые сосны и ели, шумевшие некогда над колыбелью ребенка, которому доля сулила стать одним из замечательных сынов своего народа.
        Якуб Колас нежно и глубоко любил отчий, «забытый богом край», неповторимую красоту белорусских просторов, полей, лесов и озер. Рано изведав тяжелую, горькую жизнь крестьянской бедноты, он часто обращался к окружающей природе, к Неману.
        В одном из первых своих стихотворений поэт восклицал:
        Сколько раз рыбачий невод
        По твоей гулял волне.
        Ой ты, Неман, быстрый Неман,
        Сколько дум принес ты мне!

        Ты знаком с постылой долей,
        С горькой долей мужика.
        Ты слыхал в пустынном поле
        Причитанья бедняка.

        Красив милый сердцу Неман. Чудесны окружающие пейзажи. Но, любуясь величественными картинами природы, поэт не забывает о бедности и темноте, в которой изнывают его земляки, и с могучей силой поднимает голос в защиту обездоленных людей труда, среди которых он родился и вырос.
        Незаметный крестьянский мальчик, щедро одаренный талантом и пытливым умом, с детских лет чувствовал и понимал несправедливость окружающей жизни: княжеские палаты и рядом покосившиеся, обомшелые, курные хаты, роскошная одежда богачей и полуистлевшие лохмотья на крестьянских плечах, широко открытые для богатых пути в науку и невозможность учиться бедным, необъятные просторы помещичьих владений и узенькие, гиблые полоски земли крестьян.
        Тяжелым камнем ложилось на сердце поэта людское горе. С детских лет ощущая свою неотделимость от народа, не мог он петь о радостях жизни, если песни тоски и печали летели к нему из-под соломенных крыш угрюмых лачуг. И потому, обращаясь к народу со своей песней, Якуб Колас говорил так искренне и взволнованно:
        Не ищите, не просите
        Светлых песен у меня,
        Только песню заиграю  —
        Жжет печаль сильней огня.

        Нелегко жилось деревенскому мальчику, сыну малоземельного крестьянина — лесника, но, несмотря ни на что, его неудержимо влекло к ученью, к книге. Начальная школа в селе Николаевщине научила его грамоте и привила любовь к самостоятельному чтению. С той поры он навсегда подружился с книжкой. Особенно глубокое впечатление произвели на маленького Кастуся в первые годы учения басни знаменитого русского баснописца И. А. Крылова. Позже он вспоминал: «Крылов долгое время был моим богом. Полное собрание его басен я выучил чуть ли не на память, и с этими произведениями великого гения я долгие годы не разлучался. Моими первыми литературными опытами были басни, которые я начал писать в двенадцать — тринадцать лет».
        Школа познакомила будущего поэта и с другими великанами русской классической литературы — Пушкиным, Гоголем, Некрасовым и Тургеневым. Глубоко запали в его сердце и вдохновенные песни гениального украинского кобзаря Тараса Шевченко.
        После окончания сельской школы перед юношей — крестьянским сыном — встала задача: где учиться дальше? Для детей бедняков это был очень сложный вопрос. И сколько было радости, когда в результате величайших усилий ему удалось наконец поступить в Несвижскую учительскую семинарию. Там значительно расширился кругозор деревенского парня, там нашел он и хорошего советчика в лице учителя Ф. А. Кудринского, о котором Якуб Колас писал впоследствии: «…преподаватель русского языка, прекрасный оратор, знаток литературы и сам литератор. Он интересовался этнографией Белоруссии». Познакомившись со стихами Коласа на белорусском языке, Ф. А. Кудринский сказал: «Вот ваше настоящее призвание».
        Окончив семинарию, молодой Колас работает учителем на Полесье. На каждом шагу он видит ужасающую социальную несправедливость, произвол помещиков и царских чиновников. Могучее дыхание революции 1905 -1907 годов пробуждает новые творческие силы поэта. «В 1905 году я уже был завзятым врагом самодержавия и в этом направлении вел работу»,  — читаем мы в автобиографии Якуба Коласа. Первое его стихотворение было опубликовано в сентябре 1906 года в белорусской газете «Наша доля», но еще раньше произведения молодого учителя из Полесья ходили в рукописях среди сельской интеллигенции и передовой части крестьянства. Эти стихи призывали народ к борьбе, к уничтожению ненавистного царского строя.
        Активные революционные выступления молодого Якуба Коласа, конечно, не могли оставаться незамеченными полицией. За ним начали следить. Однако Якуб Колас не пугается этого и все свои силы отдает борьбе с царизмом, за что вскоре попадает в тюрьму.
        Закрылись за молодым поэтом тяжелые железные двери, но не порвалась его связь с народом. Протест Якуба Коласа против строя насилия и эксплуатации стал еще более гневным и целенаправленным. И сквозь тюремную решетку его поэтическое слово призывало к восстанию:
        Я — мужик, но ум имею  —
        Будет время и мое.
        Я молчу, кричать не смею,
        Но когда-нибудь сумею
        Крикнуть: «Хлопцы, за ружье!»

        Вместе с революционным самосознанием растет и мастерство поэта. Стихотворения Якуба Коласа, полные боевого духа, проникнутые народной мудростью, все шире и шире распространяются в Белоруссии, а также за ее пределами.
        Картины бедного, печального пейзажа в поэзии Коласа пронизаны такой острой, щемящей болью за родимый край, что они надолго и глубоко западают в память читателя. Суровая, неприглядная проза жизни не может убить в сердце поэта чувство духовной красоты простого белорусского крестьянина-труженика, красоты родного края, оно всегда живет в стихах и поэмах Якуба Коласа, придавая им особую притягательную силу:
        Край родимый, край наш бедный!
        Лес, болото да песок…
        Там лужок, едва приметный…
        Частый ельник — невысок.

        А туман — стена сплошная!
        Все закроет невзначай.
        Ой, сторонка ты родная!
        Ой, забытый богом край!

        Много тропинок и дорог прошел за свою жизнь поэт. Хорошо узнал он нелегкий труд крестьянина-бедняка и самоотверженный благородный труд сельского учителя, сидел в тюрьме, служил в годы первой мировой войны в царской армии. И, возможно, никогда бы ему не выйти на широкий простор жизни и творчества, если бы не Великая Октябрьская социалистическая революция. Только после победы Великого Октября разносторонний художественный дар Якуба Коласа раскрылся со всей полнотой. В советские годы написал он несколько книг стихов, а также все крупнейшие свои произведения, в том числе замечательную поэму «Хата рыбака» и повести «Трясина», «На просторах жизни», «Отщепенец», трилогию «На росстанях», пьесу «Война — войне», закончил начатую еще в Минской тюрьме в 1910 году монументальную поэму «Новая земля», заново переработал поэму «Сымон-музыкант».
        В своих поэмах и стихах Якуб Колас выразил чувства и думы труженика-белоруса, запечатлел самые существенные моменты в жизни своего народа.
        Стало широко распространенным определение «Новой земли» как «энциклопедии белорусской крестьянской жизни конца XIX, начала XX веков».
        В «Новой земле» дан почти полный «календарный» цикл народной жизни: весна, лето, осень, зима. Здесь радости и горести труженика, неповторимая красота родной природы, светлый и поэтический мир сельской детворы. И на этом фоне трагедия безземельного крестьянина, тяжело переживающего свою рабскую зависимость от богатейшего помещика-магната и его управителей. Главный герой поэмы — Михал — все время в мучительных поисках новой, лучшей жизни. Он мечтает приобрести кусок земли, построить свою хату и жить, никого не боясь, ни перед кем не гнуться. Он верит, что «своя землица» даст ему счастье и независимость.
        Михал еще не понимает, что свободный труд и подлинную независимость он сможет обрести в результате уничтожения того несправедливого строя, при котором полновластными хозяевами земли и жизни являются князья Радзивиллы, помещики и капиталисты. Михал погибает, так и не добившись осуществления своих мечтаний, сжигаемый неутоленной жаждой свободного крестьянского труда. И лишь незадолго до его смерти в сердцах героев поэмы возникает сомнение: действительно ли «своя» земля даст им счастье, уничтожит рабскую зависимость крестьянина от помещика и чиновников?
        И хотя Михал все еще продолжает цепляться за свою «мечту», читателю ясно — это последняя отчаянная попытка измученного человека утишить боль от пережитой им глубокой душевной драмы. Крушение надежд и смерть Михала не случайны. В его судьбе читатель видит трагедию огромных масс безземельного и малоземельного крестьянства в старой, дореволюционной Белоруссии.
        «Новая земля» не только по своему объему (около двенадцати тысяч стихотворных строк), но и по характеру поэтического строя, размаху и многоплановости явление исключительное и глубоко самобытное.
        Тот, кто даже не знал дореволюционной Белоруссии, прочитав «Новую землю», будет очарован красотой края, богатством души трудолюбивого народа.
        Широкое признание читателей завоевала поэма Якуба Коласа «Хата рыбака», посвященная борьбе белорусского народа за воссоединение в едином советском государстве.
        В этой поэме широко раскрылись особенности художественного дара Якуба Коласа — искусного рассказчика, владеющего секретом занимательности, тонкого лирического поэта и мастера гневной сатиры, памфлета. Именно эта разносторонность таланта помогла Якубу Коласу создать эпическое произведение, отличающееся богатством характеров, широтой охвата жизненного материала. Поэзия высоких человеческих чувств, красота мира живет в светлых, задушевных образах поэмы. Картины крестьянского быта, пейзажи занимают большое место в творчестве Якуба Коласа. Поэт сумел проникнуть в тайники народной души, почувствовать и передать сказочное очарование чудесной белорусской природы. В мелодичности и напевности его стиха, в богатстве и разнообразии ритмов, в прозрачной глубине поэтических раздумий отражены вековые богатства народной поэзии. Сказки, песни, легенды совершенно органично входят в повествовательную ткань «Новой земли», «Хаты рыбака», «Сымона-музыканта» и других произведений Якуба Коласа.
        В годы Великой Отечественной войны Якуб Ко лас, так же как и Янка Купала, все свои творческие силы отдает борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Он пишет стихи, поэмы («Суд в лесу» и «Отплата»), рассказы, памфлеты, листовки, которые распространялись за линией фронта в оккупированной Белоруссии. Его произведения часто звучат по радио. За время войны вышли два сборника стихов Коласа: «Отомстим» (1942) и «Голос земли» (1943). Его военные статьи и памфлеты принадлежат к лучшим образцам белорусской художественной публицистики.
        Вся жизнь Якуба Коласа была подлинным творческим подвигом. До самых последних дней он не оставлял пера, работал над поэмой «На путях свободы», вел большую общественную работу. Внезапная смерть 13 августа 1956 года оборвала его светлую, кипучую, полную неустанного творческого горения жизнь.

* * *

        Замечательные художники слова Якуб Колас и Янка Купала запечатлели в своем творчестве исторический путь героического белорусского народа от социального и национального угнетения к свободной, счастливой жизни. В самобытных неповторимых образах они сумели воплотить лучшие черты национального характера, искусно сочетая освященные вековой традицией приемы народной поэзии с высокой поэтической культурой современной эпохи. Жизнь и литературная деятельность Якуба Коласа и Янки Купалы — пример искреннего самоотверженного служения народу. Вот почему их творчество входит в драгоценную сокровищницу всей советской многонациональной литературы, пользуется мировой известностью.
        ПЕТРУСЬ БРОВКА
        ЕВГЕНИЙ МОЗОЛЬКОВ

        Янка Купала
        Стихотворения и поэмы
        Павлинка
        (Комедия в двух действиях)

        ^{1}^

        Стихотворения

        Мужик
        Перевод В. Рождественского

        Что я мужик — все это знают,
        И сплошь да рядом — свет велик —
        Меня насмешкою встречают:
        ?Ведь я мужик, простой мужик!

        Читать, писать я не умею,
        Не гладко ходит мой язык.
        Я всю-то жизнь пашу да сею  —
        ?Ведь я мужик, простой мужик!

        Трудом я хлеб свой добываю,
        Нередко слышу брань и крик
        И вовсе отдыха не знаю  —
        ?Ведь я мужик, простой мужик!

        Жена в лохмотьях, плачут дети,
        Сам без сапог ходить привык.
        Век без гроша живу на свете  —
        ?Ведь я мужик, простой мужик!

        Залиты горьким потом очи.
        И молод я или старик,
        Тружусь весь день, как вол рабочий,
        ?Ведь я мужик, простой мужик!

        В болезнях, в бедности страдаю
        И сам себя лечить привык.
        Я вовсе доктора не знаю  —
        ?Ведь я мужик, простой мужик!

        Уж, видно, я повинен сгинуть,
        Как в темной чаще лесовик,
        И псом бездомным мир покинуть —
        ?Ведь я мужик, простой мужик!

        Но если жить я долго буду,
        Коль будет жизни путь велик,
        Вовек я, братья, не забуду,
        ?Что человек я, хоть мужик!

        И тот, кто жизнь мою узнает,
        Услышит только этот крик:
        Хоть мною каждый помыкает,
        ?Я буду жить — ведь я мужик!

        1905

        Ну как тут не смеяться…
        Перевод Б. Тимофеева

        На нашем хитром свете
        Различный есть народ:
        Один живет, как люди,
        Другой живет, как скот…
        Один другим торгует,
        Как будто это квас,
        Старается подножку
        Подставить — и не раз…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Вот пан спешит на паре,
        Красив упряжки вид!
        И вычищены кони,
        И панский лоб блестит…
        На целый свет надменно
        Сейчас глядит козлом,
        А был ведь он недавно
        Базарным маклаком…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Вот ростовщик, собравший
        Огромный капитал,
        Он фабрику построил,
        Работу людям дал…
        И трудится голодный
        На фабрике народ,
        И с каждого хозяин
        Кровавый гонит пот…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Вот доктор, пан богатый,
        По-модному одет,
        Больных он приглашает
        В особый кабинет…
        Постукает немного  —
        И надо рублик дать,
        А сам мечтал, студентом,
        Несчастным помогать…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Вот ксендз, служитель божий,
        Он поучает всех,
        Чтоб церковь посещали
        И не впадали в грех…
        Чтоб к женкам на свиданье
        Не бегали чужим,
        Чтоб бедным помогали,
        А сам?… Да бог уж с ним!
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Вот эконом пузатый,
        Криклив и груб весьма,
        Хотя и на копейку
        Нет в голове ума…
        Людей он деревенских
        Ругает все сильней,
        А пас еще недавно
        В деревне той свиней…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Вот шляхтич, «знатный» родом,
        Так, выскочка один:
        Он щи хлебает с мясом  —
        Уже он господин!
        Руки не даст тому он,
        Кто для него мужик,
        Хотя такие ж лапти
        Сам надевать привык…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Вот мужичонка хитрый —
        Избрали старшиной,
        Как черт, переменился,
        И свой ему не свой…
        С урядником в согласье
        И с писарями в лад,
        Крестьянина что липку
        Он обобрать уж рад…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        Теперь свои припевки
        На время уберу,  —
        Ведь многим, вероятно,
        Они не по нутру:
        Горит на воре шапка,
        Ему все мнится сыск,
        Укравший поросенка
        Повсюду слышит визг…
        ??Ну как тут не смеяться
        ??И правды не сказать:
        ??Ворон на свете много,
        ??Да некому стрелять…

        1905

        Расшумелся лес туманный
        Перевод М. Исаковского

        …………….
        Расшумелся лес туманный,
        ??Вихрь прошел по полю.
        Заметалися тираны,
        ??Что несли неволю.

        Зашумели, загремели
        ??Молодые песни:
        «Долго, долго мы терпели,  —
        ??Долюшка, воскресни!»

        И глядите, что за диво!
        ??Предрекать не надо  —
        Буйно встанет наша нива,
        ??Будет нам награда!

        И туда, где спины гнулись
        ??Перед паном вечно,
        Где казенные тянулись
        ??Дебри бесконечно,

        Где была одна пустыня,
        ??Кочки да болота,  —
        Выйдут люди, пуща сгинет,
        ??Закипит работа!

        Наша сила и отвага
        ??Вспыхнет, как зарница.
        Наша воля алым стягом
        ??Ярко загорится.

        ……………..
        Верьте песне — выйдут зори!
        ??Время наступает:
        На волнах людского горя
        ??Правда выплывает.

        Пусть противятся тираны,
        ??В ноги к ним не ляжем,
        Кровью вымоем поляны,
        ??Но свое докажем!

        Наше горе, наши слезы,
        ??Жалобы глухие
        Встанут силой, встанут грозной
        ??За права людские.

        По просторам в поднебесье
        ??Звонко понесутся
        Наши думы, наши песни
        ??И в одну сольются:

        «Смерть тому, кто у голодных
        ??Пищу отбирает,
        Кто на наш народ свободный
        ??Цепи надевает!»

        2 июня 1906 г.

        Там
        Перевод М. Исаковского

        Дымятся свежей кровью дали.
        На эшафот бойцы идут.
        А вы, что больше всех страдали,
        Стоите здесь, хоть вас там ждут.

        Скажите мне: с такой отвагой
        За что они на смерть пошли?
        И за какие в жизни блага
        Такую жертву принесли?

        Никто из вас про то не знает,
        Что шли они, огнем горя,
        За тех, кто долю проклинает,
        Над кем нависла плеть царя;

        Кто кормит жадную ватагу,
        А сам без хлеба каждый год;
        Кто одевается в сермягу
        И с торбой по миру идет.

        Они пошли, чтоб для голодных
        Хлеба густые зацвели,
        Чтоб сделать узника свободным
        И безземельным дать земли.

        Они отчаянно дерутся
        За бедный люд, за новый век,
        А вы молчите, белорусы,
        Как будто вас палач засек.

        Вставайте ж каменной стеною
        У всех путей, у всех дорог,
        Вставайте крепостью стальною,
        Чтоб враг осилить вас не мог!

        Пока палач в литой короне
        Всю кровь не высосал из вас,  —
        Вставайте! Край родимый стонет,
        Зовет к борьбе, как звал не раз.

        Вставайте! Пусть алеют стяги!
        Свобода-солнце вас зовет.
        Побольше силы и отваги  —
        И счастье навек зацветет!

        Гоните черное ненастье,
        Воспряньте сердцем и душой,
        Ударьте в колокол согласья,
        В несокрушимый станьте строй.

        Идите силой неуемной
        Туда, где льется кровь за вас,
        Несите горечь жизни темной,
        Несите кривду напоказ!

        Пусть вражья кровь течет рекою,
        Растет и ширится борьба.
        Своей бесстрашною рукою
        Разбейте цепи у раба!

        1906

        Все вместе
        Перевод А. Прокофьева

        Гей же, братцы, все мы вместе
        ??Песню запоем
        Дружно, смело, на свет целый,
        ??О житье своем!

        О тех тучах, что проходят
        ??Над родной землей,
        О той хатке, что дырявой
        ??Светится стрехой.

        О той звездочке, что часто
        ??Оживляла нас
        И надеждой светлой душу
        ??Тешила не раз.

        К доле нас звала и к счастью,
        ??К радости труда,
        Но ложилась вновь на сердце
        ??Лютая беда.

* * *

        Гей же, братцы, все мы вместе
        ??Песню запоем
        Дружно, смело, на свет целый,
        ??О житье своем!

        О той славе небывалой
        ??Милой нам земли,
        Где зарыли нашу долю,
        ??Где беду нашли.

        О работе неоплатной,
        ??Той, что много раз
        И мозолями и потом
        ??Утешала нас.

        Не могли мы жить с недолей,
        ??С горем горевать,
        Думы, силы молодые
        ??По ветру пускать.

* * *

        Гей же, братцы, все мы вместе
        ??Песню запоем
        Дружно, смело, на свет целый,
        ??О житье своем!

        По-над гаем, наша песня,
        ??Птицею взлетай,
        Где течет бурливый Неман,
        ??Где родной наш край!

        Там поит коней у брода
        ??Хлопец молодой,
        А пригожая дивчина
        ??Вышла за водой.

        И отрадно друг на друга,
        ??Так светло глядят,
        Словно в небе ясном звезды,
        ??Их глаза блестят.

* * *

        Гей же, братцы, все мы вместе
        ??Песню запоем
        Дружно, смело, на свет целый,
        ??О житье своем!

        Долетит, быть может, песня
        ??До забытых сел,
        Где сосед ее покличет,
        ??Поведет за стол…

        И поздравит хлебом-солью.
        ??Чарку поднесет…
        Будет песня красоваться,
        ??Цветом зацветет.

        И тогда настанет слава,
        ??Не было такой…
        Запоем, пусть всюду мчится
        ??Наших песен рой!

        1906

        Я не поэт
        Перевод В. Рождественского

        ^{2}^
        Я не поэт — нет, избавь меня боже!
        Славы такой не ищу я нимало.
        Но песню сложить я сумею, быть может,
        ??И просто зовуся: Янка Купала.

        Слава поэтов ласкала на свете,
        Много им песен хвалебных слагала…
        Тихо пою я — кто тихих приметит?
        ??Ведь я из деревни — Янка Купала.

        В каждой стране, вдохновеньем согрето,
        Слово певца о народе звучало.
        У белорусов же нет и поэта.
        ??Пусть уж им будет хоть Янка Купала!

        Он незадачливый, тихий, несмелый,
        Горькая доля его воспитала.
        Слезы, обиду и горе век целый
        ??Только и знал он — Янка Купала.

        Песню сдружил он с той речью убогой,
        Которая только насмешки снискала,
        Пусть ее судят надменно и строго,  —
        ??Вот, скажут, выдумал Янка Купала.

        Счастье так редко над миром восходит,
        Нам оно светит так скупо, так мало.
        Счастье увидев в родимом народе,
        ??Сам бы стал счастлив Янка Купала.

        Долго не цвесть этой песенной силе,
        Смерть стережет нас, и дней у нас мало.
        Спросит прохожий: «Кто в этой могиле?»
        ??А надпись ответит: «Янка Купала».

        1905 -1907

        Я мужик-белорус
        Перевод Е. Нечаева

        Я мужик-белорус,
        Пан сохи и косы,
        Худ и темен лицом
        И седые усы.

        Голод батькой мне был,
        Маткой — горе-нужда.
        Силу-мощь получил
        От большого труда.

        Хоть я много терплю,
        Должен быть глух и нем;
        Всех я хлебом кормлю,
        Сам же высевки ем.

        С нивы скудной моей
        Могут все получить,
        Только мне за труды
        Не хотят заплатить!..

        Глянь на бор вековой,  —
        Взглядом где охватить?
        Я ж могу топором
        Лес в поля превратить.

        Корни вырву, впрягу
        В соху лошадь свою,
        Поле я распашу,
        Жарким потом полью!

        А созреет посев,
        Женка ниву сожнет
        И для панской семьи
        Калачей напечет!

        Вот как пахарь живет —
        Пан сохи и косы  —
        С изможденным лицом
        И седые усы!..

        Ну, а если б меня
        Букварю научить,
        Про неволю свою
        Мог бы песню сложить.

        Мог бы громко сказать,
        Что и я человек!..
        Безысходно страдать
        Надоело весь век!

        1905 -1907

        Из песен о своей сторонке
        Перевод А. Андреева

        Невеселая сторонка
        ??Наша Беларусь:
        Люди — Янка да Сымонка,
        ??Птицы — дрозд да гусь.

        Поле залито слезами,
        ??Все оно в камнях,
        Сенокосы наши с пнями,
        ??С кочками во мхах.

        С полосы за труд упорный
        ??В осень соберешь
        Лишь ячмень, как сажа черный,
        ??С головнею рожь.

        Небогатые деревни,
        ??Нет нигде садов,
        Только кое-где деревья
        ??Чахнут у прудов.

        А в деревне люд убогий,
        ??Горькое житье,
        Вечно в лаптях преют ноги,
        ??На плечах тряпье.

        А как темен люд весь этот,
        ??Трудно и сказать.
        Необутый, неодетый,
        ??Не учен писать.

        Каждый ведь над ним смеется
        ??И зовет дурным…
        Бедный мой народ… сдается,
        ??Плакал бы я с ним.

        Так немило, что могилой
        ??Словно отдает
        Беларусь, моя сторонка,
        ??А люблю ее.

        С ней когда бы разлучился,
        ??Плакал бы, грустил…
        Волку лес, где он родился,
        ??Тоже дорог, мил!

        Дома голод коль узнаю  —
        ??Хлеб водой запью,
        Но тоска — кручина злая  —
        ??Жить в чужом краю.

        Там не жди участья в горе,
        ??Каждый там — чужой.
        Будешь жить, с тоскою споря,
        ??Жить с бедой одной.

        Кто подхватит, коль затянешь
        ??Песнь в чужом краю?
        Там любить свой край ты станешь,
        ??Словно жизнь свою.

        1905 -1907

        Еще долголь?
        Перевод А. Прокофьева

        ^{3}^
        Еще долго ль, братья, будем
        Под неволею стонать?
        Долго ль будем свое счастье,
        Свою долю проклинать?

        Или так же, как сегодня,
        Будем мы терпеть беду?
        Или горькая недоля
        Всем нам пала на роду?

        Обижают нас повсюду,
        Все закрыты нам пути,
        За людей нас не считают,  —
        Жизни хуже не найти.

        Хоть твои в мозолях руки
        И в труде ты каждый день,
        Хоть ты от работы трудной
        Сохнешь с голоду, как тень,  —

        Но твои жена и дети
        Будут по миру ходить,
        Но твоим жене и детям
        Нечем грудь свою прикрыть.

        По морозу и по снегу
        Босиком бежишь на двор.
        Ведь твоя такая доля,
        Вечный жизни приговор.

        Если смог ты заработать,  —
        То последний этот грош,
        Весь свой заработок, бедный,
        Ты за подати снесешь.

        И хотя нам эту землю
        Бог бесплатно даровал
        И платить подушно подать
        За нее не указал,  —

        Но здесь этого не помнят
        И как могут, так дерут,
        И последнюю коровку
        Вмиг за подать продадут.

        Кто виновен, угадайте,
        То ли бог, то ль черт проклятый? —
        Все же лучше не болтайте,
        Сами тоже виноваты!

        1905 -1907

        Из песен недоли
        Перевод А. Прокофьева

        Шумные березы
        ??Побелил мороз.
        Хотел бы я плакать.
        ??Только нету слез.

        Хотел бы запеть я
        ??О беде своей,
        Только нету песни,
        ??Ноет грудь сильней.

        Хотел бы, чтоб зимы
        ??Ушли со двора,
        Чтобы красовалась
        ??Летняя пора.

        Хотел бы, чтоб доля
        ??В хате век жила,
        Чтоб с бурливой речкой
        ??Недоля сплыла.

        Хотел бы, чтоб воля
        ??Гуляла со мной,
        Чтоб солнышко грело,
        ??Как греет весной.

        Только доли светлой
        ??Не отыщет взгляд,
        Кандалы неволи
        ??На руках звенят.

        Нет весны и солнца,
        ??Вместо света — тьма,
        Морозом морозит
        ??Лютая зима.

        Морозом морозит,
        ??Вьюгами грозит,
        На работу гонит,
        ??Голодом морит.

        Эх, пойду я в поле,
        ??Доли поищу,
        Острою косою
        ??В поле засвищу!

        Ой, пойду я в поле,
        ??Словно на войну,
        Поищу там воли,
        ??Саблею махну!

        Может, выйдет воля
        ??Ясною зарей,
        Может, встанет солнцем
        ??Воля надо мной!

        1905 -1907

        Отповедь
        Перевод А. Прокофьева

        Вы, паны, меня с песней к себе призываете,
        Чтобы в ней воспевал я большие деянья,
        Рай, не снившийся мне, на земле открываете,
        Говорите: найду в этом славу, признанье…

        Шумно ветер поет над родными дубравами,
        Над залитою потом и кровью землею;
        Не гонюся, паночки, ой, нет, я за славою,
        Не взойдет надо мной доля светлой звездою.

        Слышу я, слышит сердце мое неспокойное,
        И душа моя боли во мне не избудет;
        Как родился, несчастье досталось, бездольному,
        Не утешили в горе и добрые люди.

        Мать не тешила песней меня колыбельною,
        Надо мной она пела о тяжкой недоле;
        За окном подпевала зима ей метельная,
        Ветер песни ее нес по снежному полю.

        А когда я подрос, свет узнал, не утешила
        Меня молодость, трудно пришлося мне с нею,
        Холод, голод, беду на мои плечи вешала,
        И участья и ласки не видел нигде я.

        За столом не бывало мне места свободного,
        Над моей нищетою смеялись убогой,
        У порога мое место было, безродного,
        И в колючках дорожка вилась за порогом.

        Не ласкали меня руки девичьи белые,
        Не глядели в глаза мне веселые очи,
        Как пустынник, забытый людьми, я дни целые
        Так живу и печалюсь с утра и до ночи.

        Как бездомный, на свете век целый скитаюся
        Без угла, без родимой приветливой хатки;
        За чужою работой из сил выбиваюся,
        Веры в долю счастливую гибнут остатки.

        Так, паночки, в грядущую славу не верится,
        Обещанья пустые мне слушать немило;
        А что в сердце, в душе моей нынче имеется —
        Буду вкладывать в песни до самой могилы.

        Буду петь не за славу, что вы обещали мне,
        Буду петь — ведь люблю я родные поляны,
        Буду петь — ведь люблю свою песню печальную,
        Отплачу я народу за дар, долей данный.

        1905 -1907

        Это крик, что живет Беларусь
        Перевод В. Шефнера

        Волк завоет иль буря застонет вокруг,
        Запоет соловей, загогочет ли гусь  —
        Всюду вижу свой край, бор, и речку, и луг,
        Нашу родину-мать — Беларусь.

        Пусть холмиста земля, камениста она,
        Воробью по колено, что сею, растет,
        Но душа моя этой земельке верна
        Даже в годы тревог и невзгод.

        Хата крыта соломой, и бедно гумно,
        Не скрываю — на вид неприглядны они.
        Но своею рукой здесь бревно на бревно
        Положил я в минувшие дни.

        Хата крыта соломой,  — что ж делать, нужда,
        Под соломенной крышей и рига стоит,
        Но я в сердце, как веру, ношу их всегда,
        Их всегда моя память хранит!

        Здесь в далекие дни я узнал божий свет,
        Я отсюда шагал в школу в утренний час,
        При лучине здесь сказки рассказывал дед,
        Здесь и труд я познал в первый раз.

        В ригу складывал хлеб, сено клал каждый год,
        Здесь впервые я Зосе сказал, что люблю…
        А потом здесь с детьми собирал умолот,
        А теперь рядом баню топлю.

        И хоть горе познал, сгибло счастье навек,
        Умерла моя Зося, нет в хате детей,  —
        Привыкает к родимой земле человек,
        Будто куст, прирастает он к ней!..

        Все здесь будто беседу заводит со мной  —
        И березка, знакомая с детства, и дуб,
        Снег морозной зимой, травка вешней порой
        И колодца знакомого сруб.

        А бурливый ручей, а зеленый мой сад!..
        Тут, брат, сердце отдашь ради этих чудес…
        Этот сад посадил я лет двадцать назад,  —
        А теперь он разросся, как лес!

        С этим садом я сжился, как с хатой своей,
        Знаю, сколько он слив, сколько яблок дает,
        Скоротал я в нем с Зосей немало ночей
        И мечтал до утра напролет.

        Ой, бывало, как солнце пригреет весной  —
        Дух захватит в саду этом, словно в раю,
        Распевают здесь птицы рассветной порой,
        Теша песнями душу мою.

        Там кукушка считает мне годы мои,
        Там запели скворцы, там звенит соловей,
        Над крапивой, летая, кричат воробьи,
        Солнце греет теплей и теплей!..

        Брат, теперь погляди на поля и на луг,
        Погляди на простор, где прошли косари,  —
        Здесь свистела коса, потрудился здесь плуг.
        Труд кипел от зари до зари.

        Далеко протянулась полоска овса,
        Возле — поле, где что ни картошка, то шар,
        Узким поясом ржи пролегла полоса,
        Дальше — вспахано поле под пар.

        Средь овса шелковистый пробился ленок  —
        Зеленеет, овес оттеняя собой…
        Там усатый ячмень под росою прилег,
        А подальше — лужайка с лозой.

        Что уж тут говорить! Здесь, куда ни гляжу,  —
        Край любимый кругом и родная земля,
        Здесь и люди… да что… о них после скажу…
        Их судьбе не завидую я.

        Только как не любить это поле и бор,  —
        Где б я ни был — всегда я к ним сердцем стремлюсь…
        Если ж, часом, застонет от бури простор  —
        Это стон, это крик, что живет Беларусь!

        1905 -1907

        А кто там идет?
        Перевод М. Горького

        ^{4}^
        А кто там идет по болотам и лесам
        Огромной такою толпой!
        ????? — Белорусы.

        А что они несут на худых плечах,
        Что подняли они на худых руках?
        ????? — Свою кривду.

        А куда они несут эту кривду всю,
        А кому они несут напоказ свою?
        ????? — На свет божий.

        А кто ж это их — не один миллион  —
        Кривду несть научил, разбудил их сон?
        ????? — Нужда, горе.

        А чего ж теперь захотелось им,
        Угнетенным века, им, слепым и глухим?
        ????? — Людьми зваться.

        1905 -1907

        Песня вольного человека
        Перевод А. Прокофьева

        Напрасно свистами нагайки
        Тираны устрашить хотят,
        Напрасно черной сотни шайки
        Расправой дикою грозят,  —
        ??Душой я вольный человек,
        ??Я им останусь целый век!

        Мне не страшны Сибирь, остроги,
        Меч палача и звон оков,
        Пусть руки закуют и ноги,
        Я пытки вынести готов,  —
        ??Душой я вольный человек,
        ??Я им останусь целый век!

        Нам хлеб мерещится тем боле,
        Чем горше голод нас гнетет,
        Тем больше люди рвутся к воле,
        Чем меньше к ним она идет,  —
        ??Душой я вольный человек,
        ??Я им останусь целый век!

        Напрасно хохот раздается
        Тиранов подлых над землей,
        Что воля ими закуется,
        Падет, задушена петлей,  —
        ??Душой я вольный человек,
        ??Я им останусь целый век!

        Ведь разве солнце кто потушит,
        Погасит свет могучий дня?
        Тираны воли не задушат,
        Ведь воля солнышку родня,  —
        ??Душой я вольный человек,
        ??Я им останусь целый век!

        1905 -1907

        Я не для вас…
        Перевод М. Комиссаровой

        Я не для вас, паны, о нет,
        Порою песенки слагаю,  —
        Что спало в сердце, там, на дне,
        Бужу и в свет на суд пускаю.
        ??Я не для вас, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет,
        Подчас не ведаю покоя,
        И слезы взор туманят мне,
        Душевной вызваны тоскою.
        ??Я не для вас, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет,
        Дни лучшие свои теряю
        И в вечной с муками войне
        Живу и радости не знаю.
        ??Я не для вас, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет,
        Словесный пласт поднять стремлюся
        В своей родимой стороне,
        На скудном поле Беларуси.
        ??Я не для вас, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет,
        Лью слезы над судьбой людскою.
        Вы грязь в лицо швырнули б мне
        Своею подлою рукою…
        ??Я де для вас, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет,
        Пою. Вам не понять мученья,
        Не вздрогнет сердце в тишине
        На голос братского терпенья.
        ??Не вздрогнет, нет, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет!
        Одной утехой жить дано вам,
        Черствея в сытости, в вине,  —
        Вас не растрогать правды словом.
        ??Не тронуть вас, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет,
        Несу для бедных это слово,
        Страдаю с ними наравне,
        В одни закованный оковы.
        ??Я не для вас, паны, о нет!

        Я не для вас, паны, о нет,  —
        Для тех, для темных, несчастливых.
        От них и отклики ко мне
        Летят через леса и нивы,  —
        ??А не от вас, паны, о нет!

        8 июня 1907 г.

        Косцу
        Перевод Е. Нечаева

        Стук, стук, стук, молоток!
        Отбей косу мужичок!
        Отбей острую свою,
        А я песенку спою.

        ??Гоп, гоп, гоп!
        ??Я тебе спою.

        В старину был люд хитрей.
        Не знавал ружья, ей-ей.
        С заостренною косой
        Смело шел на страшный бой.

        ??Гоп, гоп, гоп!
        ??Так вот шел на бой.

        Косу ловко отогнет
        И насадит. Как махнет,  —
        Подвернется кто,  — готов.
        Вот как резали врагов.

        ??Гоп, гоп, гоп!
        ??Резали врагов.

        Пушек гром не страшен был,
        У народа много сил:
        Один ляжет, сто идет…
        Кто осилить мог народ?

        ??Гоп, гоп, гоп!
        ??Кто осилить мог?

        Так и ты — косу остри
        Поскорее, раз, два, три,
        И иди с ней на войну,
        Я же песенку начну:

        ??Гоп, гоп, гоп!
        ??Песенку начну.

        На войну с косой иди,
        Не сломай ее гляди,  —
        Ноги шире, выше грудь!
        На косьбе отважным будь!

        ??Гоп, гоп, гоп!
        ??Ты отважным будь!

        Птицы реют над тобой
        С песней воле золотой…
        Будешь косу отбивать,  —
        На косьбу пора вставать.

        ??Гоп, гоп, гоп!
        ??Да, пора вставать!

        1907

        Жили-были у отца…
        Перевод А. Прокофьева

        ^{5}^
        Жили-были у отца
        Три Василья-молодца.

        Служил первый у господ,
        Лил на панской ниве пот.

        Второй стражником тут стал,
        Пулей, саблей засвистал.

        Третий сын в родном краю
        За свободу пал в бою.

        Батька старый в хате спит,
        И дуда при нем лежит;

        Он порой дуду берет,
        Песню грустную поет:

        «Ой ты, дудка, ой, дуда,
        Жизнь не жизнь мне, а беда!

        Тяжело и грустно мне
        В моей бедной стороне».

        1907

        Из песен безземельного
        Перевод М. Исаковского

1

        Эти загоны,
        Садик и хатка,
        Луг тот зеленый  —
        Все без остатка
        Не наше, братка.

        Пашем мы поле
        Чисто и гладко,
        Сами ж в неволе,
        Жить нам не сладко —
        Нищи мы, братка.

        Потом политы
        Нива и грядка.
        Луг наш и жито  —
        Все без остатка
        Панское, братка.

        Пусть мы без хлеба,
        Но есть догадка:
        Под этим небом
        И мы достатка
        Дождемся, братка!

        Нужда промчится
        С ее повадкой;
        Дадут землицу,
        И хлеб, и хатку
        В могиле, братка!

2

        Как от горя, от напасти
        ??Я пошел,
        Ни пристанища, ни счастья
        ??Не нашел.

        Светят звезды, светят ясно
        ??Много лет.
        Лишь моя звезда погасла  —
        ??Нет и нет.

        К тем и к этим — поздно ль, рано ль —
        ??Я спешу.
        Кулаку, попу и пану  —
        ??Всем служу.

        И пашу и бороную
        ??Землю я.
        А на прибыль погляжу я  —
        ??Не моя.

        Вот пастух скотину гонит
        ??И поет:
        «Где ж мои коровы, кони,
        ??Где мой скот?

        То ль он тучей ходит в небе?
        ??То ль в воде?
        Где б я ни жил, где б я ни был,
        ??Нет нигде».

        Все за хлеб за этот черный
        ??Ты отдай  —
        Силу, думы, будь покорный,
        ??Ожидай.

        Словно рыба в сетке, бейся
        ??Каждый год.
        На удачу ж не надейся  —
        ??Не придет.

        Стонет ветер-непогода,
        ??Лес клоня,
        Будто просит он кого-то
        ??За меня.

        Тучи ходят чередою
        ??Над землей,
        Плачут, плачут надо мною,
        ??Сиротой…

3

        Ой ты, счастье, ой ты, доля,
        ??Где ж вы, где вы?
        Нету хаты, нету поля,
        ??Нет посева.

        По чужим углам скитайся,
        ??Спи под небом;
        И говей и разговляйся  —
        ??Все без хлеба.

        Каждый день встречай слезою
        ??Да заботой,
        Надрывайся над чужою
        ??Над работой.

        Всюду горе, всюду муки
        ??Ходят следом.
        Ту же лямку тянут внуки,
        ??Что и деды.

        Жизнь постыла, жизнь уныла
        ??Да без воли.
        Хоть живым ложись в могилу
        ??От недоли.

        Выйду я к лесам зеленым
        ??Радость кликать,
        Расскажу, как тяжело нам,
        ??Горемыкам.

        Нету хаты, нету поля,
        ??Нет посева.
        Ой ты, счастье, ой ты, доля,
        ??Где вы, где вы?

4

        Тает снег. Чернеют
        Земляные глыбы…
        Гайда, безземельный,
        Поищи селибы^{6}^!

        Много хат на свете
        И земли немало.
        Только безземельных
        Радость миновала.

        Вот найдут полоску —
        Засевать бы надо…
        Глядь, погнали дальше —
        Не дают пощады!

        Ходит безземельный,
        Стонет и вздыхает,
        Солнце жжет беднягу,
        Дождик поливает,

        Ветер гнет, как травку,
        Травку луговую.
        И заводит песню
        Грустную такую…

        Не вздыхай, приятель!
        Счастье ты добудешь:
        Ровней всем — и бедным
        И богатым — будешь.

        Для тебя сколотят
        Люди домовину,
        Отведут участок
        Ровно в три аршина.

        И лежать ты будешь
        Днями и ночами,
        Позабыв тревоги,
        Позабыв печали.

        А пока… Чернеют
        В вешнем поле глыбы.
        Гайда ж, безземельный,
        Поищи селибы!

5

        Ты лети, звени, мой голос,
        Песней неизменной
        О той доле, о недоле,
        Доле безземельной.

        Полюбуйтесь, поглядите:
        Я живу вельможей.
        Ничего в моем хозяйстве
        Вор украсть не может.

        Мое поле, мои нивы  —
        Облака седые,
        Мое стадо, мои кони  —
        Тучи вороные.

        Ветер пашню мою пашет
        И пасет скотину,
        Песни длинные слагает
        Про мою судьбину.

        Мой дворец — вот это небо,
        Голубые своды.
        Светит солнце в нем и звезды
        Водят хороводы.

        И никто моих владений
        Отобрать не сможет.
        Податей за это поле
        Никто не наложит.

        Ой ты, поле голубое,
        Высокая нива!..
        А когда ж от вас, скажите,
        Я дождуся жнива?

        Мчатся думы горькой песней,
        Песней неизменной
        О той доле, о недоле,
        Доле безземельной.

6

        Ой, скажи мне, безземельный,
        ??Ответь мне:
        Ты откуда появился
        ??На свете?

        Иль тебя зимой морозы
        ??Ковали?
        Иль тебя из слез горючих
        ??Отливали?

        Где ты вырос? Где, бедняга,
        ??Скитался?
        Под какой такою крышей
        ??Скрывался?

        То ль сидел ты под забором
        ??Богатых?
        То ль стоял в селе знакомом
        ??У хаты?

        Кто тебя, младенца, кутал
        ??В пеленки?
        Кто певал над колыбелью
        ??В потемках?

        То ли ветер, что ночами
        ??Рыдает,
        Что с бедняцких крыш солому
        ??Срывает?

        Где тебя, в какой купели
        ??Крестили?
        Чем тебя на свете люди
        ??Кормили?

        То ли потом, что катился
        ??Рекою?
        То ли кривдой да обидой
        ??Людскою?

        Кто учил тебя подростком
        ??Скитаться,
        Чтоб искать на свете доли,
        ??Богатства?

        То ль ручьи, что землю роют
        ??Весною,
        Иль метелицы, что воют
        ??Зимою?

        И какой ты ждал удачи
        ??Да блага,
        Как на белый свет родился,
        ??Бедняга?

        То ль корчмы вот этой пьяной,
        ??Шумливой?
        То ль тюрьмы сырой и темной,
        ??Тоскливой?

        А как смерть тебя в могилу
        ??Погонит,
        На каком тогда погосте
        ??Похоронят?

        То ль в чужом краю далеком,
        ??В неволе?
        То ль вблизи лесов родимых,
        ??Средь поля?

        И докуда же ты будешь
        ??Скитаться,
        Без приюта, где попало
        ??Валяться?

        Каждый день бедняга солнца
        ??Ожидает,
        А роса ночная очи
        ??Выедает.

7

        Где мой дом, где ты, хата моя?
        Где загон хлебородной земли?
        Ой, беда! Ни путей, ни жилья,  —
        Знай горюй да могилку хвали.

        День и ночь надо мной, сиротой,
        Тучи стелются в темном краю.
        Днем и ночью кровавой слезой
        Орошаю я стежку свою.

        Год за годом на запад, восток
        Гонит в свет нас лихая нужда,
        Словно буря осенний листок
        Понесла неизвестно куда.

        Знай несет все вперед и вперед…
        Принесет и забросит в тупик.
        Вот и звон… Кто-то в колокол бьет…
        Вот и гроб… И у гроба — старик.

        Жил иль нет, счастье знал иль не знал,  —
        Отнесли бедняка на погост.
        Дайте ж камень на грудь, чтоб не встал,
        Чтоб не знал он ни горя, ни слез!

        1907 -1912

        Где вы, хлопцы непокорные?
        Перевод И. Белоусова

        Где вы, хлопцы непокорные?
        Где вы с песней удалой?
        Как на поле на просторное
        Выходили вы толпой?

        Может, в сторону далекую,
        На чужбину вы пошли
        И покой вы, одинокие,
        Во сырой земле нашли.

        Где вы, песни, где, народные?
        Где ваш отзвук громовой?
        Призывали вы, свободные,
        Нас для жизни трудовой.

        Так и замерли, унылые,
        Средь лесов и средь нолей:
        Беды злые, несчастливые
        Наковали вам цепей.

        Гей! Не видно друга сильного.
        Спят все; кто б их разбудил?
        Видно, из холма могильного
        Песням вырваться нет сил!..

        1908

        Снова будет весна!
        Перевод Б. Турганова

        Не страшись, что тяжелые тучи
        ??Надвигаются вновь без конца,
        Что становится мрак неминучей,
        Воронье закружилось над кручей:
        ??Снова будет весна!

        Не страшись, что листва пожелтела
        ??И с деревьев летит без конца,
        Что чириканье птиц ослабело,
        Прошмыгнет только заяц несмело:
        ??Снова будет весна!

        Не страшись, что убогой и голой
        ??Сиротеет земля без конца,
        Что мужицкая горькая доля
        Недожатым оставила поле:
        ??Снова будет весна!

        Не страшись, что свободные силы
        ??Изнывают в плену без конца.
        Что насилье всю правду убило,
        Что смерть роет и роет могилы:
        ??Снова будет весна!
        ??Будет весна!

        1908

        С надеждою смутной…
        Перевод А. Андреева

        С надеждою смутной,
        С горячей слезою
        Брожу, бесприютный,
        Сторонкой родною.

        Брожу и не знаю,
        Где правда, где сила,
        Спросить лишь желаю
        У думки немилой:

        Пусть скажет мне просто,
        Пусть мне напевает
        О солнце, о звездах,
        О радостном крае,

        Где небо — как небо,
        Где доля — как доля,
        Где вдоволь всем хлеба,
        Где воля — раздолье!

        Где люди — как люди:
        В содружестве тесном,
        Где кривды не будет,
        Где песни — как песни!

        Где нет ни морозов,
        Ни жгучего зноя,
        Где горькие слезы
        Не льются рекою,

        Где ясное ясно,
        Где светлое солнце,
        Где доля прекрасна,
        Как светлое солнце.

        Хоть миг мне бы дали
        Тех радостей милых,
        Жить век свой в печали
        Я, люди, не в силах.

        1908

        Брату
        Перевод Д. Бродского

        Ты мой нищий, ты мой темный,
        ??РОдный мой,
        Вопрошаешь, кто такие
        ??Мы с тобой.

        Люди мы или скотина —
        ??Вопрошай
        Эту косу, эту соху,
        ??Этот гай,

        Это поле, где валился,
        ??Ослабев,
        Эту сгнившую лачугу,
        ??Этот хлев,

        Вопрошай старуху-долю,
        ??Гнет лихой  —
        Люди мы или скотина
        ??Здесь, родной?

        1908 -1909

        Погибшим
        Перевод Н. Брауна

        Спите все те, что настойчиво правду искали
        И, не найдя ее, рано в могилу сошли.
        Грязью бросали в вас, вольно дохнуть не давали…
        Пусть же утешатся: в землю навек вы легли.

        Гулко несется стон леса в ночные потемки,
        Ветер в трубе завывает, шумит за окном…
        Спите спокойно, труда и недоли потомки,
        Скоро над вами поминок огни разожжем.

        Мало, так мало вас было меж темными нами,
        Были сильны еще ложь и туман вокруг нас!
        Вы, победившие все, поднялися орлами,
        Были нам светом таким, что горел и не гас.

        Грозно несли ваши кличи, могучие кличи;
        Души из камня и те свой отбросили сон.
        Бедный ваш край — он мечтал о грядущем величье,
        Сил не хватило… Пропел похоронный вам звон.

        Свежие насыпи травка еще не покрыла,
        Светел песок на могилах, омытых дождем.
        Спите! Навеки запомним мы ваши могилы.
        Вами разбужены, больше уж мы не заснем.

        2 февраля 1909 г.

        Памяти Т. Шевченко
        (25 февраля 1909 г.)
        Перевод Б. Турганова

        ^{7}^
        Сегодня справляет сестра-Украина
        ??Свой праздник торжественный — дату из дат.
        День славный — рожденья великого сына,
        ??Чьи песни повсюду немолчно звучат.

        Пророка, певца украинской свободы,
        ??От сна пробудясь, поминает страна:
        Поют ему славу днепровские воды,
        ??Степная о нем говорит тишина.

        Прекрасное имя певца не забыто  —
        ??Рожденный для песни, он в песне живет;
        Ему не нужны надмогильные плиты,
        ??Бессмертного слова ничто не сотрет.

        Бедняк от рожденья, своими стихами
        ??Штыкам и орудиям он угрожал;
        Вязали его, точно зверя, цепями,
        ??В темницы бросали, чтоб он замолчал!

        Слепцы! Позабыли, видать, в их тревоге,
        ??Что смерть не страшна для подобных людей,
        Что можно связать только руки да ноги,
        ??А вольное слово — не знает цепей!

        Бывает порою и трудно и тесно,
        ??Но песня творца возрождает народ.
        Творец умирает… а песня?… А песня?…
        ??Эх! Камень один лишь того не поймет.

        Живет эта песня, как ветер, свободна,
        ??Над лесом могил, над болотом летит,
        Она разбивает тюремные своды,  —
        ??И злоба немеет, и сила дрожит.

        Когда-нибудь мир эта песня изменит,
        ??Другие для жизни укажет пути,
        Сиянием правды просторы оденет,
        ??Чтоб счастьем и волей земле расцвести.

        Почтим эту песню, друзья! С Украиной
        ??Сегодня любой, кто за правду стоит;
        Помянем мы «батьку» — душою орлиной
        ??Навеки он с долей народною слит.

        Певец Украины, сын верный народа!
        ??Ты слова родного в себе не глушил,
        Учил побеждать, презирая невзгоды,
        ??И поняли люди, чему ты учил.

        Что кобзы, откликнутся души людские  —
        ??Затронул их струны твой вещий «Кобзарь»:
        В избенке и в поле в годины глухие
        ??Сердца ты тревожишь, как звоном звонарь.

        И к нам твое слово порой долетало;
        ??Мы слушали чутко, что скажет сосед.
        В венок твоей славы листочек наш малый
        ??Прими, брат,  — прими белорусский привет!

        Поэту-белорусу
        Перевод Б. Турганова

        Ты хочешь знать, какой дорогой
        Идти, земли моей поэт?
        Как в жизни скудной и убогой
        Немеркнущий увидеть свет?

        Ты от других не жди совета,  —
        В чащобе солнца не найдешь!
        В себе самом ищи ответа,
        Пойми, где правда и где ложь.

        Пусть сердца сердце не страшится,
        Душа с душой поет теплей;
        Ты в лучшие свои страницы
        Стремленья братьев перелей!

        Борцом будь за родное слово,
        Не отступая ни на миг.
        Поэт — слуга слуги любого,
        Поэт — владыка всех владык!

        На звезд далеких хороводы
        Гляди спокойно, не страшась,
        Проникни в тайны небосвода,
        Познай во всем живую связь!

        Родной землицы слушай голос,
        В ее ты недра загляни,
        Чтоб наливался тучный колос,
        Обильные пророча дни.

        Всегда — и в счастье и в несчастье —
        Сынов страны своей буди,
        Ты к ним и в вёдро и в ненастье
        С горящим светочем иди!

        И ты увидишь — всколыхнется,
        От сна пробудится народ,
        И эхо славы разнесется
        Из края в край, из рода в род.

        Тогда в своем венце терновом
        Лавровый ты найдешь венок
        И в день грядущий новым словом
        Войдешь, грядущих дней пророк!

        Творец умрет. И, как мгновенье,
        Вдаль пролетят за годом год;
        Поэта поглотит забвенье,
        Но песня — всё переживет!

        14 апреля 1909 г.

        Деревня
        Перевод А. Андреева

1

        Узкие полоски,
        Кочки, мхи сплошные:
        В нашей деревушке
        Все поля такие.

        Курные оконца —
        Низкие, слепые:
        В нашей деревушке
        Хаты все такие.

        Лапти да сермяги —
        Рваные, худые:
        В нашей деревушке
        Люди все такие.

        Кабаки, остроги
        Да кресты гнилые:
        В нашей деревушке
        Судьбы всех такие.

2

        Ой ты, деревня родная моя,
        Сколько ты терпишь несчастий,
        Бед сколько знает семейка твоя,
        Сколько напрасных напастей!

        Темные ночи над нами висят,
        К счастью скрывают дороги,
        Наши труды губят засуха, град,
        Хаты стары и убоги.

        Труд тяжкий летом, болезни зимой,
        Родит могила могилу;
        Где б ни прошел по сторонке родной —
        Губит бесхлебица силу.

        Бьешься ты с кривдою ночью и днем,
        Бьешься, на правду надеясь,  —
        Небо заплачет холодным дождем,
        Ветер же вздохи развеет.

        Ветер и силу тебе принесет
        С песней, могучей, как воля,
        Станет, деревня, тогда твой народ
        Дружно бороться с недолей.

3

        Там за лесом-бором,
        Где шумят деревья,
        Век живет с недолей,
        Как с сестрой, деревня.

        Отдыха ей нету,
        Нету ей покоя,
        Рушит кровли ветер
        Непогодой злою.

        И хоть неказисто
        Смотрят наши хаты,
        В гости к нам приходят
        Бедный и богатый.

        Власти подчистую
        Что могли забрали.
        Что ж деревне делать?
        Что деревне дали?

        Дали ей ту долю,
        Что все проклинают,
        Дали ей ту волю,
        Что рабской считают…

        1909

        Как я полем иду…
        Перевод И. Белоусова

        Как я полем иду, колос гнется ко мне,
        С ним я смутной душой разговоры веду.
        Колос слышит, стоит в очарованном сне;
        Колос гнется ко мне, как я полем иду.

        Как я лугом иду, травки вьются у ног,
        Осыпают росой,  — и роса на следу,  —
        Говорят о беде, полны тайных тревог;
        Травки вьются у ног, как я лугом иду.

        Как я лесом иду, дум своих не таю
        И, любуясь на лес, с ним беседу веду,  —
        Я, как дома, в лесу громко песню пою;
        Дум своих не таю, как я лесом иду.

        Как я в хату войду, что-то давит, гнетет
        И сомненье берет, словно чую беду,  —
        А в холодном углу пышно плесень цветет,
        Что-то давит, гнетет, как я в хату войду!

        1909

        Отцветание
        Перевод В. Брюсова

        Замолчали колосЫ,
        Звон не слышится косы,
        Не кладутся в стог пласты,
        Только сыплются листы
        На еловые кусты,
        На сухие вересЫ.

        Не сверкает кругозор,
        Не цветет трава чабер,
        Не свирелит птичий стан,
        Только ползает туман;
        Ветер бьет в немой курган,
        Что-то шепчет мглистый бор.

        Сила мощная снует,
        Устремляя взор в огне,
        То поманит, то пугнет.
        Сердце бьется в полусне,
        Дума сердцу о весне
        Лживый голос подает.

        1909

        Полилися мои слезы
        Перевод М. Комиссаровой

        Полилися мои слезы
        На живые верболозы,
        На былинки на сухие,
        На невзгоды на людские.

        Полилися мои слезы
        На жару и на морозы,
        На глухие непогоды,
        Молодые мои годы.

        Полилися мои слезы
        На недуги, на занозы,
        На надорванные груди
        И на все, что было, будет.

        Полилися мои слезы
        На напасти, на угрозы,
        С тяжкой думой — покорися! —
        Полилися, полилися.

        Полилися мои слезы
        На пути, на перевозы,
        На кровавые поляны,
        На забытые курганы.

        1909

        Тут и там
        Перевод Н. Сидоренко

        Вы тут гуляете, панове;
        Вы сыты, пенится вино.
        И что там, в нищих деревеньках,  —
        Вам дела нет, вам все равно!

        Тут, смочена людскою кровью,
        Копейка сходит задарма.
        А в деревеньке безутешной
        Рубцы от рабского ярма.

        Вы тут сошлись разбить над чаркой
        И честь и славу пополам.
        А там… там молча роют яму.
        Кому? Не время ль вспомнить вам?

        1909

        О мужицкой доле
        Перевод М. Исаковского

1

        Дайте скрипку мне мою!
        ??Подходи, народ:
        Я сыграю, я спою,
        ??Как мужик живет.

        Погляди, стоит село  —
        ??Нет его бедней.
        Словно ветром унесло
        ??Счастье у людей.

        Смотришь, будто человек
        ??Молод по годам.
        Слезы ж брызжут из-под век,
        ??Гнет его нужда.

        Силы нету — и не жди:
        ??Сгибла ни за грош.
        Боль в спине, и боль в груди,
        ??И в коленях дрожь.

        И зимою и весной
        ??Жизнь его горька.
        Спит, как видно, вечным сном
        ??Доля бедняка.

        Кто же, кто за тяжкий труд
        ??Наградит его?
        Голый камень там и тут,
        ??Больше ничего.

        Жадно пьет крестьянский пот
        ??Мачеха-земля,
        А в отплату — недород,
        ??Тощие поля.

        И зимой бедняк с семьей
        ??Волком заведет,
        Зубы с голоду весной
        ??На полку кладет.

        Так идет за годом год,
        ??Жизнь пройдет, и — стоп!
        Мор Микиту изведет
        ??И уложит в гроб.

2

        В нашей жизни счастья мало,
        Горе бродит там и тут.
        Грош найдешь, а два — пропало,
        Кровь да слезы век текут.

        Нет сапог — так лапти носишь,
        Доставало б только лык.
        Заработаешь, попросишь  —
        Вот уже и сыт мужик.

        Я свою сгибаю спину
        Перед тем, кто пьет мой пот.
        Скажешь правду — как скотину,
        Обругают на весь род.

        Я трудился век свой целый,
        Каждый день — в мороз и в зной.
        Только, что бы я ни делал,
        Бедность всюду шла за мной.

        Я родился в злой невзгоде,
        Я нагим и босым рос.
        Старым стал, мой век проходит,  —
        Все же я и гол и бос.

        Скоро в новое жилище
        Смерть погонит бедняка…
        Кто не видел на кладбище
        Ту могилу мужика?

        Крест еловый, крест унылый
        Наклонился, мхом оброс.
        Низкий холмик над могилой
        Дождевой ручей разнес.

        Шум крапивы да полыни
        Вместо роз и георгин.
        Под крапивой в домовине
        Я лежу — крестьянский сын.

        Я лежу одетый, сытый;
        Жил землей и сплю в земле.
        Отдыхаю, позабытый
        Даже в собственной семье.

        Ветер осенью дождливой,
        Вьюга зимнею порой
        Бродят с песнею тоскливой,
        Словно плачут надо мной.

        Воет вьюга, стонет ветер,
        Людям жалуясь в тоске,  —
        Может, кто-нибудь на свете
        И вздохнет о мужике.

3

        Сгибаясь, будто крюк,
        Поля пахал Павлюк
        ??С рассвета до заката,
        Но только каждый год
        Весь Павлюков доход
        ??Все исчезал куда-то.

        Как кровь ушла из жил,
        Пахать не стало сил,
        ??Конец нужде и муке!
        С косою смерть пришла,
        Приказ свой отдала:
        ??Пора сложить, мол, руки.

        В могилу лег Павлюк,
        Не гнет он спину в крюк,
        ??Как вол, не пашет боле,
        Он помер и не знал,
        Что целый век пахал
        ??Чужим чужое поле.

4

        За сохой, бороной,
        За серпом, за косой,
        Что ни день, что ни год,
        Плачет бедный народ.
        Что же он получил,
        Выбиваясь из сил?
        ??Гей, го-го! Гей, го-го!
        ??Мы живем и поем:
        ??Хлеб другие едят,
        ??Мы мякину жуем!..

        С топором и пилой
        Злой, холодной зимой,
        Что ни день, что ни год,
        Сосны валит народ.
        Что же он раздобыл,
        Выбиваясь из сил?
        ??Гей, го-го! Гей, го-го!
        ??Мы живем и поем:
        ??Согреваем других,
        ??Сами холод клянем!

        На дворец на большой
        На спине на худой,
        Что ни день, что ни год,
        Бревна тащит народ.
        Что же он раздобыл,
        Выбиваясь из сил?
        ??Гей, го-го! Геи, го-го!
        ??Мы живем и поем:
        ??Людям строим дома,
        ??Сами мрем под углом!

5

        Как за хату выйду
        Я на луг на свой,
        Что ж косить я стану,
        Боже дорогой?
        ??Ой-люли, люли,
        ??Что же мне косить?

        Луг такой — ни дать ни взять,
        Стыдно людям показать:
        Там осока, кочки здесь  —
        Вот и все добро, что есть.

        Как за хату выйду,
        В поле погляжу.
        Что же жать я стану,
        Что на ток сложу?
        ??Ой-люли, люли,
        ??Что на ток сложу?

        Хлеб такой — ни дать ни взять,
        Стыдно людям показать:
        Васильки, костер, осот  —
        Вот и весь доход-приход!

        Как за хату выйду
        В лес, в дремучий бор,
        Что, скажите, будет
        Мой рубить топор?
        ??Ой-люли, люли,
        ??Что срублю в лесу?

        Я срублю — ни дать ни взять,
        Стыдно людям показать:
        Хлам, кустарник, пни, гнилье —
        Это, значит, все мое!

        Как за хату выйду,
        Вдаль большак идет.
        А куда ж, куда же
        Он меня ведет?
        ??Ой-люли, люли,
        ??Куда ж заведет?

        Он ведет — ни дать ни взять,
        Стыдно людям показать:
        На погост, в кабак, в тюрьму —
        Вот и все. Конец всему.

6

         Эй ты, друг! Что ж ты вдруг,
        ??Сын нужды проклятой,
        Лезешь, прешь, как слепой,
        ??В панские палаты?

        Кто ты: сват иль камрад,
        ??Братец иль сестричка?
        Иль прельстилась тобой
        ??Панна-белоличка?

        Иль тебе, голытьбе,
        ??Всеми позабытой,
        Веселей и вольней
        ??Средь панов, средь сытых?

        Или нас в этот час
        ??Там за стол сажают
        И вином дорогим
        ??Поят, угощают?

        Эх, Артем! Панский дом
        ??Не твои гнилушки.
        Не твои в нем друзья,
        ??Не твои подружки.

        Ты стоишь и дрожишь
        ??С шапкой на пороге,
        Как с обозом зимой
        ??На глухой дороге.

        Ты нагнись, поклонись,
        ??Смирным будь и кротким.
        Тебе пан поднесет,
        ??Может, чарку водки.

        Надо пить, закусить  —
        ??Ведь на то объедки!
        Приложиться к руке
        ??За прием за редкий.

        Вот и панна идет
        ??По своим палатам.
        Не гляди — у нее
        ??Есть паныч богатый.

        Медлить брось: ты ведь гость,  —
        ??К дому отправляйся.
        Своре псов на дворе
        ??Ты не попадайся.

        По тропе да к избе
        ??Ты пришел, забытый,
        Со слезой на глазах,
        ??Ни пьяный, ни сытый.

        Знать, не так ты, бедняк,
        ??Думал разгоститься:
        За столом с богачом
        ??Думал веселиться…

        Что ж тужишь? Надо жить,
        ??Надо делать что-то.
        Нам паны — не друзья,
        ??Знай свои ворота!

        Темноте, бедноте
        ??Дворцы не сияют.
        Наши слезы, нужду
        ??В них не понимают.

        Верь не верь, мерь не мерь  —
        ?? Горю не поможешь,
        Где ты жил, где ты рос,
        ??Там и кости сложишь.

7

         Вот моя полоска
        Шириной в шнурок.
        Как пустыня, жестка —
        Камни да песок.

        Ржи — считай, что нету,
        Вымерзла зимой,
        Яровое летом
        Все испортил зной.

        Бульба — как орехи,
        Словно гвоздь — бурак.
        Вот и все успехи,
        Горький я бедняк!

        С этой самой нивы
        И налог плати,
        Будь и сам счастливым,
        Не пей, не кради!

        Будь доволен небом,
        Господа хвали,
        Не бунтуй, не требуй
        Для крестьян земли.

8

        Что нам хлеб, зачем он в хате,
        Если нам мякины хватит?

        Что ботинки, черевики,
        Если есть лоза и лыки?

        Для чего земли мы жаждем?
        Как умрем, получим сажень.

        Для чего нам строить хаты?
        Царь с казной и так богаты.

        Что нам свет наук прекрасных,
        Если слезы светят ясно?

        Что лекарства, что больница,
        Раз казенка не скупится?

        Что нам знать всего помногу?
        Мы и так придем к острогу.

        1907 -1912

        Ты взойдешь ли, наше солнце?
        Перевод Б. Турганова

        С плачем думка-песня льется
        По замученной сторонке,
        Плачем эхо отзовется…
        ??Ты взойдешь ли, наше солнце?

        Мать-вдова да сиротинка
        Смотрят, бедные, в оконце,  —
        Догорела уж лучинка…
        ??Ты взойдешь ли, наше солнце?

        Бродит путник подорожный,
        Хлеба нет давно в котомке,  —
        Путь далекий, сбиться можно…
        ??Ты взойдешь ли, наше солнце?

        С горем пахарь ляжет, встанет,
        Тешит басней деток, женку
        И чуть слышно причитает:
        ??«Ты взойдешь ли, наше солнце?»

        Спину гнул бедняк без счета  —
        Не зерно, одна соломка,  —
        Ни красы, ни умолота…
        ??Ты взойдешь ли, наше солнце?

        Без земли — худая доля,
        Видно, вешаться придется:
        Нет ни хаты, нет и поля…
        ??Ты взойдешь ли, наше солнце?

        Сердце, полное тревоги,
        Снова жалостно сожмется:
        Где же правда, где дороги?
        ??Ты взойдешь ли, наше солнце?

        С плачем думка-песня льется
        По замученной сторонке,
        Плачем эхо отзовется…
        ??Ты взойдешь ли, наше солнце?
        ????Наше солнце?

        1908 -1910

        «Не свирель играет…»
        Перевод Б. Турганова

        Не свирель играет
        За лесом, у вески,
        Не ветра качают
        Белую березку  —

        Девушка-сиротка
        Охает, вздыхает,
        Над своей короткой
        Жизнью причитает.

        Полюбил сиротку
        Паренек пригожий;
        Лелеял лебедку,
        Да недолго пожил.

        Люди шли в оковах —
        Заступился милый!..
        Вырос холмик новый
        Милому могилой.

        Спит он, незадачный,
        Дождик насыпь моет,
        А девушка плачет,
        А девушка стонет…

        1908 -1910

        Приветствие
        Перевод А. Андреева

        Вновь я с вами, со своими,
        ??Милые крестьяне!
        Вместе повстречаем ночку,
        ??Вместе утром встанем.

        И пойдем за плугом дружно
        ??Утром в чистом поле
        Вместе борозды ворочать,
        ??Наживать мозоли.

        О простой работе нашей
        ??Для родной сторонки
        Будут ветру баять сказки
        ??Тополя, сосенки.

        Полосу за полосою
        ??Вспашем мы на диво;
        Зерна лягут, встанет колос,  —
        ??Вырастай счастливо!

        Пашней проходя за плугом
        ??На просторе божьем,
        Чистым сердцем, вольной думкой
        ??Песню-сказку сложим.

        Разнесет та песня-сказка
        ??Славу нашу всюду,
        Удивится свет великий
        ??Песне той, как чуду.

        Пусть узнает свет, что могут
        ??Для отчизны милой
        Сделать сердце белоруса,
        ??Труд его и сила.

        1908 -1910

        Мой дом
        Перевод А. Коринфского

        Мой дом — приволье звездной дали,
        Орлами мерянный простор,
        Там, где ветров свободных волны
        С семьею туч ведут раздор.

        Мой дом — замшелой пущи своды,
        Где сосны рвутся в небосклон,
        Г де переливный смех русалок
        Тревожит мирных дебрей сон.

        Мой дом — песчаных нив равнины,
        Где бродят вьюги, зной печет,
        Там, где соха голодных кормит,
        Где жизни цвет — кровавый пот.

        Мой дом — поросший чернобыльем,
        С сухой осиною курган,
        Где тлеют прадедов останки,
        Где плачет ночка да туман.

        1910

        На купалье
        Перевод В. Брюсова

        На купалье на святое
        Рви, мать, зелье роковое,
        Папоротником что зовется
        И счастливым признается.

        Как нарвешь его на воле,
        В темном лесе, в чистом поле —
        Положи за образами,
        Освяти его слезами!

        Дважды, трижды, многоразно
        Окропи слезой алмазной!
        Счастья жди — его приплода —
        От восхода до захода.

        Как цветы его проглянут,
        Детям счастья дни настанут.
        Будем, мать, под кровом хаты
        Мы счастливы и богаты.

        5 июня 1910 г.

        Жниво
        Перевод М. Богдановича

        ^{8}^
        Созревших хлебов золотые посевы
        За селами, там, где лесов рубежи,
        Склонили колосья до самой межи
        С призывным шептаньем: где, жнеи мои, вы?

        И жнеи сошлися. Направо, налево,
        Срезая колосья налившейся ржи,
        Задвигались быстро серпы, как ножи,
        Под жнивные, старые вечно напевы.

        Тоскливая древняя песня плывет
        В колосьях склонившихся шепчущей нивы
        И в пуще теряет свои переливы.

        Плывет эта песня ко мне, и зовет,
        И в сердце, как звонкие косы, ноет:
        «Ты так же, брат, сеешь… а где твое жниво?»

        Июнь, 1910

        Родное слово
        Перевод В. Рождественского

        ^{9}^
        Под ярмом неправды многие столетья
        Тихо и покорно жили мы на свете.
        Жили и тянули свой ярем устало,
        И страна родная уж не нашей стала.

        Не для нас и сосны по ночам шумели,
        Не для нас и нивы в мае зеленели,
        Оставалось с нами лишь родное слово,
        Чтоб вести нас к счастью бытия иного.

        И оно вело нас: кроткие душою,
        Не клеймили дум мы злобой и тоскою,
        Молча умирали, молча шли на муку  —
        Для чужой корысти, под чужую руку.

        Умирая дома или на чужбине,
        Отданы гоненью, отданы кручине,
        В беспросветной чаще сбились мы с дороги
        И напрасно ждали от людей подмоги.

        Все отнимут люди — злобные невежды,
        Вырвут веру в счастье, вырвут все надежды,
        Но того не вырвут, что нам мать певала,
        Как бессонной ночью колыбель качала.

        Ой, не взять у сердца молодого слова,
        Не запрятать песни в тесные оковы,  —
        Пусть берут младенца с материнской груди,
        Пусть отца от сына отрывают люди.

        Ты сроднилось с нами, слово речи милой,
        Словно ива с корнем, словно с солнцем нивы,
        Делишь с нами счастье, делишь с нами горе,
        Словно мать родная с ласкою во взоре.

        Мы и сами даже никогда не знали,
        Как тебя мы в сердце крепко сохраняли,
        Как оберегали в счастье и в несчастье
        От напрасной злобы, от людской напасти.

        Ты вело нас в жизни с гордостью и славой,
        Пред врагом ты низко шеи не сгибало;
        Кто теперь со злобой над тобой смеется,
        Тот подобен ветру, что в ракитах бьется.

        Над тобой смеется, кто не знал от века,
        Что такое думы, доля человека,
        Кто по свету носит — зло и непритворно  —
        Вместо сердца — камень, а души — дым черный.

        Вечно будешь с нами жить ты в мире этом,
        Речью миллионов говорить со светом,
        Из золы былого, дней слепых, кровавых,
        Вырастать посевом самой светлой славы.

        И рукой в мозолях тем родимым словом
        В книге всех народов, в заголовке новом
        Белорус напишет, гордо и не труся,
        Горестную повесть милой Беларуси!

        1910

        Я от вас далеко
        Перевод В. Рождественского

        Я от вас далеко, полосы родные,
        Я гляжу сегодня в небеса чужие,
        Но душой и сердцем только вас я знаю
        И стремлюсь, как прежде, к милому мне краю.

        Нет еще на свете пропасти глубокой,
        Нет еще на свете той стены высокой,
        Чтоб хоть на минуту — днем, порой ночною —
        Беларусь посмели разлучить со мною!

        Я от вас далеко… Каждый упрекает,
        Но чужие мысли кто же разгадает,
        Кто понять сумеет тот огонь, то море,
        Что бушуют в сердце и с неволей спорят?

        Только тот поймет их, кто до смерти самой
        Знал одни гоненья от судьбы упрямой,
        Кого доля-ведьма с юных лет немало,
        Словно лист осенний, по свету бросала.

        Я от вас далеко… Пусть везде брожу я  —
        Дома только дума днюет и ночует.
        Слышу только гомон Беловежской пущи,
        Вижу только Неман, вниз плоты несущий.

        Кто взрастит в чужбине садик возле дома,
        Кто мне там построит крепкие хоромы,
        Чтоб могли сравниться с хаткою веселой
        И с гурьбой березок в белорусских селах?

        Я от вас далеко… Делит нас полсвета,
        А живу я с вами зиму всю и лето.
        Осенью дождливой с вами я печален,
        С вами у весенних радуюсь проталин.

        На восходе солнца, на его заходе
        Думаю я думы о родном народе,
        И едва увижу — пролетают гуси,
        Жду от вас вестей я с милой Беларуси.

        Я от вас далеко… Из чужого края
        Я на ваши песни эхом отвечаю.
        Я пою вам, братья, сердцем и душою,
        Сам хочу лететь к вам со своей тоскою…

        Нет такой могилы, крепкой домовины,
        Чтоб могли отчизну схоронить от сына,
        Беларусь родную — и поля и реки,  —
        Как людей хоронят, схоронить навеки!

        Я от вас далеко… Боже ты мой милый!
        Неразлучный с вами до сырой могилы,
        Буду день и ночь я думать неустанно,
        Как вы там живете, в стороне желанной.

        А когда придется лечь мне в домовине,
        Этот холм могильный тень моя покинет,
        И, на крест склоняясь, погляжу туда я,
        Где мой край любимый, Беларусь родная.

        17 июля 1910 г.

        Брату на чужбине
        Перевод Н. Брауна

        Ты помнишь ли, мой друг старинный,
        Где ты родился, где ты рос,
        Напевы вьюг зимою длинной,
        Сверканье летних чистых рос?

        Свет солнца, звездные просторы
        И месяц в сумраке ночном,
        Во тьме русалок разговоры
        И песни птиц погожим днем?

        А помнишь ли ты взгляд несмелый
        Родного дальнего села,
        Откуда шел в свет этот белый,
        Где молодость твоя прошла?

        Леса, луга, поля немые,
        Шуршанье лоз, цветы полян,
        Кресты могил, где спят родные,
        И древний прадедов курган?

        Ты помнишь ли свой двор и хату
        С завалинкой, с худым плетнем?
        Все это было ведь когда-то
        Построено твоим отцом.

        Вдоль тракта старые ракиты,
        Извилистый песчаный скат,
        Мост, половодьями подмытый,
        Берез плакучих грустный ряд?

        Ты помнишь ли, как мать родная,
        Склонясь над зыбкою твоей
        И песню-байку напевая,
        Ждала с надеждой светлых дней?

        Святую песнь полей раздольных,
        Людей нехитрый разговор,  —
        А эхо ловит темный бор
        И звон протяжный колокольный?

        Ты помнишь дни косьбы и жнива,
        Ночное, отблески огней
        И перелет гусей крикливых,
        И аистов, и журавлей?

        Знакомый, грустный вид деревни,
        Обычай сельской простоты…
        Край белорусский мирный, древний,
        Свой край родимый помнишь ты?

        1910

        Летняя роса
        Перевод Б. Турганова

        Как брильянты, рассыпает
        Ночь блестящие росинки
        И туманом одевает
        Все поляны и тропинки.

        ??А едва рассвет настанет,
        ??Заиграет солнце рдяно.
        ??Росы тихо отцветают,
        ??И уходят прочь туманы.

        Как брильянты, никнут росы
        На лужайке, света полной.
        Солнца косы, наши косы
        Не дадут им встретить полдень!

        1911

        Над рекою…
        Перевод М. Исаковского

        Над рекою весною
        Зацветала калина.
        А в селе за рекою
        Подрастала дивчина.

        Над зеленой калиной
        Кукушка летала,
        Молодая дивчина
        Друга милого ждала.

        Ой, сгубили калину,
        Топорами срубили,
        Ой, угнали детину,
        Как в поход затрубили.

        Перестала калина
        В цветы убираться.
        Перестала дивчина
        С ненаглядным встречаться.

        Горько было кукушке,
        Что калины не стало.
        Тяжко было старушке,
        Что дочь тосковала.

        Волны вдаль угоняли
        Ветки гибкой калины.
        Люди в речке искали
        Самогубку-дивчину…

        Над рекою зарею
        Зацветала калина.
        А в гробу под землею
        Крепко спала дивчина.

        30 июля 1911 г.

        Две березы
        Перевод Э. Багрицкого

        За околицей в грозы две стояли березы,  —
        Как одна, две березы стояли.
        И стонали сквозь слезы, истлевая, березы,  —
        Как одна, две березы стонали.

        О восходе под грозы все шумели березы,  —
        Как одна, две березы шумели,
        О закате сквозь слезы запевали березы,  —
        Как одна, две березы все пели.

        Что в грозу и в морозы пановали березы,  —
        Как одна, на полях пановали,
        Что качались и в грозы самовластно березы,
        Как одна, погибая в печали.

        Мстят небесные грозы — и качнулись березы,
        Как одна, головою качнули,
        И навеки сквозь слезы две заснули березы,  —
        Как одна, две березы заснули.

        1911

        «Ты приди ко мне весною…»
        Перевод М. Голодного

        Ты приди ко мне весною,
        Цветиком приди,
        Расцвети красой со мною,
        Думу разбуди.

        Ты приди в июле, летом,
        Колосом приди,
        Песней жатвы, блеском, светом
        Думу услади…

        Ты приди в глухую осень,
        Звездочкой приди,
        В свет далекий с шумом сосен
        Думу поведи…

        Ты приди ко мне зимою,
        Солнышком приди,
        Сказкой давней золотою
        Думу пробуди.

        Ты приди и на могилу,
        Цветиком приди,
        Ручкой белой, ручкой милой
        Клен там посади…
        Ты приди!

        1911

        «Я казак, да не тот…»
        Перевод Д. Бродского

        ^{10}^
        Я казак, да не тот,
        Кто с нагайкой удал,
        А удалый, кто встарь
        За свободу стоял.

        Кто гулял за Днепром
        На коне-скакуне,
        Ненасытцем гремел
        По родной стороне,

        Тот, кто грозно в простор
        Песню-клич посылал
        И свободных в свой круг
        Принимал без числа,

        Кто на легком челне
        Шел в поход постоять
        За страну, за народ
        И за волюшку-мать,

        Кто престолы, венцы
        Вострой саблей сшибал
        И врагам свой закон
        Жаркой кровью писал.

        1911

        Ты зеленая дубрава…
        Перевод Н. Сидоренко

        Ты, зеленая дубрава,
        Сон гони, расцветай,
        Неустанно доброй славой
        Ты шуми на весь край.

        Полни край зеленым шумом
        От межи до межи,
        Дай надежду вольным думам,
        Обо всем расскажи.

        Крылья сказок знаменитых
        Оживи, разогрей;
        Вправо, влево разгони ты
        Сухоцвет, суховей.

        Молодые заговоры
        Сотвори на пути;
        Ясным взглядом долы, горы
        Приголубь, освети.

        Расскажи ты всему свету
        О себе, о хлебах;
        Словно клятву, слово это
        Пронеси в небесах.

        Ты родное в поле жито
        Приласкай, обними;
        Край забитый, позабытый
        Всколыхни, подними…

        15 января 1912 г.

        Выйди…
        Перевод В. Рождественского

        Выйди, сторонка моя, из недоли,
        Не покоряйся ты зимнему сну,
        Полно вздыхать и томиться в неволе!
        Выйди в луга и в зеленое поле,
        ??Выйди, чтоб встретить весну!

        Скинь все лохмотья, что долгие годы
        Тело твое истомили в плену,
        Выйди на волю из зимней невзгоды,
        Крепко сковавшей свободные воды,
        ??Выйди, чтоб встретить весну!

        Злобные вьюги, крутясь над полями,
        Вырыли яму тебе не одну.
        Ночью и днем заметали снегами…
        Видишь — снега побежали ручьями?
        ??Выйди, чтоб встретить весну!

        Северный ветер свистел над тобою,
        Ветви ломал, нагибая сосну,
        С запада звери к нам шли чередою
        Рвать твою грудь… Ты осталась живою.
        ??Выйди, чтоб встретить весну!

        В школе детей лишь неправде учили,
        Мучили, гнали к могильному сну,
        Все уверяли, что ты уж в могиле.
        Только свет солнца измену осилил.
        ??Выйди, чтоб встретить весну!

        Ясная сердцем, оденься цветами,
        Пташкой свободной порхни в вышину,
        Солнцем разлейся, рассыпься звездами,
        Славой и песней разлейся над нами,
        ??Выйди, чтоб встретить весну!

        Терны взяла ты себе для короны,
        Храм твой — лишь небо да нив ширина,
        Царство — просторы равнины зеленой,
        Слуги — мозолистых рук миллионы…
        ??Выйди, уж близко весна!

        10 марта 1912 г.

        Желание
        Перевод Б. Турганова

        Со всем народом вести беседу,
        Слышать биенье мильонов сердец,  —
        В жизни опорой мне только это,
        Это одно мне — почетный венец.

        Песню создать, прекрасную песню,
        С нею быть другом любому в стране,  —
        Это одно — сокровищ чудесней,
        Это желанье — одно лишь во мне.

        Нет, не погубит злоба живую
        Душу народа! Бессмертна она!
        Радостью этой одной живу я,
        Только такая нужна мне весна.

        К ясному солнцу из тьмы безвестной,
        К славе для всех наших бедных людей,  —
        Этой ищу я дороги на свете,
        Этому богу служу я везде.

        За мир и счастье родного края,
        За моих братьев в великой борьбе,  —
        Только такой я смерти желаю,
        Памяти этой прошу себе.

        1912

        Я люблю
        Перевод В. Рождественского

        Я люблю наших пашен цветенье,
        Наши травы весенней порой,
        Ропот бора угрюмый, глухой
        И ручья еле слышное пенье…

        Я люблю деревушку в лесу,
        Век живущую в горькой недоле,
        Свой народ — цвет, увянувший в поле.
        Весь свой край, что я в сердце несу.

        Я люблю взгляд, что смотрит глубоко,
        Стан твой гибкий, девчина-краса.
        Врежу им и в ночи, и средь дня.
        Я люблю и зову — издалека
        Слышат клич мой родные леса,
        Клич: кто ж любит, кто любит меня?

        1 ноября 1912 г.

        Родичам по речи
        Перевод В. Шефнера

        Шлю вам песней, братским словом
        Приветствие, люди,
        Не гасите веры, что вам
        Житься лучше будет!

        Вы не слабы, не ленивы,
        Вы — народ могучий,
        Ваше царство — ваши нивы,
        Царь ваш — труд живучий!

        Не в хоромах ваша слава,
        Не в богатой митре,
        А в труде, в работе правой,
        Честной и нехитрой.

        Вы одеты не парадно,
        Не в шелка и фраки,  —
        Нет почетней неприглядной
        Трудовой сермяги!

        Ваши руки в кровь избиты,
        Песок на них виден,
        Но на хлеб, вами добытый,
        Никто не в обиде!

        Ваша правда, ваша сила
        Глаза врагам колет,
        Вижу — свежие могилы
        Роет вам неволя.

        Кости дедов — не порука ль
        Вашей давней силе,
        Не звучат ли в песни звуках
        Слезы, что вы лили?

        Так пускай вас не осилит
        Злоба непогоды,
        Расправляйте смело крылья,
        Как и все народы!

        Сгинет кривда, сгинет горе,
        Гнет мы сбросим вражий,  —
        Мы добьемся светлой доли
        На земле на нашей!

        1911 -1912

        «Братец и сестрица»
        (Из народных мотивов)
        Перевод М. Комиссаровой

        Ой, в лугу, лугу зеленом,
        ??Возле быстрой речки
        Пела девушка-пастушка
        ??И паслись овечки.

        Золотое солнце с неба
        ??Грело, в сон тянуло,
        На траву легла пастушка,
        ??Легла и заснула.

        Ехал той порой солдатик,
        ??Да и заблудился,
        Он к молоденькой пастушке
        ??С седла наклонился.

        «Встань, голубка, мое сердце,
        ??Говорю по чести,  —
        Ставь-ка лучше ногу в стремя
        ??Да поедем вместе!»

        Быстро девушка вставала,
        ??Ножку в стремя клала,
        В край далекий отъезжала
        ??С молодцем удалым.

        Вот уж поле, вот другое,
        ??Въехали на третье,
        Под дубок они присели,
        ??Под густые ветви.

        Тут прижался к ней солдатик,
        ??Девушку милует,
        И глаза ее и губы
        ??Крепко он целует.

        И, ласкаючи, сказал он
        ??Ей слова такие:
        «Ты откуда будешь родом,
        ??Кто твои родные?»

        И ответила пастушка,
        ??Наклонившись низко:
        «Старшины я дочка буду
        ??Из деревни близкой».

        Помрачнели ясны очи
        ??Хлопца молодого:
        Он от девушки ответа
        ??И не ждал такого.

        И тогда в ответ солдатик
        ??Говорит ей тоже,
        Что из той же он деревни,
        ??Сын отца того же.
        ………….

        Заслонили тучи небо
        ??Черными крылами,
        Налетела ливень-буря
        ??С молнией, с громами.

        И ударило грозою
        ??В оба сердца сразу
        Тех двоих, чьей мыслью грешной
        ??Омрачился разум.

        Под тем дубом их обоих
        ??Схоронили люди,
        Холм насыпали песчаный
        ??На глаза и груди.

        На холме взошли цветочки,
        ??Только снег растаял,
        Вместе с желтеньким цветочком
        ??Синий расцветает.

        Кто в могиле спит, успело
        ??Все людьми забыться.
        А цветочек окрестили
        ??«Братцем и сестрицей».

        23 мая 1913 г.

        «А ты, сиротина, живи…»
        Перевод М. Исаковского

        А ты, сиротина, живи,
        Как лист под осенним небом;
        Ни счастья к себе не зови,
        Ни места под солнцем не требуй.

        И ношу недоли своей
        Неси меж курганов могильных,
        Не зная дорог и путей,  —
        Забытый, забитый, бессильный.

        Как тень из могилы, бреди.
        Шагай, человек горемычный!
        Ни доброго слова не жди,
        Ни солнечной ласки девичьей.

        Живи, да мечтай о весне,
        Да думай одно, сиротина:
        Никто не вздохнет в тишине
        Над тесной твоей домовиной.

        6 ноября 1913 г.

        Песня
        (Из народных мотивов)
        Перевод М. Исаковского

        Коль была б я перепелкой,
        ??Волю б я имела,
        Где б хотела, там летела,
        ??Дома б не сидела.

        То ль за ягодою сладкой  —
        В рощу, за усадьбы;
        То ль в лесу, густом и темном,
        Мне орехи рвать бы.

        То ль в луга б ушла, где речка
        Быстрая синеет,
        За калиною за красной,
        Что на солнце зреет…

        Ой, не быть мне перепелкой,
        Крыльев не иметь мне;
        Ни до рощи, ни до леса,
        Ой, не долететь мне!

        Нет в лугах зеленых ягод
        Горше, чем калина;
        Нет судьбины тяжелее,
        Чем моя судьбина.

        Как я выйду, молодая,
        За ворота в поле,
        Слезы сами набегают
        От тоски-недоли…

        Ой, они ручьями льются,
        Горестные слезы,
        Словно росы летней ночью
        С молодой березы.

        Плачут очи век от века
        И в избе и в поле —
        Не о добром человеке,
        А о вольной воле.

        1913

        «Всюду лето, лето…»
        Перевод М. Исаковского

        Всюду лето, лето,
        Поле в солнце тонет.
        Тихие колосья
        Ветер книзу клонит.

        Покажися, выйди,
        Как заря выходит,
        Смело закрасуйся,
        Да при всем народе.

        Ты возьми у солнца
        Золотые нитки,
        Солнечное платье
        Поскорее вытки.

        Из цветочков синих,
        Из травы зеленой
        Ты сплети веночек,
        Ты сплети корону.

        Пусть, как бриллианты,
        На твоем уборе
        Засверкают росы
        В утренние зори.

        Засверкай, зардейся
        В славе, в силе, в ласке
        Словно королева
        Из чудесной сказки.

        Покажися свету,
        Свету да народу,
        Сторона родная,
        Как заря с восхода!

        1913

        Не ищи…
        Перевод С. Городецкого

        Не ищи счастливой доли
        На чужом, далеком поле,
        Нет, за шумным лесом-бором,
        За широким, синим морем
        Не ищи счастливой доли.

        От тебя ведь счастье близко!
        Там оно, где в хате низкой,
        Колыбель твою качая,
        Пела мать тебе родная.
        Счастье рядом! Счастье близко!

        Не ищи себе ты друга
        Средь чужого сердцу круга,
        Между пьяных и богатых
        В панских каменных палатах
        Не ищи себе ты друга!

        От тебя ведь друг твой близко:
        Возле хаты, возле низкой,
        Где ходил ты пастушонком,
        Где косой звенел ты звонко,
        Там ищи! Ведь друг твой близко!

        Не ищи отчизны, брат мой,
        С ветром, спутником превратным,
        Ни на суше, ни на море.
        Ни в счастливых снах, ни в горе,
        Не ищи ее там, брат мой!

        Ты вблизи отчизну встретишь!
        Как леса встречают ветер.
        Только в сердце глянь свое ты
        Зорко, с ласковой заботой,
        Ты вблизи отчизну встретишь!

        1913

        Две доли
        Перевод М. Комиссаровой

        Растет береза среди поля,
        Вдали от леса, сиротой;
        Живет певец с своей недолей,
        С своей печальною душой.

        Береза под грозою гнется,
        Мороз и зной ее сечет;
        Певец в слезах с неправдой бьется,
        За всех борясь, для всех поет.

        С березы вихрь холодный, вея,
        Срывает листья, гонит вдаль;
        Певца напевы, не жалея,
        Обида глушит и печаль.

        Жила береза и увяла:
        Срубил под корень дровосек…
        В борьбе сложил певец усталый
        Свою головушку навек.

        В печи береза догорает…
        До неба дымы ввысь плывут;
        Певец в забвенье умирает,
        А песню все его поют.

        1913 -1914

        Весна 1915-я
        Перевод А. Чивилихина

        Так вот как в мир пришла она — желанная весна:
        В короне зелени, в цветах и с шепотом берез!
        Единственная меж своих былых сестер, она
        Души твоей не веселит, не утирает слез.

        Не росы светлые горят брильянтами на ней,
        И не водой освящены, окроплены поля,
        А рдеет пролитая кровь крестьянских сыновей,
        Горячей крови напилась бесплодная земля.

        Не с солнышком пришла весна благословить на труд,
        Не зорьку ясную зажгла над кровлями села  —
        Пожаров зори занялись над ними там и тут.
        Уничтожения огни на празднестве зажгла.

        И сеятель совсем не так, как в прежние года,
        Свой труд извечный совершить на полосу идет,  —
        Без веры совершает он простой обряд труда,
        Лишь по привычке сеет он, не зная — кто пожнет.

        Не хочет хату деревцем украсить селянин,
        Как украшали с давних пор, когда приходит май.
        Спроси: «Обычая отцов ужель не знает сын?»
        Ответит: «Знаю, но теперь в печали отчий край!»

        На тракт крестьянка, что ни день, с детишками идет,
        У придорожного креста подолгу смотрит вдаль,
        Глаза успела проглядеть, а все кого-то ждет,
        Кого-то хочет увидать, тая в глазах печаль.

        Девчина, косы распустив, бежит в зеленый бор,
        К стволу березы прислонясь, поет в тоске такой,
        Что не понять — терзает слух ей погребальный хор
        Или пришла одна справлять день обрученья свой.

        И аист, что у пирамид в тепле отзимовал
        И вновь на лето прилетел в любимый край сюда,  —
        Он помнит все, но своего он места не узнал
        И не отыщет своего обжитого гнезда.

        Лишь звери, пробудясь от сна, справляют пир в лесах:
        Ведь на побоище теперь поживы хватит им,
        Пируют вороны — нашлась добыча на полях  —
        И не жалеют, что тоской и болью мир томим.

        Так вот какой пришла весна, явилася на свет,
        Как липу, землю принялась в те дни трясти она.
        Пожары, кровь и страшный мор — таков ее привет,
        Огнем на знамени ее написано: война!

        7 июня 1915 г.

        Отчизна
        Перевод А. Андреева

        Меня связала нить и с небом и с землей —
        Никем не расторжима связь та вековая:
        Как сына, бережет меня земля родная,
        И солнцу я открыт и сердцем и душой.

        Еще от колыбельных песен надо мной
        Я все здесь полюбил от края и до края,
        Частицей родины себя я ощущаю
        И в сердце берегу лучи звезды родной.

        Да, мной земля моя родимой может зваться,
        Других себе не заставляя покоряться,
        Здесь, словно к матери, я прижимаюсь к ней.
        Но если надо мной враги глумятся  —
        Глумятся, значит, и над родиной моей.
        Когда ж над ней — в сто крат мне это тяжелей.

        1915

        Что там?
        Перевод С. Городецкого

        «Что за плач там над лугами,
        Над речными берегами?
        Чьи там слезы заблистали?
        Мать ли это? Сирота ли?»

        «Это мать! А кто ж иначе
        Над детьми своими плачет?
        Дети ей могилу рыли,
        А себя в плену сгноили».

        «Что за звон гудит, грохочет,
        Оглушить всю землю хочет?
        Это смерти звон проклятый?
        Божий звон? Иль звон набата?»

        «Это цепи и оковы
        Звоном бьют по жизни новой,
        Чтобы звоном тем унылым
        Эту жизнь столкнуть в могилу».

        «Чей там голос ходит-бродит
        И такую песнь заводит,
        Что дрожат в испуге недра?
        Друг ли это? Или недруг?»

        «Этот клич проходит полем,
        Призывая к новой доле.
        Он под окнами стучится
        И зовет всех пробудиться».

        «Что за вихрь там закрутился,
        И землю врылся, в небо взвился
        И несет огонь бесстрашный
        На усадьбы и на пашни?»

        «Полем клич проходит этот —
        Смертный бой меж тьмой и светом!
        Кто одержит верх, кто ляжет —
        Глянь на солнце, солнце скажет».

        1916

        Наследство
        Перевод А. Андреева

        Мне испокон веков дано
        Наследство драгоценное,
        Как ласка матери, оно
        Всегда со мной, нетленное.

        О нем мне шепчут сказки-сны
        Весенние проталины,
        И шелесты вершин лесных,
        И дуб, грозой поваленный.

        Напомнят клекотом о нем
        Мне аист над ракитою,
        Замшелым, стареньким плетнем
        Деревни, в рощах скрытые,

        Вороньи стаи, что кричат
        На деревенском кладбище,
        И неумолчный крик ягнят
        За речкою, на пастбище.

        И сердце у меня одной
        Заботою охвачено:
        Наследство, что хранимо мной,
        Напрасно не истрачено ль?

        И в глубине моей души,
        Как пламя негасимое,
        На всех путях, во тьме, глуши
        Горит оно, родимое.

        С ним думы все мои давно,
        И сны, и песни звонкие…
        А называется оно
        Родимою сторонкою.

        19 сентября 1918 г.

        Песня
        («Вспыхнет песня, словно искра…») Перевод М. Исаковского

        Вспыхнет песня, словно искра,
        Словно ключ она польется.
        Тут и там — далеко, близко —
        Звонким эхом отзовется.

        Сердце с сердцем крепко сдружит,
        Засверкает, загорится.
        Вот уж в хате, вот снаружи —
        Молодица молодицей.

        Прыгнет к солнцу, захохочет,
        Расцелуется счастливо;
        Ясну месяцу средь ночи
        Поглядит в глаза тоскливо.

        Встретит зорьку-заряницу,
        Прослезится с ней росою;
        На поля слетит, как птица,
        Ляжет шелковой травою.

        Вместе с ветром выйдет разом,
        Заиграет в хороводе;
        Вместе с бором грозным сказом
        Зашумит о непогоде.

        Пробежит по листьям в чаще,
        С птицей птицею засвищет.
        Мимоходом весть о счастье
        Бросит в чье-нибудь жилище.

        Так летает да летает
        Эта песня в белом свете,
        Ни преград, ни пут не знает
        От столетья до столетья.

        29 октября 1918 г.

        Поезжане
        Перевод Э. Багрицкого

        Разлетелась по просторам
        Снежным пухом, тайным вором
        Дым, поземка, завируха,
        Злого духа злобедуха…

        В поле дымно и тревожно,
        Беспокойно, бездорожно…
        Ни ночлега, ни путины,
        Грозен сумрак домовины.

        Как по морю, в пене снега,
        Без костра и без ночлега,
        В замороженном тумане
        Едут, едут поезжане.

        Едут, едут… след развеян…
        Глуше, тише и темнее…
        Ни надежды, ни просвета,
        Только вьюга, только ветер.

        А колдунья-завируха
        Что-то шепчет, шепчет в ухо
        О рожке, что в ночь взывает,
        О пшеничном каравае.

        Дразнит снеговым ночлегом,
        Засыпает сном и снегом.
        Лезет в сердце, лезет в очи,
        Машет пугалом из ночи…

        Молодого к молодухе,
        Свата — к сватье-посидухе
        Страх друг к другу прижимает,
        Свищет, розвальни качает.

        Прижимаются, как дети,
        Как голубки на рассвете…
        Нету свету, нету следу…
        И все едут-едут-едут…

        А над ними завируха,
        Поползунья, злобедуха
        Раскачнулась снежной вехой,
        Задыхается от смеха…

        1918

        Лесное озеро
        Перевод Б. Турганова

        Спит, окруженное чащей лесною,
        Озеро, скрытое в зарослях тины;
        Шепчутся тихо осока и аир,
        Грустные сказки кустарник бормочет.

        Сосны и вязы, дубы и осины
        Стали вдоль берега, будто на страже,
        Молча кивают зеленой вершиной,
        Небу молитву творят потаенно.

        Озеро! Озеро! В смутном раздумье
        Я подхожу по тропинке заглохшей.
        Желтые листья шуршат под ногами,
        Щеки царапает иглами хвоя.

        Я, одинокий, сажусь под дубами,
        Взоры и мысли далёко-далёко…
        Тихо над озером, облачно в небе…
        Где-то кричат перелетные гуси.

        1919

        Моя наука
        Перевод М. Исаковского

        В науку нужда не давала мне ходу,
        И книжной премудрости я не постиг,
        Язык белорусский и думы народа
        От матери знал я — без школ и без книг.

        Учителем — с детства, с годов невеселых —
        Служил мне простор в белорусском краю.
        И всходы на нивах, и говор по селам
        Мне в дар приносили науку свою.

        И душу мою окрыляло раздолье,
        И в небо, под солнце, летела она;
        Светилась, сияла, как радуга в поле,
        Как радуга в небе, как сказка-весна,

        И, пьяная чарами, буйным цветеньем,
        Как будто в каком-нибудь сказочном сне,
        Шептала о чуде поры предвесенней
        И радостной песней лилась в тишине.

        И мельницы шум над рекою бурливой,
        И грохот, и говор, и всплески реки
        Давали мне песенных ритмов извивы,
        Давали мне ходы для каждой строки.

        Густые березы, что шлях сторожили,
        И цепью летящие вдаль журавли
        Гармонию стройную в песню вложили,
        Мелодию песни без фальши вели.

        Зеленые всходы бескрайних просторов,
        Цветов на лужайке веселая рать
        Для песен моих не жалели узоров,
        Учили венками слова завивать.

        В напев мой — от шепота спелых колосьев,
        От шелеста яблонь, черемух и груш —
        Неслыханной музыки эхо лилося,
        Сливаясь со стоном обиженных душ.

        Шум древнего бора таинственным сказом
        О жизни, о счастье мне смутно шептал,
        И песню шум-говор захватывал сразу,
        Заснувшие думы от сна пробуждал.

        А солнце, что в небе безоблачном тонет,
        Вливалося в песню лучистым огнем;
        А ветер, что травы высокие клонит,
        Дал крылья, чтоб песня взлетела орлом.

        В той песне могучую силу взрастили
        И цеп, и топор, и стальная коса;
        Жара и морозы ее закалили,
        И песня гремит, словно гром в небесах.

        Так я, ни науки, ни школы не зная,
        Отыскивал дар свой и долю свою.
        Теперь моя дума, как сокол, летает,
        Теперь я свободно и гордо пою.

        1919

        Где ты, хмель мой, зимовал?
        Перевод Е. Мозолькова

        «Где ты, хмель мой, зимовал,
        Что не распускался?
        Где ты, сын мой, ночевал,
        Что не разувался?»

        «Зимовал я в той стране,
        Где бураны дули;
        Ночевал я на войне,
        Где гуляют пули».

* * *

        «Где ты, хмель мой, летом цвел,
        Что дождя не ведал?
        Где ты, сын мой, день провел,
        Что и не обедал?»

        «Цвел я там, где дни стоят
        Знойные, сухие;
        Там дневал я, где гудят
        Пушки боевые».

* * *

        «Ты зачем, мой хмель, терпел
        Зной и холод лютый?
        Для чего, сынок, летел
        С песней на войну ты?»

        «Славный жребий выпал мне:
        В зной и в стужу злую
        Воевал я на войне
        За страну родную».

        1919

        В полет!
        Перевод В. Шефнера

        Гей, к солнцу, к свободе, крылатое племя,
        В полет! Все просторы открыты пред нами.
        Взять солнце, как факел, настало нам время
        И, крылья раскрыв, пролететь над мирами!

        Гей, внуки отважных! Пора устремиться
        К высотам, где молнии, тучи и громы,
        С надеждою в сердце, как вольные птицы,
        Мы к счастью рванемся путем незнакомым!

        Гей, вольные птицы, властители песни,
        В дорогу! Под стяг красоты и свободы!
        Пора нам взлететь в высоту поднебесья —
        Пусть огненной песне дивятся народы!

        1919

        На смерть Степана Булата
        Перевод С. Обрадовича

        ^{11}^
        Задремал ты. Над могилой
        Ветер стихнул, пригорюнясь…
        Смерть скосила — не спросила…
        — Светел сон твой о Коммуне!

        Солнце за косы хватая,
        Думал думку о Перуне,
        Что разбудит силы края…
        — Светел сон твой о Коммуне!

        Сиротами горевыми
        Цеп с косой забыты в клуне,  —
        Кто ж их на врага подымет?…
        — Светел сон твой о Коммуне!

        Мир поднялся, встрепенулся…
        Верь, свободный ветер дунет
        По всей милой Беларуси!
        — Светел сон твой о Коммуне!

        Расцветая в славе буйной,
        Зашумит золотострунный
        Край родной одной коммуной!..
        — Светел сои твой о Коммуне!

        Над могилой ветер бродит,
        Цвет колышет вешний, юный.
        Солнце всходит и заходит…
        — Светел сон твой о Коммуне!

        9 августа 1921 г.

        А кукушка куковала…
        Перевод А. Прокофьева

        Как на свет родился Янка,
        Как заплакал много-мало,
        Пела мать над колыбелью,
        А кукушка куковала:

        «Ку-ку, ку-ку, кинь докуку!
        Спи, соколик, ку-ку, ку-ку!»

        Как подрос, поднялся Янка,
        Скот пасти пора настала,
        На жалейке все играл он,
        А кукушка куковала:

        «Ку-ку, ку-ку, кинь докуку!
        Паси стадо! Ку-ку, ку-ку!»

        Как подрос, как вырос Янка,
        Сеять стал, не уставал он
        И за севом пел о доле,
        А кукушка куковала:

        «Ку-ку, ку-ку, кинь докуку!
        Сей, как можешь! Ку-ку, ку-ку!»

        Как ни жал, ни сеял Янка,
        Все чего-то не хватало,
        Янка сеял — люди жали,
        А кукушка куковала:

        «Ку-ку, ку-ку, кинь докуку!
        Жать ты будешь, ку-ку, ку-ку!»

        Как стал старым-старым Янка,
        Как в нем удали не стало,
        Баял байки-сказки внукам,
        А кукушка куковала:

        «Ку-ку, ку-ку, кинь докуку!
        Хватит баять! Ку-ку, ку-ку!»

        Как в могилу клали Янку,
        Как родня затосковала!
        Ах, зачем ты умер, пахарь!
        А кукушка куковала:

        «Ку-ку, ку-ку, кинь докуку!
        Спи, соколик! Ку-ку, ку-ку!»

        8 сентября 1921 г.

        Орлятам
        Перевод В. Рождественского

        ^{12}^

1

        Эй, орлята! Шире крылья!
        Взвейтесь выше в битве ярой
        Над былым, что спит в могиле,
        Над недолей жизни старой!

        И в раскатах гроз суровых,
        15 ярком блеске молний алых
        Для веков сложите новых
        Правду мыслей небывалых.

        Вам серпы и косы в руки
        И мечи из крепкой стали
        Дали бури, дали вьюги,
        Что тут грозно бушевали.

        Тень былого — день проклятый,
        Где гуляли кнут с нагайкой…
        Вы развеете, орлята,
        Юной силой, песней-байкой.

        Час уж пробил долгожданный,
        Время выйти на свободу,
        Выйти смело из тумана
        Белорусскому народу.

        В новом, дивном хороводе,
        В расцветающей свободе,
        Без оков, на вольной воле
        В мир выходит наша доля.

2

        Серп и молот вам, отважным,
        Доля даровала,
        Чтоб отныне сила в каждом
        Богатырской стала,

        Чтоб добытую свободу
        Все вы уважали,
        Чтобы в злую непогоду
        Грозным валом встали,

        Чтоб шумели и гудели
        Вы грозой всесветной,
        Не проспали бы в постели
        Воли огнецветной.

* * *

        Вам отцы и деды дали
        Соху с бороною,
        Чтобы землю вы пахали
        Раннею весною,

        Чтоб свою взрыхляли ниву
        Долго и упорно,
        Чтоб бросали в час счастливый
        Золотые зерна,

        Чтоб шумела над землею
        Нива величаво
        Рядом с вашей молодою
        Соколиной славой.

* * *

        Вам в наследство дали деды
        Отбитые косы,
        Чтобы вы за солнцем следом
        Вышли на покосы,

        Чтоб косить не уставали
        Лебеду с бурьяном,
        Кровь людскую не давали
        Отравлять дурманом,

        Чтоб звенели ваши косы
        Над землею сонной
        В час, когда сверкают росы
        На траве зеленой.

* * *

        Вам даны в наследство песни
        Многих поколений,
        Чтобы петь еще чудесней
        О заре весенней,

        Чтоб вы пели грудью полной
        В радости и в горе,
        Чтоб кипели, словно волны
        Штормовые в море,

        Чтоб гремел ваш гимн растущий
        От поля до поля
        И людей, в цепях живущих,
        Звал из тьмы на волю.

        1923

        Две сестры
        Перевод Д. Бродского

        Как в далекой дали
        Две сестрицы росли  —
        Две забытые в чаще калины;
        Животворных криниц
        Не было у сестриц,
        Обе сохли от тяжкой судьбины.

        Как всходила весна,
        В чистом поле одна,
        В три погибели гнулась, бывало,
        А студеной зимой
        В хате черной, курной
        Пряла леи, и сновала, и ткала.

        А другой, что ни год,
        Дым фабричный, как крот,
        Разъедает веселые очи;
        И девичью красу,
        Словно солнце росу,
        Пьет кирпичный подвал темной ночью.

        И от горя и мук
        Плечи выгнулись в крюк
        У сестрицы у первой в неволе;
        Пела знать от нужды,
        От великой беды:
        Ах ты, женская горькая доля!

        А вторая — детей
        У чужих у людей
        Все качала, в тоске изнывая,
        И такой же, сквозь сон,
        Слышен был ее стон:
        Ах ты, женская доля глухая!

        Ой, пришел уже час,
        Счастье встало для вас,
        Счастья не было прежде, сестрицы,
        Голос ваш молодой,
        Разлучившись с тоской,
        Пусть, как светлый родник, заструится!

        Полно, полно скорбеть,
        Песни хмурые петь,
        Время жить и привольно и ярко,
        Песни новые в свет,
        Дум пылающих цвет
        Кинь, крестьянка,
        С сестрой-пролетаркой!

        6 октября 1924 г.

        За все
        Перевод Б. Турганова

        За все, что было в жизни,
        Что дал мне мой народ:
        За уголок в отчизне,
        За хлеб-соль без хлопот,  —

        Я отплатил народу
        Всей силою своей:
        Звал к свету, на свободу
        Из мрака и цепей

        И для родимой, бедной,
        Измученной земли
        Слагал напев победный
        Среди могильных плит.

        Борясь с бедой-напастью
        По имя благ людских,
        Не раз писал в несчастье
        Я кровью каждый стих.

        И этим свою долю
        Вносил я — до конца.
        А там?… Чего же боле
        Хотите от певца?…

        1926

        Диктатура труда
        Перевод Б. Турганова

        Князей и пап обычай старый —
        Гнилую, лживую культуру  —
        От полюса и до Сахары
        Разрушит наша диктатура.

        Мир спекуляций и разбоя,
        Мир угнетателей и тюрем
        Машинной мощью огневою
        Очистит наша диктатура.

        Властителей земного шара,
        В крови погрязших, в злобе хмурой,
        Серпа и молота ударом
        Раздавит наша диктатура.

        Иные, вечные законы
        Для всех людей, в грозе и буре,
        Рукой железной, непреклонной,
        Напишет наша диктатура.

        Жизнь светлую, как светлый гений,
        Без горя, без тоски понурой
        Для всех веков и поколений
        Построит наша диктатура.

        1929

        Уходящей деревне
        Перевод М. Исаковского

        Ты, как тяжелый сон тоскливый,
        Уходишь дальше с каждым годом.
        А твой народ трудолюбивый
        На путь становится счастливый,
        Разбив оковы злой невзгоды.

        Засеет он свои загоны,
        Расчистит он свои дубравы,
        В одну семью объединенный,
        Как будто заново рожденный
        Для новой жизни, новой славы.

        Былого страшные обломки
        Мы по земле развеем прахом.
        И не пойдут твои потомки
        С пустою нищенской котомкой
        Искать приют сибирским шляхом.

        Они горбы немых курганов,
        Где спят рабы и спят магнаты,
        Трудом распашут неустанным,  —
        И там, под солнцем долгожданным,
        Сады раскинутся богато.

        Где за поселком лег поселок,
        Заводы загудят победно,
        И в блеске солнечно-веселом
        Электросвет вольется в села
        И дым лучин сметет бесследно.

        Твоей жалейки стон унылый
        Заменит трактор песней новой,
        И пахарь твой почует силу
        И не пойдет, как раньше было,
        С глухой мольбой под крест сосновый.

        Твоим немазаным колесам
        Автомобиль идет на смену,
        А твой косарь русоволосый  —
        Придет пора — забросит косы,
        Косить машиной будет сено.

        Не станут девки молодые
        Слепить за прялкой ясны очи:
        Станки фабричные, стальные
        Соткут полотна дорогие
        Своим крестьянам и рабочим.

        И голос радио свободный
        Развеет тьму поверий древних.
        И в тон ответит бор дремотный,
        Ответит Неман многоводный,
        И зашумят поля напевней.

        Русалки, лешие отныне
        Твоих людей пугать не смогут,
        И водяной погибнет в тине,
        И солнце ясное раскинет
        Лучи у каждого порога.

        Над куполами, над крестами
        Труба взметнется заводская,
        И заглушит она гудками
        Звон заунывный над полями,
        На труд рабочих собирая.

        И будет дальше год от года,
        С пути сметая все помехи,
        Расти и радость, и свобода,
        И сила твоего народа,
        Освобожденного навеки.

        Исчезнешь ты, как сон тоскливый,
        Растаешь, как в лугах туманы.
        Смотри: народ трудолюбивый
        Уже нашел свой путь счастливый,
        Нашел свой край обетованный.

        Ноябрь, 1929

        Новая осень
        Перевод Л. Хаустова

        Богатой хозяйкою осень
        Полей осмотрела границы.
        Справляют дожинки в колхозе
        Довольные отдыхом жницы.

        Крикливая галочья стая
        Над желтою рощей хлопочет.
        Цепы на селе заглушая,
        С утра молотилка грохочет.

        День ото дня тени длиннеют.
        Осенние дали просторны.
        И в поле распаханном сеют
        Пшеницы отборные зерна.

        И ветер гуляет суровый
        В кустах, в перелесках, на пашне.
        Добром наполняется новым
        Силосная круглая башня.

        Под синим крича небосводом,
        В отлет собираются гуси,
        И красных обозов подводы
        Плывут средь полей Беларуси.

        А в небе высоком и ясном
        Осеннее солнце сияет.
        Справляют под знаменем красным
        Колхозники день урожая.

        1930

        Песня строительству
        Перевод А. Чивилихина

        Новый, мудрый придет летописец,
        Он придет — он давно уж в пути,  —
        Чтоб, душою правдивой возвысясь,
        Все понять, чем по праву гордитесь,
        И чудесный рассказ повести.

        Он создаст вдохновенную повесть,
        Как давали народу закон
        Большевистская правда и совесть,
        Чтоб вся жизнь, ясным дням уподобясь,
        Ночь бесправья забыла, как сон.

        Он расскажет, как сомкнутым строем
        Пролетарии шли на врагов,
        Смело бой принимая за боем,
        Как победа досталась героям
        В годы бурь, под раскаты громов;

        Как взялись перестраивать смело
        Мы заводы и души свои,
        Как преграды ломали умело,
        Хоть кричали враги оголтело,
        Что живем мы последние дни;

        Как труда горделивые флаги
        Мы на стройках в зенит вознесли.
        Те, кто гнулись в батрацкой сермяге,
        Делом доблести, чести, отваги
        Ныне радостный труд нарекли.

        Жизнь увидевший взглядом орлиным,
        Нашей смене поведает он,
        Как вставали на смену руинам
        Те дома, где расти исполинам,
        Где железо скрепило бетон;

        Как ударники, славные ныне,
        Соревнуясь в упорстве трудов,
        Города возводили в пустыне
        И, в леса пробиваясь густые,
        Зажигали огни городов;

        Как в просторы полей выходили,
        Где полоски виднелись вчера,
        И уснувшие села будили
        К новой жизни — в довольстве и силе,
        К новым, радостным дням — трактора;

        Как вперед и вперед неуклонно
        Смелых партия наша вела,  —
        Высоко поднимая знамена,
        Штурмовать старый мир обреченный
        С большевистской отвагой звала.

        Новый, мудрый придет летописец,
        Он придет — он давно уж в пути,  —
        Чтоб, душою правдивой возвысясь,
        Все понять, чем по праву гордитесь,
        И чудесный рассказ повести.

        22 ноября 1931 г.

        Вперед — неизменно
        Перевод М. Исаковского

        ^{13}^
        Ты слушай-послушай,
        Товарищ и брат:
        Вперед — неизменно!
        Ни шагу — назад!

        Гляди: разрастаясь,
        Наш вихрь-бурелом
        Чрез поле, сквозь чащу
        Летит напролом.

        Как вихри, машины
        Несутся вдали;
        По синему морю
        Плывут корабли.

        В моря и озера,
        Смывая всю грязь,
        И речки и реки
        Текут торопясь.

        Летят самолеты
        Уверенней птиц,
        Не зная в полете
        Ни меж, ни границ.

        Вперед — неизменно!
        Ни шагу — назад!

        ………..
        Вот так, не иначе,
        Товарищ и брат.

        Декабрь, 1931

        Волнуется синее море
        Перевод М. Исаковского

        Волнуется синее море,
        И ветер прохладою дышит,
        А мы уплываем в просторы,
        А мы улетаем все выше.

        Вперед мы идем непреклонно,
        Как солнце идет небосводом,
        Мы строим мартены и домны,
        Возводим гиганты заводы.

        Мм строим, и сеем, и пашем
        На радость и внукам и дедам,
        И празднуем праздники наши,
        Зовущие к новым победам.

        Пусть лютая ненависть бродит,
        Мы сможем ответить на вызов —
        Оттуда ль, где солнце восходит,
        Оттуда ль, где клонится книзу.

        Повсюду, от края до края,
        Плывет большевистская песня,
        Плывет наша песня большая —
        Великих боев буревестник.

        1934

        В нашем поле
        Перевод М. Исаковского

        В поле колхозном,
        В поле раздольном
        Дни пролетают
        Весело, вольно.

        Дружно работаем
        Все мы совместно.
        Горькое горе
        Нам не известно.

        Мы позабыли
        Злую тревогу.
        Вышли машины
        Нам на подмогу.

        Сохи забыты,  —
        Мы не горюем:
        Трактором пашем
        И боронуем.

        Всходит-заходит
        Солнце привычно.
        Сев и прополка —
        Все «на отлично».

        Осень приходит —
        Мы с урожаем.
        Счастье людское
        Мы умножаем.

        1934

        Тем, кого люблю
        Перевод С. Городецкого

        Я Марусю люблю всех сильнее,
        А Марыся еще мне роднее,
        ??А по правде — они наравне,
        ??Одинаково дороги мне.

        О судьбе их я складывал песни,
        Еще раньше грозы нашей вешней,
        ??И теперь наяву и во сне
        ??Они обе со мною, при мне.

        Чуть дымок я увижу фабричный,
        Чуть я колос увижу пшеничный,  —
        ??Мчатся думы, шумят об одном!
        ??Все о тех, кто мне дорог давно.

        Я песок золотой им под ножки
        Рассыпал бы на каждой дорожке,
        ??Подстилал бы им солнце в пути,
        ??Чтоб им легче до счастья дойти.

        Навсегда свое сердце я отдал
        Черноглазой Марусе с завода.
        ??Я бы сплел ей из лилий венок,
        ??Я б одел ее в бархат и шелк!

        Навсегда в моем сердце заноза —
        Синеглазка Марыся с колхоза.
        ??Я бы сплел ей из лилий венок,
        ??Я б одел ее в бархат и шелк!

        1934

        Я — колхозница
        Перевод М. Исаковского

        Я — колхозница
        ??Молодая,
        Живу весело,
        ??Бед не зная.

        Днем ли, вечером
        ??Мои дети
        И накормлены
        ??И одеты.

        Утром Настеньку
        ??Приласкаю,
        В ясли Настеньку
        ??Отпускаю.

        И Данилочка
        ??Мой в порядке,
        Он с ребятами
        ??На площадке.

        А как выйду я,
        ??Их мамаша,
        На колхозное
        ??Поле наше  —

        Так и стелются
        ??Вслед снопочки.
        Песни слышатся
        ??Аж до ночки.

        Не тревожуся
        ??Я за деток,
        Дорогих моих
        ??Малолеток.

        Я — колхозница
        ??Молодая,
        Живу весело,
        ??Бед не зная.

        15 июля 1934 г.

        Мать сыночка провожала
        Перевод А. Прокофьева

        Мать сыночка провожала
        ??Из колхозной хаты,
        Не в чужой край отправляла,
        ??Не девчину сватать.

        Провожала и сказала:
        ??«Мой сыночек милый,
        У тебя уже немало
        ??И ума и силы.

        В свет пойдешь сейчас ты, в люди,
        ??В строй ты вступишь ратный,
        Пред тобою, сын мой, будет
        ??Край наш необъятный.

        Знать крутых не будешь стежек,
        ??Сытый и одетый,  —
        Будешь ты беречь надежно
        ??Вольный край Советов.

        Там найдешь дорогу в жизни,
        ??Горя не узнаешь,
        Сбережет тебя отчизна,
        ??Словно мать родная.

        Не царю служить идешь ты,
        ??Не под кнут жандармский,  —
        Будешь ты служить Советам,
        ??Власти пролетарской».

        Мать сыночка провожала
        ??Из хаты колхозной,
        Не в чужой край отправляла,
        ??А в строй краснозвездный.

        1934

        Украина
        Перевод А. Прокофьева

        ^{14}^
        Украина — цвет любимый,
        Солнцем осиянный,
        А в прошедшем край неволи,
        Кандалов, курганов.

        Избивали, угнетали
        Гетманы, царицы,
        И паны твоею кровью
        Всласть могли напиться.

        Вынесла войны всесветной
        Ты большое горе.
        Так текла кровь украинцев,
        Как течет Днепр в море.

* * *

        Украина, цвет мой милый,
        Величавой силы
        Революция с востока
        Тебя разбудила!

        Разбудила, а на путь твой
        Вышел ворог дикий —
        Скоропадские, Петлюры,
        Махно и Деникин.

        Запылал простор твой ясный,
        Всюду встало горе,
        Потекла кровь старой стежкой,
        Как течет Днепр в море.

* * *

        Украина, Украина,
        Глянь ты, оглянися:
        Как терпела, как вставала,
        Как стремилась в выси;

        Ясен путь твой, как пшеницы
        Золотистый колос,
        А людей твоих рабочих
        Смел и звонок голос.

        По волнам днепровским вольным
        В простор синий моря
        Плывут гордо пароходы
        И не знают горя.

* * *

        Украина, тебе ворог
        Никакой не страшен,  —
        Реет равный твой меж равных
        Стяг в Союзе нашем!

        Как республики все наши,
        С долей вольной, ясной
        От побед идешь к победам
        Ты под стягом красным.

        Кто ж посмеет доле светлой
        Вновь копать могилу  —
        Ты в Днепре своем потопишь
        Вражескую силу.

        16 января 1935 г.

        Гости
        Перевод С. Городецкого

        Ко мне пожаловал колхоз всем миром,
        Приветной песней взволновав мой слух.
        Сам старшина пришел и бригадиры,
        Наставница, доярки и пастух.

        С подарками пришли родные гости,
        Хозяева воспрянувшей земли.
        Пирог пшеничный, мед, цветы, льна горсти
        Они к столу с собою принесли.

        Мы сели не спеша, друг другу рады,
        За стол, где был пирог, и лен, и мед…
        За хатой соловей завел рулады,
        Гудел над хатой гулкий самолет.

        Не видывал такой я чести сроду,
        С тех пор как на земле моей живу,
        Чтоб хлебом-солью трудовым народом
        Почтен был не во сне, а наяву.

        Мы разговор неспешно начинали,
        И было нам о чем поговорить:
        О том, как солнцем нынче светят дали,
        О том, как трудно прежде было жить.

        Про наши говорили зимы, весны,
        Про добрый урожай и трудодни…
        За окнами шумели славно сосны,
        И пастухи в ночном зажгли огни.

        «Сдаем положенное государству,
        Дороги исправляем, лес везем.
        Живем зажиточно в своем мы царстве,
        Как прежде — не трясемся под тряпьем».

        Решали: запрудить нам нужно речку,
        Чтоб было озеро, чтоб мельница была,
        Чтобы в хлева к коровам и овечкам
        Вода сама с низин наверх текла.

        «Училище у нас — четырехлетка.
        Десятилетка нужно чтоб была!
        Чтоб нашим умным и счастливым деткам
        К учебе вдаль дорожка пролегла».

        О многом мы еще поговорили,
        А больше все о жизни молодой…
        Петух спросонья где-то вздыбил крылья,
        На небо вышел месяц золотой.

        Взыграла музыка, и все девчата
        С ребятами плясали во всю прыть.
        Дрожали стены новой звонкой хаты,
        Нам было весело — уж что и говорить!

        И гости вышли. Тишина настала.
        И вдруг так ясно я уразумел:
        Моим гостям отваги недостало
        Просить, чтоб о колхозе я пропел.

        1935

        Сдается вчера это было
        Перевод М. Исаковского

        Сдается, вчера это было:
        Как нынче, шумели березы,
        Но горькое горе бродило,
        Роняя горючие слезы.

        О тягостной доле напевы
        Неслись по полям и дорогам.
        Бесплодными были посевы,
        И голод стоял у порога.

        Сдается, вчера было это:
        Как нынче, шумел бор высокий,
        Но только не знал ты рассвета,
        Что завтра сверкнет на востоке.

        Стоял ты пред будущим свечкой,
        Что гаснет, бесследно сгорая.
        От деда ко внукам, как речка,
        Плыла слепота вековая.

        Сдается, вчера это было:
        Как нынче, шумел бор зеленый,
        Измучены жизнью постылой,
        Шагали впотьмах миллионы.

        Хотели найти свою долю,
        Найти избавленье, как чудо.
        Гудела лихая неволя
        Тревожным своим перегудом.

* * *

        Забурлило сине море
        От ветров.
        Вышли реки и ручьи
        Из берегов.

        Разбудило море спящих:
        Эй, вставай!
        Свой возьми у лиходеев
        Каравай.

        По земле живой криницей,
        Кровь, теки!
        Чтобы жили наши дети
        По-людски.

        Нам с востока веет ветер,
        Мчится вдаль.
        Вековечное проклятье
        Бить не жаль.

        И разбили неустанною
        Борьбой  —
        И сегодня вспоминаем
        Жаркий бой.

        Полыхают наши зори
        В высоте.
        Нету песен о недоле,
        О кнуте.

        Зашумели над рекою
        Тростники.
        Распустился лес зеленый
        У реки.

        Сон растаял непробудный,  —
        Путь светлей.
        Мы идем победно к солнцу
        Новых дней.

        1935

        Солнцу
        Перевод М. Светлова

        Ой ты, мое солнце!
        Как ты светишь ясно!
        Где ж ты было раньше
        Надо мной, несчастным?

        Как я с малолетства
        Радости не ведал,
        Как за мной плелися
        Беда, горе следом.

        Как отца зарыл я
        В темную могилу,
        Как отца могилу
        Паводком размыло.

        Как я шел, забытый,
        Не зная дороги,
        Обивать с поклоном
        Барские пороги.

        Как я, одинокий,
        Бедовал на свете,
        Как погибла юность
        В самом расцвете…

        Ой ты, мое солнце!
        Как ты светишь ясно!
        Где ж ты было раньше
        Надо мной, несчастным?

        1935

        Вечеринка
        Перевод М. Исаковского

        Летний вечер солнце гасит,
        Вечеринку собирает.
        Тут и Петьки, тут и Васи,
        Тут и Зоси, тут и Стаси,
        ??И гармонь вовсю играет.

        Все пришли с работы жаркой,
        Заполняя клуб до края,  —
        Бригадиры и доярки,
        Бригадирши и свинарки,
        ??И гармонь вовсю играет.

        То ль старуха, то ль девчина,  —
        Всех веселье разбирает.
        Зина шепчется с Мальвиной,
        А Мальвина — с Катериной.
        ??А гармонь вовсю играет.

        Захватив для первой пары
        Янка — Маньку, Юрка — Раю,
        С дробью, с громом, с пылом, с жаром
        Сербиянку, польку шпарят,
        ??А гармонь вовсю играет.

        1935

        Как я молода была…
        Перевод М. Исаковского

        Как я молода была,
        Бедовала много…
        От села и до села  —
        Горе да тревога.

        Тесным клином в те года
        Свет сошелся белый:
        Нет ни сала никогда,
        Ни одежды целой.

        В поле к пану гонит мать,
        А отец в ночное…
        Не пришлось мне испытать
        Счастья и покоя.

        А теперь не так живут
        Сыновья и внуки:
        Вдоволь все едят и пьют
        И не знают муки.

        Каждый стал у нас — поверь —
        Знатным и богатым.
        Всем шелка давай теперь,
        Ситец — уж куда там!

        Патефоны тут и там,
        Радио играет,
        Не давали раньше нам
        Этакого рая.

        Как была я молода,
        Много бедовала.
        Кроме тяжкого труда,
        Ничего не знала.

        1935

        Извечная песня

        Алеся
        Перевод М. Исаковского

        На заре куковала
        Кукушка в Полесье.
        Мать ласкала, качала
        Дочурку Алесю.

        Тьма ложилась ночная,
        Сосны глухо шумели,
        Песню мать напевала
        У родной колыбели:

        «Спи, заспи, мой цветочек,  —
        Пташки все позаснули.
        Спи, веселый звоночек,
        Люли, люленьки, люли.

        Спи, расти без тревоги,
        Спи, накапливай силы.
        На свои встанешь ноги,
        Будешь самой красивой.

        Будешь зимней порою
        Прясть, наматывать нитки,
        Будешь теплой весною
        Счастья ждать у калитки».

        На заре куковала
        Кукушка в Полесье.
        Только мать не узнала,
        Что будет с Алесей.

        Это быль или небыль?
        Дочка силы набралась,
        Прямо в синее небо
        Полетела, помчалась.

        Понеслась на машине,
        Пронеслась на крылатой
        По счастливой краине,
        Над родимою хатой.

        Миновала дубравы
        И речные затоны,
        Опустилась на травы
        С парашютом зеленым.

        И опять над полями
        Поднимается выше,
        И стальными крылами
        Тучи в небе колышет.

        Что ни день, в поднебесье
        Смотрит мать из оконца:
        Не видать ли Алеси
        Возле ясного солнца?

        На заре куковала
        Кукушка над нивой.
        Мать не зря тосковала
        О доле счастливой.

        Июнь, 1935

        Лен
        Перевод М. Голодного

        ^{15}^
        Только ринулся в поля
        Ранний звон, весенний звон,
        Раным-рано вышла я
        Золотистый сеять лен.

        Небо веяло теплом,
        Дождик моросил в тиши.
        Шла я, пела над зерном,
        Песни пелись от души.

        ??Ой, ленок, ленок мой чистый,
        ??Волокнистый, золотистый!

        Как расцвел он, как подрос,
        Счастьем душу озарив,
        Я полола с ранних рос
        До вечерней до зари.

        Сердце ныло — отчего б?
        Не своя была я вся.
        Встретила тогда его,
        Бригадира Михася.

        ??Ой, ленок, ленок мой чистый,
        ??Волокнистый, золотистый!

        Как отцвел и вдруг смелей
        Голову приподнял он,
        Поглядела у людей  —
        Мой не хуже, лучше лен.

        За снопами снились сны,
        Пелись песни о весне.
        Бригадир мой у копны
        Улыбался часто мне.

        ??Ой, ленок, ленок мой чистый,
        ??Волокнистый, золотистый!

        Как пошла я лен сбирать,
        Под ногой скрипел песок.
        Бригадир мой обогнать
        Захотел меня — не мог.

        А валек мой, лясь да лясь,
        Словно дятел — так да так.
        Подошел ко мне Михась,
        Подмигнул забавно так…

        ??Ой, ленок, ленок мой чистый,
        ??Волокнистый, золотистый!

        А как стлала я ленок
        На зеленом на лугу,
        Попадался Михасек  —
        Целовала на бегу.

        Все от сердца отлегло.
        Белый свет — веселый рай,
        Хоть и осень, а светло,
        Радость льется через край.

        ??Ой, ленок, ленок мой чистый,
        ??Волокнистый, золотистый!

        Мяла мялкою я лен,
        Вдоль трепалом шла по нем.
        Засветился, словно сон,
        Лен шелковым волокном.

        Луч весенний пробежал
        От забора по стене…
        Хату новую кончал
        Бригадир веселый мне.

        ??Ой, ленок, ленок мой чистый,
        ??Волокнистый, золотистый!

        1935

        Партизаны
        Перевод И. Сельвинского

        Как ушли во леса партизаны
        На заклятого ворога-пана,  —
        Расступалися долы да взгорья,
        Были вехами звезды да зори.

        Когда пали на недруга «лавой»,
        Березняк зашептался кудрявый…
        Когда сели потом, закурили,
        Рыжиною костры задымили…

        Но когда в партизанском отряде
        Меж бойцов оказался предатель,
        Гул пошел по болотам зыбучим,
        Плыли черные тучи по тучам!

        Пепелище… да зольника горсти…
        А в золе почерневшие кости…
        И дрались бирюки на стоянке,
        Подлеца доедая останки.

        А как вышла победа над паном,  —
        Возвращались домой партизаны.
        Расступалися долы и взгорья,
        Подымалися песни и зори.

        1935

        На тему критики и самокритики
        Перевод С. Городецкого

        Мы нынче в критике серьезны
        И самокритику мы чтим.
        Подходим мы с отвагой грозной,
        Но… не к себе, а лишь к другим.

        Пылинку видим у соседа,  —
        Их у него ведь не одна!  —
        А вот в своем глазу разведать
        Не можем даже и бревна.

        Без лишних тонкостей, улыбок
        У конкурента мы подряд
        Так много выищем ошибок,
        Что в горло нож вонзить он рад.

        Случается, что мы и сами
        Себя бичуем иногда,
        Но больше блещем похвалами,
        Других же хлещем мы всегда.

        Для них Парнас недосягаем!
        Чуть тронь — загиб или уклон!
        Как смачно тех мы подпекаем,
        Кто нашей милости лишен!

        Вот я — поэт! Я — литератор!
        Чудесно мастерство мое!
        А он, мол, только агитатор,
        Он стенгазетчик — вот и все.

        В нас много стареньких заскоков,
        Не отучились мы от них!
        И часто судим однобоко
        И о себе и о других.

* * *

        А критик? Часто смотрит мимо,
        Не видя выше сапога.
        Вчера хвалил, как подхалим, он,
        Сегодня, смотришь, обругал.

        Не огляделся, влез в трясину…
        Дешевый развалился мост.
        Глядит, мычит, ломает спину
        И влево-вправо крутит хвост.

        Глядит. И что же? Ум за разум
        Зашел — напишет невпопад.
        Не разберет и трезвый сразу,
        А сам доволен он и рад.

        О критик, грызопер мой бедный!
        Его, читатель, пожалей!
        Вместить не может в лоб свой медный
        Ни принципов он, ни идей!

        Как баба над кутьей, гадает.
        Над кем? Над чем? Поди узнай!
        Кого куда, он сам не знает,
        Загнать — в болото или в рай.

        Мы мастера, мы инженеры
        Сложнейших человечьих душ.
        Какой же мерим души мерой?
        И почему в писаньях глушь?

        Посмотришь, вон бредет фигура.
        Черняв он или белобрыс,  —
        Пойми, какая в нем натура!
        В снах о почете он закис!

        Ничем не славен он в народе,
        Не дал стране он ничего,
        И только кур на огороде
        Пугает важный вид его.

* * *

        Мы инженеры… Что ж не можем
        Своих мы перестроить душ?
        Лишь вгоним гвоздь иль клин подложим,
        А музыка играй нам туш!

        Играй мне славу! Я ведь имя!
        Пишу я в области любой!
        А ты подумал ли, как примет
        Твои труды хозяин твой?

        Хозяин тот, что сеет зерна,
        Что косит, жнет, дает нам хлеб,
        Что варит сталь в могучих горнах,
        Что расковал тюремный склеп!

        О показные вы поэты,
        Прозаики и гусляры!
        Вас позовет народ к ответу!
        Жбан носит воду до поры.

        Не спят дороги, жизнь не дремлет,
        Шумит над речкой осокорь.
        Поет нам солнце — кто мы, где мы?
        Блестит, весь в звездах, кругозор.

        Идут великих дней потоки,
        А мы ни с места — тишь и глушь!
        Мы инженеры недр глубоких
        Сложнейших человечьих душ!

        Идут по свету гулы-шумы,
        И те, что сон прогнать могли,
        Идут, слагая песни-думы,
        Красу и радость всей земли.

        Земля под нашим небом новым
        Поет про вешний свой расцвет,
        Жизнь нам из шелка ткет основу
        Счастливой доли и побед.

        1937

        Генацвале
        Перевод В. Гусева

        Снег белеет на вершинах,
        Льды на скалах засверкали,
        Но цветут цветы в долинах,
        Вся в цветах ты, генацвале^{16}^.

        Было любо мне в Цхалтубо,
        Воды теплые ласкали.
        Как любил я, как голубил
        Тебя в думках, генацвале.

        Ты улыбками лечила,
        Твои взоры чаровали.
        Молодые сны будила
        Ты, грузинка-генацвале.

        Ой, уеду я далеко,
        Сердце дрогнет от печали.
        Будет грустно, одиноко
        Без тебя мне, генацвале.

        Будет сниться край прекрасный,
        Грузии чудесной дали.
        Ты звездой далекой, ясной
        Будешь сниться, генацвале.

        Элико, очарованье!
        Звезды грустно нам мерцали.
        «Сулико»^{17}^мне на прощанье
        Спой, грузинка-генацвале.

        Январь, 1938

        Из цикла «На западнобелорусские мотивы»

        ^{18}^

        Вдоволь сыты мы панскою лаской…
        Перевод П. Кобзаревского

        Вдоволь сыты мы панскою лаской,
        Горьких слез напились мы немало.
        Что казалось вчера еще сказкой —
        Явью, солнцем согретою, стало!

        Расплывались по небу туманы,
        Гнали ветры засохшие листья,
        Соловей, что поет за курганом,
        Никогда не певал голосистей.

        Шум носился над рожью незрелой,
        В городах, в деревнях отзывался,
        Беловежская пуща шумела,
        Темный лес августовский качался.

        Перекличку свою начинали Днепр и
        Неман по-дружески с Бугом.
        И до Волги родной долетали
        Всплески Немана, дальнего друга.

        Перед нами за панской заставой,
        За столбами с орлами — свободно
        Новый день расцветал величавый,
        Колыбель доли-воли народной.

        Сердце чуяло, слышали уши
        Стороны этой звонкое эхо.
        Только враг этой вести не слушал,
        Упивался недобрым он смехом.

        Все мы ждали душой терпеливой,
        Как с войны мать ждет сына родного,
        Той минуты чудесной, счастливой,
        Вести этой великой и новой.

        И пришла к нам победа большая
        Богатырской стопою с востока,
        Кандалы и тюрьму разбивая,
        Путь народу открыла широко.

        Вдоволь сыты мы панскою лаской,
        Горьких слез напились мы немало.
        Что казалось вчера еще сказкой —
        Явью, солнцем согретою, стало!

        Сентябрь, 1939

        С новой думой
        Перевод А. Твардовского

        С новой думой, с песней новой
        Выйдешь ты на пашню,
        Брат мой, труженик суровый,
        Панский раб вчерашний.

        По весне зерном отборным
        Ты засеешь ниву.
        Не свернешь с дороги торной,
        Брат мой терпеливый.

        Полон новой, гордой силы,
        К свету, к счастью выйдешь,
        Что вчера во сне не снилось —
        Наяву увидишь.

        По-хозяйски деловитый,
        Будешь сам дивиться,
        Как в дому твоем зажиток
        Прочно поселится.

        Распростишься с думой старой,
        Безнадежно грустной,
        Будет нынче и в амбарах
        И в хлевах — не пусто.

        Не ударит пан вельможный,
        Как бывало, палкой,
        Если вдруг, неосторожный,
        Шапки не ломал ты.

        Позабудешь ты навеки
        Горе, гнет бесстыдный.
        Будешь зваться человеком,
        А не панским быдлом.

        И в своей родной крайне,
        Брат мой терпеливый,
        Заживешь и ты отныне
        Радостно, счастливо.

        1939

        Белорусским партизанам
        Перевод М. Голодного

        Партизаны, партизаны,
        ??Белорусские сыны!
        Бейте ворогов поганых,
        Режьте свору окаянных,
        ??Свору черных псов войны.

        На руинах, на погосте,
        ??На кровавых их следах
        Пусть скликает ворон в гости
        Воронов считать их кости,
        ??Править тризну на костях.

        Пусть у Гитлера-урода
        ??Сердце вороны клюют,
        Пусть узнает месть народа
        Вурдалакова порода.
        ??Партизан, будь в мести лют!

        Враг народу нес мученья,
        ??Резал женщин и детей,
        Встал кошмаром-привиденьем
        И закрыл кровавой тенью
        ??День наш ясный, лиходей.

* * *

        Партизаны, партизаны,
        ??Белорусские сыны!
        Бейте ворогов поганых,
        Режьте свору окаянных,
        ??Свору черных псов войны.

        Вас зову я на победу,
        ??Пусть вам светят счастьем дни!
        Сбейте спесь у людоедов,  —
        Ваших пуль в лесу отведав,
        ??Потеряют спесь они.

        Слышу плач детей в неволе,
        ??Стоны дедов и отцов.
        Опаленный колос в поле
        На ветру шумит: «Доколе
        ??Мне глядеть на этих псов!»

        За сестер, за братьев милых,
        ??За сожженный хлеб и кров
        Встаньте вы могучей силой,
        В пущах ройте им могилы,  —
        ??Смерть за смерть и кровь за кровь!

* * *

        Партизаны, партизаны,
        ??Белорусские сыны!
        Бейте ворогов поганых,
        Режьте свору окаянных,
        ??Свору черных псов войны.

        Вам опора и подмога
        ??Белорусский наш народ.
        Не страшит пусть вас тревога —
        Партизанская дорога
        ??Вас к победе приведет…

        Мы от нечисти очистим
        ??Землю, воды, небеса.
        Не увидеть псам-фашистам,
        Как цветут под небом чистым
        ??Наши нивы и леса.

        Партизаны, партизаны,
        ??Белорусские сыны!
        Бейте ворогов поганых,
        Режьте свору окаянных,
        ??Свору черных псов войны.

        1941

        Снова ждут нас счастье и свобода
        Перевод В. Рождественского

        Лютует Гитлер оголтелый —
        Тесны Германии границы.
        Чтоб выйти за ее пределы,
        Он кровью мир залить грозится.

        Откормлен человечьим мясом
        Палач; им попрана свобода,
        Грозит он миру смертным часом,
        Пьет кровь свободного народа.

        На Беларусь мою родную
        Он жадным ринулся шакалом,
        На ту страну, что, торжествуя,
        Свободным счастьем расцветала.

        Он режет, вешает невинных,
        Он топчет нивы наши, долы,
        Кровавым пламенем, скотина,
        Сжигает города и села.

        Он вытоптал цветы и травы,
        Затмил пожаром наши зори,
        Ох, отомстит же местью правой
        Народ ему за это горе!

        Недолго нам терпеть страданья.
        Разбойничает он, сжигает,
        Но всенародное восстанье
        Ему час смерти приближает.

        Настал день мести и расплаты,
        И поднялися партизаны
        Крушить фашистский сброд проклятый,
        Давить захватчиков поганых.

        И Красной Армии в подмогу
        Народ наш, сердцем вняв приказу,
        Встал — к счастью проложить дорогу
        И сжечь фашистскую заразу…

        Пускай увидит враг заклятый
        День роковой, жестоко мстящий
        За наши выжженные хаты,
        За детский труп, в крови лежащий!

        Очистим наши лес и поле
        От Гитлера орды кровавой
        И заживем на вольной воле
        В домах, отстроенных на славу.

        Преодолев годину злую,
        Отстроим все, залечим раны,
        Чтоб Белоруссию родную
        Свет снова залил несказанный.

        Земля покроется дворцами,
        Все выйдут в праздничной одежде,
        И знамя, пламенное знамя
        Над нами расцветет, как прежде.

        1942

        Поэмы

        Никому
        Из времен крепостного права
        Перевод М. Исаковского

1

        Кончена работа,
        Солнышко зашло,
        И осенний вечер
        Прилетел в село.

        В тихих избах тени
        Черные легли.
        Наступило время
        Зажигать огни.

        Вынимай лучину,
        Хату освети,
        И начнем, ребята,
        Разговор вести.

        Я готов поведать,
        Рассказать готов
        О тяжелой доле
        Крепостных годов.

        Только — слушать молча,
        Не перебивать.
        Стихли… Но с чего же
        Мне рассказ начать?

2

        Удалая думка,
        Ты меня неси
        По родной сторонке,
        По Белой Руси.

        Уноси в былое,
        Расскажи, как тут
        Тягостно и горько
        Жил наш бедный люд;

        Как входило горе
        В тихие дворы,
        Как паны справляли
        Шумные пиры.

        Смерть стучалась в двери,
        И не к одному,
        Жалобы людские
        Были ни к чему…

        Пронеслось, минуло
        Время-лиходей,
        Но навек осталось
        В памяти людей.

3

        Средь холмов песчаных
        И густых лесов
        Выросла деревня —
        Больше ста дворов.

        И в деревне этой,
        Да из года в год,
        Должен был работать
        Каждый на господ.

        Пан деревней правит,  —
        Грозен панский кнут.
        Изошел слезами
        Беззащитный люд.

        Если ты ошибся,
        Розгами секут;
        Если провинился,
        В рекруты сдают.

        Батька пашет ниву,
        Сын в солдаты взят,
        А у пана вечно
        Пьянство и разврат.

4

        В той деревне дальней,
        На беду, на грех,
        Выросла девчина,
        Да красивей всех.

        Выросла Алена,
        Девушка-душа.
        Ну и полюбила
        Крепко Тамаша.

        И Тамаш — не против,
        И Тамаш был рад,
        Ведь его Алена —
        Настоящий клад.

        Так они любились —
        Двое молодых,
        Только, видно, счастье
        Было не для них.

        Лес шумел и плакал,
        Предвещал беду.
        Ох, не зря Алену
        Пан имел в виду!

5

        Раз, принарядившись,
        Будто на кирмаш^{19}^,
        Со своей Аленой
        К пану шел Тамаш.

        В дом вошли и в ноги
        Повалились враз:
        «Разреши венчаться,
        Осчастливь ты нас!»

        Пан сказал: «Венчайтесь,  —
        Вам давно пора…
        Но когда же свадьба?»
        «Свадьба — на Петра^{20}^».

        Весело с невестой
        Шел Тамаш домой,  —
        Пан такой хороший,
        Добрый пан такой!

        Шли они, не чуя
        Ни тоски, ни бед.
        А за ними мчалось
        Злое лихо вслед.

6

        Шум, и гам, и крики
        Средь высоких зал:
        Пан собрал магнатов,
        Пан устроил бал.

        Дорогие яства
        На столе горой,
        Дорогие вина
        Потекли рекой.

        Спьяну забавляться
        Стали господа
        Так, что даже жены
        Скрылись от стыда.

        Это лишь и нужно!
        Все кругом пьяны.
        «Девок! Дайте девок!» —
        Требуют паны.

        И хозяин хочет
        Угодить гостям.
        Погулять с девчиной
        Он не прочь и сам…

7

        Стали молодые
        Мужем и женой,
        Ехали из церкви,
        Ехали домой.

        Он глядел в глаза ей,
        О любви шептал,
        У нее румянец
        На лице играл.

        Но, как видно, счастья
        Нет для молодых.
        Скверные приметы
        Поджидали их:

        Пересек дорогу
        Заяц раз и два,
        Ворон закружился,
        Гукнула сова.

        И друг к другу в страхе
        Молодые льнут.
        Если бы не знать им
        Тягостных минут!

8

        Над деревней звезды
        Ясные встают.
        Ближе, ближе, ближе
        Бубенцы поют.

        Едут поезжане  —
        Пыль из-под колес…
        Сходят молодые
        На белый помост.

        Вышли молодые
        Под руку вдвоем.
        Устлана дорога
        В хату полотном.

        Стали возле входа
        И отец и мать,
        Чтобы хлебом-солью
        Молодых встречать.

        Музыка играет  —
        Аж трясется пол.
        И садятся гости
        За широкий стол.

9

        Села молодая,
        Рядом молодой.
        По бокам родные
        Тесной чередой.

        Пьют, едят, гуторят —
        Никаких забот.
        Заиграла скрипка,
        Танцевать зовет.

        Весела невеста,
        Радостен жених,
        И глаза, как солнце,
        Светятся у них.

        Вдруг — беда!.. Ватага
        Панских гайдуков
        Ворвалася в хату,
        Словно сто волков.

        «Где,  — кричат,  — Алена?
        Выходи вперед!
        На свою пирушку
        Пан ее зовет!»

10

        Гости онемели,
        Речь оборвалась,
        Ой, не миновала
        Черная напасть!

        Знали, что с молодкой
        Делать будет пан.
        Знали — он распутный,
        Знали — он тиран.

        Побледнел и страшно
        Задрожал Тамаш.
        Что ж это такое?
        Неужель шабаш?

        Для того ль Алену
        В жены взял теперь,
        Чтоб над ней глумился
        Сластолюбец-зверь?

        Как стерпеть напасти,
        Как снести позор?
        И Тамаш несчастный
        Выхватил топор.

11

        «Эй вы, слуги пана,  —
        Закричал Тамаш,  —
        Подлые людишки,
        Как хозяин ваш!

        Понапрасну, шельмы,
        Вы явились к нам:
        Я не дам Алены,
        На позор не дам!

        Пусть сгнию в остроге
        Иль в яру на дне,
        Не видать Алены
        Ни ему, ни мне!»

        И в одно мгновенье,
        Глазом лишь моргнуть,
        Сталь вошла с размаху
        В молодую грудь.

        Рухнула Алена,
        Сгибла красота,
        И лежит Алена,
        Кровью залита.

12

        Так окончен праздник
        Молодой четы,
        Тихое кладбище,
        Серые кресты.

        Над могилой ранней
        С тех глухих времен
        Поднялася липа,
        С нею рядом — клен.

        В зиму клен и липу
        Застилает снег;
        И мороз находит
        Там себе ночлег.

        Летом клен и липа
        Зеленью шумят,
        Солнышку и ветру
        Что-то говорят.

        Люди к ним приходят
        Раннею весной.
        Люди их прозвали
        Мужем и женой.

13

        Много лет промчалось,
        Много лет прошло,
        Многое травою
        Дикой заросло.

        Но преданья жили,
        Шли из года в год,
        О неправде черной,
        Что терпел народ.

        Шли от дедов к внукам,
        От отцов — к сынам,
        И от них в наследство
        Достаются нам.

        И вот этот случай,
        Случай страшных лет,
        Рассказал мне как-то
        Седовласый дед.

        Вы узнать хотите  —
        Что же с Тамашом,
        Как он жил на свете
        И к чему пришел?

14

        В кандалы беднягу
        Заковали враз.
        В рудниках сибирских
        Каторжник угас.

        Не увидел больше
        Родины своей.
        Умер возле тачки
        Он под звон цепей.

        Ну, а пану что же?
        Как и всякий пан,
        Властвовал в округе,
        Был и сыт и пьян.

        Когда ж отменили
        Крепостной закон,
        Видимо, от злости
        Удавился он.

        Опустели залы,
        Только, говорят,
        Призраки в них бродят,
        Словно мстить хотят.

        1906

        Зимой
        Перевод М. Комиссаровой

        Колядная ночка весь мир покрывает,
        Над белой от снега землею бредет;
        Метелица в поле гудит, завывает,
        И ветер спокойно заснуть не дает.

        Он воет в трубе и затихнуть не хочет,  —
        Звучит его песня могильной тоской;
        То стонет, то плачет, то дико хохочет,
        Как будто смеется над долей людской.

        Дорожки и стежки метель заметает,
        Невесть где болото, где пашня, где лог;
        И где-то с метелицей в лад завывает,
        Бредет за поживою из лесу волк.

        И синее небо от звезд не светлеет,
        И месяц исчез за метельною мглой,
        Нахмурилась ночь, и мороз не слабеет,
        Снег сыплет и сыплет, как белой золой.

        Прохожему горе такою порою,
        С дороги собьется, тропы не найдет,
        Легко ему здесь поплатиться душою —
        Метелью засыплет, зверье разорвет.

        Но кто это ночью, метельной такою,
        Лишился покоя и полем идет,
        Идет, опираясь на палку рукою,
        И сзади и спереди ношу несет?

        Но кто это, хату покинув, шагает
        В такое ненастье ночною порой?
        Как жутко на сердце, душа замирает:
        Крестьянка с младенцем плетется домой.

        История старая: бедная Ганна
        На хлеб заработать в поместье пошла,
        Нуждою и горем гонимая рано
        От хаты своей, от родного угла.

        Семнадцатый год шел Ганнусе пригожей,
        Ей только б теперь припеваючи жить,
        Гулять, и работать, и даже, быть может,
        Кого-то любить, чтоб вовек не забыть.

        На зависть подругам своим, на досаду,
        Красавицей девушка эта слыла,
        Но вот красота отняла и отраду
        И радость навек у нее отняла.

        О молодость, молодость! Сколько с собою
        Ты горьких ошибок приносишь подчас.
        Ты сердце волнуешь, играешь душою,
        Ты путаешь мысли и чувства у нас.

        И я побеждал то, что жить мне мешало,
        Я тоже надеялся, тоже мечтал,  —
        Ты ж, молодость, злою мне мачехой стала…
        Да что говорить! Я тебя и не знал!

        Смотрела Ганнуся на свет этот божий
        И верила людям неверным она;
        Была эта девушка очень похожа
        На тех, что в деревне встречались и нам.

        Слуг разных в поместье немало найдется —
        И добрых и честных, но встретишь и злых.
        Тимох лучше всех, и за ним не ведется
        Поступков, которые есть у иных.

        Пригожая девушка, парень пригожий  —
        Два любящих сердца людей молодых,
        Забудут они даже свет этот божий,
        Как кровь молодая взыграет у них.

        Кто в юные годы любви не изведал,
        Хотя бы на миг ее не повстречал?
        Кто милой о чувстве своем не поведал
        И ей в тишине обо всем не сказал?

        И ровня и пара Ганнуся с Тимохом.
        Беднячка она, да и он не богат.
        Любили друг друга, жениться б не плохо,  —
        Но счастье прошло мимо рук, словно клад.

        И парня-беднягу угнали далеко,
        Забрили в солдаты — его ты не жди!
        И Ганна осталась совсем одинокой,
        А доля ее — хоть на свет не гляди.

        Сегодня, в такую-то стужу, плетется
        С несчастьем своим и с отрадой своей,
        Хоть воет метель и хоть дико смеется,
        Как люди чужие, хохочет над ней.

        Идет и идет. Снег все падает с неба,
        И плачет ребенок. Ночь, жутко… беда.
        В котомке краюха промерзшего хлеба,
        Фунт сала, что дали за труд: коляда.

        Идет по сугробам, по снежной дороге,  —
        Как путь этот трудный ее истомил,  —
        А ветер холодный и руки и ноги
        Давно заморозил и заледенил.

* * *

        Лежит среди поля широкого
        В постели пуховой из снега,  —
        С ребенком усни, одинокая,
        Не встретить вам лучше ночлега.

        Не бойтесь, от ветра и холода
        Метелица снегом укроет,
        Затянет вам песню протяжную,
        И волк с нею вместе завоет.

        Но посвисты вихрей могильные
        И жалоба волчья над бором
        Пускай не пугают вас, бедные,
        Печальным своим приговором.

        И небо такое ненастное
        Пускай не страшит темнотою,
        И ваша судьба горемычная
        Пускай вам не кажется злою.

        Иль хаты встречали вас ласковей,
        Чем это вот снежное поле?
        Скажи мне, жена ты безмужняя,
        Была ли светлей твоя доля?

        Жила ль с тобой молодость ясная,
        Что песни веселые пела,
        Могли ли жалеть люди добрые?
        Что люди? Какое им дело?

        Подумай, моя горемычная,
        Я в песню сложу твои думы,
        С тобою споем мы протяжную,
        Споем под метельные шумы.

* * *

        Всю жизнь обездоленный стонет,
        Дней лучших ему не видать,
        Царь-голод несчастного гонит
        Кровавого хлеба искать.

        И хату спешит он оставить,  —
        Да вряд ли имел он ее,  —
        От бедности хочет избавить
        Свое горевое житье.

        И вот уж бедняк богачами
        Затравлен, кругом обойден,
        Он днями идет и ночами,
        С дороги сбивается он.

        Он в сети легко попадает,
        Что недруг расставил тайком.
        Богатый беднягу лишает
        Всей силы, как есть, целиком.

        Заплатит жестокой обидой
        За кровь, за мозоли, за труд,
        Медяк ему даст он для вида:
        Работал, мол, ты не за кнут.

        Всю силу возьмет понемногу,
        Признает негодным к труду,
        Погонит тернистой дорогой
        На горе ему, на беду.

        Утратит бедняк несчастливый
        Здоровья и силы расцвет,
        Пойдет через бор, через нивы
        С бедняцкой котомкою в свет.

* * *

        Ты, видно, уж дремлешь, девчина!
        Не спи, мы еще пропоем!
        Эй, что там, калина-малина!..
        Нам петь будет легче вдвоем.

        Ты песнею будешь довольна,
        В ней горькое горе твое,
        Ну, слушай, хоть сердцу и больно,
        С твоей моя доля поет!

* * *

        Ты помнишь, Ганнуся, как матушка в лапти
        Впервые тебя обрядила,
        Как ты подрастала и жесткую, грубую
        Рубашку на теле носила?

        Ты, в поле трудясь, голодала и плакала,
        Ты вдоволь не видела хлеба,
        На пастьбу гоняла ты стадо крестьянское,
        Не видела милости неба.

        Томил тебя зной, ты, одетая в рубище,
        Слезой обливалась кровавой.
        А осень студила ненастьем безжалостно,
        Ты зябла в одежде дырявой.

        И шла ли ты в поле широкое, вольное,
        И шла ли обратно ты с поля,
        Никто не встречал тебя лаской приветливой —
        Ни свой, ни чужой и не доля.

        Ты выросла, стала пригожею девушкой,
        Но жизнь тебе горькую дали,
        Семья твоя бедной была, обездоленной,  —
        И в люди тебя отослали.

        Послали на хлеб тебя черствый и горестный,
        Бездомной по людям ходила,
        Не зная заботы и ласки родительской,
        Навек ты себя погубила.

        Все смотрят теперь на тебя, на заблудшую,
        И все над тобою смеются,
        И кровью все сердце твое обливается,
        И слезы из глаз твоих льются.

        Еда не мила тебе вовсе хозяйская,
        Кусок, этот считанный каждый,
        А в зыбке от крика дитя надрывается,
        Наследник твой плачет сермяжный.

        Ни мать, ни отца этим ты не утешила,
        С ребенком ты лишняя в хате,
        С работы тебя рассчитали, уволили
        И отняли хлеб у дитяти.

        Что ждет тебя нынче, жена ты безмужняя?
        На свет ты сквозь слезы лишь глянешь.
        Ты больше венка не наденешь девичьего,
        На место невесты не сядешь.

        Теперь навсегда твоя молодость сломлена,
        Она темной ночи тоскливей,  —
        На этой дороге, в такую метелицу,
        Пожалуй, ты будешь счастливей.

        Метель, как ребенка, пушистою белою
        Пеленкой тебя спеленала,
        Внизу постелила и сверху закутала,  —
        Ты лучших ночлегов не знала.

        Не знала, не правда ль? Как сладко сегодня ты
        С ребенком уснула, не дышишь.
        Спи! Песни, пропетой тебе, моя бедная,
        Ты больше теперь не услышишь.

        Усни ты, пока еще солнышко красное
        Не вышло гулять над землею.
        А может, заснешь навсегда, горемычная,
        Чтоб век не бороться с судьбою.

        Курган

* * *

        Вечно не может мучить метелица,
        Вечно не может ночь нависать,
        Зимнее небо солнцем засветится,
        Ветер немеет, туч не видать.

        Искрится белое поле холодное,
        Бор говорливый тихо стоит.
        Дикая песня волчья голодная
        Больше над полем уже не гудит.

        Радостно всходит утро пригожее,
        Светит над белой от снега землей,
        Тихо сияют дали погожие,
        Будто и не было бури ночной.

        Гомон и скрип из деревни доносятся,
        Солнышко всех разбудило и тут,
        Дым, поднимаясь над крышами, клонится,  —
        Знак, что под ними люди живут.

        Люди проснулись, из хат выбираются,
        День коляды они встретить хотят.
        Пар изо рта на мороз вырывается,
        В инее брови, щеки горят.

        Заняты бабы работою важною  —
        Все сковородники в дело идут;
        Ждут и заботы и хлопоты каждую —
        Праздник сегодня — блины пекут.

        Ганнина мать встала ранью рассветною,
        Мужа и дочку ждет на блинки,
        Дров принесла она в хату бедную,
        Печь затопила — ставит горшки.

        В сотый уж раз она, может, с тревогою
        В окна смотрела из хаты на двор:
        Уж не беда ли случилась дорогою  —
        Что-то не едет с Ганной Егор.

        Утром вчера он в дорогу отправился,
        Думал вернуться к ночи домой,
        С тощей лошадкой, наверно, намаялся
        В поле такой непогожей порой.

        Что за причина, что так задержался?
        Трудно понять ей, как ни тужи:
        Может, в сугробах где заплутался,
        Может, заехал к родне в Рубежи.

        Скрипнули сани… В окна морозные
        Старая смотрит с тревогой на двор,
        Смотрит, глаза напрягая слезные,
        Видит — в ворота въезжает Егор.

        «Где же, где Ганна?» — мать убивается.
        «Разве и дома ее еще нет?»
        И у обоих сердце сжимается,
        И помутился в глазах белый свет.

        Ганна в то время другою дорогою
        Шла, когда ехал за нею отец.
        «Думал, что дома,  — сказал он с тревогою.  —
        «Нет ее. Где ж она, где наконец?»

        Ищут напрасно в селе, у околицы,
        В церковь идут, чтоб на свечку подать.
        Стонет старик, а старуха все молится,  —
        Ганны не видно, нигде не слыхать.

        С тех самых пор, как беда приключилася,
        Стало поверье в народе ходить:
        Если столбушкой метель закружилася,
        Небо бедой начинает грозить,

        Поздней порой у леска недалекого
        Призрак увидишь — охватит страх,
        Выбраться хочет из снега глубокого,
        Ищет дорогу с ношей в руках.

        Кто ни идет, кто ни едет — пугается,
        Встретить такое путник не рад,
        Полураздетый призрак шатается,
        Косы растрепаны, очи горят.

        Вырвана грудь до костей, и ужасная
        Рана зияет, страх наводя.
        Кровь из нее льется красная-красная,
        Руки к груди прижимают дитя.

        Жалобно стонет, песню печальную,
        Страшную песню слезно поет,  —
        Слышат такую песню прощальную
        В час, когда смерть к изголовью придет.

        Песню о тех, что с миром разлучены,
        И о потерянном в жизни пути,
        Песню о матери бедной, замученной —
        Молит ее обогреть, подвезти.

        Крестятся люди, каждый пугается.
        Страшное место обходит скорей,
        Снова виденье в лес удаляется
        С песней, с котомкой, с ношей своей.

        В памяти это преданье далекое
        В селах и ныне еще берегут:
        В чаще сосновой яму глубокую
        «Ганниным яром» люди зовут.
        Эпилог

        Скажет мне добрый читатель с досадою:
        «Снова ты грустную песню поешь.
        Ею ты сердце нам не порадуешь,  —
        Может, иную нам в дар принесешь?

        Чтоб вместо снега над нашею нивою
        Видели мы ликованье весны,
        Видели Ганну живую, счастливую,
        Чтобы ей снились веселые сны».

        Знаю, друзья, вы неласково встретили
        Полную горечи песню мою,
        Вашу недолю беру я в свидетели,
        Ею я мысль подтверждаю свою.

        Дайте мне лето, где б землю печальную
        Буря не била, не гнула людей,
        Дайте мне хату, хотя бы случайную,
        С вечно живущей радостью в ней.

        Ночь опустилась тенями могильными,
        Гибнет и старый и малый,  — смотри —
        Слабые гибнут, обижены сильными,
        Стонут, горюют с зари до зари.

        Цепи да казни, злоба звериная,  —
        Кто только в жизни их не терпел,  —
        А человека, считая скотиною,
        И пожалеть никто не хотел.

        К вечным страданьям горем приученный
        Бедный не видит невзгоды своей,
        Если ж порою и плачет, измученный,  —
        Ты хоть, читатель, его пожалей.

        1906

        Извечная песня
        В 12 картинах
        Перевод М. Исаковского

        Картины

        I. Крестины. VII. Покос и жниво.
        II. На службе. VIII. Осень.
        III. Свадьба. IX. Праздник.
        IV. Весна. X. Зима.
        V. За сохою. XI. Похороны.
        VI. Лето. XII. На кладбище.

        I. Крестины

        Деревенская бедная хата. Ночь. Все спят. В осиновом корыте, завернутое в холщовые пеленки, лежит дитя. Над ним появляются тени и поют.

        ЖИЗНЬ
        Всесильной рукою творенья
        Даю ему жизнь и стремленья,

        Все земли, леса, и моря,
        И душу даю ему я.

        В руках своих будет иметь он,
        Что водится только на свете;

        Всех сильных он будет сильней,
        Всех мудрых он будет мудрей.

        И реки, и долы, и горы
        Внимать ему будут покорно;

        Там высушит топи болот,
        Там сроет, там насыпь взметнет.

        Он вырубит пущи седые,
        Распашет поля молодые,

        Он выстроит богу чертог,
        Себе же — тюрьму и острог.

        Так будет он долгие годы
        Царем, властелином природы.

        И царь этот будет весь век
        Названье носить — человек.

        ДОЛЯ
        А я ему песню по праву
        Спою про богатство и славу,

        О радости светлой спою,
        О солнце в счастливом краю.

        И, песню услышав такую,
        Не раз он вздохнет, затоскует,

        И, счастья не в силах поймать,
        Он будет меня проклинать.

        И станет гоняться за мною
        Он мыслями, сердцем, душою.

        А я пропою, убегу
        То ль в поле, то ль в лес, то ль в реку,

        И будет он жить и молиться,
        Своей незадачей хвалиться,

        Покамест не смолкнет навек
        Владыка земли — человек.

        БЕДА
        Вот тут моя сила и воля  —
        Ему уж не вырваться боле.

        И летом и снежной зимой
        Он будет повсюду со мной.

        Напрасно меня будет гнать он,  —
        Я буду с ним в поле и в хате.

        И так он сживется со мной,
        Что стану его я душой.

        Взвалю ему ношу большую,
        В лозовые лапти обую.

        И жить ему станет невмочь,
        И день ему будет как ночь.

        ГОЛОД И ХОЛОД
        (ВМЕСТЕ)
        Мы будем ходить за ним вместе,
        Бросать его в дрожь и в болезни

        И душу и хату трясти,
        Извечные сказки плести.

        Пусть знает он — силен и молод,  —
        Как страшен и холод и голод;

        И рухнет в могильный песок
        От стужи, за черствый кусок.

        ХОР
        Мы, кровь со слезами мешая,
        Крестины его совершаем.

        Пусть будет ни мал, ни велик,
        Пусть носит он имя: Мужик.

        Дитя плачет. Тени разбегаются и исчезают.

        II. На службе

        Помещичье поле. Недалеко лес. День хмурый; моросит дождь. Пасется скотина; возле нее маленький ПАСТУШОК. Одежда на нем рваная. Босой. В озябших руках он держит трубку из бересты. На дороге, идущей из леса, показывается женщина — МАТЬ пастушка.

        ПАСТУШОК
        Я у матери когда-то
        ??Жил иль нет?
        Горе выгнало из хаты
        ??В белый свет.

        Всяк толкает, всяк ругает  —
        ??Свой, не свой.
        Ой ты, служба — жизнь лихая!
        ??Боже мой!

        Ой ты, доля, ой вы, слезы,
        ??Тяжкий труд.
        Люди дали до морозов
        ??Мне приют.

        Хлеб несут и смотрят строго,  —
        ??Знай, мол, честь;
        Не съедай, мол, слишком много…
        ??Есть?… Не есть?

        Волк завоет за горою
        ??В тишине…
        Ой, ни ласки, ни покоя
        ??Нету мне.

        МАТЬ
        (подходя)
        Что не весел, мой орленок,
        ??Мой птенец?
        Братья шлют тебе поклоны,
        ??Шлет отец.

        Говори же, сын мой кровный,
        ??Мой родной,  —
        Как работа, как здоровье,
        ??Как с едой?

        С чем поутру провожают,
        ??Что дают?
        Может статься, обижают,
        ??Может, бьют?

        Ой, когда ж тот праздник будет,
        ??Та пора,
        Чтоб не шел ты больше в люди
        ??Со двора?

        ПАСТУШОК
        Как живет за летом лето
        ??Кровный твой,
        Ты спроси у птицы этой
        ??Полевой.

        Разузнай у тучи мглистой,
        ??Полной слез;
        У цветка, у трав душистых
        ??И у лоз.

        И у груши среди поля,
        ??У ручья:
        Им видна моя недоля,
        ??Жизнь моя.

        МАТЬ
        Их расспрашивать не надо,
        ??Сокол мой:
        Для меня у них отрады
        ??Никакой.

        Родила тебя, растила,
        ??Как могла…
        Что ж теперь я получила?
        ??Что нашла?

        ПАСТУШОК
        Что напрасно сокрушаться?
        ??Что тужить?
        Дай мне только сил набраться,
        ??Будем жить!

        Вечереет. Пастушок гонит скотину домой. Мать, всхлипывая, идет за ним.

        III. Свадьба

        Хата жениха. Много народу. На столе водка и всевозможная еда. За столом сидят на скамейках СВАТ, СВАТЬЯ, МОЛОДЫЕ, ДРУЖКИ И ПОЕЗЖАНЕ. Все — веселые. Музыка, гулянье.

        СВАТ
        Вот где, братцы, разгуляться!
        Вот потеху развели!
        Поднимайся, не стесняйся!
        Эй, в присядочку пошли!

        Ходят чарки, пышут шкварки,  —
        Разговоры, шум и крик.
        Вот где весело сегодня,
        Где беду забыл мужик!

        Всюду шумно, всюду людно,
        Словно сходка иль кирмаш,
        Здесь Марыся, Даминися,
        Юрка, Савка и Тамаш.

        Пальцы гибки, и на скрипке
        Жарит, шпарит наш Авлас.
        Бьет проворно и задорно
        В звонкий бубен Апанас.

        Трилли! Трилли! Вот кадриль вам,
        Вот лявониха пошла.
        Валят просто, словно с моста,
        Ой, веселые дела!

        СВАТЬЯ
        Вот забава! Честь и слава
        Нашей паре молодой!
        И достатком и порядком  —
        Всем доволен люд честной.

        Всюду густо, все-то вкусно,
        Хоть ты рот не закрывай.
        Сыру, сала — до отвала!
        А пирог! А каравай!

        Девок наших нету краше  —
        Как заря у них лицо.
        А ребята — тороваты,
        Молодцы из молодцов.

        Так не ели, так не пели,
        Не гуляли так давно.
        Ну-ка, спляшем-раздокажем!
        Вот веселье! Вот оно!

        МОЛОДОЙ
        Тем, кто весел, хоть и в горе,  —
        Наша слава, наша честь!
        Чем богаты, тем и рады,  —
        Будем пить и будем есть!
        (Обращаясь к молодой.)
        Ты, сестрица, брось журиться,
        Прочь печаль свою пошли,
        Ешь, лебедка, выпей водки,
        Душу песней весели!

        Час настанет, гости встанут,  —
        Всяк пойдет к себе домой.
        По-другому, по-иному
        Заживем тогда с тобой.

        МОЛОДАЯ
        Гуляй, милый, сколько силы!
        Грусть-тоска моя пройдет,
        Слезы брызжут,  — я ведь вижу
        Дом чужой, чужой народ.

        Не родные здесь — чужие
        Мать, отец и вся семья.
        Что за люди? Что-то будет?
        Что-то в жизни встречу я?

        ХОР
        Редки смехи да потехи,
        Часто горе входит в дом!
        Громче бубен! Всё забудем!
        Веселитесь все кругом!

        Сват вылезает из-за стола и пляшет лявониху вместе со сватьей; за ним молодая и молодой и все гости.

        IV. Весна

        Раннее утро. Деревенская хата; вид ее бедный, безрадостный. Через маленькое оконце пробивается бледный свет. Полумрак. МУЖИК сидит на полатях, свесив ноги, курит трубку и напряженно думает. Входит ВЕСНА. На голове у нее венок из подснежников и курослепов, в руках разорванная цепь.

        ВЕСНА
        (задорно, тоненьким голосом)
        Как здоров, мужичок?
        В гости в дом твой иду.
        Живо вилами в бок
        Бей нужду и беду!

        Хватит зимнего сна!
        Выходи из жилья.
        Где соха, борона?
        Где севалка твоя?

        Уж просохли поля,
        И луга зеленей.
        Призывает земля.
        На работу людей.

        Слышишь, речки бурлят
        И в просторы бегут.
        Буйно рощи шумят,
        Звонко птицы поют.

        Да и солнце, гляди,
        Ярко светит с утра.
        Так иди же! Иди!
        На работу пора!

        МУЖИК
        (поминутно вздыхая)
        Я готов, я иду,
        Ясна пани Весна,
        Только нет, на беду,
        У меня ни зерна.

        Посмотри в закрома:
        Все, что Осень дала,
        Лиходейка Зима
        Без метлы подмела.

        Пуст чулан мой и ток,
        Сам без хлеба живу:
        Ведь последний мешок
        Я смолол к рождеству.

        И посеял бы я,
        Только где ж семена?…
        Ой ты, доля моя!
        Ой, Весна, ой, Весна!

        ВЕСНА
        Что бормочешь ты там?
        Надо в поле идти.
        Я совет тебе дам,
        Как беду провести.

        Пуст и ток и чулан,  —
        Что же думать-гадать?
        Значит, нужно семян
        В магазине^{21}^достать.

        Много ты не проси:
        Твой загон не богат;
        Пуда три принеси,  —
        Будет все в аккурат.

        МУЖИК
        Мой сердечный поклон
        За хороший совет.
        Но известен мне он
        С незапамятных лет.

        Знаю я магазин,
        Только с ним каждый год
        Результат все один:
        Недород, недород.

        ВЕСНА
        Бог с тобой! Я иду,
        Чтоб дать Лету наказ.
        Знай одно: я в году
        Не бываю двух раз.
        (Исчезает.)

        Мужик слезает с полатей, снимает с колышка хомут и дугу и выходит из хаты. В окошко приветливо светит солнце.

        V. За сохою

        Поле. Ясное небо. Недалеко, в соседней роще, кукует кукушка. МУЖИК пашет. Низкорослая и худая лошадь поминутно останавливается. Высоко в небе поют жаворонки. По большаку, приближаясь, идет ПРОХОЖИЙ.

        ПАХАРЬ
        (шагая за сохой)
        Гей же бороздою,
        Конь мой черногривый!
        Гей же за сохою,
        Пахарь несчастливый!

        Экое раздолье!
        Не окинешь взором.
        Вспашем наше поле
        Мы с тобою скоро.

        Полной горстью смело
        Разбросаем зерна,
        Чтоб зазеленела
        Ширь поляны черной.

        И проедут люди,
        И пройдут по шляху,  —
        Всяк дивиться будет,
        Что тут сделал пахарь.

        Гей же бороздою,
        Конь мой черногривый!
        Гей же за сохою,
        Пахарь несчастливый!

        ПРОХОЖИЙ
        (приближаясь)
        С верой в дни иные,
        С песнею весенней
        Всяк поля родные
        Вспашет и засеет!

        Дождь ли поливает,
        Буря ль плачет, воет,
        Не переставая,
        Птицы гнезда строят.

        Никогда не знает
        Труженик заране,
        Чем земля отплатит
        За его старанье.

        С песнею весенней,
        С верой в дни иные
        Вспашет и засеет
        Полосы родные.

        ПАХАРЬ
        (как бы про себя)
        Лемехи — тупые,
        Конь идти не хочет.
        Руки — как чужие,
        Пыль забила очи.

        Боль в спине, ломота —
        Сила, знать, пропала.
        И с обедом что-то
        Женка запоздала.

        Стой же, стой, лошадка!
        Покурю я малость.
        Может, легче станет,
        Как пройдет усталость.

        ПРОХОЖИЙ
        (проходя мимо, кланяется)
        Помоги вам боже
        Силою своею!
        Вспахано пригоже,
        Осталось посеять.

        Знать, живешь счастливо:
        Хата есть и поле…
        Где ж мой дом? Где нива?
        Доля ж моя, доля!

        (Идет дальше.)
        ПАХАРЬ
        Он идет и плачет,
        Я порою — тоже…
        Где же, где удача?
        Где она, прохожий?

        (Распрягает коня.)

        ЖЕНА приносит обед.

        VI. Лето

        Поле. Вдали, по краям его, чернеют леса. На меже под дикой грушей сидит, задумавшись, МУЖИК; напротив него ВЕСНА, а вдали — большак и помещичья усадьба, окруженная садами. Налево — залитый паводком сенокос; направо — засеянные полоски; яровые посевы покрывает сурепка; озимые, побитые градом, также наполовину с сорными травами. На небе с востока поднимается туча, слышен гром. К мужику подходит ЛЕТО, неся в одной руке серп, а в другой косу.

        ЛЕТО
        Что задумался так, мужичок?
        Погляди хоть чуть-чуть веселей!
        Вот коса, молоток и брусок,
        Вот и серп для хозяйки твоей.

        Травы выросли — нечего ждать!
        И хлеба созревают как раз.
        Ты косить собирайся и жать,  —
        День петров не напрасно у нас.

        Час настал — не валяться в избе…
        И коль вздумаешь силы жалеть,
        Всё зимою припомнят тебе
        И сарай запустевший, и клеть;

        И припомнит голодный твой скот,
        И семья не забудет твоя.
        И пурга зашумит, запоет,
        Хоть умри: ни пути, ни житья!

        На! Бери, что тебе я даю,
        И скорей на работу иди.
        Собирай в поле жатву свою,
        Тяжкий труд до конца доводи.

        МУЖИК
        (растерянно озираясь)
        Что? Куда ты велишь мне идти,
        Лето ясное, жать и косить?
        Речь такую нетрудно вести,
        А попробуй взаправду пожить!

        Свой лужок я подчистил весной;
        Сеял — брал семена под заклад;
        Ныне ж, глянь! Луг мой залит водой,
        А колосья — пустые торчат.

        Ел, не ел я, одет, не одет,
        Делал все, как у добрых людей;
        Знает силу мою белый свет,
        Только кто ж я на ниве своей?

        Не поднимется с горя рука,
        Опостылело это житье.
        Эх ты, доля,  — беда мужика!
        Ой ты, ясное Лето мое!

        ЛЕТО
        И не стыдно ль тебе,  — что ни год,  —
        Хоть и крепок, как дуб вековой,
        Говорить про нужду, недород
        И клониться увядшей травой?

        Стоном ты не прогонишь беду,
        Слез твоих не боится нужда,
        Счастье ходит однажды в году
        По полям, да и то не всегда.

        Так не жди ж, не сиди, не зевай,
        Не дремли, как под лавкой топор.
        Поскорее свой хлеб убирай
        И — в поденщики к пану на двор.

        МУЖИК
        Панский двор мне известен давно,
        Там всю жизнь я работал не впрок,
        И всегда выходило одно,
        Что пуста моя хата и ток.

        Вышибала мне барщина дух,
        Думал: воля даст счастье и хлеб.
        Вышла воля. А глянешь вокруг  —
        Как и прежде, я беден и слеп.

        ЛЕТО
        Ну, поехал же, братец ты мой…
        Видно, толку не будет у нас.
        На-ка серп со стальною косой!
        Иду Осени дать я наказ.

        (Бросает косу и серп под ноги мужику и уходит.)

        Мужик точит косу, пробует ее на меже и, миновав деревню, идет на панский двор. Буря поднимается не на шутку. Сверкает молния, все сильней и сильней гремит гром. Полил дождь, посыпался град.

        VII. Покос и жниво

        Луг и поле, рядом груша. Жара стоит невыносимая. Расстегнув ворот, МУЖИК косит. ЖЕНА, в одной рубашке, жнет. Возле нее на козлах, завешанных холстиной, висит в люльке РЕБЕНОК; ДВОЕ ДРУГИХ ползают вслед за матерью.

        МУЖИК
        (обтирая пот руками)
        Эх, работушка
        Неизбытная!
        Эх, коса моя,
        Потом мытая!

        А когда ж с тобой,
        Да с блестящею,
        Жизнь пойдем искать
        Настоящую!

        Век звенит коса
        Закаленная,
        Век течет слеза,
        Да соленая.

        Где-то вихрь гудит,
        Лес качается,
        Там поет косарь,
        Потешается.

        Здесь же — долюшка
        Неизбытная.
        Эх, коса, коса,
        Потом мытая!

        ЖЕНА
        (перевязывает ногу, пораненную жнивьем)
        Не пали огнем,
        Красно солнышко,
        Не коли мне ног
        Ты, соломушка!

        Трудно спину гнуть
        Утомленную,
        Трудно ниву жать
        Поврежденную.

        Тучным колосом
        Не похвалишься,
        Только потом вся
        Обливаешься.

        Бог везде гостил
        С доброй ласкою,
        Только, знать, забыл
        Рожь крестьянскую.

        МУЖИК
        Уж рука моя
        Утомилася
        И коса моя
        Затупилася.

        Отобью ее
        Молотком стальным,
        Наточу ее
        Оселком своим;

        Снова в ход пущу!
        С песней слезною!
        Вновь пусть видит свет
        Силу грозную!

        ЖЕНА
        (вытаскивая занозу из пальца)
        Плачет дитятко,
        Надрывается,
        Посмотрю пойду,
        Как там мается.

        Надо полосу
        Поскорей убрать:
        За нее уже
        Звали к пану жать.

        МУЖИК И ЖЕНА
        (вместе)
        Ох, житье, житье,
        Жизнь голодная!
        Ох, не лучше ли
        Преисподняя?

        Мужик садится отбивать косу. Жена идет к козлам и кормит грудью ребенка.

        VIII. Осень

        Предутренняя мгла. Ток. На стене чадит маленькая лампочка. МУЖИК молотит. Цеп гудит. Ему глухо подвывает ветер. Дверь открывается, входит ОСЕНЬ. В одной руке держит пучок сухих трав, в другой — пустой мешок.

        ОСЕНЬ
        Я повсюду ходила,
        Я повсюду была.
        Что земля уродила,
        Счет всему я вела.

        И к тебе добралась я
        Посмотреть и узнать,
        Как ты жил, как старался,
        Что видать, что слыхать.

        Весна, Лето бродили,
        Гостевали в селе.
        Хорошо ли растили
        Урожай на земле?

        Чем меня повстречаешь
        Ты в родимом краю?
        Что, скажи, получаешь
        За работу свою?

        Много ль собрано жита?
        Хороши ли корма?
        Ведь у пана набиты
        До краев закрома.

        МУЖИК
        Осень, ясная пани,
        Я не вру тебе, знай:
        Хлеба мне недостанет,
        Как угодно считай.

        Наши песни знакомы —
        Горевать да тужить:
        Две копенки соломы,
        Гречки с возик лежит;

        Сена самая малость,
        Да еще ячменя…
        Вот и все, что досталось,
        Все, что есть у меня.

        Думай так или этак,
        А расход-то велик
        Сам, да семеро деток,
        Да жена, да старик.

        ОСЕНЬ
        И правдиво и честно
        Говоришь ты со мной.
        Но тебе ведь известно
        Это все не впервой.

        Знать, такая дорога  —
        Все терпеть до конца.
        Что ж, прикупишь немного
        Для скотины сенца.

        Купишь хлеба с мякиной,
        Да гороху возьмешь,
        Да картошки осьмину  —
        Как-нибудь проживешь!

        МУЖИК
        Да, совет твой хороший:
        Докупать, покупать…
        Только где ж мои грОши,
        Где прикажешь их взять?

        Все, что раньше собрал я,
        На посев положил.
        Летом штраф за потраву
        Не однажды платил.

        ОСЕНЬ
        Беден ты, погляжу я,
        Отчего — не пойму…
        Будь здоров! Ухожу я,
        Чтобы встретить Зиму.

        (Уходит.)

        На дворе все сильней завывает ветер. Капли холодного дождя хлещут по гнилым стенам. Мужик набирает вязку соломы и несет скоту. Дверь со скрипом закрывается.

        IX. Праздник

        Хата — та же, что и весной. На столе — стопка гречневых блинов. На полатях лежат ДВОЕ больных ДЕТЕЙ, остальные, босые, в одних рубашонках, ползают вслед за МАТЕРЬЮ по хате. На печи кашляет СТАРЫЙ ОТЕЦ. МУЖИК сидит на лавке и бормочет себе под нос.

        МУЖИК
        Ну, бедняга, ну, несчастный,
        ??Нечего крушиться!
        Что прошло, то — дело ясно  —
        ??Вновь не возвратится.

        Спину гнул весной и летом,
        ??Аж только держися!
        Отдохни теперь за это
        ??Да повеселися!

        Женка что-то все болеет,
        ??Захворали дети…
        Выпей чарку! Веселее
        ??Будет жить на свете.

        Юрку надо было в школу,  —
        ??Только что ж стараться?  —
        Как и ты, он будет голым,
        ??Лучше так остаться.

        Башмачки бы нужно Насте,
        ??Сымону шубенку.
        Ох ты, горе! Ох, несчастье!..
        ??Не пора ль в казенку!?

        ЖЕНА
        Что бормочешь там, проклятый,
        ??Что скребешь за ухом?
        Вишь, какой ты стал богатый,
        ??Вишь, нашелся ухарь!

        Прогуляться… до казенки…
        ??Вот так молодчина!
        А во что обуться женке?
        ??Где дрова, лучина?

        Нужно новое корыто
        ??И кафтан для Зоей;
        Просит фельдшера Никита,  —
        ??Плохо ведь пришлося.

        Пить и бражничать, бездельник,
        ??Нам с тобой некстати:
        Не до песен и веселья,
        ??Если горе в хате!

        СТАРОСТА
        (входит подвыпивший; он немного смешон в своей важности и строгости)
        Вот и я к тебе добрался…
        ??Наступили сроки:
        Ты бы, братец, рассчитался,
        ??Заплатил оброки.

        За тобой и поземельный,
        ??За тобой и пени,
        Был приказ, чтоб в срок недельный
        ??Выколотить деньги.

        Надоело мне с тобою,
        ??Дорогой, возиться,
        Ты с коровкой и с избою
        ??Можешь распроститься.

        МАГАЗИНЩИК
        (входит; он также подвыпил)
        Мир и счастье вам, соседи!
        Наш почет и дружба!..
        Уж Зима к нам в гости едет,  —
        Рассчитаться б нужно.

        За ячмень, что брал весною,
        За три меры жита…
        Отсыпай своей рукою.
        Вот и будем квиты!

        МУЖИК
        Что же это? Что же это?
        Долго ли так будет!
        Никакого нет просвета…
        Ну житье, ну люди!

        (Хватает шапку и выбегает вон из хаты.)

        Жена платком утирает слезы. Староста и магазинщик выходят.

        X. Зима

        Лес. Деревья покрыты инеем. МУЖИК в залатанном кожухе и в войлочной шапке стоит по колено в снегу и рубит сосну. Издали приближается ЗИМА. У нее в одной руке кувалда и молот, в другой — связка железных цепей. Когда она идет, молот ударяет по кувалде, и цепи звенят.

        ЗИМА
        Как жил ты, как ты маешься?
        Чем счастье отозвалося?
        Повсюду я шатаюся,
        Вот и к тебе добралася.

        Звеня, гремя оковами,
        Пришла к тебе — всесильная;
        Припомнив жизнь суровую,
        Пришла к тебе — могильная.

        Над полем, над дубравами
        Я панной разгостилася.
        Мои снега — как саваны,
        В мой лед река укрылася.

        Шумливая, упрямая,
        Гуляю я со стужами.
        Смеюся над слезами я  —
        И все осилю, дюжая.

        Взгляни глазами смелыми,
        Оставь мечту унылую!
        Сильней ты снега целого,  —
        Померяемся ж силою!

        МУЖИК
        Ой, Зимка, пани ясная!
        Пусть верится, не верится,
        Но речь твоя напрасная:
        Не мне с тобою меряться.

        Мы с силою разлучены,
        Она из сердца вынута.
        И я — нуждой замученный
        И радостью покинутый.

        Не мучь невиноватого,
        Не бей меня, убитого,
        Иди в дворцы богатые,
        Под шубы, мехом крытые.

        Семья моя голодная,
        И хата моя валится.
        Иди ж, Зима негодная,  —
        Не мне с тобою справиться.

        ЗИМА
        Держи ответ свой иначе!
        Не верю лживой повести,
        Что ты слезами вынянчен,
        Что ты родился в горести.

        Зачем же сосны гордые
        Твоей пилой загублены?
        Кому дрова отборные
        Твоей рукой нарублены?

        Из той сосны крестьянская
        Твоя изба ведь сделана?
        В твоей печи ведь ласково
        Горит береза белая?

        МУЖИК
        Весною в дни веселые
        Деревья те высокие
        Плывут водою полою,
        Плывут в края далекие.

        Широкими дорогами
        Дрова те в город тянутся,
        За нашими порогами  —
        Поленца не останется.

        ЗИМА
        Перед тобою стелется
        Вся жизнь-тоска проклятая…
        Пошлю-ка я метелицу,
        Она с бедой рассватает.

        (Уходит.)

        Начинается метель. Темнеет. Подрубленная сосна с треском и стуком падает и убивает мужика. Стая голодных волков приближается к бедняге. Лес стонет.

        XI. Похороны

        Хата. Напротив дверей в гробу лежит МУЖИК. СТОЛЯР разбирает полати и из снятых досок делает крышку для гроба. За столом причитают СОСЕДИ. ЖЕНА голосит и приговаривает. ДЕТИ всхлипывают. СТАРИК, кряхтя, слезает с печи. Шумит метель. В трубе завывает ветер.

        ЖЕНА
        Ох, мой ты голубочек!
        Навек закрыл ты очи.
        Лежишь, не встанешь боле…
        О, доля ж моя, доля!

        Без времени могила
        Житье твое сгубила.
        В несчастную годину
        Сироток ты покинул.

        Покинул малых деток,
        Голодных и раздетых.
        Дров нету ни полена,
        И нет в сарае сена.

        Как жил ты с нами, милый,
        То все иначе было:
        И в поле ты… и в люди…
        Что ж нынче с нами будет?

        Зачем на свет родиться,
        Коль надо с ним проститься,
        Семью в беде оставить
        И по миру отправить?

        ОТЕЦ
        (утирая набежавшие слезы)
        Смерть не берет седого,
        Взяла вот молодого,
        Раскрылась домовина
        Не для отца — для сына.

        Мне нету места в хате:
        Работать сил не хватит.
        При чьей тут жить опеке
        Несчастному калеке?

        Возьму с собою внука  —
        Тут не нужна наука;
        Пойдем мы с ним по хатам —
        И к бедным и к богатым.

        Скорей, старик, сбирайся,
        В лохмотья одевайся,
        Иди, больной, голодный,
        На ветер на холодный!

        (Вытаскивает из-за печи лохмотья и лапти.)

        СТОЛЯР
        (кончив крышку для гроба)
        Вот и готово дело,
        И крышка подоспела.
        Давайте же достойно
        Простимся мы с покойным.

        Простимся с ним навечно
        Душевно и сердечно!
        Жена, отец и детки,
        Соседи и соседки!

        Был неплохим соседом,
        Шел прадедовским следом,
        Людей он не обидел,
        Но сам обиду видел.

        МЛАДШИЙ СЫН
        (целует у покойника руку и, обращаясь к матери, спрашивает)
        Зачем его, скажи мне,
        В тот ящик положили?
        Он весь холодный, синий,
        Рукой и то не двинет.

        СТАРШИЙ СЫН
        Ты ничего не знаешь:
        Он умер, понимаешь?
        Душа его из тела
        На небо улетела.

        Дети отходят от гроба. Подходят прощаться другие. Столяр накладывает на гроб крышку. Соседи берут гроб на плечи и выносят из хаты.

        ХОР
        Дай, боже справедливый,
        Рай светлый и счастливый
        Всем бедным, подневольным,
        Забитым и бездольным.

        Жена и дети голосят. Старик отец с нищенской сумой берет внука за руку, и все выходят из хаты. Хата остается пустой. Слышен звон. Воют собаки.

        XII. На кладбище

        Темная ночь. Кладбище. Летают совы и летучие мыши. На упавшем кресте — ТЕНЬ МУЖИКА.

        ТЕНЬ МУЖИКА
        Зачем на могиле размыла
        ??Песчаную насыпь вода?
        Зачем эта темная сила
        ??Слетается ночью сюда?

        Прочь, гадины, жабы и слизни!
        ??Все сгиньте в пучине на дне!
        Явитесь, видения жизни
        ??И добрые духи, ко мне!

        Мне спать под землей надоело,
        ??Мне хочется знать до конца:
        Что слышно на свете на белом?
        ??Как дети живут без отца?

        Хватает ли на зиму хлеба?
        ??Богато ли родит земля?
        Иль, может быть, милости неба
        ??Не знают, как некогда я.

        Свободны иль, может, как мухи,
        ??Попалися в сеть паука?
        Про все говорите мне, духи,
        ??Что сделано для мужика.

        Слетаются те же ТЕНИ, что и на крестинах. Они вертятся возле тени мужика и попеременно поют.

        БЕДА
        Тебе мы с большою охотой
        ??Расскажем, как люди живут.
        Не отперты к счастью ворота,
        ??И слезы обильней текут.

        ГОЛОД
        Поля, как и раньше, пустые,
        ??И голодно в каждой избе.
        И по небу тучи густые
        ??Плывут, как тогда, при тебе.

        ХОЛОД
        По всем городам и по селам
        ??Проклятья, да скрежет, да стон.
        Ни смеха, ни песен веселых,
        ??А только кладбищенский звон.

        (ХОРОМ.)
        Завалены тропы к просвету
        ??Гробами, крестами могил.
        А брат твой, мужик безответный,
        ??Живет без надежды и сил.

        ДОЛЯ
        Ты хочешь услышать, как видно,
        ??О жизни своих сыновей?
        Живут они все незавидно,
        ??И каждый с невзгодой своей.

        Твой старший за сошкою ходит,
        ??Порой веселится в корчме.
        Второго чужбина изводит,
        ??А третий томится в тюрьме.

        Четвертый замучен, засечен
        ??За горькую правду свою.
        Машиной меньшой искалечен
        ??И нищенством кормит семью.

        ЖИЗНЬ
        Узнал, как живется на свете?
        ??О детях услышал своих?
        Я ловко расставила сети:
        ??Попробуй распутай-ка их!

        Я силам безжалостным в руки
        ??Проклятое зелье дала:
        Пусть сеют страданья и муки,
        ??Пусть гибнут от горя и зла!

        ТЕНЬ МУЖИКА
        Не радостно слушать, не мило
        ??С земли моей этот привет.
        Раскройся же снова, могила,  —
        ??Страшней тебя люди и свет!

        Могила раскрывается. Где-то запел петух. Тени исчезают. Никнет тень мужика. Слышны крики зайцев и сов. В воздухе свистят крылья летучих мышей и ночных птиц.

        1908

        Бондаровна

        Курган
        Перевод Н. Брауна

        ^{22}^

1

        Меж болот-пустырей белорусской земли,
        На прибрежье реки быстротечной,
        Дремлет памятник дней, что ушли-утекли,
        Обомшелый курган вековечный.

        Ветви дуб распустил коренастый над ним,
        В грудь сухие впилися бурьяны,
        Дикий ветер над ним стонет вздохом глухим,
        О минувшем грустит неустанно.

        В день Купалы там пташка садится, поет,
        А в филипповки^{23}^волк завывает,
        Солнце в полдень там косы свои расплетет,
        Ночью ясные звезды сверкают.

        Тучи в небе прошли, может, тысячу раз,
        Били грозы от края до края,  —
        Он, как память людская, стоит напоказ…
        Только ходит легенда такая.

2

        На горе на крутой, над обвитой рекой,
        Лет назад тому сотня иль боле
        Белый замок стоял неприступной стеной  —
        Грозно, хмуро глядел на раздолье.

        А в ногах у него расстилался простор
        Сосен стройных и пахоты черной,
        Деревушек и хат обомшелых узор,
        Где рабы властелину покорны.

        Князь-владелец известен был свету всему,
        Неприступный, как замок нагорный,
        Кто хотел не хотел — бил поклоны ему,
        Спуску он не давал непокорным.

        Над людьми издевался с дружиной своей:
        Стражи князя — и дома и в поле;
        Гнев копился в сердцах угнетенных людей
        И проклятия горькой недоле.

3

        В замке княжеском свадьба однажды была:
        Замуж дочку-княжну выдавали,
        Вин заморских река, разливаясь, текла,
        Звуки музыки даль оглашали.

        И немало на свадебный пир, как на сход,
        Собралось богачей с полумира,
        Все в роскошных одеждах,  — дивился народ,
        Он не помнил подобного пира.

        День-другой уже в замке гульба эта шла,
        Громко гусли и чарки звенели;
        Что ни день, то потеха иная была,
        У гостей было все, что хотели.

        Третий день наступил — князь придумал одну
        Для дружины потеху-забаву:
        Приказал он позвать гусляра-старину,
        Гусляра с его громкою славой.

4

        Знал окрестный народ гусляра-звонаря,
        Песня-дума за сердце хватала,
        И о песне о той старика дударя
        Сказок дивных сложилось немало.

        Говорят — только к гуслям притронется он
        С неотступною вольною песней,  —
        Сон слетает с ресниц, затихает и стон,
        Не шумят тополя и черешни
        …
        Пуща-лес не шумит, белка, лось не бежит,
        Соловей-пташка вдруг затихает,
        И река меж кустов, как всегда, не бурлит,
        Плавники свои рыба скрывает.

        Притаятся русалки и леший седой,
        Чибис «пить» не кричит, замолкает,
        И под звоны гусляровой песни живой
        Для всех папоротник расцветает.

5

        Из деревни глухой гусляра привели
        Слуги княжьи в тот замок богатый,
        На крыльце посадили меж кленов и лип,
        На кирпичном пороге магната.

        Домотканая свитка — наряд на плечах,
        Борода, словно снег, вся седая,
        Полыхает огонь в его грустных очах,
        На коленях легли гусли-баи.

        Вот он пальцами водит по звонким струнам,
        Петь готовится, строй проверяет,
        Бьется отзвук от струн по холодным стенам
        И под сводом, дрожа, замирает.

        Вот настроил и к струнам, склоняясь, приник,
        Не взглянув на пирушку ни разу,
        Белый, белый, как лунь, и печальный старик:
        Ожидает от князя приказа.

6

        «Что ж молчишь ты, гусляр, нив, лесов песнобай,
        Славой хат моих подданных славный?
        Спой нам песню свою да на гуслях сыграй  —
        И с тобой расплачусь я исправно.

        Запоешь по душе, на утеху гостям,
        Гусли полные дам я дукатов^{24}^;
        Если ж песня твоя не понравится нам,  —
        То пеньковую примешь ты плату.

        Знаешь славу мою, знаешь силу мою…»
        «Нет людей, что тебя бы не знали.
        И о том, что я знаю, тебе я спою…»
        «Ну, старик, начинать не пора ли!»

        Не ответил ни слова тут князю гусляр,
        Лишь нахмурил он брови седые,
        Раздается под сводами первый удар,
        И заплакали струны живые.

7

        «Гей ты, князь! Ты прославлен на весь белый свет!
        Не такую задумал ты думу,  —
        Гусляра не подкупят ни золота цвет,
        Ни пиров твоих пьяные шумы.

        Не продам свою душу за золото я,
        И не правит закон гуслярами:
        Перед небом ответ держит песня моя,
        Рядом с звездами, с солнцем, с орлами.

        Лишь поля да леса могут ей приказать,
        Правят только они гуслярами,
        Волен, князь, заковать, волен голову снять  —
        Только дум не скуешь ты цепями.

        Славен-грозен и ты, и твой замок-острог,
        Льдом от стен его каменных веет,
        Твое сердце — как этот кирпичный порог,
        И душа, словно склеп, холодеет.

8

        Посмотри, властелин, ты на поле свое:
        За сохою там пахарь плетется,
        А слыхал ли ты, князь, о чем пахарь поет,
        Знаешь, как этим людям живется?

        Ты в подвалы свои загляни лучше, князь,
        Что под замком ты сам понастроил:
        Братья корчатся в муках там, брошены в грязь,
        Черви точат их тело живое.

        Разве золото все, что ты хочешь, затмит?
        Приглядись-ка: всего не затмило,  —
        Кровь на золоте этом людская горит,
        И твоя не сотрет ее сила.

        Ты усыпал брильянтами бархат и шелк  —
        Это сталь кандалов заблестела,
        Это висельных петель развитый шнурок,
        Это рук твоих черное дело.

9

        На столе твоем яства, а что под столом?
        Кости умерших в тяжкой неволе.
        Утешаешься белым и красным вином  —
        Это слезы сиротской недоли.

        Замок выстроил ты, и глазам твоим мил
        Стен его отшлифованный камень  —
        Это памятки-плиты безвестных могил,
        В них — сердец каменеющих пламень.

        Любо слушать тебе этой музыки звон:
        Ты находишь в ней, князь, наслажденье,
        Но ведь в музыке этой проклятия стон
        И тебе, и твоим поколеньям.

        Побледнел и дрожишь ты, владыка земной,
        И вся дворня твоя онемела…
        Что ж, настала пора расплатиться со мной!
        Ты прости, если спел неумело!»

10

        Князь стоит, князь молчит, злоба бьет из очей,
        Звуки стихли, ни шуток, ни смеха…
        Думал князь, размышлял, стукнул саблей своей,
        Только лязгом откликнулось эхо.

        «Эй ты, солнцу родня, не затем тебя звал
        Я на свадьбу из милости княжьей.
        Ты безумный, старик! Кто тебя где скрывал?
        Ты, знать, выродок голи сермяжной.

        Как осмелился ты против князя восстать
        И вызванивать трели пустые?
        Что ж, немалою платой сумею воздать
        Я за дерзкие речи такие.

        Платой княжеской я расплачусь с храбрецом,
        Ты не хочешь дукатов — не надо!
        Старика вместе с гуслями — в землю живьем,
        Пусть он панскую знает награду!»

11

        И схватили тогда гусляра-старика,
        Вместе с гуслями звонкими взяли
        И на берег крутой, где шумела река,
        На погибель седого пригнали.

        В три сажени тут вырыли ров шириной,
        Старика-гусляра в нем зарыли
        И насыпали холм трехсаженный крутой,
        Кол высокий осиновый вбили.

        Не тесали и гроба ему столяры,
        И ничьи не заплакали очи,
        Смолкли гусли, замолк и гусляр — до поры:
        Все затихло, как позднею ночью.

        Только княжеский замок гудел, не молчал:
        Гости музыке в такт хохотали,
        Князь вина не одну уже бочку кончал,
        Шумно, весело свадьбу играли.

12

        За годами года потекли чередой…
        На песчаном холме гусляровом
        Распустилась полынь, вырос дуб молодой,
        Зашумел непонятным он словом.

        Может, сотня прошла, может, более лет,
        Но хранится преданье в народе,
        Будто в год один раз ночью с гуслями дед,
        Бел как снег, из кургана выходит.

        Гусли ладит свои, струны звонко звенят,
        Он играет рукой онемелой
        И все что-то поет, чего нам не понять,
        И на месяц глядит он на белый.

        Говорят, кто поймет, что звучит в песне той,
        Горя горького как не бывало.
        Можно верить всему, только слушай душой…,
        У курганов преданий немало.

        1910

        Бондаровна
        (По народной песне)
        Перевод А. Прокофьева

        ^{25}^
        I

        То не буря лес колышет,
        То не волки воют,
        Не разбойники проходят
        Буйною толпою,  —

        На Украйне пан Потоцкий,
        Из Канева родом,
        С бандою своей лютует
        Над бедным народом.

        Где попало он пирует,
        Пьет и угощает
        И ни старым и ни малым
        Шуток не прощает.

        Если же краса девичья
        Пану попадется,
        Обесславит, обесчестит,
        Вдоволь насмеется.

        Стоном стонет Украина,
        Пана проклинает,
        Но Потоцкого богатство
        От беды спасает.

        По сегодня у людей он
        Проклят при вспомине
        На родной на Беларуси
        И на Украине.

        В селах как его прокляли,
        Так и проклинают,
        И его в палатах панских
        Только вспоминают.

        О пригожей Бондаровне
        И о пане этом
        Песня с той поры далекой
        Разнеслась по свету.
        II

        Жил в то время в Берестечке
        Славный Бондаренко.
        У него дочь Бондаровна.
        Поглядеть — паненка.

        Красоты такой на свете
        Не было, не будет:
        О ней люди говорили,
        Словно бы о чуде.

        Как малина ее губы,
        А лицо — лилея,
        Словно звезды ее очи,
        Взглянет — свет милее.

        С плеч спадают ее косы,
        Золотые косы,
        И искрятся, как на солнце
        Алмазные росы.

        Всем взяла: красивым станом
        И высоким ростом,
        В люди выйдет — загляденье,
        Королевна просто!

        Вот в корчме она сегодня,
        Сердцу лишь послушна,
        Шутки шутит с казаками,
        Вся, как тень, воздушна.

        В пляску первою выходит,
        Хороша, нарядна,
        Всех собою удивляет,
        Как заря — отрадна.

        Ой, красуйся, Бондаровна,
        От зорьки до зорьки!
        Тебя враг подстерегает,
        Будет тебе горько.
        III

        Той порою в Берестечко
        К дружине казачьей
        Прикатил сам пан Потоцкий
        С бандою пропащей.

        Как прослышал, что в корчме той
        Звон звенит чудесный,
        Он пошел туда с недоброй
        Славою бесчестной.

        Он пирует с казаками,
        Льется мед рекою,
        К молодицам и девчатам
        Липнет пан смолою.

        Пуще всех он к Бондаровне
        Пристает,  — всем видно,
        Целовать, обнять он хочет,
        А девчине стыдно.

        Осторожно, пан каневский!
        Будет плохо, будет,
        Не забудь, имеют совесть
        И простые люди!

        Не дадут они в обиду
        Славу и свободу,
        Хоть ты сильный, и богатый,
        И панского роду.

        Ой, порой народ умеет
        За себя вступиться,
        Осветить пожаром землю,
        Местью насладиться.

        Пристает пан к Бондаровне,
        Не дает покоя,  —
        Бьет она его при людях
        По лицу рукою.
        IV

        Страшно-страшно дым пожара
        Заклубился ночью.
        А страшней того у пана
        Задымились очи.

        Яро машет кулаками,
        Угрожает люто:
        «Вся родня ее в ответе
        С этой вот минуты!»

        «Ты угрозами, вельможный,
        Не грози своими!»  —
        Старики так отвечали,
        Молодежь — за ними.

        Выбегает пан Потоцкий
        Звать свою дружину,
        И жалеют люди, учат
        Бедную девчину:

        «Убегай, пока есть время,
        Дочка молодая,
        Не настал пока день ясный,
        Сил пока хватает!

        Не помилует пан лютый
        Красоты девичьей,
        Не щадить ее вовеки  —
        Вот его обычай».

        Бежит в поле Бондаровна
        Прочь из теплой хаты,
        Обнимала ее ночка,
        А ветер крылатый

        Расплетал льняные косы,
        Ласкал ее груди;
        Он жалел девчину больше,
        Чем иные люди.
        V

        Убегала Бондаровна
        Как можно скорее,
        Трое кинулись в погоню
        Гайдуков за нею.

        Пробежала так два поля,
        Вот уже и третье,
        Только силы не хватает
        Дальше так лететь ей.

        Ой, голубка Бондаровна,
        Отдохни, коль можешь,
        За себя здесь помолись ты,
        За Украйну тоже!

        На сырой приляг землице,
        Стан накрой косою,
        Пусть тебе девичье сердце
        Даст хоть миг покою.

        Думай думки, что же делать
        В злой беде нежданной,
        Когда слуги пана схватят
        И притащат к пану!

        Но недолгий отдых выпал
        Милой Бондаровне,  —
        Налетела, отыскала
        Дикая погоня.

        С диким смехом ухватились
        За косы и руки,
        Потащили к лиходею
        На позор и муки.

        Ночка темная глядела
        И темнее стала,
        Одна звездочка мерцала,
        Да и та пропала.
        VI

        Кто спасти голубку сможет,
        Смерть уйти заставит,
        Коль голубку схватит коршун
        И к земле придавит?

        Вырвет сердце у несчастной,
        Насладится стоном,
        И останутся лишь кости
        На земельке сонной.

        И останется лишь память
        В стае сизокрылой
        О лихой беде кровавой,
        О голубке милой.

        Притащили Бондаровну
        К пану во светлицу,
        Как преступницу какую
        Или чаровницу.

        Наряд девичий изорван,
        В беспорядке косы,
        И в глазах искрятся слезы,
        Словно летом росы.

        Слезы то ли от обиды,
        То ль от страшной злости,
        Что ее к лихому пану
        Притащили в гости.

        И стоит она пред паном,
        Словно та калинка,
        Что в лугу за речкой ветер
        Гнет, как сиротинку.

        Думы в голове теснятся
        И не затихают,
        И она в глаза пустые
        Смотрит, не мигая.
        VII

        Посадил пан Бондаровну
        В красный угол хаты,
        Как в чести невесту, в славе
        На свадьбе богатой.

        Ставит пан на стол дубовый
        Вино дорогое,
        Стол от яств обильных гнется,
        Льется мед рекою.

        Музыкантов пан вельможный
        В хату призывает,
        По всему видать, пирушка
        Предстоит большая.

        Не прельщает Бондаровну
        Панская потеха.
        Панской милости не верит
        И не верит смеху.

        Она свесила головку,
        Руки заломила,
        Пан из горницы выходит —
        Здесь ему не мило.

        Тотчас он ружье приносит,
        Пулей заряжает
        И последний Бондаровне
        Выбор дать решает:

        «Ну, что хочешь себе выбрать,
        Пышная паненка:
        То ль беседовать со мною
        Вот у этой стенки,

        Коротать со мною ночки,
        Пить, гулять в светлице,  —
        То ль навеки кости парить
        Во сырой землице?»
        VIII

        Закипело местью сердце,
        И глаза зажглися,
        Нахмурились черны брови
        И совсем сошлися.

        Не такую, пан вельможный,
        Видишь пред собою,
        Что захочет честь и славу
        Продавать с тобою.

        Свое золото, палаты
        Оставь, пан, себе ты,
        Сам вино пей дорогое,
        В бархат разодетый.

        Пей, гуляй с родней своею,
        Пока ваша сила,  —
        Чем с тобою обручаться,
        Лучше лечь в могилу.

        Честь девичья неподкупна,
        Совесть непродажна,
        Не боится Бондаровна
        Лютой смерти даже.

        Перед паном тем каневским
        Девчина стояла
        И в глаза глядела смело,
        Смело отвечала:

        «Ты силен своим богатством,
        Знатностью своею,
        За мной правда и народ мой,
        Я тебя сильнее!

        Чем с тобою дни и ночи
        Коротать в светлице,
        Лучше вечно кости парить
        Во сырой землице!»
        IX

        Тут как выстрелил пан лютый
        В смелую девчинку,
        И упала Бондаровна
        Скошенной травинкой.

        Захлебнулась кровью алой,
        Сердце обомлело,
        Не травинкой повалилась,
        А березкой белой.

        Золотые ее косы
        Расплелися ровно,
        Легли прядями льняными
        Возле Бондаровны.

        Лишь глаза одной обидой
        Наполнены были,
        Как бы всех спросить хотели:
        «За что погубили!»

        Видно, в сердце та обида
        К лиходею входит  —
        Пан Потоцкий туча тучей,
        Места не находит.

        Проклинает сам себя он
        И такую ночку.
        Зовет мать, отца убитой,
        Чтобы взяли дочку.

        Пришел старый Бондаренко,
        А с ним Бондариха,
        И над дочкой причитали,
        Причитали тихо.

        Ой, они ломали руки
        Над своей родною:
        «Полегла ты, наша дочка,
        За всех головою!»
        X

        Взяли мать с отцом скорее
        Доченьку родную,
        Несли тихо, осторожно,
        О судьбе горюя.

        Как шли с нею — кровь из раны
        Каплями упала
        И по всей тропе-дорожке,
        Как роса, сверкала.

        Внесли в хату Бондаровну,
        И в светлице новой,
        Как цветок, легла девчина
        На скамье дубовой.

        Наряжали, как невесту,
        Ее, молодую,
        Ленты алые вплетали
        В косу золотую.

        Позлащенные на пальцы
        Кольца надевали,
        В туфельки из белой замши
        Ножки обували.

        Из зеленой руты-мяты
        Ей веночек свили,
        Как короной королевне
        Голову накрыли.

        Из тесовых досок белых
        Сбили домовину,
        В нее, плача, положили
        Бедную девчину.

        Спит сном вечным Бондаровна,
        И, ее жалея,
        Вечную поют ей память
        Старики над нею.
        XI

        Неспокоен пан Потоцкий:
        В голову запало,
        Что девчина молодая
        Попусту пропала.

        Хочет грех свой он загладить
        И вину убавить,
        Бондаровну хоть посмертно
        Думает прославить.

        Спесью панскою гонимый,
        Он приходит в хату,
        Он приказывает шелком
        Гроб обить дощатый;

        Шелка, золота, атласа
        Тратить не жалея,
        И чтоб кисти золотые
        Путь мели за нею.

        Обложить велел могилу
        Каменной стеною,
        Чтоб вовеки не размыло
        Никакой водою.

        Приказал он путь к могиле
        Выстелить коврами,
        Приказал тот путь усыпать
        Белыми цветами.

        Как из хаты Бондаровну
        Провожать все стали,
        Приказал он, чтоб печально
        Трубы заиграли.

        Как в могилу Бондаровну
        Люди опускали,
        То еще, еще печальней
        Трубы заиграли.
        XII

        Закопали Бондаровну
        В венке и вуали,
        Только думок украинцев,
        Нет, не закопали!

        Пусть народ терпеть умеет,
        Но и мстить умеет
        Тем обидчикам смертельным,
        Тем, кто зло посеет.

        Весть о смерти Бондаровны
        Разлилась, как море,
        Зашумела Украина,  —
        Горе панам, горе!

        Бондаренко созывает
        Вольницу казачью,
        За смертельную обиду
        Пусть паны поплачут!

        Всюду панские усадьбы
        Охвачены дымом,
        Полилася кровь рекою
        По лугам и нивам.

        Не удержит месть казачью
        Панская Варшава,  —
        Много казаки терпели,
        Бой идет кровавый.

        Сколько крови пролилось тут,
        Говорить не смею,
        Написать тогда мне кровью
        Надобно своею.

        Про недолю ж Бондаровны
        И про ту годину
        Только сказки нам остались,
        Песни да былины.

        1913

        Она и я
        Перевод В. Рождественского

        1. Встреча

        Я с нею повстречался на раздолье…
        Она не ведала, куда идти,
        Не знал и я — в лесу наш путь иль в поле,
        И многие предстали мне пути.

        Как путники, блуждающие ночью,
        Стояли мы под трудной ношей дум,
        Один другому вглядываясь в очи,
        В лесной неясный вслушиваясь шум.

        Стояли мы. Невиданные дива,
        Окутывая нас крылом своим,
        Шептали мне: «Всегда будь с ней счастливым!»
        Шептали ей: «Пусть будет он твоим!»

        И руки нам сплели они навеки,
        Благословенье дали нам свое.
        Чтоб шли мы в мир чрез горы, долы, реки
        И пополам делили бы житье.

        Нам брачный гимн запели на прощанье,
        Зарок нам положили не простой  —
        Над ней, невестой в белом одеянье,
        И надо мной, укрытым темнотой:

        «Пускай не победят вас силы злые,
        Пусть ваши души не узнают ран,
        Пусть ветры не согнут вас грозовые,
        Могильный пусть не скроет вас курган!»

        Такие положили нам зароки,
        Цветов, плодов готовя пир для нас,
        И расплылись, как дымка на востоке,
        Расставшись с нами в добрый, светлый час.

        И мы пошли, куда нас звали чары,
        Без устали, все дальше ночь и день.
        Светили нам широко зорь пожары,
        Глухих лесов нас принимала тень.

        2. В хате

        Хозяйкой в хате будь моей отныне,
        В ней будет жить отрадно мне с тобой.
        В почетный угол сядь, моя богиня,
        Подумаем над нашею судьбой.

        Дворец мой, как ты видишь, небогатый,
        Но сам его на славу я сложил,
        Сам эти стены вывел я когда-то
        И крышу сам соломою покрыл.

        Атласом не обшиты эти стены,
        И пол турецким не покрыт ковром,
        Который бы сверкал своим бесценным,
        Как пламя полыхающим, шитьем.

        Над печкою, что стала у порога,
        Печник не изощрялся. Посмотри!
        Ее из глины и песка сырого
        Сам клал я, побелив разочка три.

        Кровать сбивал я собственной рукою,
        Сосновые строгал я доски сам.
        Сюда постель положим мы с тобою
        Пуховую, чтоб мягче было нам.

        В ночной тиши, в счастливом упоенье,
        Вдвоем с тобой, вдали от всех людей,
        Огонь души и сердца вдохновенье
        С тобою сблизят нас еще тесней.

        Над нами встанет радуги сиянье,
        Нас молнии осветят на лету,
        И полетят, как соколы, мечтанья,
        Поднимутся до неба в высоту.

        Любовь нас к счастью выведет с тобою,  —
        Ведь сердца жар ничем не одолим.
        Моей ты вечно будешь госпожою,
        И господином буду я твоим.

        3. Проталины

        Куда ни глянь, уже легли проталины,
        Снега сползают, и звенит капель.
        Пригорки сохнут, солнцем теплым залиты,
        Ручей в овраге загудел, как шмель.

        И там и тут уже глядят несмелые
        Подснежники на яркий свет дневной,
        То слез людских цветочки сине-белые
        Днем ищут солнца, звезд — порой ночной.

        А птицы с юга вереницей длинною
        Уже плывут вдоль Млечного Пути
        Над нашею весеннею равниною,
        Чтоб гнезда старые скорей найти.

        Небесное светило жаркое
        На много верст свой удлинило шлях.
        Лучи его, веселые и яркие,
        Как светлый лен, ложатся на полях.

        И к нам заглядывают в хату темную,
        Хоть все оконца низкие у ней,
        И озаряют нашу печку скромную
        Семьей веселою своих лучей.

        К подушкам белым и к постели ластятся,
        Всё ласковей они целуют нас,
        Как ветерок меж ульями на пасеке,
        Гуляющий в июльский жаркий час.

        Вставай, вставай, голубка сизокрылая,
        И заспанные оченьки протри.
        Подумаем, как будем жить мы, милая,
        Как будем день свой начинать с зари.

        В проталинах земля чернеет голая,
        Подснежник пробудился ото сна.
        Вставай скорее, солнышко веселое,
        Нам златострунная поет уже весна!

        4. За кроснами

        За кросна сесть хотела ненаглядная,
        Чтоб лен свой седоватый ткать,
        Но не было станка у ней, и ладные
        Я стал ей кросна собирать.

        Я из березы сделал ставы новые,
        Набелицы покрепче сбил,
        Сам поножи ей выстругал кленовые,
        Навой, как надо, смастерил.

        Взял яблоню я дикую, сучкастую,
        Челнок ей выстрогал простой,
        Купил на рынке берда густо-частые,
        А нитки плесть уж ей самой!.

        Садится моя милая за кросенки,
        Набелицами громко бьет.
        Тугие со станка бегут полосыньки,
        Сучу я цевки для нее.

        Так дружно с ней взялись за это дело мы.
        Она все ткет, а я сучу.
        Слежу я за ее руками белыми,
        Любуюсь ими и молчу.

        Тки, милая! Недаром кровь взыгралася,
        Мелькает молнией челнок,  —
        Вот только бы основа не порвалася
        И скор и ловок был уток!

        Пускай о берда твой уток колотится,
        Широкий холст из рук бежит,
        Как речка, что к морской волне торопится,
        Как путь, что меж полей лежит.

        Беги скорей, дорожка полотняная,
        Туда, где клевер луг покрыл,
        Беги туда цветущими полянами,
        До самых дедовских могил!

        5. Выгон скота в поле

        Сползли в овраги зимние снега
        И в море потекли живой рекою.
        Запели жаворонки. И луга
        Покрыты свежей первою травою.

        Скотину в поле выгонять пора.
        Есть и у нас буренка молодая.
        Она — богатство нашего двора,
        И сам хозяин в ней души не чает.

        Буренушки не выгнала своей
        Хозяйка в поле, где трава всходила,
        Пока сама обряд старинных дней
        Своей рукой над ней не сотворила.

        Краюшку хлеба с солью и водой
        Вокруг коровы обнесла три раза
        И, к солнышку поставив головой,
        Ее заговорила от заразы.

        Три раза окунув кусок стекла
        В криницу, прошептала над коровой
        Хозяйка, как сумела и смогла,
        Заветное от злых напастей слово:

        «Ты, солнце ясное, ты, лунный свет,
        Вы, в небе розовые зори,
        Все, что кропит росой весенний цвет
        И озаряет сушу или море,

        Согрейте землю, чтоб дала траву,
        Не пожалейте корма для скотины,
        Ей лучшую стелите мураву,
        Загон надежным оградите тыном.

        Храните, стерегите от царя
        Лесного, полевого, водяного,
        От царенят его, от упыря
        И от людского ока «нелюдского»!»

        6. Осмотр поля

        Как свет велик! Не оглядеть раздолья,
        Что прадеды в наследство дали нам.
        Вот лес, кусты, вот вспаханное поле,
        Вот молодые всходы здесь и там.

        Туда пойдем мы, милая с тобою.
        Ты руку на плечо мне положи.
        Я обниму тебя, и мы с тобою
        Пойдем к холму, где носятся стрижи.

        Как дети, позабытые всем светом,
        Свои поля мы будем озирать
        И, у загона солнышком согреты,
        Начнем о жниве будущем гадать.

        Полос у нас сейчас с тобою вволю.
        Засеять их бы только, сжать бы их
        Да в добрый час, вдвоем идя по полю,
        Снопов расставить много золотых!

        Вот так, рука в руке, родимым краем
        С загона на загон идем мы с ней;
        Где нам пахать и сеять, примечаем,
        В надежде светлых урожайных дней.

        И рядом мы на холмик с нею сели,
        Там, где кресты по склону разбрелись.
        Мы из-за них на ясный мир глядели,
        И души наши улетали ввысь.

        Мы небо синее благословили,
        Что наши думы унесло к себе,
        И в этот час судьбу благодарили,
        Сдружившую нас в счастье и в борьбе.

        Раскрыв земле и солнышку объятья,
        Благословили вербы и цветы
        И только смерти бросили проклятья,
        Что возле нас расставила кресты.

        7. Радуница

        К могилам мы на радуницу^{26}^шли,
        Забрав с собой остатки разговенья,  —
        По всем обычаям родной земли,
        Как делали былые поколенья.

        Мы навестить хотели прах отцов.
        Народу много средь могил сошлося,
        И люди там и тут среди крестов
        В поклонах наклонялись, как колосья.

        На плитах каменных зеленый вырос мох,
        Березки, елки плакали над ними.
        Часовня посредине, как острог,
        На свет глядела окнами слепыми.

        На холмике мы сели в стороне,  —
        Здесь мать ее спала в сырой могиле,  —
        Сказала милая, склонясь ко мне:
        «Один ты мне остался, братец милый…»

        И на могилку слезы из очей
        Горошинами часто упадали,
        И плакало, казалось, небо с ней
        Над этим садом, полное печали.

        Кольнуло в сердце. Пали в нем на дно
        Слезинка за слезинкой мелким градом…
        А я-то думал — вылил их давно
        И видеть мир сухим умею взглядом!

        В могиле братья и отец родной,
        Сестер моих земелька обнимает.
        А я живу на свете сиротой,  —
        Знать, за грехи земля к ним не пускает.

        Тоски была полна душа моя,
        И сердце мне терзали думы эти,
        И, как она, шептал печально я:
        «Одна ты у меня, сестра, на свете!..»

        8. Пахота

        Соха моя совсем уже готова.
        Я сделал новенькую плаху,
        И сошники повыточил, и снова
        Прочней набил к палице бляху.

        Коня запрячь бы, часу не теряя,
        Махнуть бы длинною лозою
        И, на рогач тяжелый налегая,
        Идти глубокой бороздою!

        Мы поутру с ней вместе закусили,  —
        Чтоб сытно — трудно похвалиться,
        Но поровну мы хлеб свой разделили
        И запили его водицей.

        Пошел легко я в поле за сохою.
        Ногами конь перебирает,
        Ложится полоса за полосою,
        И в небе солнышко сверкает.

        А вы, над пашнею рукою белой
        Так не привыкшие трудиться,
        Вы даже не поймете век свой целый,
        Как сердце человека может биться

        Того, кто осенью или весною
        Вслед за сохой идет упорно
        И, разрыхляя землю бороною,
        Для вас же рассевает зерна.

        Час пахоты и сева в вешнем поле
        Святым для пахаря бывает.
        Его душа волнуется на воле,
        Как деревцо листвой играет.

        Пашите, сейте, люди, кто что может,
        Идите нивой, солнцем обогретой!
        И пусть удача кончить вам поможет
        Счастливым урожаем лето!

        9. Беление холста

        Чтоб было ей работать веселее,
        Валек ей обтесал я гладко
        И, взяв ее холсты, пошел за нею
        Туда, где сажалка и кладка.

        Она весь свиток в воду окунула
        И, на мостки пройдя босою,
        Мешавшую ей юбку подоткнула,
        С вальком склоняясь над водою.

        И расстилала, выстирав, полотна,
        Привычно расправляя складки,
        Водою вся обрызгана холодной,
        Как утренней росою грядки.

        А брызги, словно искры, разлетались
        Ввысь радугою многоцветной,
        И по воде, как краски, расплывались,
        И тотчас гасли незаметно.

        Стекали по рукам и по коленям
        Они в сверкании огнистом
        И пред ее красою в умиленье
        Горели на груди монистом.

        Так милая холсты свои белила
        Вальком и свежею водою,
        А после на плечи себе взвалила
        И понесла тропой крутою.

        Она несла их, и вода стекала,
        Сверкая струйками. Умело
        Она холсты на землю расстилала.
        Теперь и солнцу хватит дела!

        Теперь белитесь добела, холстинки,
        Чтоб стать как день, как месяц белый,
        Как молоко в коричневатой кринке,
        Как стебелек соломы спелой!

        10. Сев

        Подсохла пашня, стала мягкой «вОвной^{27}^»,
        И сеять нам пора настала,
        Бросать зерно по полю горстью полной,  —
        Отцы учили так, бывало.

        От тех запасов, что у нас в избушке
        Хранились, бережно укрыты,
        Отмерили мы с нею две осьмушки
        В мешок, ее рукою сшитый.

        И вышел сеять я. Она стояла
        Здесь на меже со мною рядом,
        На небе солнце золотом сияло,
        И ветерок дышал прохладой.

        И золотые полетели зерна
        Дождем на полосу сырую,
        Что я вспахал своей сохой упорной,
        На землю нашу дорогую.

        Она же, как березка молодая,
        С межи за мною наблюдала
        И, юной красотой своей сияя,
        Наш общий труд благословляла.

        Ложитесь, зерна, в борозду и спите,
        Накройтесь мягкою землею,
        А пробудившись, на небо взгляните
        И станьте рожью золотою!

        И чтобы зАсухой вас не сушило,
        И чтоб дожди вас не смывали,
        Чтоб градом вас тяжелым не побило,
        Чтоб рожь в «залОмы^{28}^» не вязали.

        11. Прополка огорода

        Я выгон тыном городил, она полола гряды,
        Чтоб всходам легче вырастать, рвала сорняк проклятый,
        Подсаживала здесь и там по стебельку рассады
        И пела, как поют у нас весенним днем девчата.

        Кричали воробьи в саду над нашею черешней,
        А над землею ветерок легко порхал крылатый,
        И разливалася она такою песней вешней,
        Какую любят петь у нас весенним днем девчата.
        Веснянка

        Ой, брала весна у солнца ключи,
        Открывала ими землю сырую,
        Выпускала на свет траву мураву,
        Одевала в листья березы.

        Где только ни шла она — на лугах
        Густо сеяла, сеяла цветочки,
        На край света она речки гнала,
        Пташкам голос и волю давала.

        Ой, выйду я, выйду на свежий луг,
        Буду вить-завивать веночек,
        Вместе с соловейкой буду я петь,
        К сердцу песней весну закликая.

        Приди ты ко мне, согрей ты меня,
        Обними ты меня, как друг милый,
        Посей на душе мне веселый мак,
        А на сердце — любви пшеницу.

        Чтоб доля моя, как мак, зацвела,
        Чтоб любовь поднялась, как пшеница,
        Чтоб милый меня всем сердцем любил
        И голубил в светлице, как счастье.

* * *

        Звенела песня и лилась, как рокот соловьиный,
        И вместе с нею сад шумел — с беленой хатой рядом.
        Весенний ветер шевелил березы и осины…
        Я выгон тыном городил, она копала гряды.

        12. Яблони цветут

        Яблони в саду у нас цветут,
        Покрыты белым легким пухом,
        Пчелки от цветка к цветку снуют,
        Гудят, жужжат над самым ухом.

        В светлый праздник на траве рядком
        Мы с ней под яблонею сели.
        Под закатным солнечным лучом
        Листки на яблоне зардели.

        Легкий ветер ветки колыхал
        И тихо шевелил цветами.
        Пташек звонкий щебет не смолкал,
        И плавала пыльца над нами.

        Раем на земле казался сад,
        Я в нем — Адам, она в нем — Ева.
        Ветер нам в раю был брат и сват,
        Нас зеленью венчало древо.

        Нам на свадьбе пела птиц свирель,
        И матерью нам посаженой
        Пчелка стала, радуга постель
        Постлала нам в траве зеленой.

        Тихо осыпался яблонь цвет,
        Как будто снег кружился белый,
        Синевой был весь простор одет,
        И мир душа обнять хотела.

        Милая, так много принесла
        Ты счастья сердцу молодому,
        Сколько ласки, света и тепла
        Ты отдала родному дому.

        Этой лаской ты меня согрей,
        К моей груди прижмись теснее,
        Станем мы богами средь людей,
        Небесных всех князей сильнее.

        13. На сенокосе

        Вышли с нею мы туда, где трав краса
        Многоцветный свой раскинула ковер
        И где острая не шла еще коса,
        Где цветы соткали звездный свой узор.

        Две души, соединенные навек,
        Вышли мы из ночи в свет живой
        Поглядеть на все, чем счастлив человек,
        И весенней подивиться красотой.

        Многоцветный улыбается нам луг —
        Одуванчики, ромашек лепестки,
        Колокольчики — куда ни глянь вокруг,  —
        От цветка к цветку порхают мотыльки.

        Речка бурная струится средь камней,
        На бегу вода приветливо блестит,
        Что-то шепчет средь высоких камышей,
        И, как в зеркале, в ней солнышко горит.

        Рвем цветы мы с ней, венок себе плетем,
        Он невиданной красою блещет нам,
        Как мила ты, тем украшена цветком!
        Густо волосы упали по плечам.

        Мы, обнявшись, с ней плывем в траве густой.
        По колени мы в цветах. Пылает день.
        Грудь и щеки тронул пламень золотой.
        Взор сверкает, ищем мы густую тень.

        И чем громче в жилах кровь у нас поет
        И чем ласковей к коленям льнет трава,
        Тем вернее сердце с сердцем встречи ждет,
        В забытьи у нас пьянеет голова.

        И ногам идти по лугу все трудней,
        Губы слились в поцелуй любви живой,
        И друг к другу мы прижались потесней
        И смешались — с солнцем, ветром и травой.

        Она и я

        14. Красота мира

        Весна, весна! В тебе так много счастья,
        И столько радости приносишь ты с собой!
        Душа всегда в твоей пылает власти,
        В груди порыв родишь ты огневой.

        Весь мир ты залила горячим светом,
        Зеленый в нем раскинула шатер
        И, землю пробудив своим приветом,
        На кроснах яркий выткала узор.

        Смотри, как ты прекрасна, как богата!
        Благословляют все красу твою,
        Земля и небо, ветерок крылатый
        Поют тебе, и с ними я пою.

        И ожило земли былое пепелище!
        Взыграли речки, плечи поднял лес.
        Хор пташек весело поет и свищет,
        Купаясь в вольной синеве небес.

        И дума ввысь летит полетом вольным,
        Как будто небу хочет рассказать
        Об этом светлом празднике раздольном,
        Каким весна умеет чаровать.

        Лети же, дума, легче будь, чудесней,
        Лети все выше в голубую даль!
        Ты у грозы возьми стальные песни
        И дай мне волю, твердую как сталь!

        Я песней милую свою прославлю
        Среди чужих народов и своих,
        Чтоб, как цветок, не сгинувший в бесправье,
        Она цвела бессмертно для живых.

        А воли мне железной надо много!
        Хочу я мстить за милую сполна.
        Ведь горькою была ее дорога,
        В цепях томилась столько лет она!

        1913

        Над рекой Орессой
        Перевод М. Исаковского

        Вместо вступления

        Много есть на свете
        И легенд и песен,
        Что сложили люди
        Про свое Полесье.

        Но не знал я песни
        Про большое дело:
        Как сюда явились
        Коммунары смело;

        Как они работой
        Топи покоряли,
        Для страны советской
        Славу добывали.

        Но не знал я песни
        О сраженьях жарких:
        Как со всеми вместе
        Вышли коммунарки;

        Как они в работе
        Завели обычай:
        Не жалеть ни силы,
        Ни красы девичьей.

        Но не знал я песен,
        Не слыхал я что-то
        О героях славных,
        Взявших в плен болото;

        Как через преграды
        В глухомани дикой
        Шли они к победе,
        К радости великой.

        Но не знал, не знал я
        Новых звонких песен,
        Что поет сегодня
        Новое Полесье.

        О минувшем

        Ворон клюв свой свесил
        Над гнилой колодой…
        Приснились Полесью
        Ушедшие годы.

        Здесь век вековали
        Тростник да осока,
        Росли и сгнивали
        В трясине глубокой.

        А сколько ж трясина
        Людей засосала:
        Оступишься — сгинул,
        Пиши, брат, пропало.

        Тут не было жизни
        От гнуси летучей,
        От дикого зверя,
        От гадов ползучих.

        Медведь без заботы
        Лежал тут в берлоге,
        И лось по болоту
        Ходил без дороги.

        Брели втихомолку
        Кабан с кабанихой,
        И серые волки,
        И всякое лихо.

        Меж кочек, бывало,
        Где воды открыты,
        Здесь лодка блуждала,
        Как гроб не зарытый…

        Полесье родное
        Молчало, дремало,
        И только весною
        Оно оживало.

        Весенней порою
        Споет соловейка,
        Застонет зарею
        Пастушья жалейка.

        На тихой опушке,
        Где ветви густые,
        Считает кукушка
        Невзгоды людские…

        И снова могилой
        Полесье застынет,
        И спит его сила
        В болотной пучине.

        А люди? Что ж люди?
        Их много — немного,
        Но давят им груди
        Нужда и тревога.

        На бросовых землях,
        На горках песчаных
        Избушки их дремлют,
        Как будто курганы.

        Сидят полешане
        И лапти мастачат,
        Готовясь заране,
        Чтоб… по миру, значит…

        Убогой сохою
        Пески поднимают,
        Слезами, тоскою
        Поля засевают.

        Их ширью болото,
        Как в плен, захватило,
        Заставило верить
        В нечистую силу.

        И мрачные сказки,
        И страшные вести
        Шагали по вязким
        Равнинам Полесья…

        Был сказ нерушимый
        На вечные веки:
        «Полешуки мы,
        А не человеки».

        Зашумело и пошло

1

        Зашумело и пошло,
        Словно наводненье,
        На полесское село
        Хлынуло движенье.

        Тьма народу в эти дни
        Наплыла, как чудо.
        Для чего пришли они?
        Для чего, откуда?

        Белорусы там и тут,
        С ними украинцы.
        Как на ярмарку идут
        Покупать гостинцы.

        Сколько хлопцев молодых,
        Дядек бородатых!
        Вилы острые у них,
        Топоры, лопаты.

        Что-то будет здесь теперь?…
        «Ничего не будет!»  —
        Хитро думали в четверг
        Полесские люди.

        А воскресный день настал,
        И пошла работа.
        И лопаты тут и там
        Врезались в болото.

        Тут и там пила поет,
        Топоры сверкают.
        Шум и гром кругом идет,
        Люди наступают.

        Роют торф не как-нибудь,
        Роют неустанно,
        Видят цель и видят путь,
        Ясный и желанный.

        Люди знают хорошо  —
        Горе не вернется.
        Люди видят — клад большой
        В руки сам дается.

        За канавой, как струна,  —
        Новая канава.
        Все похожи, как одна,  —
        И слева и справа.

        Взбудоражил страх зверей,
        Их покой потерян.
        В чащи, в дебри от людей
        Убегали звери…

        Ну, а люди шли и шли,
        Покоряя недра,
        И канавам уж вели
        Счет на километры.

        Скоро, скоро день придет,
        И настанет время  —
        В почву черную болот
        Пахарь бросит семя.

        Зашумят хлеба вокруг
        Здесь под солнцем ясным…
        Неудачу полешук
        Предвещал напрасно!

        Не видал он из своей
        Безоконной хаты
        Новых дел и новых дней,
        Радостью богатых…

        Ночь прошла. Заря встает.
        Вновь кипит работа…
        Героический народ
        Покорил болото.

2

        И лежат канавы —
        Ленты-магистрали.
        Воды по канавам
        Уплывают в дали.

        Тучное болото,
        Как ножом, разрезав,
        Докатились воды
        До реки Орессы.

        До реки Орессы
        Пролегла дорога.
        Но еще заботы
        Человеку много.

        Надо труд великий
        Довести до цели,
        Чтоб на ровном поле
        Тракторы запели,

        Чтоб на этих землях —
        Буйный, ровный, чистый,  —
        Как тростник, поднялся
        Колос золотистый.

        Ждет к себе Полесье
        Смелых да умелых,
        Что придут и сразу
        Примутся за дело.

        Ждет к себе Полесье
        Сил горячих, новых,
        Ждет бригад ударных,
        На борьбу готовых.

        И они сойдутся,
        Свой костер разложат,
        Вековую темень
        Дружно уничтожат.

        Им искать не нужно
        Сказочного клада.
        За труды другая
        Будет им награда.

        Коммуна

1

        Их семеро весной пришло^{29}^,
        Чтоб новый день начать.
        А осенью пришли сюда
        Еще семьдесят пять.

        Самарская дивизия
        Дала бойцов своих,
        Коммуны пионеров,
        Способных, молодых.

        Пришли и фрунзенцы сюда
        С болотом в бой вступить
        И земли эти в первый раз
        Заставить хлеб родить.

        Чонгарцы дали восьмерых
        Из стаи боевой.
        И в край лесов, и в край болот
        Пришли они весной.

        Желанье строить новый мир
        Их привело сюда,
        И вера в радостный успех
        Светила, как звезда.

        Им, смелым, были не страшны
        Ни холод, ни жара,
        Ни мутный дождь, ни топкий снег,
        Ни вьюжные ветра.

        Звал Заболотьем тот бугор
        В Полесье мал и стар,
        Где ногу в первый раз тогда
        Поставил коммунар.

        Болото, заболоть иль топь  —
        Как хочешь называй,
        Но раз пришли большевики,
        Изменится весь край.

        Палатки, пилы, топоры
        Приволокли с собой,
        И дружно, как одна семья,
        Пошли они на бой.

        Одни из них корчуют пни
        И в груды их кладут,
        Другие, сидя у огня,
        Спешат сварить еду.

        А третьи пилят, рубят лес,
        Чтоб выстроить барак:
        В палатке летом можно жить,
        А уж зимой никак.

        Корчуют вдоль, и вширь, и вглубь,
        Вставая все чуть свет.
        Палатки носят за собой  —
        Жилья другого нет.

        Они идут — за метром метр,
        Идут — за шагом шаг.
        Просторней, чище с каждым днем
        На торфяных полях.

2

        Идет работа как нигде,
        Кипит, горит она в руках.
        И что ни час и что ни день —
        Сильней удар и шире взмах!

        И, кажется, чего б хотеть?
        Работай, песни звонко пой…
        Да вот паук расставил сеть
        И здесь, в коммуне молодой.

        Иные что-то хмурят бровь,
        На свет невесело глядят,
        Как будто здесь не их добро,
        Как будто здесь враги сидят.

        Кричат порою, разозлясь:
        В коммуне, дескать, нелады…
        Откуда ж та беда взялась,
        И в чем причина той беды?

        Причину ту легко понять,
        Причина заключалась в том,
        Что из восьми чонгарцев пять
        Решили жить особняком.

        Их потянуло к старине,
        Им надоело быть в строю.
        Палатку даже в стороне
        Они поставили свою.

        Им то и это не с руки,
        Они едят, гуляют, спят,
        На все глядят, как чужаки,
        И сеют ссоры и разлад.

        Цена такой работе грош,  —
        Успеем, дескать, не горит…
        А что посеешь, то пожнешь,  —
        Людская мудрость говорит.

        Пытливых взглядов не любя,
        Стараясь быть всегда в тени,
        От всех отдельно для себя
        Участок выбрали они.

        Но и на нем весь день-деньской
        Они лежат да видят сны.
        С работой «дружною» такой
        Пришлось бы долго ждать весны.

        Не стало больше сил терпеть
        Таких людей, такой позор…
        Пускай пустует лучше клеть,
        Чем заводить в ней пыль и сор.

        И молодежь собрала сход,
        Негодованием полна,
        И, как всегда, его ведет
        Товарищ Модин, старшина.

        И, слово взяв, сказал он так:
        «Здесь не пристанище у нас
        Для лежебок и для гуляк,
        Здесь дорог каждый день и час.

        Кто шел сюда привольно жить,
        На хлеб надеясь даровой,
        С такими — что нам говорить? —
        Таким отсюда путь прямой!»

        ОДИН ИЗ ПЯТЕРЫХ
        Легко ли здесь?
        Руби, корчуй,
        Вози, как вол,
        В грязи ночуй!

        Кругом комар
        Затмил весь свет.
        Воды и то
        Хорошей нет.

        ОДИН ИЗ КОММУНАРОВ
        А что же, вы хотели
        Пуховые постели,
        Бутылок батарею,
        Чтоб было веселее?

        Да чтобы горка сала
        С блинами тут лежала?
        Да чтоб, не зная муки,
        Сидеть, сложивши руки?

        ВТОРОЙ ИЗ ПЯТЕРЫХ
        Ты чепухи нам
        Здесь не мели:
        Много на свете
        Свободной земли.

        Земли хорошие  —
        Первый сорт.
        Здесь же сломает
        Ногу сам черт!

        ОДИН ИЗ ЧОНГАРЦЕВ
        (пятерым)
        Позорно вы себя вели,
        И вам от нас один ответ:
        Чонгарцами считались вы  —
        Вы не чонгарцы, нет!

        Для славных дел и славных дней
        Взяла коммуна вас к себе.
        Чтоб новой жизни ясный путь
        Прокладывать в борьбе.

        Но вы коммуну подвели,
        Вы потеряли стыд и честь.
        И наше слово таково,
        Что вам не место здесь.

        ВТОРОЙ ИЗ КОММУНАРОВ
        Да что с ними нянчиться,
        Да что хороводиться?
        Подобных коммунщиков
        Жалеть не приходится.

        Не нам с отщепенцами
        Дороги прокладывать.
        Пора уж рассвататься
        С такою «бригадою».

        ТРЕТИЙ ИЗ КОММУНАРОВ
        Мы идем к победе славной,
        ??Шаг не замедляя,
        Помогает нам в работе
        ??Вся страна родная.

        Мы старалися в коммуне,
        ??Силы не щадили…
        Разве ж мыслимо позволить,
        ??Чтобы нам вредили?

        С лежебокой, с нерадивым
        ??Разговоры кратки:
        «Уходи из нашей хаты,
        ??Собирай манатки!»

        МОДИН
        Товарищи, потише!
        ??Уймите пыл и жар.

        Шуметь нам непристойно,
        ??У нас ведь не базар.

        У всех у вас, я вижу,
        ??Желание одно:

        Прогнать от нас «пятерку»
        ??Пора давным-давно.

        Но лучше сделать поздно,
        ??Друзья, чем никогда…

        Итак, проголосуем,
        ??Проверим, как всегда.

        Кто «за»? Повыше руки!
        ??Чтоб лучше сосчитать…

        Кто против? Воздержался?
        ??Как будто не видать…

        Прошло единогласно.
        ??И наш таков приказ,

        Что пятеро чонгарцев
        ??Должны оставить нас.

        ЧЕТВЕРТЫЙ ИЗ КОММУНАРОВ
        (Модину)
        Ты выдай им бумагу,
        ??Чтоб каждый мог прочесть,
        Какие «коммунары»
        ??На белом свете есть.
        …………..

        А трое чонгарцев,
        На радость краине,
        В Полесской коммуне
        Живут и поныне.

3

        Горою с плеч свалилася
        Постылая забота.
        С «пятеркой» расквиталися
        И снова — за работу.

        И думы прояснилися
        У коммунаров наших.
        Коммуне укрепившейся
        Разлад уже не страшен.

        Кипит работа жаркая
        С утра до темной ночи,
        Идет вперед, старается
        Вовсю народ рабочий.

        Растет загон, расчищенный
        От пней, корней, отростков,
        И катят бревна пильщики
        И пилят их на доски.

        Готовят люди пахоту,
        Уверены и стойки.
        Деревья рубят звонкие
        Под новые постройки…

        Проходят дни и месяцы
        За делом, за работой…
        Но люди вдруг заметили,
        Что нет у них чего-то.

        Они переглянулися  —
        Земля кругом богата,
        Но только жизнь налаживать
        Без женщин трудновато.

* * *

        Сход. На сходе, как обычно,
        Председательствует Модин.
        На собравшихся привычно
        Он глядит и речь заводит:

        «Я скажу всего два слова,
        Я скажу вам без утайки:
        Для коммуны нашей новой
        Нам давно нужны хозяйки».

        «Верно!.. Верно!..» — отвечало
        Все собранье дружным хором.
        «Верно!» — эхо повторяло
        Над открывшимся простором.

        «Ну, так что же, дело ясно,
        Видно, всех забота гложет.
        Голосую…» — «Мы согласны,
        Возражений быть не может…»

        «Значит, так теперь выходит,  —
        Продолжает снова Модин,  —
        Чтобы каждый понемногу
        Собирался в путь-дорогу;

        Чтобы каждый собирался
        В дом родной, в село родное
        Да скорей бы возвращался
        С коммунаркою-женою.

        Мы их примем, как родные,
        Им у нас не будет хуже.
        А ребята холостые
        Пусть везут своих подружек».

        Так на этом и решили
        И пошли себе по хатам.
        Нынче все довольны были —
        Неженатый и женатый.

        «Коль жениться так жениться! —
        Рассуждает громко кто-то.  —
        Будет радостней в светлице,
        Веселей пойдет работа!

        И дружней любой порою
        Выйдут жены на подмогу,
        Будут вместе с нами строить,  —
        Только дайте им дорогу!»

* * *

        Шум и говор кругом.
        Что же здесь такое?
        То в коммуне людей
        Стало больше вдвое.

        Коммунарам теперь
        Стало веселее,
        И работа пошла
        Лучше и скорее.

        Новый год настает  —
        Девятьсот тридцатый.
        А какой будет он  —
        Бедный иль богатый?

        Дни бегут, как вода,
        Снег повсюду сходит,
        И весна на земле
        Речь свою заводит.

        Лес зеленый шумит,
        Ручейки смеются.
        Высоко в небесах
        Жаворонки вьются.

        А в коммуне — гляди! —
        Праздник и веселье:
        Трактор много полей
        Распахал, засеял.

        И, гордясь, по полям
        Ходят коммунары,
        По-хозяйски глядят
        На свои гектары.

        Походили и вновь
        Вышли на болото
        Корчевать да пахать
        Боевою ротой.

4

        Много коммунары
        Сделали в тот год:
        Новые постройки
        Встали средь болот.

        Хаты и амбары,
        Скотные дворы…
        Стало жить в коммуне
        Легче с той поры.

        Мельницу пустили
        Паровую в ход.
        Рядом лесопилка
        Целый день поет.

        Мельница грохочет,
        Мелется зерно,
        Лесопилка пилит
        За бревном бревно.

* * *

        Был на лесопилке
        Боец молодой  —
        Славный Борисенко,
        Смелый и простой!

        Подавал он бревна,
        Доски убирал,
        Да рукой могучей
        Смерти не сдержал.

        Смерть пришла нежданно,
        Некуда уйти:
        Доски сорвалися  —
        И прощай-прости!

        Стукнуло беднягу,
        Словно обухом…
        Весь народ сбежался,
        Обступил кругом.

        Принесли носилки,
        Унесли в барак.
        Три дня и три ночи
        Умирал бедняк.

        Так погиб товарищ
        На своем посту
        За светлую долю,
        За свою мечту!

        Над могилой свежей
        Много было слез.
        Грустно речь над гробом
        Модин произнес:

        «Спи, наш Борисенко,
        Коммунарский сын!
        В племени отважном
        Был ты не один.

        В Армии ты Красной
        Верный был солдат,
        Шел вперед отважно,
        Не глядел назад.

        Ой, товарищ милый,
        Рано ты угас,
        Стойким коммунистом
        Был ты среди нас.

        Спи, наш Борисенко,
        Спи спокойным сном,
        Спи, не беспокойся
        О сынке своем.

        Будет он таким же,
        Как его отец,  —
        Честный и отважный
        Молодой боец.

        Будет он ударник,
        Будет бригадир…
        Спи, всю жизнь отдавший
        За счастливый мир…»

        Полетели комья
        На сосновый гроб,
        И над гробом скоро
        Вырос бугорок.

        У могилы друга
        Встал народ кругом,
        Коммунарки горько
        Плакали о нем.

        Голосили бабки
        Чуть не целый час:
        «А куда ж ты, сокол,
        Улетел от нас?»

5

        Ширится работа —
        Стройка, корчеванье,
        Роют, пилят, рубят,
        Воздвигают зданья.

        Вот готовы ясли,
        Школа вырастает.
        Яркий свет динамо
        Ночью зажигает.

        Тучный скот в коммуне
        Табунами ходит.
        Буйно расцветают
        Гряды в огороде.

        А с пригорка глянешь  —
        Не окинуть оком:
        Протянулось поле
        Далеко-далеко.

        Над рекой Орессой
        Трактор громыхает,
        Торфянище плугом
        Пашет, поднимает.

        Коноплю, пшеницу,
        И овес, и жито
        Коммунары в поле
        Сеют деловито.

        И растут посевы
        Небывалым ростом.
        Поглядишь, посмотришь —
        Будто все так просто;

        Будто здесь и раньше
        Все так расцветало,
        Будто и болота
        Вовсе не бывало.

        Так сдается… Только —
        Создали все руки.
        Их навек запомнят
        Сыновья и внуки.

        И всему, что было
        На болотах этих,
        Этот стих свидетель,
        И весна — свидетель.

        Сделана работа
        Хорошо и чисто!
        Тысяча гектаров
        Да вдобавок триста!

* * *

        Был я на усадьбе
        И ходил по полю,
        На житье коммуны
        Насмотрелся вволю.

        И не раз я видел
        Чудо здесь такое:
        Будто вся работа
        Шла сама собою.

        Каждый свое дело
        Делал со стараньем,
        Тут ни принужденья,
        Тут ни понуканья.

        Все равны в коммуне,
        Всем дается право —
        Жить, расти, работать
        С честью и со славой.

        Я еще такое
        Видел не однажды,
        Что для чужеземца —
        Словно сон миражный.

        И про то скажу я
        Перед целым светом:
        Здесь людей печальных
        И в помине нету.

        Не слыхать в коммуне
        Жалоб и раздоров,
        Вздохов затаенных,
        Горестных укоров.

6

        До совхоза «Сосны»[1 - Совхоз имени десятилетия БССР. О нем далее. Для сокращения его называют по-старому: просто «Сосны».]
        Прямо из коммуны
        Протянулись рельсы
        Ровные, как струны.

        Дружно коммунары
        Их зимою клали;
        Шла узкоколейка,
        Уходила в дали.

        Нелегко им было
        Строить без прораба,
        Сами это дело
        Знали они слабо.

        Было лишь понятно,
        Что построить надо,
        Что нужна дорога,
        Как весна для сада.

        Много было споров
        О дороге этой,
        Да к тому ж из Минска
        Нет и нет ответа.

        Вечером, бывало,
        Соберутся люди  —
        Говорят и спорят,
        Так и этак судят.

        Вызвать инженера
        Будет трудновато:
        Средствами коммуна
        Не так уж богата.

        А самим за дело
        Боязно им взяться:
        Можно провалиться,
        Можно просчитаться;

        Зря растратить деньги,
        Труд затратить даром…
        Что же остается
        Делать коммунарам?

        Судят, рассуждают
        Люди, брови хмуря,
        Разговор то стихнет,
        То шумит, как буря.

        Только вдруг сорвался
        С места Одериха:
        «Сами все построим,
        Что еще за лихо!

        Был я на заводе
        Мастером умелым:
        Склепывал рессоры,
        Шестеренки делал.

        Сладим и чугунку —
        Будьте уж спокойны!
        Сделаем отлично,
        Сделаем достойно…»

        Под его командой
        Началась работа.
        Протянулась насыпь
        Через все болото.

        Протянулись рельсы,
        Как на скрипке струны,
        Новую дорогу
        Принимай, коммуна!

        Строил Одериха,
        Делал свое дело,
        Как красноармеец,  —
        Четко и умело.

        Не был он во втузах,
        Не был инженером,
        Был он коммунаром
        Стойким и примерным.

        Был он коммунаром,
        Был он коммунистом
        И работу сделал
        Хорошо и чисто.

        Убегают рельсы
        На семь километров,
        Мчится паровозик,
        Распевают ветры.

        Пишут коммунары
        О своих успехах,
        Что по их дороге
        Можно смело ехать.

        Пишут: приезжайте;
        Просят: поспешите,
        На дорогу нашу
        Сами поглядите.

* * *

        Паровозик засвистел,
        И — по перегонам  —
        Друг за другом, все быстрей
        Катятся вагоны.

        Ой, бегут они, бегут
        По путям чугунным,
        Прямо в «Сосны», в совхоз
        От самой коммуны.

        Из совхоза назад
        До коммуны мчатся.
        Сколько радости тут!
        Сколько людям счастья!

        То не шутка, не смех,
        А в труде подмога!
        Есть в хозяйстве теперь,
        Есть своя дорога!

        Ты кукуй иль не кукуй,
        Птица, на опушке,
        Но в коммуне паровоз
        Все зовут «кукушкой».

7

        А на речке на Орессе
        ??День встает высоко,
        Снова люди наступают
        ??С севера, с востока.

        И красуется коммуна
        ??На болоте буром.
        Полешане ж одиночки,
        ??Как и раньше, хмуры.

        Ой, не хмурься, полешанин,
        ??Погляди на поле!
        Вырастает здесь коммуна
        ??Для твоей же доли.

* * *

        А по речке по Орессе
        ??Бегает моторка.
        На нее глядит уныло
        ??Старый челн с пригорка.

        Он, убогий, доживает
        ??Дни свои глухие:
        Ведь теперь челны в Полесье
        ??Новые, стальные.

        Эти челны силы полны,
        ??Силы и дерзанья.
        И встречает их Оресса
        ??Ласковым журчаньем.

* * *

        А на речке на Орессе
        ??Труд повсюду жаркий:
        Вышли утром коммунары,
        ??Вышли коммунарки.

        И пошло соревнованье —
        ??Пашут, строят, рубят.
        Каждый знает свое место,
        ??Каждый дело любит.

        И для них не гаснет солнце
        ??И не гаснут зори.
        Расширяется коммуна,
        ??Поле — словно море.

* * *

        А на речке на Орессе
        ??Растут октябрята,
        Пионеры, комсомольцы —
        ??Крепкие ребята.

        Это — смена, это — люди
        ??С ясными глазами.
        Как отцы их, они будут
        ??Стойкими борцами.

        Не потерпят они кривды
        ??Ни за что на свете.
        Мил им, дорог край родимый,
        ??Где им солнце светит.

* * *

        А на речке на Орессе
        ??Дома чередою
        Пахнет свежею замазкой,
        ??Свежею сосною.

        Встали крепкие постройки,
        ??Нет в округе выше,
        Окна — в сажень вышиною,
        ??Под железом крыши.

        Электрические лампы
        ??Светятся ночами…
        Это сделала коммуна
        ??Дружными руками.

* * *

        А на речке на Орессе
        ??Много, много дива.
        И живут все коммунары
        ??Весело, счастливо.

        И гремят в коммуне песни
        ??Средь полей зеленых:
        «Если недруги лихие
        ??Край родной затронут;

        Если с нами потягаться
        ??Им придет охота,
        Осушать пойдем с винтовкой
        ??Пинские болота!»

        Совхоз

1

        Марьино болото,
        Что весь век дремало,
        Сколько же богатства
        Ты в себе собрало?

        Марьино болото,
        Вековая сила!
        То не ты ль коммуну
        И совхоз растило?

        Не в твоих ли топях,
        Что людьми разрыты,
        Зашумели травы,
        Колосится жито?

* * *

        Шла по белу свету,
        Шла молва людская,
        Как росла коммуна,
        Топи побеждая.

        Люди о коммуне
        Многое узнали…
        Рядом с ней совхозы
        Создаваться стали.

        (Всем земли хватало —
        Жирной, плодоносной.)
        Первый появился
        Под названьем «Сосны».

        А второй — «Загалье» —
        Вырос за рекою,
        Чтобы рассчитаться
        С топью вековою.

        Взял себе гектаров
        Сорок тысяч смело.
        Это вам не шутки,
        Не простое дело.

        Впрочем, не хочу я
        Восхвалять «Загалье» —
        Пусть его уж лучше
        Критики похвалят.

        А свое я после
        Выскажу сужденье,  —
        Там еще болотом
        Пахнет, без сомненья.

* * *

        Сосны мои, сосны,
        Сколько лет росли вы?
        Видели немало
        В век свой несчастливый.

        Плеть царя и пана
        Видели вы, сосны;
        В зимние метели,
        В солнечные весны.

        Видели голодных,
        Голых и забитых,
        Видели убогих,
        Видели убитых.

* * *

        «Сосны» мои, «Сосны»,
        Вы набрались силы,
        Хоть расти в болоте
        Нелегко вам было.

        Выросли вы буйно
        Всего за три года,
        Поднялись высоко,
        Зашумели гордо.

        Днем вам солнце светит
        Жаркими лучами,
        К вам выходит месяц
        Темными ночами.

* * *

        «Сосны» мои, «Сосны»,
        Вы богаты стали,
        Шире, чем в коммуне,
        Ваши магистрали.

        Глубже и длиннее
        Ровные каналы…
        Силы положили
        Люди здесь немало.

        Не тебя ль с опаской,
        Поле торфяное,
        Обходить старались
        Летом и весною?

        А сегодня глянешь —
        По твоей равнине
        Ходят люди, пашут,
        Едут на машине.

2

        Все, что видел, все, что слышал,
        ??Описать хочу я,
        Как писали раньше в сказках,
        ??Свой рассказ начну я.

        Об ударных о бригадах
        ??Вспомнить добрым сказом,
        О рабочих, трактористах  —
        ??Можно другим разом.

        Я начну, как в старой сказке,
        ??Потому, признаться,
        Что иначе не выходит,  —
        ??Слушайте же, братцы.

        За горами, за долами,
        ??Средь болот пустынных,
        Вырастала, расцветала
        ??Новая краина.

        Где стояли над трясиной
        ??Тростники да лозы,
        Появились, зашумели
        ??Нивы, сенокосы.

        Поле ровное такое,
        ??Словно стол огромный,
        А на нем хлеба бушуют
        ??Силой неуемной.

        Тракторы снуют по полю,
        ??Пашут, боронуют.
        Трактористы распевают
        ??Про страну родную.

        Две дороги на совхозном
        ??Сходятся вокзале.
        Перекличку паровозов
        ??Слышат и в «Загалье».

        То везут сюда, привозят
        ??На железных шинах
        Удобренье для посевов,
        ??Новые машины.

        То составы поездные
        ??Сеном нагружают,
        То пеньку или картофель
        ??В город отправляют.

        Ой, всего в совхозе много —
        ??Хлеб, машины, стадо…
        Сосчитать его богатства —
        ??Целый месяц надо.

        И стоишь ты, удивленный:
        ??Что с болотом стало!
        Целый город на болоте,
        ??И притом немалый.

        Да, совхозу, безусловно,
        ??Есть чем похвалиться:
        Двухэтажные постройки,
        ??Клуб — ну, как в столице!

        Здесь леченья никакого
        ??Не было вовеки,
        А теперь свои больницы
        ??И свои аптеки.

        Навсегда теперь забыты
        ??Знахари да бабки,
        Наше время, наши люди
        ??Дали им по шапке!

        Широко наука наша
        ??Распахнула двери:
        Даже здесь, в совхозе дальнем,
        ??Свой рабфак вечерний.

        На рабфаке на вечернем —
        ??Парни и девчата.
        Будет племя молодое
        ??Знаньями богато!..

        Электричество в совхозе  —
        ??Что твоя жар-птица!
        И по радио рабочий
        ??Слушает столицу.

        Да, совхоз везде и всюду
        ??Приложил старанья:
        Есть и школа, есть и ясли,
        ??Прачечная, баня…

        Всюду труд горячий, дружный,  —
        ??Нет здесь плети панской.
        Здесь везде народ советский,
        ??Рабоче-крестьянский.

        Есть, наверно, недостатки,
        ??Как везде и всюду.
        Впрочем, их я не приметил,
        ??Говорить не буду.

        Я кончаю. И одно лишь
        ??Чувствую при этом:
        Сколько там простора, жизни,
        ??И тепла, и света!
        Вместо заключения

        И коммуна эта,
        И этот совхоз
        Перед целым светом
        Встанут в полный рост.

        И чтоб их успехи
        Оценить самим,
        И идти и ехать
        Будут люди к ним.

        И, любуясь новой
        Силою полей,
        Вспомнят добрым словом
        Отважных людей.

        О новом Полесье
        Запоет певец,
        И помчатся песни
        Из конца в конец.

        Воспоют в тех песнях
        Труд и героизм,
        Как в глухие дебри
        Шел социализм,

        Как под руководством
        Партии побед —
        Большевистской партии —
        Вспыхнул новый свет.

        И хоть жаждет ворог
        Снова навредить,
        Наше дело вечно,
        Вечно будет жить!

        Май, 1933

        За рекой Орессой

        Тарасова доля
        Перевод Б. Турганова

        Памяти Тараса Шевченко

        ^{30}^

1

        Ходит весть по Украине
        ??Пышно-величаво,
        Ходит степью Поднепровья
        ??Великая слава.

        А ту долю, что когда-то
        ??Тарас напророчил,  —
        Эту долю видят люди,
        ??Узнали воочью.

        А та воля, что когда-то
        ??Тарасу приснилась,
        Степной ширью разгулялась,
        ??С солнцем породнилась.

        А то счастье, что когда-то
        ??Тарасу мерцало,
        Всем теперь народам вольным
        ??В Кремле засияло.

        Добрым словом поминает
        ??Великого сына
        Украина молодая,
        ??Краса Украина.

2

        Как родился — не светили
        ??Звезды на просторе,
        Зубы скалила неволя,
        ??Хохотало горе.

        Песен радостных, веселых
        ??Над его колыской
        Не певали молодухи
        ??Ни вдали, ни близко.

        А как вырос, как поднялся,
        ??Встал на свои ноги —
        Преградили путь-дорогу
        ??Панские пороги.

        Надо гнуться перед паном
        ??Да вздыхать несмело,
        И порой терзали плети
        ??Молодое тело.

        Энгельгардты^{31}^, энгельгардты!
        ??Не бывать вам боле,
        Отплатила Украина
        ??За свою недолю.

3

        Было в то глухое время
        ??Темно, как в могиле,
        Люди гибли, словно мухи,
        ??Словно тень бродили.

        Ни просвета, ни улыбки,
        ??Ни искры единой,  —
        Ночь покрыла Украину,
        ??Одну ль Украину?

        И гремели и звенели
        ??Цепи ежечасно:
        Панство людом торговало,
        ??Как скотом безгласным.

        Продавало и меняло,
        ??На карту швыряло;
        Слезам-горю конца-краю
        ??Беднота не знала.

        Этой каторги да муки
        ??Пером не опишешь…
        Все минуло. Только в песне
        ??О былом услышишь.

4

        Народился на свет белый
        ??И Тарас в оковах.
        Счастлив, братцы, кто не ведал
        ??Доли той суровой!

        Мне вот тоже довелося
        ??Знаться с миром старым.
        Право, сжег бы эти годы,
        ??Кабы мог, пожаром.

        Прошли годы, Тарас вырос —
        ??Тополь в чистом поле.
        Выкупили молодого
        ??Друзья из неволи.

        Как брал выкуп пан вельможный
        ??Проклятой рукою,
        Кровь сверкала на дукатах
        ??Мукою людскою.

        Кровь родни закрепощенной,
        ??Крепостного сына,
        Кровь сверкала на дукатах —
        ??Кровь всей Украины.

5

        По дороге белорусской
        ??В дальнюю столицу
        За, господскою каретой
        ??Паренек тащится.

        Это наш Тарас бессчастный,
        ??Служка «ясне пана»;
        Пан — богач, а он, бедняга,
        ??В одежонке рваной.

        Белорусские березки,
        ??У дороги стоя,
        Украинцу-мальчугану
        ??Кивали листвою.

        Бор шумел над головою,
        ??Журчали потоки,  —
        Молодому было любо
        ??Видеть свет широкий.

        Видел крытые соломой
        ??Нищие избенки,
        Людей видел подневольных,
        ??Как в родной сторонке.

6

        Как же в сердце белоруса
        ??Музыкой чудесной
        Отозвалась, зазвучала
        ??Тарасова песня?

        Как же ветер Украины
        ??С думкою крылатой
        Долетал до Беларуси
        ??И шумел над хатой?

        Рядом доля белоруса
        ??С украинца долей
        Шли дорогою тернистой,
        ??Терзались неволей.

        Рядом, с детства до кончины,
        ??Гнулись без ответа
        Под ярмом и ожидали
        ??Ясного рассвета.

        Как жилося, как велося,
        ??Как слабели силы,  —
        Эту повесть сохранили
        ??Курганы-могилы.

7

        Полюбил Тарас девчину,
        ??Полюбил нежданно
        И до самой своей смерти
        ??Не забыл Оксаны.

        Вместе скот чужой гоняли
        ??Пастись на полянку,
        Вместе бегали босые
        ??К речке спозаранку.

        И о чем они, бедняжки,
        ??Думали-гадали,
        Знают только Днепр могучий
        ??Да степные дали!

        Было сердце у Тараса,
        ??Что любить умело,
        А глаза умели плакать
        ??По милой век целый.

        Только пан увез Тараса
        ??С собой на чужбину,
        И пошла в чужие люди
        ??Бедная девчина…

8

        Кто, скажите, мог подумать,
        ??Что в такой неволе
        У Тараса клад хранится,
        ??Безвестный дотоле?

        Ни цари, ни их вельможи,
        ??Ни паны, ни каты
        Не могли вовек похитить
        ??Этот клад богатый.

        А была его богатством,
        ??Кладом небывалым,
        Была песня, что из сердца
        ??На свет вылетала.

        Не тонула песня в море,
        ??В огне не горела,
        Заковать не мог ту песню
        ??Сатрап озверелый…

        Рисовал он и картины,
        ??Но в неволе дикой
        Счастье срисовать с натуры
        ??Не мог, горемыка.

9

        И не спится и не снится
        ??Тарасу на свете:
        Где ни глянь — неволя всюду,
        ??Плачут мать и дети.

        Украина под панами,
        ??Под царской пятою
        Стоном стонет, погибает,
        ??Не зная покоя.

        «Вешать катов, класть на плаху
        ??Головы царевы!» —
        Зашумело по Украйне
        ??Тарасово слово.

        Все то горе, все те муки,
        ??Что его терзали,
        Изливал он на бумаге,
        ??Чтобы люди знали.

        Звал искать иную долю,
        ??Долю и свободу,
        Искать солнца, искать счастья
        ??Родному народу.

10

        И пошли слова Тараса
        ??Странствовать повсюду,  —
        Прямо в сердце западали
        ??Крепостному люду.

        Глаза люди проглядели,
        ??Поджидая волю:
        «Справедлива речь Тараса
        ??О народной доле!»

        А царя с кровавой свитой,
        ??А панов кровавых
        Обуял великий ужас
        ??Перед этой славой…

        Стали думать, как Тараса
        ??Лучше покарать им  —
        То ли в поле на кургане,
        ??То ль в отцовской хате?

        И карали его карой,  —
        ??Чтоб немым томился,
        Чтоб слагать такие песни
        ??Навек разучился.

11

        Ой, путь каторжный, нелегкий,
        ??Вытоптанный горем
        Да костьми людскими устлан,
        ??Омыт слезным морем!

        Тем путем вела Тараса
        ??Его злая доля  —
        Через пущи, через чащи,
        ??По дикому полю.

        Глушь. Безмолвен, как пустыня,
        ??Край тот сиротливый,
        Только зверь подчас завоет
        ??Жутко и тоскливо.

        Вот куда загнал Тараса
        ??Подлый царь-душитель!
        Положил живым в могилу
        ??Жестокий мучитель.

        Тарасовы злые муки
        ??Камень только знает,
        Да залетный ветер слышит,
        ??Как бедный рыдает.

12

        Крепость Орская — острогом,
        ??Да с царским указом,
        Чтобы за перо, за кисти
        ??Не брался ни разу.

        Чтоб не брался, чтобы песен
        ??Не слагал крамольных.
        Вот какую терпел кару
        ??Певец подневольный!

        Сны приходят об отчизне
        ??И в этой могиле.
        Но писать хотя бы кровью —
        ??И то запретили!

        Песня просится из сердца,
        ??Жаркой кровью рдея,
        Но и кисти и бумагу
        ??Взяли лиходеи.

        Чахнет, сохнет отлученный
        ??От родимой нивы,
        Под казенной царской палкой
        ??Тарас несчастливый.

13

        Такой кары окаянной
        ??Не снести другому!..
        Шел Тарас из заточенья
        ??К родимому дому.

        Съела царская расправа
        ??Тарасову силу,  —
        Меньше он глядел на небо,
        ??А больше — в могилу.

        Только песен, песен гулких
        ??Не забыл, бедуя,
        Не забыл он в песнях-думках
        ??Украйну родную.

        И писал бы думы-песни
        ??Он кровью своею,  —
        Да всю кровь из жил горячих
        ??Выпили злодеи.

        Жадно кровь его из сердца
        ??Пили кровопийцы.
        Так пусть память о той муке
        ??Навек сохранится!

14

        И погиб Тарас. Не вынес
        ??Жизни подневольной.
        Загудели, зарыдали
        ??Днепровские волны.

        Шумно побежали волны
        ??Прямо в сине море.
        Расскажите, волны, миру
        ??О великом горе!

        И плакала Украина,
        ??Плакала, тужила,
        Когда сына дорогого,
        ??Певца хоронила.

        Холм насыпали высокий
        ??Над Днепром ревучим,
        Чтоб далеко Украину
        ??Видно было с кручи.

        Спит Тарас, уснул навеки
        ??В той могиле тесной,
        Да не спит, жива в народе,
        ??Не спит его песня.

15

        Эх, Тарас, кабы проснулся,
        ??Встал ты из могилы
        Да на Украину глянул,
        ??Кобзарь ты наш милый!

        Глянул бы, огни какие
        ??В степях засверкали,
        Новой песней повстречал бы
        ??Днепровские дали.

        Над твоей землей привольной
        ??Солнце ярко светит,
        Сбросили ярмо навеки
        ??И отцы и дети.

        Без царя живут, без пана
        ??Свободные люди.
        Всюду стройки, всюду радость —
        ??Чудо здесь на чуде!

        А о горе да печали
        ??Нету и помину.
        Эх, кобзарь, взглянул бы нынче
        ??Ты на Украину.

        1939

        Павлинка
        Комедия в двух действиях
        Перевод Л. Раковского

        ^{32}^

        Действующие лица

        СТЕПАН КРИНИЦКИЙ, шляхтич-хуторянин, 45 лет.
        АЛЬЖБЕТА, его жена, 40 лет.
        ПАВЛИНКА, дочь Криницких, 19 лет.
        ПРАНЦЫСЬ ПУСТОРЕВИЧ, свояк Криницких, 50 лет.
        АГАТА, его жена, 43 лет.
        ЯКИМ СОРОКА, учитель, 25 лет.
        АДОЛЬФ БЫКОВСКИЙ, 24 лет.
        ГОСТИ, МУЗЫКАНТЫ.

        Действие происходит до революции, в доме Криницких.

        Действие первое

        Просторная горница. Направо от публики — окна в сад, ближе к оркестру — стол, возле стола — лавки и табуретки, над столом — висячая недорогая лампа, на стене — иконы. Налево — дверь в сени, ближе к оркестру — сундук. Напротив — стена и дверь в боковушку (каморку), справа от боковушки, у стены,  — кровать, застланная одеялом, в головах высоко взбитые подушки; налево,  — в углу,  — печь, на стене — ружье, старинные часы с гирями и несколько лубочных картинок. Время — осенний вечер перед покровом.

        Явление 1-е

        ПАВЛИНКА одна. Стройная и довольно красивая девушка. Одета в недорогое, но чистенькое ситцевое платье, без платка, в волосах несколько гребней. Сидит на кровати и старательно шьет из фабричной материи кофточку. Когда подымается занавес, Павлинка поет.

        ПАВЛИНКА.
        Ой, пойду я лугом, лугом,
        Где мой милый пашет плугом;
        ??Ой, пойду я лугом, лугом!
        Пашет поле он волами,
        А я плачу все слезами;
        ??Пашет поле он волами.

        (Перестав петь.) Э-э! Что-то не поется сегодня. Сердечко как-то дрожит, будто его кто неожиданно испугал. А может, это песня виновата. Ей-богу, никак себе не угожу. А ну-ка, начну, на счастье, другую. Какую бы? Ага!.. (Поет.)
        Да чего ж ты, дуб зеленый,
        ??Наклоняешься?
        Да чего ж ты, мой миленький,
        ??Сердцем маешься…

        (Напевая, подходит к окну и посматривает, потом снова садится.) А все же как-то нехорошо на сердце. И чего ему, бедненькому, недостает? Пить-есть, слава богу, хватает; иногда папа дает деньги и на платья… Чего, ну чего, кажется, тут хотеть?.. Ох, ох, до чего же тошнехонько! Просто хоть собирайся и прочь из дому пускайся! Уже вечереет: скоро нельзя будет шить, а сегодня обязательно надо кончить. Завтра покров… в Михалишках ярмарка… Эх, эх! Если б хоть пришел тот, кого так хочется сегодня повидать. (Садится у окна и снова начинает петь, продолжая шить.)
        Ой, летели гуси да над Беларусью,
        Сели они, пали на седом Дунае!
        Сели они, пали, воду замутили
        Да нас, молоденьких, навек разлучили.
        Пусть бы эти гуси ни за что пропали,
        Как с тобой любились — теперь перестали.

        (Посмотрев в окно.) Ну, уже без огня совсем нельзя шить! Надо зажечь лампу. Темнеет и темнеет, приближается ночь, а его нет как нет! А ведь обещал, негодный, прийти наверняка. (Ищет спички и зажигает лампу.) И что папа против него имеет? С тех пор как узнал, что он ласково на меня поглядывает, словно черная кошка пробежала между ними. Он-то ничего, но папа — живьем бы его съел. Ну, папа — свое, Яким — свое, а я — свое. Посмотрим, чей верх будет: папин, мой или его? (Подумав.) Сказал — придет сегодня, хоть бы там земля горела. «Надо, говорит, принять то или иное решение. Мы, говорит, не дети — у нас свой ум, и мы сами можем собою распоряжаться. Только ты, говорит, Павлинка, должна твердо стоять на этом, иначе, говорит, пропадем, как рыжие мыши». (Вскочив.) Ай! Кто-то идет. Он, он, наверно он!

        Явление 2-е

        ПАВЛИНКА, ЯКИМ.

        ЯКИМ. Вот и я — тут как тут. Добрый вечер ясно-прекрасной панне Павлинке. Что, золотце мое ненаглядное, немножко заждалась меня, негодника? (Глянув по сторонам.) А разве никого нет? (Говоря, приближается к Павлинке, здоровается и хочет ее обнять.)
        ПАВЛИНКА(обороняясь). Ой, ой, потише. Все дома, все дома. Только у Якима не все дома, потому что по ночам ходит к молодым девчатам. Дадут, дадут сейчас перцу старики. (Топнув ногой.) Разрешение есть так поздно приходить?
        ЯКИМ(садясь). Есть, есть, цокотунья ты моя, щебетунья! Скажи только поскорее, голубка моя сизокрылая: отец твой дома или нет? Потому — сама знаешь, какая у нас с ним любовь.
        ПАВЛИНКА(садясь за шитье). Ой, отчего не знаю: что у кота с собакой. Но будь спокоен, как у бога за пазухой. Оба поехали на базар и, должно быть, поздно вернутся: взяли того-сего для продажи и собираются кое-что купить. Видишь, завтра к нам с ярмарки заедут гости. (Обнимает Якима, вдруг находит в кармане книгу.) А это что? (Читает неумело первые строчки из «Песни о Соколе» М. Горького.)

        Яким берет у нее книгу и сам читает.

        ЯКИМ. Та-а-ак! Значит, таким манером, вечеринка будет?
        ПАВЛИНКА. Да, да! Вечеринка-то будет, да не все на ней будут.
        ЯКИМ. Эх, Павлинка! Ты все свое; у меня и так на душе горько, словно там полынь посеяли, а ты еще сыплешь соль на рану. Возьму назло — и приду. Что они со мной сделают?
        ПАВЛИНКА. Сделать ничего не сделают, но и ты ничего не сделаешь, а только переделаешь…
        ЯКИМ(свертывая папироску). Позволит ли ясная панна Павлинка закурить при ней?
        ПАВЛИНКА. Ого, откуда такая деликатность? Рукам, не спросясь, дает волю, а как папироску закурить, так просит разрешения. Не позволяю за это, вот и все тут!
        ЯКИМ. А я закурю.
        ПАВЛИНКА. А я не дам! (Бросает шитье и хочет отнять папироску.)

        Некоторое время они возятся, бегают друг за другом по комнате и нечаянно разбрасывают подушки на кровати.

        ЯКИМ(бегая). Ну, уж хватит, хватит, Павлинка! Больше без твоего разрешения ничему не буду давать воли.
        ПАВЛИНКА. Ну, если так, то — мир!

        Садятся. Яким курит. Павлинка шьет.

        ЯКИМ(помолчав). Павлинка!
        ПАВЛИНКА. А! Что, пан Яким, забыл, как меня зовут?
        ЯКИМ. Да нет! Я хотел бы, золотце, серьезно с тобой поговорить.
        ПАВЛИНКА. И-и! Знаю я эти серьезности. Перво-наперво будет: люблю ли я, потом — очень ли сильно, а потом — готова ли все, все сделать, что чернобровый Яким захочет, а там, а там… и поехало, как на немазаных колесах… Что, неправда?
        ЯКИМ. Правда-то правда, но всему должен быть конец.
        ПАВЛИНКА. Ну, так слушаем вашу милость. А может, и новую песенку споете нам. Только с одним условием: либо очень веселую-веселую, чтоб даже лявониху захотелось станцевать, или такую грустную-грустную, чтоб, послушав ее, раз, два — и бултых в омут головой! Вот так! (Показывает и чуть не падает.)

        Яким подхватывает ее и усаживает на лавку.

        ЯКИМ. Это будет от тебя зависеть, мое солнышко. Какую захочешь, такая и песенка выйдет: или веселая, радостная, как само ясное небо, или грустная, печальная, как осенние тучи над этой черной землей. (Помолчав.) Эх, эх! И докуда все это будет тянуться! До каких пор, как суховей, будет сушить нас и мучить?
        ПАВЛИНКА(шутливо). Только надо говорить — не нас, а меня. Мне очень хорошо, весело и так легко, легко на сердце… что…
        ЯКИМ(с укором). Павлинка!
        ПАВЛИНКА(закрывая рот рукой). Ну, ну, молчу уже… молчу, как рыба.
        ЯКИМ(как бы про себя). Когда, когда придет такое времечко, что соединит нас навеки и мы уже никогда не расстанемся? Когда? Когда?
        ПАВЛИНКА. Ха-ха-ха! После дождика в четверг. Очень уж папа мой взъелся на тебя с тех пор, как узнал, что мы полюбили друг друга. Ну, а без папы это дело сладить будет очень трудно.
        ЯКИМ. Трудно-то оно трудно, да нет худа без добра. Если бы, например, мы с тобой сделали так: выбрали подходящую минуту, когда старик будет подобрее, взялись за руки, подошли к нему, стали на колени и сказали: так и так, наш добрый батюшка, я люблю Павлинку, а я люблю Якимку — очень, очень сильно, так, что друг без друга нет нам жизни, ну и просим — успокойте наши сердечки, дайте нам разрешение пожениться…
        ПАВЛИНКА. Э-эх! Не туда ты, мой глупенький Якимка, заехал! Въедешь в невод так, что ни вправо, ни влево. Если б это только с мамой, то еще туда-сюда, как я тебе не раз говорила, но со стариком — просто беда, настоящее горе. Хоть ему кол на голове теши, ничего не добьешься. «Чтоб и на порог, говорит, не осмеливался показаться, башку, говорит, раскрою, гаду!» Вот и делай с ним, что хочешь! Если б мог, так на первой осине тебя повесил бы. Ну и как в таком случае набраться смелости — идти становиться перед ним на колени и просить разрешения? Такого перцу задаст и тебе и мне вместе с тобою, что и женитьба в голову не полезет.
        ЯКИМ. Так-то оно так! Но я все еще не теряю надежды — авось отойдет. Было же время, что любил меня и даже иногда в беде помогал.
        ПАВЛИНКА. Было, да сплыло. Помогал, пока не увидел, что надо и дочерью пожертвовать, а как дошло до этого, вот тут-то в нем и отозвалась шляхетская фанаберия. Иную теперь песню поет. Нож точит… острый нож точит родной мой папочка на того, кого сам когда-то любил и кого я полюбила… (Вставая, горячо.) И на веки вечные любить буду. (Идет и поправляет подушки, за ней Яким, обнимает ее.)

        Оба садятся, обнявшись, на кровать.

        ЯКИМ(помолчав, ласково). Павлинка!
        ПАВЛИНКА(смеясь). Снова забыл, как меня зовут?
        ЯКИМ. А ты снова за свое… Послушай, миленькая: надумала ты сделать то, о чем я тебя давеча просил и молил? Сама же ты, золотце, говорила мне не раз и теперь говоришь, что твой отец не согласится ни на какие просьбы. Значит, сама хорошо понимаешь, что иного выхода у нас нет. А лучше всего будет так, как я предлагаю. Что, мы первые или последние? Янка Лукашенок со своей Зосей так сделали, Игнась Маняковский со своей Доменисей, да и многие другие. Родители сперва посердятся, посердятся немного и отойдут,  — известно: родительское сердце. Вот и мы с тобой, миленькая, таким манером сами устроим свое счастье и ничьей милости просить не станем. Только твое согласие — и все будет хорошо. Я уж, признаться, говорил с попом. Он завтра приезжает в Михалишки служить обедню и заночует. Ну, а мы к нему… раз, два, и готово…
        ПАВЛИНКА. Думать-то я думала, но как-то страшно. Может, лучше было бы еще немного обождать, а то так быстро, вдруг… Поспешишь — людей насмешишь.
        ЯКИМ. Какая ты нехорошая, Павлинка! Ты сейчас же: страшно, страшно, обождать, обождать! Этак всю свою молодость в ожиданиях проожидаем. А ведь можно жизнь так хорошо наладить, так хорошо, было бы только желание и выдержка.
        ПАВЛИНКА. А если поймают? Я этого стыда не переживу, люди глаза выколют, нельзя будет на свет показаться. Теперь и то сколько всякой грязи валят на нас услужливые соседи и соседки, а что скажут тогда, когда нам это, избави бог, не удастся?
        ЯКИМ. Не бойся, золотце, не поймают! Все сойдет гладко. Завтра у вас вечеринка, после вечеринки все будут спать так крепко — хоть из пушек стреляй, ничего не услышат. Я все аккуратно приготовлю, ты только свяжешь в узел самое необходимое, а там — миг, и ты моя на веки вечные.
        ПАВЛИНКА(с притворной злостью). Не я твоя, а ты мой на веки вечные.
        ЯКИМ. Ну, пусть будет так, как тетка сказала. Но это только тогда выйдет у нас, если ты согласишься на то, о чем я тебя просил и прошу.
        ПАВЛИНКА(подумав, смеясь). Ну, согласна до… завтрашнего дня, а там посмотрим.
        ЯКИМ(повеселев). И давно бы так, мой цветочек майский. Завтра вечером, как только все улягутся, я буду ждать тебя в саду под окном. Ты оконце отворишь, узелок под локоток да прыг из хаты в сад, как петух!..
        ПАВЛИНКА. Это ты как петух, а я, как…
        ЯКИМ(перебивая). Как курица.
        ПАВЛИНКА. Не курица, а как кукушечка.
        ЯКИМ. Как кукушечка через окно — фырр! А петух — цап, а поп кропилом — прсс! А там…
        ПАВЛИНКА(смеясь). А там снова — фырр! (Взмахивает руками и хочет вырваться.)

        Яким сильнее прижимает ее к себе, чтобы поцеловать; она притворно обороняется, а потом обхватывает его за шею, и они долго, горячо целуются.

        ЯКИМ. Ах, если бы так всю жизнь и каждую минуту.
        ПАВЛИНКА. Ого! Разлакомился! Оскомину набьешь, пока охоту собьешь. (Прислушавшись.) Ой! Где-то тарахтит! Не едут ли наши с базара?
        ЯКИМ(прислушавшись). Да, кто-то едет!
        ПАВЛИНКА(печально). Значит, Якимка, тебе уже надо делать — фырр!
        ЯКИМ(вставая, со вздохом). Ничего не поделаешь — надо! Ох, эти родители! И почему не рождаются на свет дочери без родителей?
        ПАВЛИНКА(вставая). Ах, чуть не забыла! Принес ты мне, что обещал?
        ЯКИМ. Как же, принес, мое золотце. (Достает из кармана фотографию и отдает Павлинке.)
        ПАВЛИНКА(всматриваясь в фотографию, весело). Вот хорошо! Вместо одного имею двух: одного, который сам ходит к девчатам и рукам волю дает, а другого, которого надо носить за… пазухой.

        Смеются.

        ЯКИМ(любуется ею, хватает и целует). Ах ты, кукушечка моя ненаглядная!
        ПАВЛИНКА(обороняясь). Ну, ну, петушок! Не горячись, поспеешь с козами на торг. (Выталкивая Якима из комнаты.)Марш домой! Раз, два, три!..
        ЯКИМ(в дверях). Помни, Павлинка,  — завтра!.. (Уходит.)

        Явление З-е

        ПАВЛИНКА(одна).

        ПАВЛИНКА(оправляет кровать, потом смотрит на фотографию, целует ее и прячет за пазуху. Прижимает руки к груди.) А что, хорошо? Тепленько? А? Возле самого девичьего сердечка… Верно слышишь, как оно, бедненькое, трепещет. Хорошо тебе тут, как нигде никому! Но нет, нет! Так не годится. Еще немного рановато. Послезавтра — другое дело. А теперь (идет к иконе) посиди лучше, соколик, за иконочкой. Сидя этак у бога за плечами, меньше будешь держать в голове грешных мыслей, чем нежась тут (показывает), за пазухой у молодой девушки. (Напевая, подходит к стене, прячет фотографию за икону и, как ни в чем не бывало, садится за шитье.)
        Да чем же твоя, девонька,
        Головка занята?

        Явление 4-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА.

        СТЕПАН(подвыпивший, входит с Альжбетой из сеней и напевает):
        Где идем мы, где мы едем,
        Корчмы не минуем;
        Куда зайдем иль заедем,
        Там и попируем.

        АЛЬЖБЕТА(кладет покупки на сундук и раздевается. К Степану). Не смеши ты людей. Если выпил, так ложись спать!
        СТЕПАН. Молчи, баба!.. Ты, коханенькая-родненькая, ничего не понимаешь… Волос долог, а ум короток. (Напевает.)
        Мужик сатана  —
        В соху впряжена жена.
        А в борону теща
        Под горой за рощей.

        (Хочет обнять Альжбету.)
        АЛЬЖБЕТА(отталкивая). Ах ты гнилая кочерыжка! Может, тебе еще чего захочется?
        СТЕПАН(выделывая коленца).
        Дед боб молотил,
        Баба подсевала…

        ПАВЛИНКА. Папа! Да бросьте уж! Раздевайтесь лучше и, может, чего-либо покушаете.
        СТЕПАН. А может, это и верно, коханенькая-родненькая… Если б кислой да горячей капусты… (Сбрасывает верхнюю одежду и кладет на сундук.)
        Сброшу сапоги, армяк
        Да обую лапти.
        Каждый — умный иль дурак  —
        Пан у себя в хате.

        (Садится за стол.)
        ПАВЛИНКА(бросив шитье на кровать, Альжбете). Мама, достаньте из сундука скатерть, а я принесу вам поесть.

        Явление 5-е

        СТЕПАН и АЛЬЖБЕТА.

        АЛЬЖБЕТА(достает из сундука скатерть). С кем ты так нализался?
        СТЕПАН(закуривая трубку). Я и с тем, я и с этим, а ты, коханенькая-родненькая, угадай с кем?
        АЛЬЖБЕТА. А леший тебя знает с кем!
        СТЕПАН. Не говорил ли я, что у тебя тут (стучит пальцем по лбу) не все дома. Ну, слушай: с зятем!
        АЛЬЖБЕТА(удивленно). С зятем?
        СТЕПАН. Да, да, коханенькая-родненькая. Кто со сватом, кто со сватьей, а Степан Криницкий — с родным зятем.
        АЛЬЖБЕТА(накрывая на стол). Правду все-таки говорят, что водка сбивает людей с панталыку. Когда же ты успел его нажить? Дочь еще замуж не вышла, а у отца уже зять есть!
        СТЕПАН. Если еще не имею теперь, так будет в четверг. Это, видишь, он только еще собирается подмазаться к нашей Павлинке; а чтобы гладко все шло, так он сперва меня подмазал.
        АЛЬЖБЕТА(садится). Так бы и говорил сразу. А кто же это такой?
        СТЕПАН. Адольф Быковский!
        АЛЬЖБЕТА. Э-э! Я думала — кто такой! Оказывается, ничего путного. Только ездит да вынюхивает, у какой девушки больше приданого, а сам гол как сокол.
        СТЕПАН. Приданое вынюхивает, потому что нос имеет. Но все-таки это для нас блин, да еще смазанный маслом. Он сам мне, коханенькая-родненькая, хвалился, что у него хозяйство во сто раз лучше, чем у всех здешних хозяев. Говорит, за одного только коня заплатил в этом году три сотни. «На этом самом коне, говорит, завтра заеду к вашей милости с ярмарки». (Щупает карман, про себя.) Куда ж она девалась? (Альжбете.) Ты, баба, не видала книжки, что я купил сегодня? Куда она пропала?
        АЛЬЖБЕТА. Что я, пастушка твоим книжкам? Может, пропил с этим своим зятем.
        СТЕПАН(идет к сундуку, находит в армяке книжку и кладет ее за икону, куда Павлинка положила фотографию). Коханенькая-родненькая, не думай, что я какую-либо дрянь выбрал себе в зятья. Завтра он приедет, посмотришь, так сразу запоешь иное. Одним словом, парень шляхетского рода, с форсом, со всякой деликатностью, и все такое.

        Явление 6-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА.

        ПАВЛИНКА(входя с миской, с ложками и хлебом под мышкой). О ком это, папа, говорите, что имеет всякую деликатность и все такое? (Ставит еду на стол и садится за шитье.)
        СТЕПАН(ест). Очень ваша милость любопытна! Много будешь знать, коханенькая-родненькая, скоро состаришься.
        ПАВЛИНКА(просит). Скажите, скажите, папочка!
        СТЕПАН. Ага, ни село, ни пало — захотела баба сала! Если уж тебе, коханенькая-родненькая, так хочется, то скажу. (С почтением.) Значится, этот паныч с деликатностью и со всяким таким — мой зять.
        ПАВЛИНКА(прыскает со смеху). Зять?!
        СТЕПАН. Значится, он еще не совсем зять, но скоро им сделается.
        ПАВЛИНКА. А как же фамилия этого… этого, ну как его… что когда-нибудь сделается папиным зятем?
        АЛЬЖБЕТА. Да этот же, это… Ты, верно, когда-либо видела его… Адольф Быковщик.
        ПАВЛИНКА. Быковщик?!
        СТЕПАН. Да, да! Пан Адольф Быковский.
        ПАВЛИНКА. Ну, разве папа для него обзаведется другой дочерью или сам с ним поженится, чтобы сделать его своим зятем.
        СТЕПАН. А ты что? Лом?
        ПАВЛИНКА. Лом не лом, но и за ломаку не пойду.
        СТЕПАН. А ремень для чего?
        ПАВЛИНКА. Для чего угодно, только не для того, чтобы гнать замуж.
        СТЕПАН. Коханенькая-родненькая, еще придется посмотреть, где кто будет сидеть.
        АЛЬЖБЕТА(Степану). Ешь лучше, чем переливать из пустого в порожнее. Как приедет свататься, тогда то и будет.
        ПАВЛИНКА. Папа давно знает, за кого я пойду, или уж совсем ни за кого.
        СТЕПАН(изменившись в лице, бросает ложку на стол). Что? За кого?
        ПАВЛИНКА(встает и идет к кровати). За кого? За Якима!
        СТЕПАН(стучит кулаком по столу). Молчи, гадюка! Раз сказал, чтобы этого негодяя не было в моем доме, чтобы его имени я не слышал никогда… этого безбожника, этого… этого забастовщика. Так и не забывай об этом, коханенькая-родненькая…
        ПАВЛИНКА(с обидой). Зачем напраслину взводишь? Он никакой забастовки не делал и не делает.
        СТЕПАН (СО ЗЛОСТЬЮ ЗАКУРИВАЕТ ТРУБКУ). Черт его возьми, не тут будь помянут,  — делал или не делал! Знать и видеть его не хочу в своем доме, этого хама, это ничтожество.
        АЛЬЖБЕТА. Павлинка, убирай со стола!
        ПАВЛИНКА(бросив на кровать шитье, идет к столу). А давно ли папа с ним целовался?
        СТЕПАН. Коханенькая-родненькая, не попадайся на глаза. А не то — и тебя с этой дрянью выгоню из дома.

        Павлинка идет с миской к двери; неожиданно дверь отворяется, в комнату вваливается пьяный ПРАНЦЫСЬ ПУСТОРЕВИЧ, за ним его ЖЕНА. Пранцысь нечаянно выбивает из рук Павлинки миску.

        ПАВЛИНКА. Ай! Что ж это вы, дядя, сделали?

        Явление 7-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА, ПРАНЦЫСЬ, АГАТА.

        ПРАНЦЫСЬ. Пустяки, пустяки, пане добродею. Похваленый Езус! Собственно, откупим, откупим, вось-цо-да^{33}^!
        СТЕПАН И АЛЬЖБЕТА. Аминь!
        АЛЬЖБЕТА. Мои вы родненькие! Неужели вы все еще с базара едете? Кажется, раньше нас выехали?
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, вось-цо-да, кобыла заблудилась, пане добродею!
        АГАТА. Туды-сюды, разве этот пьяница приезжал когда-нибудь вовремя домой? Он же, как тряпичник, шатается то туда, то сюда по дороге.
        ПРАНЦЫСЬ. Пане добродею, твое бабье дело — молчать. Я, собственно, вось-цо-да, ловкий, тонко понимаю, что и как делаю.
        АЛЬЖБЕТА. Садитесь же, мои миленькие!
        АГАТА. Туды-сюды, где уж тут садиться! Ночь на дворе, кобыла у забора, пол версты до дома, а этот, туды-сюды, филин косоглазый, не выдержал, чтобы не наделать ночью беспокойства людям. (Садится, а за нею остальные.)
        СТЕПАН. Э, что там! Выспимся! Слава богу, ночка не петровская, а покровская.
        ПАВЛИНКА(подбирая черепки). Завтра гости будут, а дяденька последнюю миску раскокал. Надо, чтобы на ярмарке две откупил.
        ПРАНЦЫСЬ. Пустяки, пане добродею, пустяки. Поминальную по миске, собственно, выпьем. (Достает из бокового кармана бутылку, потягивает из нее и снова прячет назад.)
        АЛЬЖБЕТА(смеясь). А если бы, сваток, и нам дал пососать эту соску. Разве мы со сватьей поскребыши…
        ПАВЛИНКА(уходя с черепками). Ого! Этих святых капель дядя и умирающему не дал бы, не то что… (Уходит.)

        Явление 8-е

        СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА, ПРАНЦЫСЬ, АГАТА.

        ПРАНЦЫСЬ(вслед Павлинке). Пустяки, пустяки, пане добродею. Молоденькая еще, молоденькая! Лозы надо, собственно, вось-цо-да!
        АГАТА(Альжбете). Что, сватейка, туды-сюды, купили хорошего на базаре?
        АЛЬЖБЕТА. Да так, кое-что. Посмотрите, если хотите. Ничего интересного.

        Встают, обе идут к сундуку и рассматривают брошенные на него покупки.

        ПРАНЦЫСЬ(Степану). Слыхал, сват, пане добродею, что сегодня говорили люди?
        СТЕПАН. Нет, нет, коханенький-родненький, не слыхал: некогда было. А что?
        ПРАНЦЫСЬ. Да как же, вось-цо-да! Говорят, пранцуз, пане добродею, идет на Борисов за шапкой и рукавицами, которые когда-то там оставил. Четыреста тысяч войск с собой ведет и, собственно…
        АГАТА(перебивая, с места). Не четыреста тысяч, а четыре сотни тысяч…
        ПРАНЦЫСЬ. Пустяки, пустяки, пане добродею. Все равно идет, вось-цо-да. Пружинный костел с собой несет, пане добродею.
        АГАТА(с места). Туды-сюды, не несет, а везет на машине, что по воздуху летает.
        СТЕПАН И АЛЬЖБЕТА(удивленно). Ай-я-яй! По воздуху костел везут!..
        АГАТА. Да, да! Туды-сюды, я сама своими ушами слышала.
        СТЕПАН. Вот когда пошло все вверх ногами! Как поставят этот пружинный костел, так можно надеяться на какое-либо облегчение и для нашего брата. Слава богу, слава богу! А вот моя экономка, доченька моя, щебетушка, спуталась с этим… с этим безбожником, и хоть ты у нее кол на голове теши.
        ПРАНЦЫСЬ. Молоденькая, собственно, вось-цо-да. Березовой каши не мешало бы, пане добродею.
        АЛЬЖБЕТА. Очень трудно с теперешней молодежью. Такая распущенность пошла на свете, что не дай бог. Вместо молитвенников читают какие-то дрындушки. Ветер у всех у них в голове гуляет. Вот мне когда-то сказали: выходи за Степана — я и пошла без всякого спора со своими стариками.
        АГАТА. А верно, верно, туды-сюды! И мой как ко мне посватался, так покойный отец и говорит: иди, все равно тебя никто лучший не возьмет; я подумала, туды-сюды, ну и пошла.

        Смотрят обе на своих мужей, потом — друг на друга, плюют каждая в разные стороны и снова рассматривают покупки.

        ПРАНЦЫСЬ. Да, да, пане добродею, когда-то иначе было. (Достает бутылку и пьет, а потом дает Степану.) Собственно, пустяки, вось-цо-да, было, а ты, сват, выпей, чтобы то, что было, память позабыла.

        Степан пьет. Пранцысь придерживает бутылку, чтобы тот не выпил лишнего.

        СТЕПАН(вытирая усы и сплевывая). Щиплется, чтоб ее нелегкая!
        ПРАНЦЫСЬ(пряча водку). Ага, вось-цо-да, щиплется, собственно, потому, что чужая, пане добродею.

        Оба закуривают.

        АЛЬЖБЕТА(Агате). А завтра, сватья, будете на ярмарке?
        АГАТА. Да надо будет как-либо дотащиться.

        Явление 9-е

        ТЕ ЖЕ И ПАВЛИНКА.

        ПАВЛИНКА(входя, Альжбете). Может, мама, положили бы сыр под гнет, потому что он до завтра не отожмется.
        АЛЬЖБЕТА. Успеется… Дай мне с тетей наговориться.
        ПАВЛИНКА. Идите, идите, мамочка, а я за вас с тетей поговорю.
        АГАТА. Идите, сватейка, туды-сюды, не обращайте на меня внимания. Мы тут с Павлинкой обождем вас.
        АЛЬЖБЕТА(выходя). Ну, как хотите.

        Павлинка и Агата садятся на сундук и оживленно о чем-то разговаривают.

        Явление 10-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, ПРАНЦЫСЬ, АГАТА.

        СТЕПАН. Знаете, сваток, этого… этого… как его, а чтоб тебя. (Павлинке.) Павлинка, как этот зовется, что меня сегодня подмазывал?
        ПАВЛИНКА(вспоминая). Как же его, как? Кажется, Бык. Бычок.
        СТЕПАН. Ага, он, он. Нет, не так! Быковский, коханенькая-родненькая, вот как! Пан Адольф Быковский. (Пранцысю.) Видишь, сваток, он, значится, подбирается к моей Павлинке. Что ты на это?
        ПРАНЦЫСЬ(доставая водку). Пустяки, пустяки, пане добродею. Собственно, бычок, вось-цо-да, и больше ничего. (Пьет и дает водки Степану.)
        СТЕПАН(выпив). Завтра, таким манером, приедет понюхать, как и что, так и сваток со сватьей загляните к нам. Коханенький-родненький, может, торг будет налаживаться, то закинешь какое словцо. Смотрите приезжайте.
        ПРАНЦЫСЬ. Пустяки, пане добродею. И прийти можно. Собственно, близко, вось-цо-да.
        СТЕПАН. Близко-то близко, да чтоб не было склизко: как будто дождь собирается.
        ПАВЛИНКА(с места). А папа коня поил?
        СТЕПАН. Нет, коханенькая-родненькая. Сейчас пойду. (Пранцысю.) Может, вместе со сватом пойдем? Я своего напою, а сват своего посмотрит, хорошо ли привязан.
        ПРАНЦЫСЬ. Пустяки, пане добродею. Собственно, женка довезет, если кобыла убежала. (Агате.) Правда, баба?
        АГАТА(с места). Что правда?
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, если б кобыла убежала, так ты меня довезешь домой, пане- добродею.
        АГАТА. А чтоб ты, туды-сюды, боками ездил! Иди скорей, посмотри! Это и у меня из памяти вылетело.
        СТЕПАН. Пойдем, коханенький-родненький.

        Обнимаются и, покачиваясь, выходят, напевая:

        Чего ж нам не петь,
        Чего ж не гудеть,
        Коли в наших хатах
        Порядок есть…

        Явление 11-е

        ПАВЛИНКА, АГАТА.

        ПАВЛИНКА. Но если ж я его люблю, тетенька!
        АГАТА. Мало ли что, детка, туды-сюды, любишь его, а если отец не хочет, так подумай, что скажут люди, если пойдешь против воли родителей.
        ПАВЛИНКА. А что люди? Не они с нами жить будут, и после моей смерти не им за меня страдать. Поговорят, поговорят, да и перестанут, как намозолят языки.
        АГАТА. Как знаешь, моя детка. Что ж, я, туды-сюды, ничего посоветовать не могу.
        ПАВЛИНКА(заломив на коленях руки). Когда он такой хороший, такой умный, что и слов нет.
        АГАТА. Все они хорошие, пока не возьмут девушку в свои руки, а как возьмет, тогда на иной лад, туды-сюды, заиграет, а ты пляши под его дудку. И мой, пока сватался за меня, был смирен, как теленок, а когда женился, так стал настоящим волком.
        ПАВЛИНКА(не обращая внимания на слова Агаты). Книжки мне приносил… Хорошо так обо всем рассказывал… как надо жить, как надо всех людей любить, и много, много чего. И любит же он этих людей совсем не так, как мы их любим. Ведь надо знать, сколько мой папа наговорил на него всякой напраслины, очернил, а он хоть бы что. «Известно, говорит, человек: ему показалось что-то или не понравилось, оттого и злится. У нас, говорит, все идет не так, как надо. Люди, говорит, у нас как звери: друг на друга бросаются, друг друга травят, подзуживают, ненавидят. С малых лет, говорит, привыкают жить в ненависти, с малых лет учат их этому и дома и в людях. Слепые, говорит, все слепые. Не имеют друг к другу никакой жалости, хотя всех их давят нищета и всякие напасти».
        АГАТА. Слыхала я, слыхала о нем не раз. Очень уж, говорят, туды-сюды, умный и хороший он.
        ПАВЛИНКА(оживившись). А что, разве неправда? И все было бы хорошо, если б не этот папа: что хочешь делай с ним.
        АГАТА. Надо, детка, обождать, авось, туды-сюды, перемелется и все хорошо будет.
        ПАВЛИНКА. Третий год, тетенька, ждем, и ничего не выходит. Третий год дрожу и жду той минутки, чтобы только с ним увидеться. Повешусь, тетенька, повешусь, если меня с ним разлучат.
        АГАТА(крестясь). Во имя отца и сына! Туды-сюды, что ты, Павлинка? Побойся бога говорить такие слова к ночи! Тьфу! Мать пресвятая!
        ПАВЛИНКА(показывая). Если тут, тетенька, сердце болит, что жить не могу. Такой он миленький, такой красивенький, такой послушный… (Засмотревшись вдаль.) Когда они с папой были еще в ладах, придет, бывало, воды за меня принесет, дров наколет. Не посмотрит на то, что учился наукам, а теперь сам учит и больших и малых. Никогда от него дурного слова не слыхала. Знаете, тетенька, так и хочется с кем-нибудь о нем говорить и думать без конца. И почему я такая несчастная? (Со слезами.) Родной отец хочет оторвать меня от того, кто мне теперь милее всего,  — жизни, родного дома, целого света. И почему я такая несчастная?
        АГАТА(прижимая к себе Павлинку, сквозь слезы). Тише, моя детка, тише. Не горюй, не печалься, миленькая. Как-нибудь все устроится. Всевышний бог, туды-сюды, милосерден и о твоей тяжкой доле не забудет.
        ПАВЛИНКА(как бы очнувшись). Ну, будь что будет,  — я своего добьюсь или сгину, чтоб и следа не осталось.
        АГАТА. А все-таки скажи мне, детка, почему твой папа так на него взъелся?
        ПАВЛИНКА. Потому… потому, что Яким из мужиков…

        Явление 12-е

        ПАВЛИНКА, АГАТА, СТЕПАН, ПРАНЦЫСЬ.

        ПРАНЦЫСЬ(за дверью). Пустяки, вось-цо-да. Никуда не делась. Я знаю, собственно, убежала домой, пане добродею.

        Степан и Пранцысь входят в комнату.

        СТЕПАН. И надо же было свату так плохо ее привязать, да еще в такую темень.
        АГАТА(схватившись). Кого привязать?
        ПРАНЦЫСЬ. Кобылу, кобылу, пане добродею. Не тебя же, вось-цо-да.
        АГАТА. Так где же кобыла?
        ПРАНЦЫСЬ(доставая бутылку). Собственно, нет кобылы, где была, вось-цо-да, пане добродею.
        АГАТА(подбегая к Пранцысю с кулаками). Так чего же ты, туды-сюды, некрещеная кость, расселся, как в своей хате?
        ПРАНЦЫСЬ(потягивая из бутылки). Пустяки, пустяки, вось-цо-да. Окрестим, собственно, пане добродею, если некрещеная.
        АГАТА(хочет вырвать бутылку, Пранцысь не дает). Вот я тебя сейчас, туды-сюды, как окрещу этой фляжкой по голове, так и своих не узнаешь, несчастный ты «вось-цо-да». (Плачет.) А, боже ж мой, батюшка мой! За что меня покарал этим, туды-сюды, пьяницей, этим лодырем, этой культяпой мордой, этим… этим…

        Явление 13-е

        ТЕ ЖЕ И АЛЬЖБЕТА.

        АЛЬЖБЕТА(вбегает, держа в руке мешочек с творогом). Что у вас тут случилось, мои миленькие?
        ПАВЛИНКА. Дяденькина кобыла убежала, или ее кто украл. (Садится на кровать и шьет.)
        АЛЬЖБЕТА(Пранцысю). Так чего же, сваток, ждете? Бегите скорее домой,  — она, верно, там; это ей не впервой.
        АГАТА. Разве эту, туды-сюды, трухлявую колоду сдвинешь с места? Сидит же вот, антихрист, чтоб ему моль пятки разъела, и с места не сдвинется.
        СТЕПАН(закуривая трубку). Успокойтесь, сватья. Никуда она не денется. Коханенькая-родненькая, она дома, наверно дома.
        АГАТА. А ты, сват, туды-сюды, не суй своего носа, куда тебя не просят. (Пранцысю.) Идем! Слышишь или нет!..
        ПРАНЦЫСЬ(вставая). Пустяки, пане добродею, пустяки. У меня голова ловкая. На тебе, вось-цо-да, поеду, собственно, домой.
        АГАТА(уводя Пранцыся). Будьте здоровы! Похваленый Езус! Падаль эта, ломака, наделал работы!

        Уходят, за ними Альжбета с мешочком.

        Явление 14-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН.

        СТЕПАН. Ох, и дают же себя знать свояки. Но, слава богу, две дырки в носу — и конец: избавились от них.
        ПАВЛИНКА. А давно ли папин гнедой убежал из Лужанки и папа приплелся домой пешком?
        СТЕПАН. Что было, то сплыло и больше, коханенькая-родненькая, не будет, как говорят люди.
        ПАВЛИНКА. Посмотрим. Завтра ярмарка.
        СТЕПАН. Не бойся, коханенькая-родненькая. Я кобылу поймаю, но смотри, чтоб и ты поймала мне такого зятя, о котором я тебе сегодня говорил.
        ПАВЛИНКА. Что он — конь или вол, чтобы мне его ловить?
        СТЕПАН. Не конь и не вол, а так себе, дойная скотинка.
        ПАВЛИНКА. Так вы, папа, его и доите, если он такой дойный, а я и не подумаю.
        СТЕПАН. Ничего, ничего, коханенькая-родненькая. Подумаешь, как накормлю березовой кашей. Вот только бы погода была хорошая, а то он говорил, что не поедет на ярмарку, если будет дождь.
        ПАВЛИНКА. Черт его не возьмет! Такой сахар не размокнет.
        СТЕПАН. Коханенькая-родненькая, как скажу, так и будет; две дырки в носу — и конец. Вот только надо узнать, будет ли завтра хорошая погода. Купил я сегодня календарь — какой-то белорусский, как говорит лавочник. Спрашивал я у него, пишут ли в нем о погоде, так лавочник говорит, что о погоде в нем написано больше, чем о другом. Значит, узнаем правду. (Идет и достает из-за иконы календарь; оттуда же падает на пол фотография.)

        Павлинка, спрыгнув с кровати, подбегает, чтобы поднять ее, но не успевает.

        (Поднимая фотографию.) А это что такое?
        ПАВЛИНКА(пытаясь отнять). Это мое. Отдайте мне, папа!
        СТЕПАН. Я спрашиваю — кто это?
        ПАВЛИНКА. Разве не видите?
        СТЕПАН(с злобной усмешкой). Ха-ха-ха! Яким!.. Пропади ты с ним. (Хочет порвать.)

        Павлинка не дает.

        ПАВЛИНКА(сквозь слезы). Отдайте, папочка, отдайте, не рвите! Не издевайтесь над ним…
        СТЕПАН(оттолкнув от себя Павлинку). Отцепись от меня, негодница. Я вам тут поразвожу шашни…

        В сенях стук. Входят ПРАНЦЫСЬ, АГАТА, за ними АЛЬЖБЕТА. Павлинка стоит, потупившись, глотая слезы, теребит пальцами фартук.

        Павлинка

        Явление 15-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА, ПРАНЦЫСЬ, АГАТА.

        ПРАНЦЫСЬ. Пустяки, пане добродею. Я, вось-цо-да, говорил, собственно, никуда не денется.
        АГАТА (ДРАЗНИТ). «Вось-цо-да, вось-цо-да»! Сам кобылу, туды-сюды, поставил под поветью, а ищет у забора. Напрасно только ползали, искали следов.
        АЛЬЖБЕТА. Ну, слава богу, что хоть нашлась. (Степану.) Что ты там вертишь в руках?
        СТЕПАН(тыча фотографией в лицо Альжбете). На, на! Полюбуйся, какие подарки получает твоя доченька!
        АЛЬЖБЕТА(закрывая лицо рукой). Чего тычешься? Такая же она твоя, как и моя.
        СТЕПАН. Врешь! Если б она была моя, то была бы такая, как я.
        ПРАНЦЫСЬ. Покажи, покажи, пане добродею, что это за птица?
        СТЕПАН(показывая). На, смотри, сваток! Поздравь меня с такой доченькой и с этим… с этим еретиком!
        ПРАНЦЫСЬ(рассматривая). Эге! Это тот умненький, ученый, грамотей… Собственно, Сорока, вось-цо-да.
        СТЕПАН. Да, да! Яким Сорока.
        АГАТА(Степану). Туды-сюды, покажите и мне, сваток.
        ПРАНЦЫСЬ(Агате). Ты, пане добродею, баба, не лезь с любопытным носом. Собственно, стереги свою юбку и чулки, вось-цо-да. А мы, судьи, суд сделаем… правый и скорый.
        ПАВЛИНКА(подходя к Альжбете, ласково). Мамочка, возьмите ее у папы.
        АЛЬЖБЕТА. Что я с ним, детка, сделаю? Еще драться начнет.
        СТЕПАН(Пранцысю). А ты правильно, сваток, говоришь. Сделаем суд-пересуд добрым складом над этим гадом. А какой?
        ПРАНЦЫСЬ. А такой, пане добродею: стражников позвать, исправнику донести. Собственно, инквизиторский суд сделать: пополам — раз!  — и готово! Вось-цо-да!
        ПАВЛИНКА(бросаясь к Степану и целуя его руки, сквозь слезы). Папочка, отдайте. Не издевайтесь над ним!.. Он же вам ничего худого не сделал…
        СТЕПАН(со злостью). Спать, спать пошла, коль такого нашла! Спать! (Рвет фотографию.)
        ПАВЛИНКА(с плачем опускается на лавку). Папа, погубить меня хотите, насильно выгнать из дому.
        ПРАНЦЫСЬ(доставая бутылку). А теперь, собственно, выпьем поминальную, вось-цо-да. (Пьет.)
        ПАВЛИНКА(вскочив с лавки, бросается к Пранцысю). По кобыле своей пей поминальную, а не по человеку, которому и в подметки не годишься! (Вырывает и разбивает о землю бутылку.) Вось-цо-да!
        ПРАНЦЫСЬ(разведя руками, удивленный, как и все). О-о-о-о!

        ЗАНАВЕС

        Действие второе

        Та же горница, что и в первом действии. За столом сидят: СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА, и гости — ТРИ ПАРНЯ И ТРИ ДЕВУШКИ. Мужчины сидят на одном конце стола, а женщины — на другом. Пьют чай, наливая в блюдце, закусывают. Парни шутят с девушками, перебрасываясь хлебными катышками. С левой стороны (смотря от публики), у стены, где боковушка, сидят ДВОЕ МУЗЫКАНТОВ и, настраивая инструменты, тихо переговариваются между собой. Возле дверей в сени, у сундука, стоит на табурете самовар. ПАВЛИНКА, принарядившаяся по-праздничному, увивается вокруг гостей. Немного изменилась в лице; время от времени вздыхает и незаметно посматривает в окно; вместе с тем старается быть веселой и бойкой. Когда подымается занавес, Павлинка несет чай.

        Явление 1-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА, ГОСТИ, МУЗЫКАНТЫ.

        ПАВЛИНКА(ставя чай перед Степаном). Что ж это о папином зяте ни слуху ни духу? Не пронюхал ли он, что у меня нет приданого?
        СТЕПАН. Коханенькая-родненькая, не горюй. Не будет Сысой, будет черт иной.
        ПАВЛИНКА(насмешливо). Мало ли что будет… Но если меня уже как магнитом стало тянуть к этому Бык… Бычку. Ах, как его?
        СТЕПАН(с ударением). Быковскому.
        ПАВЛИНКА(подходя к другому концу стола). Может, Адели еще стаканчик?
        ГОСТЬЯ. Спасибо. Напилась.
        АЛЬЖБЕТА. Да бери. Чего спрашиваешь? Панна Аделя только два выпила.
        ГОСТЬЯ. Если ж больше не хочется.
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Пусть паненке захочется за компанию со мной.
        ПАВЛИНКА(берет стакан). Выпьешь, выпьешь, Аделька,  — поместится.
        АЛЬЖБЕТА(пододвигая гостям еду). Старайтесь, гости дорогие, старайтесь. Вот — сыр, масло, ветчина. Сегодня неплохо поработали за полькой да лявонихой.
        ГОСТИ(угощаясь). Спасибо, спасибо! Мы стараемся!
        СТЕПАН. Чем богаты, тем и рады. Хлеб на столе, руки — свои. Извините только, коханенькие-родненькие, что водки нет.
        Но я в этом не виноват. Хотел взять в Михалишках, так, как назло, монополька была целый день закрыта.
        МУЗЫКАНТ(в сторону, другому). Не проживет, если не соврет. Я сам видел, как после обедни у монопольки вечерню с бутылками справляли.
        ВТОРОЙ МУЗЫКАНТ. Слушай его! Скряга, и больше ничего.
        ПАВЛИНКА(поставив Адели стакан, к одному из гостей). Может, пан Викентий еще выпьет?
        ГОСТЬ(утирая концом скатерти губы и лоб). Оно было бы уже довольно, но если панна Павлинка так ласково просит, то можно еще стаканчик.
        ПАВЛИНКА(идя со стаканом, в сторону публики). Этот уже пятый стакан дует. Наделает себе хлопот, честное слово.
        СТЕПАН(Альжбете). Да хорошо ли ты просила Пусторевичей? Почему их так долго нет?
        АЛЬЖБЕТА. Если бы и не просила, то приедут. (С насмешкой.) Должно быть, собственно, кобыла заблудилась.
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Почему сегодня на ярмарке не было Якима Сороки? А то, бывало, этаким франтом похаживает — фу-ты ну-ты, ножки гнуты!
        ПАВЛИНКА(ставя чай). А пану Бенедикту завидно, что не сумеет приодеться, хотя, может, и есть на что?
        ГОСТЬ. Чем тратить деньги на одежду, я лучше их кому-либо дам взаймы.
        ПАВЛИНКА(садясь на кровать). И процентик хороший слуплю, чтоб в пятках у того закололо.
        ГОСТЬ(самодовольно). Хе-хе-хе! А у панны Павлинки злость еще не прошла, что я когда-то этому господину Сороке не дал ни под какие проценты.
        ПАВЛИНКА. Не очень ему этим и повредили. Нашлись люди, что одолжили и без процентов и дали ему возможность поехать на учительские курсы. Теперь ни в чьей милости не нуждается.
        ОДНА ГОСТЬЯ. Конечно, нет! Такой человек нигде не пропадет.
        СТЕПАН(до этого прислушивавшийся к разговору о Сороке). Коханенькие-родненькие, бросьте об этом свинопасе говорить. Приелись мне разговоры о нем хуже горькой редьки. И говорите о нем или не говорите — все равно ничего не выйдет. Я его уже отправил.
        ПАВЛИНКА(встревоженно). Куда отправил?
        СТЕПАН. А ты, коханенькая-родненькая, не слушай, развесив уши, а лучше за гостями смотри. Две дырки в носу — и конец.

        На минуту наступает тишина. Павлинка угощает, но все отказываются.

        АЛЬЖБЕТА. Что ж, извините, гости дорогие! Не хотели пить и есть, потом сами будете жалеть.
        СТЕПАН. Извините, извините, коханенькие-родненькие, только не говорите потом: всего было вдоволь, да потчевали плохо.
        ГОСТИ(вставая из-за стола). Спасибо, спасибо пану хозяину и пани хозяйке. Подкрепились, слава богу, лучше и не надо.
        ПАВЛИНКА(вставая с кровати). Прошу паненок пересесть сюда; паны кавалеры, возьмите себе табуретки и посидите, а я тем временем угощу чаем наших музыкантов.
        СТЕПАН И АЛЬЖБЕТА(вставая из-за стола). Как же, надо, надо!

        Девушки садятся на кровать, парни возле них на табуретах; шутят между собой.

        АЛЬЖБЕТА(подходя к музыкантам). Идите, миленькие, выпейте по стаканчику чая.
        МУЗЫКАНТЫ. Спасибо, пани! Мы уже сегодня пили.
        АЛЬЖБЕТА. Мало что когда было, а теперь надо еще подкрепиться. (Берет инструменты и кладет их на сундук, усаживает музыкантов за стол и садится сама. Павлинке.) А ты, детка, налей музыкантам чаю!
        СТЕПАН(закуривая трубку). Простите только, коханенькие-родненькие, что водки нет.
        МУЗЫКАНТЫ. И без этих капель будем живы.

        Слышен стук в сенях.

        СТЕПАН. А вишь, кто-то наконец появился. Надо пойти посмотреть, а то еще в дверь не попадет. (Идет.)
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Неси, боже, неженатого да богатого!
        ОДНА ГОСТЬЯ. Женить будем.
        ПАВЛИНКА(ставя музыкантам чай, подходит и смотрит в окно. В сторону.) Ах, как же темненько!
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Кого панна Павлинка так высматривает?
        ПАВЛИНКА. Того же — неженатого да богатого.

        Явление 2-е

        ТЕ ЖЕ И АДОЛЬФ БЫКОВСКИЙ.

        СТЕПАН(встречая Адольфа в дверях). А-а! Наконец-то гость дорогой явился! Что же это, коханенький-родненький, так долго ждать себя заставил?
        АДОЛЬФ(вешая пальто на стене у порога). Мир дому сему!
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Навеки! Навеки!
        АДОЛЬФ(здороваясь со Степаном). Простите, что немного опоздал. Но в этом виноват мой жеребец. Как понес с горы, что возле Притык,  — выбросил меня и сломал ось, так что должен был взять другую повозку, потому и задержался.
        ОДИН ИЗ МУЗЫКАНТОВ(в сторону, другому). Чтоб ему пусто было! Какой черт его нес? Конь чуть ноги тянет, да и все тут.
        ВТОРОЙ МУЗЫКАНТ. Конечно. На моих глазах заплатил весной за какую-то падаль тридцать рублей, и та уже его понесет?
        СТЕПАН(Адольфу). Пожалуйста, пожалуйста, дальше, сюда, где близок кут — и где все тут.
        АДОЛЬФ. Благодарю, благодарю вашу милость. Прошу из-за меня не беспокоиться. (Идет, со всеми здоровается; Альжбете целует руку, стоя к ней боком и не сгибаясь.)
        АЛЬЖБЕТА. Прошу пана Адольфа пожаловать за стол! Может, выпьете чайку и чего-либо закусите? (Павлинке.) Павлинка, налей пану Быковскому чаю!
        АДОЛЬФ(садясь за стол по другую сторону от музыкантов и закуривая папироску). А что ж у вашей милости хорошего слыхать?
        СТЕПАН(присаживаясь к столу). Да что у нас слыхать? Старая баба не хочет подыхать, а молодая замуж идти.
        АДОЛЬФ(самодовольно). Хе-хе-хе! Старую — на тот свет отправить, а молодую — заставить.
        АЛЬЖБЕТА(Степану). Сходи посмотри, хорошо ли привязан конь пана Быковского.
        АДОЛЬФ. Не беспокойтесь. Я его хорошо привязал.
        СТЕПАН. Коханенький-родненький, хоть и привязал, но сена, верно, не дал. У нас так: гости как попало, а скотину надо хорошо досмотреть. (Уходит.)

        Явление 3-е

        ТЕ ЖЕбез Степана.

        ПАВЛИНКА(ставя перед Адольфом чай и сама садясь поодаль). Что это, у пана Адольфа конь с горы понес?
        АДОЛЬФ. А как же! Три сотни весной заплатил и только хлопот нажил. Но у меня все так! Коровы мои стоят каждая по целой сотне рублей; как начнут летом беситься, так и на хорошем коне их не догонишь.
        ПАВЛИНКА(с хитрецой). Верно, и овцы у пана Адольфа тоже бесятся?
        АДОЛЬФ. Да, да! У меня пятнадцать старых и двадцать молодых. Как ударит жара, так они чуть не все крутятся на одном месте.
        ПАВЛИНКА(идя за чаем, в сторону). Мотыль^{34}^ овец мучает, и у самого тут (показывает пальцами на свою голову) мотыль, а думает, что овцы бесятся.
        АЛЬЖБЕТА. Какой же в этом году урожай у пана Адольфа?
        АДОЛЬФ. А ничего себе. (Нагло врет.) Жита нажал копен около двухсот, овса также двести, ячменя — около сотни.
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. А сколько ж у пана земли?
        АДОЛЬФ. Волоки^{35}^ с полторы хороших будет.
        ГОСТЬ. А лес есть?
        АДОЛЬФ(вытирая платочком лоб). А как же, есть, с пол-волоки, если не больше. Сосенка в сосенку!
        ГОСТЬ. А сенокос есть?
        АДОЛЬФ. Есть, есть! Над самой речкой, тоже с полволоки. Мурава как шафран.
        МУЗЫКАНТ. Так у пана всего с полволоки пахотной земли?
        АДОЛЬФ. Н-ну да! С добрую полволоку.
        АЛЬЖБЕТА. У нас пахотной земли, должно быть, около трех волок будет, и то мы столько не нажали.
        ПАВЛИНКА(садится с чаем у стола). Видно, пан Адольф хозяин получше, чем мы.
        АДОЛЬФ. О, у меня хозяйство ни в чем не подкачает. У меня жена и то будет лучше, чем у всех.
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Не попалась бы только с норовом.
        ПАВЛИНКА. Интересно, пан Адольф уже приторговал себе такую?
        АДОЛЬФ. Это пока что секрет.
        ПАВЛИНКА. А мне пан Адольф скажет?
        АДОЛЬФ. Да, но сперва папе и маме, а потом уже вашей милости на самое ушко.
        ПАВЛИНКА(берет у него стакан). Хорошо, хорошо! Пан Адольф как знал, что я немного глуховата.
        АДОЛЬФ. Глуховата?!
        ПАВЛИНКА(идя за чаем, в сторону). Надо шершня поводить за нос, чтоб и десятому заказал, как жен покупать.
        АЛЬЖБЕТА. Пан Быковский, кажется, у нас в первый раз?
        АДОЛЬФ. Да, в первый.
        ГОСТЬЯ. Так пану надо дать поцеловать старую бабу.
        ГОСТЬ. Пан Адольф падок только на молодых и богатых, а старые у него в счет не идут.
        АДОЛЬФ. Правда, правда! Меня только к молодым тянет.
        АЛЬЖБЕТА(в сторону). И дурак же он, как видно.
        ПАВЛИНКА(подавая Адольфу чай). К кому это вас тянет: к дорогим коровам или к дорогим кобылам?
        АЛЬЖБЕТА. Да нет! Пана Быковского тянет только к молодым девушкам.
        АДОЛЬФ(пьет чай). Да, да. Только к молодым девушкам.
        ПАВЛИНКА. А болячка на языке от этого не вскочит?
        АЛЬЖБЕТА. Что ты? Разве пан Быковский конь?
        МУЗЫКАНТ(в сторону, другому). Конь не конь, а, видно, порядочная скотина.
        АДОЛЬФ(Павлинке). Панна Павлинка все говорит мне комплименты.
        ПАВЛИНКА(рассеянно). Да! Комплименты. (Музыкантам.) Подкрепляйтесь, подкрепляйтесь, музыкантики! А то уж ноги чешутся. Так и хочется топнуть с паном Адольфом лявониху.
        АДОЛЬФ. Фи! Я не танцую таких мужицких танцев.
        МУЗЫКАНТЫ(Павлинке). Спасибо! У же подкрепились как надо. Теперь можем и резануть что-либо для паненки. (Садятся на свои места и настраивают инструменты.)
        ПАВЛИНКА(Адольфу). А какие же танцы вы танцуете?
        АДОЛЬФ. Герц-польку, пойди-спать, манчиз, пойди-кварту. (Встает из-за стола, целует Альжбете руку, к Павлинке.) Ну что ж? Может, мы с паненкой попробуем?
        ПАВЛИНКА. Я этих мудреных танцев не только не умею, но даже никогда их и не видела.
        АДОЛЬФ. Не бойтесь! Я научу паненку плясать на все лады. (Берет Павлинку за руку, музыкантам.) Сыграйте нам герц-польку.
        МУЗЫКАНТЫ. Этого мы не умеем.
        АДОЛЬФ. Ну так пойди-спать!
        МУЗЫКАНТЫ. В первый раз слышим.
        АДОЛЬФ. А может, пойди-кварту знаете?
        МУЗЫКАНТЫ. И это в первый раз слышим.
        ПАВЛИНКА(как бы жалея). А-яй-яй! Вот тебе и на! Так и не научусь этим панским танцам.
        АДОЛЬФ. Вы не огорчайтесь. Я буду выщелкивать языком, а вы, панна Павлинка, только прислушивайтесь да выделывайте ногами так, как я.
        ПАВЛИНКА. Значит, будем танцевать под язык?

        Смех. Адольф выщелкивает языком, изображая музыку, и бестолково вертится с Павлинкой.

        АДОЛЬФ(показывая). Вот так, вот так! Правую ногу сюда, а левую туда. Голову влево, а спиной к порогу, да вот так! Раз, два, три, то направо, то налево…

        Все смотрят на них и смеются.

        Явление 4-е

        ТЕ ЖЕ И ПРАНЦЫСЬ, АГАТА, СТЕПАН.

        ПРАНЦЫСЬ(пьяный). Похваленый Езус! Вось-цо-да, пане добродею.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Аминь!
        ПРАНЦЫСЬ(взглянув на Павлинку и Адольфа). А! Это что, собственно, за выкрутасы такие, как в цирке или в сумасшедшем доме?
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Это пан Быковский учит панну Павлинку новомодным танцам.

        Пранцысь и Агата раздеваются.

        ПРАНЦЫСЬ. Можно, можно дальше крутиться, как в пляске святого Витта. Дальше, дальше! Раз, два, три, вось-цо-да!
        АДОЛЬФ(продолжает показывать Павлинке). Вот так, вот так. То направо, то налево. Раз, два, три! То туда, то сюда, ножка в ножку, раз, два, три!
        ПАВЛИНКА(вырываясь). Нет, ничего все-таки не выйдет. Не способна я к науке.
        АДОЛЬФ(усаживает Павлинку). Это только в первый раз трудно, а потом пойдет гладко, как по маслу. (Ходит по комнате, обмахивая лицо платочком.)

        Пранцысь, Агата и Степан садятся за стол, Альжбета подает чай.

        ПРАНЦЫСЬ(закуривая со Степаном трубку). Собственно, пане добродею, кобыла с дороги сбилась, и потому немного опоздали. Но это пустяки, пустяки. Еще время будет, вось-цо-да!
        АГАТА. Какого черта с дороги сбилась? Пока объехал, туды-сюды, всю околицу, как погорелец, так и полночь чуть не захватила. Туды-сюды, все гору искал.
        ПРАНЦЫСЬ. Ты, баба, собственно, молчи, вось-цо-да! Ты ничего никогда не соображаешь, а у меня голова ловкая. Я, пане добродею, Барнашев, Барнашев — куда пошел, туда и пришел. (Гостям.) А вы, молоденькие, не обращайте внимания, вось-цо-да, танцуйте, пане добродею, пока еще ноги держат.
        ПАВЛИНКА. А верно дядя говорит. Будем танцевать, зачем зря время терять! (Музыкантам.) Сыграйте, будьте добры, польку, но такую, знаете, чтоб аж свет ходуном пошел.
        МУЗЫКАНТЫ. Хорошо, хорошо! Мы для паненки постараемся. (Играют польку.)

        Все, кроме стариков, танцуют; Адольф с Павлинкой, остальные гости — кто с кем. За столом Пранцысь со Степаном угощаются водкой из бутылки, которую Пранцысь принес с собой.

        АДОЛЬФ(танцует, припевая).
        Танцевала брюква с маком,
        А петрушка с пастернаком,
        А цыбулю диво взяло,
        Что петрушка танцевала.

        ПАВЛИНКА(отвечая).
        А на печке девки спали,
        Девки денежки считали;
        Насчитали пол-талера
        И купили кавалера.

        АДОЛЬФ.
        Ой, к девчине на беседу
        Скоро в гости я приеду.
        Лошадей не пожалею,
        Чтоб увидеться мне с нею.

        ПАВЛИНКА.
        В огороде ячмень всходит,
        А ко мне Яким мой ходит.
        Расти, расти, ячмень, гуще,
        Ходи, ходи, Яким, пуще!

        АДОЛЬФ.
        Сидит голубь на суку,
        Соловей на ветке;
        С одной девушкой гуляю,
        Другая в приметке.

        ПАВЛИНКА.
        Ты женися, не ленися,
        Будешь пановати:
        С одной будешь свиней пасти,
        С другой загоняти.

        АДОЛЬФ.
        Наше поле каменисто  —
        Ни проехать, ни пройти;
        Наши девочки форсисты  —
        К ним никак не подойти.

        ПАВЛИНКА.
        Я форсунья, ты католик,
        Не тронь меня за подолик,
        Мой подолик шелком шитый,
        Кто полезет, будет битый!

        СТЕПАН(когда перестали танцевать). Браво, браво, пан Адольф! Способен к танцам, как — не сравнивая — костельный служка к четкам.
        ПРАНЦЫСЬ(потягивая из фляжки). Пустяки, пустяки, вось-цо-да! Собственно, хоть в кармане пусто, зато ноги сыплют густо. Если б ему еще да мой расторопный ум, так совсем было бы хорошо, пане добродею.
        АГАТА. Брось ты уже, туды-сюды, лопотать, как лоток на мельнице! Танцуют — пусть танцуют; ты своими кочергами так не сумеешь.
        АЛЬЖБЕТА(Пранцысю). Может, сваток, чего-нибудь закусили б?
        ПРАНЦЫСЬ. Пустяки, вось-цо-да. Собственно, закушу, закушу. (Гостям.) А вы, пане добродею, забавляйтесь, пока хозяин из хаты вон не гонит, вось-цо-да.
        ПАВЛИНКА(Адольфу). Может, пан Адольф споет нам что-либо? Я слышала, что у вас очень красивый голос.
        АДОЛЬФ(останавливаясь). Э-э! Какой там красивый! Так себе. Конечно, лучше, чем у других.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Так просим спеть. Мы все просим!
        АДОЛЬФ. Если уж так сильно просите, то можно. А какую же панна Павлинка хотела бы?
        ПАВЛИНКА. Все равно, какую угодно! Ну, которая лучше у пана Адольфа выходит.
        АДОЛЬФ(поет нескладно, обмахивая платочком лицо).
        Плывут голубочки,
        Лебеди летают.
        От нашей любови
        Мало ожидаю.

        ПАВЛИНКА. А верно; ничего не будет.
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Разве голуби плавают, а лебеди летают?
        АДОЛЬФ. Ну, если перебиваете, то совсем не буду петь.
        АЛЬЖБЕТА. Пусть пан Быковский не обращает на них внимания: известно — молокососы, что они знают!
        ПАВЛИНКА(посмотрев в окно). Простите, пан Адольф! У меня нечаянно вылетело словцо.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Простите, простите! Просим, просим. Больше не будем!
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, пане добродею, заведи еще свою шарманку, она у тебя прямо как граммофон, вось-цо-да, трубит.
        АДОЛЬФ. Спою. Но если еще хоть раз перебьете, тогда обижусь и совсем брошу петь. Пойте тогда сами!
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Нет, нет! Не будем!
        АДОЛЬФ(поет).
        Гляжу я без толку на хладную шаль,
        И черную душу терзает печаль.

        ПАВЛИНКА(давясь от смеха). Разве у пана Адольфа душа черная?
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Зачем же, пан, глядишь на нее без толку?
        АДОЛЬФ(насупившись). Больше петь вам не буду, хоть на коленях просите. Пойте сами, если такие умные! (Садится.)
        ПАВЛИНКА. И споем, если пан Адольф такой несообразительный, что даже шуток не понимает. (В сторону.) Эх, скорее бы все это кончилось!
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. А верно, споем все вместе.
        ПАВЛИНКА(Адольфу, лукаво). А пан Адольф нам поможет?
        АДОЛЬФ. Не подумаю.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. А что мы споем?
        ПАВЛИНКА. «Да куда ж ты, дуб зеленый, наклоняешься»?
        АДОЛЬФ. Фи, мужичья!
        ПАВЛИНКА. А пан Адольф, может, хотел, чтобы мы затянули какой-нибудь манчиз?
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, вось-цо-да, если такой панской натуры, так заткни куделей уши, пане добродею!
        СТЕПАН(Пранцысю, тихо). Коханенький-родненький, не трогай его! Он, видишь, как я уже говорил, подмащивается к моей Павлинке. Если будешь насмехаться, он может еще отбиться, а я его стараюсь приручить.
        ПАВЛИНКА. Ну так что? Согласны?
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Согласны, согласны! А потом другую.
        ПАВЛИНКА. Только не сбиваться. Смотреть, как я буду отбивать такт руками.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Хорошо, хорошо!

        Поют. Павлинка, грустно улыбаясь, дирижирует. Потом и Пранцысь подходит и отсчитывает такт бутылкой, музыканты помогают своей игрой.

        Да куда ты, дуб зеленый,
        ??Наклоняешься?
        Да зачем ты, милый мой,
        ??Сердцем маешься?

        ПРАНЦЫСЬ(когда все перестали петь). А теперь, вось-цо-да. «Чего ж мне не петь», пане добродею.
        АДОЛЬФ. Опять мужичью?
        ПРАНЦЫСЬ. Да, вось-цо-да! А ваша милость, собственно, оставь свою панскую свиньям на завтрак.
        АГАТА(подходит и тянет Пранцыся за полу). Брось ты уже, туды-сюды, с ума сходить!
        ПРАНЦЫСЬ. Вось-цо-да, отцепись от меня, пане добродею.
        ПАВЛИНКА. Ну, будем петь «Чего ж мне не петь, чего не гудеть».

        Поют так же, как первую песню.

        ПРАНЦЫСЬ(когда окончили). А теперь, собственно, «Чечеточку», пане добродею.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. «Чечеточку», «Чечеточку»! (Поют.)
        Спородила чечеточка семь дочерей,
        Спородила чечеточка семь небольших…

        АЛЬЖБЕТА(когда стихли). Отдохните, миленькие, хоть немного, а то очень устали. (Пранцысю.) Идите, сваток, за стол да, может, чего закусите, потому что и вы помогали.
        ПРАНЦЫСЬ(садясь). Собственно, пустяки, вось-цо-да… Молодым надо показать, показать, пане добродею, а они все сумеют… только правильно их научить. (Выпивая из бутылки, Степану.) А ты, сват, держись, вось-цо-да. Им не дам, они еще молоденькие, успеют.
        СТЕПАН. Правда, правда, сваток! Их время еще не ушло.(ПЬЕТ.)
        ПАВЛИНКА(возле гостей). А что мы теперь будем делать? Уже напелись, так, может, опять потанцуем?
        ПРАНЦЫСЬ(закусывая). Собственно, обождите, я сейчас скомандую, пане добродею, за что и как взяться, потому что у меня ум расторопный, а вы ничего не знаете.
        ПАВЛИНКА. Хорошо, обождем. (Адольфу.) Что же это пан Адольф надулся, как мышь на крупу или как будто последнее в горшок засыпал?
        ОДНА ГОСТЬЯ. Пан Адольф, видно, влюбился.
        АДОЛЬФ. Ну так что, если влюбился?
        ПРАНЦЫСЬ(угощаясь). Собственно, теперь, вось-цо-да, пойдем плясать лявониху, пане добродею.
        ВСЕ. Лявониху! Лявониху!
        АДОЛЬФ. Опять мужичья!
        ПАВЛИНКА(подлаживаясь к Адольфу). А мы с паном Адольфом топнем лявониху, в самом деле топнем! Простите меня, грешную, удастся ли еще так весело с вами потанцевать.
        АДОЛЬФ. Да я не очень и сержусь. Если уж так хотите, то пойдем, что там такое?
        ПРАНЦЫСЬ(музыкантам). Собственно, жарьте, пане добродею! (Альжбете.) А мы со сватьей топнем, вось-цо-да!
        СТЕПАН(Агате). И мы со сватьей, коханенькая-родненькая!

        Музыканты играют лявониху. Женщины немного упираются, но потом идут; за ними остальные гости. Павлинка с Адольфом.

        ПРАНЦЫСЬ(припевает).
        Ох, Лявониха-Семениха была,
        Ох, Лявону хлеба-соли не дала!
        Ой, Лявониха-Семениха, ай-ей!
        Не ходи ломать капусты моей!

        АЛЬЖБЕТА.
        Хоть капуста заросла лебедою,
        Не пойду ее полоть за тобою,
        Пропади ты и с капустой своей,
        Не суши красы девичьей моей!

        СТЕПАН.
        Ох, Лявониха, ты женка моя,
        Мне немытую сорочку дала,
        Не катаную, немытую,
        Только шелком всю расшитую.

        АГАТА.
        А мой тата, деверюсенька,
        Веди меня помалюсеньку,
        Не веди меня по поженьке,
        Веди меня по дороженьке:
        По поженьке мои ножки нейдут,
        По дорожке они сами бегут.

        АДОЛЬФ.
        Как я бегал, как ни бегал,
        Лишь бы милую проведал,
        Как катился, ни катился,
        Лишь бы к милой привалился;
        Как и скок, так и скок,
        Лишь бы к миленькой под бок!

        ПАВЛИНКА.
        А когда же я у маменьки жила,
        Словно вишенка в садочке цвела,
        Досталась я злому духу — мужику,
        Иссушил меня, как липочку в духу.

        АДОЛЬФ.
        Ты березочка, березка моя,
        Ты березка нетеребленная,
        Твои листья не серебряные.
        Наши девки непоседливые.

        ПАВЛИНКА.
        Не веди меня ни в лес и ни в сад,
        Ты веди-ка лучше к батюшке назад.
        Не веди меня ни в лес, ни в бор,
        Отведи-ка лучше к батюшке во двор.

        ПРАНЦЫСЬ(когда перестали танцевать, Степану). Собственно, и задала же мне твоя баба жару, вось-цо-да. Аж ноги трясутся, пане добродею.
        СТЕПАН. И твоя, коханенький-родненький, не отстала, чуть одышку мне не нагнала.
        АГАТА. Оба вы, туды-сюды, кузнечные мехи, неповоротливые, вот и кажется, что кто-то задавал вам жару.
        АЛЬЖБЕТА. А правда, сватьюшка, правда. Им только вокруг бутылки вертеться, а не лявониху плясать.
        ПРАНЦЫСЬ. Ага, собственно, хорошо, что, сватьюшка, пане добродею, вспомнила. (Достает бутылку и угощается со Степаном.)
        ПАВЛИНКА(Адольфу). Ну как же, понравился пану Адольфу наш мужицкий танец? Как я замечаю, у вас лявониха лучше выходит, чем какая-то пойди-кварта. И припевки складные знаете!
        АДОЛЬФ(с деланной скромностью). Да немного кое-каких выучил.
        ОДИН ИЗ ГОСТЕЙ. Пора нам и честь знать! Верно, уже близко к полуночи.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Да, да, время двигаться домой.
        ПАВЛИНКА(с облегчением, в сторону). Слава богу!(ГОСТЯМ.) А может, еще потанцевали бы?
        АЛЬЖБЕТА. Кому далеко, то оно конечно, а кому близко, так не вредно еще повеселиться.
        НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ. Нет, нет! Уже поздно, да и пора!
        ПАВЛИНКА. Ну, так пусть музыканты сыграют напоследок марш, чтобы всем приснилось веселое и всем крепко-крепко спалось.
        СТЕПАН. А это не мешает. (Музыкантам.) Что ж, коханенькие-родненькие, будьте добры, сыграйте еще что-либо на прощанье дорогим гостям, а там — две дырки в носу — и конец.

        Музыканты играют марш. Гости одеваются, прощаются и выходят, за ними музыканты.

        Явление 5-е

        ПАВЛИНКА, АДОЛЬФ, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА, ПРАНЦЫСЬ, АГАТА.

        СТЕПАН. Вот и потише стало в нашей хате, некому уже плясать.
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, пустяки, вось-цо-да. Было шумно, пане добродею, и будет шумно.
        АГАТА. А да, да, туды-сюды, когда будет свадьба Павлинки.
        ПАВЛИНКА. Э-э! Моей свадьбы никогда не будет, значит, и шумно не будет.
        АДОЛЬФ. Разве вы думаете, паненка, у родителей жениха не хватит на свадьбу?
        ПАВЛИНКА. Хватит не хватит, а моей свадьбы никто не увидит.
        СТЕПАН. Это, коханенькая-родненькая, посмотрим. Еще я в своей хате — как гвоздь, хозяин, а не гость! Жита полон сусек, и сала хватит для всех.
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, пустяки, вось-цо-да. Бывает, что свадьба, что похороны, пане добродею,  — одно на одно выходит.
        АГАТА. А ты, вось-цо-да, прикуси свой язык и не тычься, туды-сюды, куда тебя не просят. Напился, наелся, так и молчи.
        АЛЬЖБЕТА(Агате). Что же, сватейка, такого? Сват ведь ничего худого не говорит. (Павлинке.) Собирай-ка со стола, детка.
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, то ли свиньи ели, вось-цо-да, то ли шляхта угощалась,  — так стол выглядит, пане добродею.
        ПАВЛИНКА. Хорошо, мама, сейчас.(АДОЛЬФУ.) А пан Адольф мне поможет?
        АДОЛЬФ. Если потрафлю, так почему же нет?

        Убирают со стола, посуду ставят на табурет возле самовара.

        АЛЬЖБЕТА. Вы бы, детки, вынесли посуду на ту половину.
        ПАВЛИНКА. Все равно, я потом вынесу сама, а теперь… (плутовато посматривает на Адольфа) я боюсь с паном Адольфом идти одна на ту половину.
        АДОЛЬФ(неся посуду, в сторону). Видно, девка втрескалась в меня по самые уши.
        ПАВЛИНКА(идя к столу, в сторону). И угораздило же бога создать такую кочергу несуразную.
        ПРАНЦЫСЬ(Павлинке). А правда, собственно, лучше будь строга, чем нажить врага, пане добродею.
        АГАТА(Пранцысю). А ты не мели попусту, а думай, как домой дойти.
        ПРАНЦЫСЬ. Пане добродею, так и пойдем, что там, собственно, такого.

        Оба прощаются и выходят. Альжбета помогает убирать со стола.

        Явление 6-е

        ПАВЛИНКА, АДОЛЬФ, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА.

        ПАВЛИНКА. Не так, пан Адольф, берете стаканы; надо вот так. (Показывает.) Ну, подходит! Не сравнивая — как вол к карете.
        АДОЛЬФ. А панна Павлинка все мне комплименты говорит.
        ПАВЛИНКА(в сторону). Дураку плюнь в глаза, он скажет: божья роса!
        АЛЬЖБЕТА(Степану, который за столом клюет носом). Что ты табак вешаешь? Ступай ложись спать. Тут тебе не корчма.
        СТЕПАН(сонно). Коханенькая-родненькая, я навешаю, а ты купишь. Сон — не плохая вещь. Почему колядки — добрые святки, потому, что поел да на полатки. (Вылезая из-за стола, Адольфу.) Коханенький-родненький, прости… Веселись тут с Павлинкой, а я немного прикорну. Сегодня моя еще до света меня подняла. (Отводит Адольфа в сторону.) Ну что? Как моя Павлинка, подошла?
        АДОЛЬФ. О, прекрасная девушка! Хоть сегодня готов на ней жениться.
        СТЕПАН. Ну, так топай возле нее, только смело: она девка податливая, хотя, может, немного и с мухой в носу.
        АДОЛЬФ. Хэ-хэ-хэ! Я ко всякой сумею подлизаться. Степан. Ну, так подлизывайся, коханенький-родненький. (Прощается и идет в боковушку.)

        Явление 7-е

        ПАВЛИНКА, АДОЛЬФ, АЛЬЖБЕТА.

        АЛЬЖБЕТА(вытирая стол). А ты, Павлинка, может, поиграешь в карты с паном Адольфом?
        АДОЛЬФ. Да и мне уже надо собираться домой.
        ПАВЛИНКА. Разве пан Адольф рассыпался, что думаете собираться? Еще доедете, конь же у вас — не шуточки!
        АДОЛЬФ. О, конь у меня хороший!
        АЛЬЖБЕТА. Ну, так зачем же спешить? Это у нас, стариков, как говорится, одна речь — поел, да и на печь.
        ПАВЛИНКА(в сторону). Чего доброго, заночует, вот беда будет! (Посматривая в окно.) И темень страшная! (Вслух.) А погода сегодня неплохая. Даже месяц светит, что редко бывает в покров. Пану Адольфу хорошо будет ехать домой.
        АДОЛЬФ. А хоть бы и плохая, мне близко: жеребец в момент домчит.
        АЛЬЖБЕТА(Павлинке). Ну, так посмотри, где карты, да позабавьтесь еще немного с паном Адольфом, а я, должно быть, пойду следом за дедом. Сегодня таки натопалась за день.
        АДОЛЬФ. Пожалуйста, пожалуйста, панечка! Не обращайте внимания на нас, молодых.
        АЛЬЖБЕТА. Вот я и пойду.
        АДОЛЬФ(целуя Альжбете руку). Скоро и я поеду, вот только дам одного хозяина панне Павлинке.
        ПАВЛИНКА. Посмотрим, кто кого! (Ищет карты.)

        Альжбета уходит в боковушку.

        Явление 8-е

        ПАВЛИНКА, АДОЛЬФ.

        АДОЛЬФ. Что паненка ищет?
        ПАВЛИНКА. Того, чего еще не имею. Карт.
        АДОЛЬФ(глянув на окно). А вот они — на окне.
        ПАВЛИНКА(в сторону). Думала, что не увидит; может, скорее бы из дома выпроводила, не найдя карт. (Адольфу.) Ну, раз есть, так будем играть. (Посмотрев в окно.) А во что?
        АДОЛЬФ. В хозяина.
        ПАВЛИНКА. Это значит в дурака?
        АДОЛЬФ. Ну, так говорят только мужики. (Раздает карты.)
        ПАВЛИНКА. А как пан Адольф думает, кто мы? Также — мужичьего рода.
        АДОЛЬФ. Первый раз слышу.
        ПАВЛИНКА. Да и пан Адольф тоже мужичьего рода.

        Играют в карты.

        АДОЛЬФ(удивленный). И я?
        ПАВЛИНКА. Да, да! Когда-то все были мужики, оттого теперь каждый человек мужичьего рода, хоть кто и прикидывается паном. Да и что говорить! Адам и Ева и то были мужиками.
        АДОЛЬФ(удивленный). Адам и Ева?
        ПАВЛИНКА. И Ной и Иисус.
        АДОЛЬФ. Что я слышу? Откуда это, панна Павлинка, все знаете?
        ПАВЛИНКА. Нет, уж не скажу!
        АДОЛЬФ(просит). Прошу сказать.
        ПАВЛИНКА. Не той бьете! Вот разиня!
        АДОЛЬФ(поправившись). Да скажите!
        ПАВЛИНКА(нетерпеливо). Ну, хорошо. Спросите у Якима Сороки: он вам все расскажет.

        Адольф проигрывает.

        Пан дурень! Пан дурак!
        АДОЛЬФ(поправляет). Хозяин. (Раздает карты.)
        ПАВЛИНКА(в сторону). Какого черта хозяин, если дурак?
        АДОЛЬФ. Что панна Павлинка говорит?
        ПАВЛИНКА. Говорю: да, хозяин. (Минуту молчит. В сторону.) О чем говорить с этой телятиной! И, как на грех, не уходит! (Адольфу.) А что, пан Адольф хочет жениться?
        АДОЛЬФ. Ой, страшно хочу. А панне Павлинке замуж хочется?
        ПАВЛИНКА. Ого, еще и как хочется!.. Если удастся, то, может, даже сегодня выйду.
        АДОЛЬФ. А я же еще с вашими родителями ничего об этом не говорил.
        ПАВЛИНКА. О чем — об этом?
        АДОЛЬФ. Ну, о том, как я буду жениться, а панна Павлинка замуж идти. (Проигрывает.)
        ПАВЛИНКА. Снова пан в дураках! Снова дурак!
        АДОЛЬФ. Хозяин!.. (Раздает карты.)
        ПАВЛИНКА. А может, уже хватит? Что-то спать хочется. (Зевает, встает и посматривает в окно. В сторону.) А что, если не пришел?
        АДОЛЬФ(не расслышав). Кто не пришел?
        ПАВЛИНКА. Я говорю, хоть бы дождик не пошел. (С притворной жалостью.) Я так жалею, так жалею пана Адольфа, чтоб он не вымок,  — даже тут что-то трясется. (Показывает на грудь.)
        АДОЛЬФ. И я также панну Павлинку жалею, и теперь и потом…
        ПАВЛИНКА. Когда это — потом? Когда пан Адольф еще в дураках останется?
        АДОЛЬФ. Да нет! Тогда, как будем… как будем… ну, как это сказать.
        ПАВЛИНКА. Опять сплутовал! (Поправляет.) Вот так было, этак бить надо, а этой хожу, и пан Адольф снова дурак, дурак, дурак!
        АДОЛЬФ. Хозяин!
        ПАВЛИНКА. Все равно, хоть хозяин, но как карты показывают, то — дурак!
        АДОЛЬФ. Пусть будет и так! Теперь за то, что панна Павлинка меня обыграла, возьму и уеду. (Встает.)
        ПАВЛИНКА(с облегчением, в сторону). Собрался-таки наконец.
        АДОЛЬФ. Доброй ночи панне Павлинке! Прошу ждать — я приеду за ответом.
        ПАВЛИНКА. Возьмите лучше его сейчас!
        АДОЛЬФ. Кого?
        ПАВЛИНКА. Да тот ответ.
        АДОЛЬФ. А панна Павлинка все шутит. (Прощается. Выходя, в сторону.) Вот так девка — по всем статьям. Одним словом, как сторублевая кобыла. Такая женка — по мне!

        Явление 9-е

        ПАВЛИНКА (одна).

        ПАВЛИНКА(беспокойно). А тот, может, лучше бы и не приходил! Так внутри все как-то дрожит… И зачем это я ему обещала? Лучше было бы подождать! Что делать? (Ходит от окна к окну и посматривает.) Дернула же меня нелегкая согласиться! А может, не придет?(ГРУСТНО.) А если не придет, то, значит, он уже меня больше не любит. Нет, пусть лучше придет, а там будь что будет. Надо погадать. (Загибает пальцы.)Придет, не придет, придет, не придет, придет. (Весело.) Придет, придет! А теперь — любит или не любит? Ну, это надо погадать на картах. (Берет и раскладывает карты.) Любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет, любит, не любит, к сердцу прижмет… (Весело.) Да, да, любит, прижмет к сердцу. Раз карты так показали, то надо собираться. Но должна сперва послушать, спят ли старики. (Идет и подслушивает у дверей боковушки.) Спят, даже храпят, как будто суконки рвут… (Подходит, смотрит в окно, задумывается.) Что взять? Ага, надо заглянуть в сундук. (Открывает сундук, копается в нем; достает бусы и примеряет.) Вот! Это надо взять — они мне к лицу. Платье новое тоже надо взять. Все это свяжем в платок.
(Расстилает платок и складывает свои вещи.) А-а, и ботиночки должна взять, потому что в чем же я с ним бежать буду? Корсажик тоже возьму — кому его тут носить? И-и… уже больше, кажется, ничего! (Завязывает, идет к кровати.)

        За окном слышится шорох.

        (Тихо.) Ай, кто-то пришел! Карты все-таки сказали правду. (Глядя на публику.) Пришел, мой миленький, пришел! (Идет к окну.) Кто там?
        ГОЛОС ИЗ-ЗА ОКНА(приглушенный): «Я! Я!»
        (Всматриваясь в окно, в сторону.) Ничегошеньки не видно! Темень страшнейшая! (В окно.) Кто — я?
        ГОЛОС: «Я! Я! Разве не узнала?»
        Обожди минутку. Вот я сейчас. Только подушечку свяжу и одеяло.
        ГОЛОС: «Да мне ничего не надо!»
        Мало что не надо, а я возьму, мягче будет спать. (Быстро идет к кровати, связывает подушки и одеяло в простыню.) Ну, уже готово! (Отворяет окно и выкидывает узлы.) Принимай, а сейчас-и меня! (Про себя.) Надо из боковушки взять верхнюю одежду и платок, только бы старики не проснулись. (Уменьшает в лампе огонь и идет в боковушку. Через некоторое время выходит оттуда одетая.) А теперь надо и самой выброситься. (Быстро идет к окну.)

        В боковушке слышен шорох.

        Ах, кто-то встал!

        Явление 10-е

        ПАВЛИНКА И СТЕПАН.

        СТЕПАН(выбегает из боковушки, закутавшись в одеяло). Кто тут? Кто тут лазит в полночь? Альжбета! Альжбета! Скорее сюда! Караул!

        Павлинка, перекрестившись, бросается в окно. Степан увидел.

        Вор! (Бежит к окну и хватает Павлинку за ноги.) Альжбета! Скорее сюда! Ружье давай!

        Явление 11-е

        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА.

        АЛЬЖБЕТА(выбегает, как и Степан, закутавшись в одеяло, вся трясется). Матушка пресвятая! Что тут делается? (Шарит по стене.) Сейчас, сейчас несу ружье. (Хватается за гирю часов, часы с грохотом падают со стены и разбиваются.) Ай! Что же я натворила!
        СТЕПАН(держит Павлинку за ноги, Альжбете). Куда тебя немочь унесла? Скорее подкрути фитиль да помоги тянуть!..
        АЛЬЖБЕТА(бежит к лампе). Сейчас, сейчас!
        ПАВЛИНКА(перевесившись через окно). Тащи, братец, сильней!
        АЛЬЖБЕТА(подкрутив фитиль, бежит к Степану). Боже мой! Это ж Павлинка! Откуда ты взял вора?
        СТЕПАН. Коханенькая-родненькая, не мели языком, а помогай тащить,  — там какой-то гад ее за руки держит.
        ПАВЛИНКА. Сильнее, сильнее, братец!
        АЛЬЖБЕТА(помогая Степану тащить). Что ты, детка, одурела, что ли?

        Вытаскивают Павлинку через окно на середину горницы.

        СТЕПАН. Ты это, коханенькая-родненькая, куда собралась лететь?
        ПАВЛИНКА(опираясь рукой о стол, потупившись). Я! Я… хотела замуж идти!
        СТЕПАН И АЛЬЖБЕТА. Через окно?
        ПАВЛИНКА. А что ж, если, папа и мама, не пускаете через дверь.

        Явление 12-е

        ТЕ ЖЕ И ПРАНЦЫСЬ, АДОЛЬФ, АГАТА.

        ПРАНЦЫСЬ(без шапки, вваливается в комнату, держа за ворот Адольфа). Собственно, пане добродею, вора, вора поймал, вось-цо-да.
        АГАТА(таща узлы). А как же, туды-сюды, с этими котомками возле вашего окна копался.
        ПАВЛИНКА, СТЕПАН, АЛЬЖБЕТА. Пан Быковский?!
        ПРАНЦЫСЬ. Так, так, пане добродею, Адольф, Адольф! Вор, собственно, вось-цо-да!
        СТЕПАН(Адольфу). Так это ты у меня хотел дочь украсть, ворюга, коханенький-родненький?
        АДОЛЬФ(заикаясь и не понимая, в чем дело). Я… я… сбился тут возле сада с дороги, хотел у панны Павлинки спросить через окно, как выехать…
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, вор, вор! Узлы из хаты через окно повытащил. Может, и шапку мою украл?
        АГАТА. Ты сейчас, пьяница, туды-сюды, и голову забудешь. Уже домой дотащился и только тогда осмотрелся, что шапку забыл.
        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, а баба зачем,  — чтобы все стерегла. Но вора, пане добродею, поймал, поймал, вось-цо-да.
        СТЕПАН(Павлинке). Так это ты, коханенькая-роднень-кая, за него хотела замуж убежать, как узнала, что этого гада, эту дрянь за прокламации арестовали?
        ПАВЛИНКА(глухо). Боже мой, боже! Якимку арестовали!
        СТЕПАН(самодовольно). Хе-хе-хе! Теперь это мужичье отродье не будет больше поганить наши стежки.
        ПАВЛИНКА. Якимку арестовали! Моего соколика ненаглядного арестовали!
        СТЕПАН(Адольфу). А ты, коханенький-родненький, негодяй, обманщик, вон из моей хаты, чтоб и ноги твоей тут не было! Не мог как полагается, по-христиански — со сватом, с церковным оглашением — мою дочь взять, но, как вор, хотел выволочь через окно! Вон! Вон!
        АДОЛЬФ. Я… я… только хотел спросить дорогу…
        ПРАНЦЫСЬ(развязывая узлы.) Собственно, вор, пане добродею! Подушки и платья девичьи через окно украл. К уряднику марш! К уряднику, ворюга, вось-цо-да!
        ПАВЛИНКА. Якимку арестовали! Мою зореньку ясную арестовали! (Дико.) Ха-ха-ха! Звери слепые! (Как сноп, падает на землю.)

        Суматоха. Крики: «Воды, воды!»

        ПРАНЦЫСЬ. Собственно, пане добродею, у меня есть капли. (Достает из кармана бутылку и брызгает в лицо Павлинки водкой.)
        АГАТА(бросаясь к Пранцысю). Туды-сюды, ошалел…
        СТЕПАН(хмуро). Коханенькие-родненькие, две дырки в носу — и конец!

        ЗАНАВЕС

        1912

        Якуб Колас
        Стихотворения и поэмы

        ^{36}^

        Стихотворения

        «Не ищите, не просите…»
        Перевод Е. Мозолькова

        ^{37}^
        Не ищите, не просите
        Светлых песен у меня,
        Только песню заиграю  —
        Жжет печаль сильней огня.

        Я шутил бы и смеялся,
        Чтобы вас развеселить,
        Да на жизнь вокруг посмотришь —
        Начинает сердце ныть.

        Несчастлива наша доля:
        Ничего нам не дала.
        Не ищите цвета в поле,
        Ведь весна к нам не пришла.

        1904

        Край родимый
        Перевод Б. Турганова

        ^{38}^
        Край родимый, край наш бедный!
        Лес, болото да песок…
        Там лужок едва приметный,
        Частый ельник — невысок.

        А туман — стена сплошная!
        Все закроет невзначай.
        Ой, сторонка ты родная!
        Ой, забытый богом край!

        Наше поле плохо рОдит,
        Нищий тут живет народ.
        Весь в грязи он, бедный, ходит,
        Льет над пашней тяжкий пот.

        Пригорюнились избушки,
        Глянешь — сердце защемит,
        На дворе — зола да стружки,
        Мусор кучами лежит.

        Крест замшелый при дороге,
        Купа тощих тополей…
        Так тоскливо, что в остроге,
        На кладбище — веселей.

        А как песня понесется —
        Сколько муки в песне той!
        Эх, бежать, куда придется,
        От той песни проклятой!

        Край родной, родное поле,
        Ты глядишь, как сирота,
        Грустен ты, как наша доля,
        Ты — как наша темнота.

        1906

        Врагам
        («Каты-лиходеи…»)
        Перевод М. Исаковского

        Каты-лиходеи,
        Паны-богатеи!
        Мы зовем на суд вас,
        Подлые злодеи!

        Вас зовет к ответу
        Бедный да голодный,
        Спрашивает смело
        Голос всенародный:

        «Чьими же руками
        Жар вы загребали?
        И на чьи вы слезы
        Счастье покупали?

        И за что, скажите,
        Нас прикладом били,
        Били-катовали,
        Голодом морили?

        Чьим трудом-заботой —
        Отвечайте, каты,  —
        Строили вы замки,
        Пышные палаты?

        Всё у нас забрали,  —
        Что же принесли вы?
        То не наше ль поле
        Смотрит так тоскливо

        И не наша ль это
        Нива — в пол-аршина?
        Не у нас ли в хлебе
        Каждый год мякина?

        Чья земля песчана,
        Поле каменисто?
        В чьих сараях пусто,
        В чьих амбарах чисто?

        Чьи овины, хаты
        Гнутся сиротою?
        Чьи струятся слезы
        Летом и зимою?

        Чья скотина бродит
        По земле бесплодной,
        Без травы, без корма
        Гибнет ежегодно?

        Чьи, скажите, песни
        Ходят полем, бором,
        Жалуются, стонут
        И звучат укором?»

        Слушайте же, каты,
        Бойтеся сермяги!
        Много в сердце гнева,
        Много в нас отваги.

        Вас давно веревки
        Наши ожидают,
        И по вас осины
        Слезы проливают.

        1906

        Неман
        Перевод Б. Турганова

        Льется Неман по долинам,
        Светлый, чистый, как роса;
        Проложил он путь свой длинный
        Сквозь зеленые леса.

        Ты, наш Неман, вечно с нами!
        Поишь ты и кормишь нас.
        Ты кипучими волнами
        Бедный челн бросал не раз.

        А весною на просторы
        Древний дуб, лютуя, гнал,
        Подымал ты льдины-горы,
        Луг и поле заливал.

        Затоплял леса и долы,
        Все смывая невзначай,
        За плотами плот тяжелый
        Уносил в далекий край.

        Сколько раз рыбачий невод
        По твоей гулял волне.
        Ой ты, Неман, быстрый Неман!
        Сколько дум принес ты мне!

        Ты знаком с постылой долей,
        С горькой долей мужика.
        Ты слыхал в пустынном поле
        Причитанья бедняка.

        Вечерами над тобою
        Плакала свирель не раз,
        Как слезинка за слезою,
        Песня падала в тот час
        …
        А у берега, под дубом,
        В ночь ненастную рыбак
        Под разодранным тулупом
        До утра дрожал, бедняк.

        В непогоду ветер шалый
        Лозы над тобой сгибал,
        И в тебе косарь усталый
        Пот кровавый омывал.

        Над тобою месяц круглый
        В ясном небе тихо плыл,
        И с тобой, высокий, смуглый,
        Лес шептался-говорил.

        Ты прошел сквозь край раздольный
        Белоруса-мужика…
        Ты наш чистый, ты наш вольный
        Неман — быстрая река.

        1906

        Белорусам
        Перевод Е. Мозолькова

        ^{39}^
        Встаньте, хлопцы, встаньте, братья!
        Встань ты, наша сторона!
        Ведь не зря к нам сквозь ненастье
        Шлет тепло свое весна.

        Иль мы сил своих не знаем?
        Иль нам руки бог связал?
        Иль над бедным нашим краем
        Луч свободы не блистал?

        Выйдем вместе на работу,
        Дружно встанем, как стена.
        И стряхнет с себя дремоту
        С нами наша сторона!

        1906

        «Что ж, Григорий, поправляйся…»
        Перевод В. Цвелева

        «Что ж, Григорий, поправляйся:
        Слухи есть — земли дадут!
        Не хворай, брат, поднимайся,
        Веселей берись за труд».

        «Эй, Никола, брось нас тешить!
        Стар ты, сед, а как дитя.
        Нет, не будет нам житья,
        Коль панов не перевешать!..»

        1907

        Не верьте
        Перевод М. Исаковского

        ^{40}^
        Десять лет Никола думал,
        И взбрело на ум ему:
        Посадили в Думе с паном
        Янку, Гришку да Кузьму.

        Недель восемь посидели —
        Разозлился Николай,
        Дал по шапке депутатам^{41}^:
        Мол, манатки собирай!

        Ой, чего же мы дождались!
        Обманул ты нас, царек!
        Чтоб тебе дал бог на старость
        Лапти, посох и мешок!

        Нет ни хлеба, нет ни соли,
        Ни купить нам, ни продать…
        Никогда царю не верьте,
        Подведет он нас опять.

        1907

        Наша возьмет
        Перевод Б. Турганова

        Мы ходим, спотыкаемся,
        Шатаемся, как пьяные,
        Мы с голодом сроднилися,
        Истерзанные, рваные.

        Осмеяны, обруганы,
        Идем, совсем заплеваны.
        Богатыми обмануты,
        Неволею окованы.

        В густой грязи затоптаны,
        В глухие щели брошены,
        И видеть нам не велено,
        И слышать не положено.

        Одно мы знаем на твердо:
        Хоть и от века маемся,
        А все-таки когда-нибудь
        Мы с правдой повстречаемся.

        1907

        На перепутье
        («Ты скажи мне, тьма глухая…») Перевод Е. Мозолькова

        Ты скажи мне, тьма глухая:
        Долго ль будешь ты лежать?
        Долго ль будет дума злая
        Сердце грустью колыхать?

        Не шуми ты, лес высокий,
        Песнь тоски не напевай,
        Дней счастливых, дней далеких
        В песне той не вспоминай!

        Не видать моей дороги  —
        Горы, лес, болота, грязь…
        Сколько скорби и тревоги
        В этот тяжкий, темный час!

        Где ж дороженька иная?
        Я стою, ответа нет,
        Ночь вокруг лежит глухая
        Иль сошелся клином свет?

        Так скажи мне, тьма глухая:
        Долго ль будешь ты лежать?
        Долго ль будет дума злая
        Сердце грустью колыхать?

        1907

        Не горюй
        Перевод Е. Мозолькова

        Не горюй, что солнце низко,
        Что тосклив короткий день,
        Не горюй, что осень близко,
        Что легла на землю тень.

        Не горюй, что снег холодный
        Скроет землю от очей;
        Не погибнет край твой рОдный
        В этой темени ночей!

        Верь, брат, времечко настанет —
        Сгонит снег с полей весна,
        Тихо с неба солнце глянет,
        Зацветет твоя страна.

        Не горюй, что тяжко стало
        Жить в извечной темноте,
        Что судьба нас в крюк сгибала,
        Что живем мы в нищете.

        Не горюй, что туч отары
        Бродят — солнца не видать,
        Что в ночи сильней пожары
        Стали небо заливать,  —

        Дымом все пойдет лихое,
        Все, что давит нас и гнет.
        Верь, брат, время золотое
        В край родимый наш придет.

        1907

        «Где ты, моя доля…»
        Перевод Е. Мозолькова

        Где ты, моя доля,
        Где ты, я не знаю.
        Иль судьба судила
        В жизни быть мне с краю?

        Иль то люди злые
        Счастье отобрали,
        На моей дороге
        Ямы покопали?

        Иль за грех заклятый
        Я не знаю доли,
        Как забытый колос
        На крестьянском поле?

        Оттого ль горюю,
        Что искал на свете
        Я тепла и солнца
        И вздыхал о лете.

        Песни горевые
        Мне в удел достались.
        Много дум тоскливых,
        Что в слезах рождались,

        Чтоб чужие слезы
        Я смешал с своими…
        Только сердце злое
        Разве тронешь ими?

        Будут плакать очи,
        Сердце надрываться,
        Не легко мне, видно,
        С долей повстречаться.

        1907

        Певец
        Перевод М. Исаковского

        «Что ты грустен?  — мне сказали.  —
        Что поешь ты все про горе?
        Эти песни — крик печали,
        Слезы ветра на просторе.

        Ты сложи нам песню воли,
        Чтобы дух наш разыгрался,
        Чтоб напев широкий поля
        В струнах сердца отозвался.

        Чтоб на нас весна дышала,
        Грела душу теплотою,
        Чтобы сердце нам ласкала
        Тихим счастьем, добротою».

        «Ой вы, люди! Нет ведь воли:
        Мысли скованы цепями,
        На пустом, бесплодном поле
        Злобный вихрь шумит над нами.

        Я ли сердцем не болею?
        Я ль душою не томился?
        Но пою я, как умею,  —
        Радость петь не научился».

        1908

        «Осади назад!»
        Перевод С. Родова

        Дрянь мое житьишко,
        Все идет не в лад,
        Мне кричат повсюду:
        «Осади назад!»

        Боже ты мой милый!
        Бьюся я, как гад,
        Ведь куда ни кинусь:
        «Осади назад!»

        Сватал я девицу,
        Ловок был мой сват,
        Но дошло до дела:
        «Осади назад!»

        Девушка что надо!
        Да сосед Кондрат
        Ножку мне подставил:
        «Осади назад!»

        Раз попал я в город,
        В городе — парад.
        Лезу я поближе:
        «Осади назад!»

        Нет зерна в амбаре,
        Жито выбил град.
        «Старшина, дай ссуду!»
        «Осади назад!»

        Без гроша оставшись,
        Я работать рад.
        «Нет ли работенки?»
        «Осади назад!»

        Весь я оборвался,
        С головы до пят.
        «Помогите, люди!»
        «Осади назад!»

        Сына вывесть в люди
        Захотел Игнат.
        «Господа, вот сын мой!»
        «Осади назад!»

        Хлеб в село прислали,
        Для голодных клад;
        Я иду с мешочком:
        «Осади назад!»

        Голову имею,
        Был бы депутат,
        Ну, так ценза нету^{42}^ —
        «Осади назад!»

        Правда (что таиться!),
        Был и мой перед:
        Два разочка в жизни
        Вышел я вперед.

        Взбунтовал село я.
        Ой, был тяжкий год!
        Приезжает пристав:
        «Выходи вперед!

        Это ты, мерзавец,
        Взбунтовал народ?
        Гей, городовые!
        Дать ему «вперед»!»

        1908

        Конституция
        Перевод М. Исаковского

        Конституцию ввели,
        Отворили двери
        И в острог нас повели^{43}^,
        Стали бить, как звери.

        Витте^{44}^важно заявлял:
        «Помните свободу!»
        После ж кукиш показал
        «Верному народу».

        Речь вели насчет земли^{45}^
        В Думе депутаты.
        Им кулак преподнесли —
        Разошлись по хатам.

        Наш епископ Михаил,
        Туровский и Минский,
        Только черной сотне мил^{46}^ —
        Делает по-свински.

        Стаей гончих по Руси
        Пристава летают,
        Травят нас: «Куси! Куси!»,
        Словно дичь, стреляют.

        Развелося, как грибов,
        Стражников ретивых,
        От кокард их и шнуров^{47}^
        Покраснели нивы.

        Сколько всяких строгих мер —
        Ни конца ни краю.
        Конституцию теперь
        Мы отлично знаем.

        1908

        Жниво
        Перевод В. Цвелева

        Сельским женщинам

        Чахлая рожь пополам с лебедою,
        Колос все гнется зерном до земли.
        Здесь несчастливою, видно, порою,
        Зерна бросая, с лукошком прошли.

        Жницы с серпами прошли спозаранок,
        В лапти обулись, а кто — босиком.
        Нива не радует взора крестьянок,
        Нива пустым шелестит колоском.

        Жарче, все жарче… Горячее поле,
        Жницы работа безмерно тяжка!
        Плечи и спину им сводит до боли,
        Деревенеет, слабеет рука.

        Спутано жито, цепляется колос,
        Горстку пажнет — распрямится жнея,
        Натуго свясло завяжет, как пояс…
        Тяжкая, жница, работа твоя!

        На поле тихо, а полдень горячий!
        Жарко, ни кустика, просто беда.
        Только услышишь — ребенок заплачет,
        Только над ухом жужжат овода…

        1908

        Кирила
        Перевод Н. Сидоренко

        Как посмотришь, боже милый,
        Что с людьми творит почет…
        Ставши старостой, Кирила
        До отвала ест и пьет.

        У него и кони гладки,
        В клети много полотна,
        Все дела его в порядке,
        Ходит павою жена.

        У него ума палата,
        С башлыком армяк хорош,
        Новая, на диво, хата,
        Денег — за год не сочтешь.

        С писарями чай лакает,
        Растолстел — как три снопа.
        Он частенько зазывает
        В гости местного попа.

        В карты режется с панами,
        Словно сам с рожденья пан;
        Разозлясь, стучит ногами
        И кричит: «Дурак! Болван!»

        А недавно, боже милый,
        Как и все, он был мужик.
        Где же пузо взял Кирила?
        Отчего здоров как бык?

        1908

        Мужик
        («Я мужицкий сынок…»)
        Перевод Б. Турганова

        Я мужицкий сынок:
        Ни двора, ни кола!
        Поле — желтый песок,
        Хата в землю ушла.

        Не живу, а гнию,
        Словно мышь в западне.
        Видишь долю мою:
        Крест тяжелый на мне!

        Я болота сушу,
        Надрываю живот,
        За бесценок кошу,
        Рою землю, как крот.

        Каждый угол глухой
        Своим телом подмел,
        Лес расчистил густой
        И дороги провел.

        Да не езжу по ним,
        А шагаю пешком
        По тропинкам глухим
        Без сапог, босиком.

        Сколько зАмков возвел,
        Сколько фабрик, мостов —
        А сам гол как сокол,
        Побираться готов.

        Под окошком не раз
        Я с котомкой ходил,
        Подаянья у вас
        Христом-богом просил.

        Меня мочит роса,
        Меня солнце палит,
        Запою — лишь слеза
        На глаза набежит.

        Исходил я весь свет,
        Труд свой всюду пронес.
        Где, в каком краю нет
        Моих слез, горьких слез?

        То не дуб вековой
        Заскрипел, застонал,  —
        Это я, молодой,
        Богу душу отдал.

        Мерно колокол бьет,
        Стонет в далях сырых.
        Дьяк, гнусавя, поет
        На поминках моих.

        На могиле моей
        Крест подгнивший стоит,
        А над грудой костей
        Вольный ветер шумит.

        Я мужицкий сынок  —
        У меня нет дорог.
        Моя школа — шинок,
        Моя доля — острог.

        1908

        Плотовщики
        Перевод Б. Турганова

        Торбы за плечами,
        Вдавленные груди,  —
        Вот на сплав толпами
        Двигаются люди.

        ??Необуты ноги,
        ??Лицо загорело,
        ??Рубищем убогим
        ??Чуть прикрыто тело.

        Сзади чуть ступает,
        Хлеб везет кобылка,  —
        Злобно понукает,
        Бедную, Кирилка…

        ??Солнце жжет жестоко,
        ??Лист не колыхнется,
        ??По спине широкой
        ??Пот ручьями льется.

        Серебром сверкает
        Неман, как зеркальный.
        Долго не стихает
        Шум и говор дальний.

        ??Слышна перебранка,
        ??Слышен голос бодрый:
        ??«На барбару, Янка!^{48}^
        ??Бери гартоль[2 - Гартоль — деревянный толстый кол, привязанный к веревке. Исполняет роль якоря.], Пётра!

        Опускай шырыгу^{49}^,
        Прысом^{50}^двигай влево!
        Попроворней! Мигом!
        Не зевать там, эй, вы!»

        ??Кормовой без толку
        ??Толстый руль толкает.
        ??Головной Миколка
        ??Бедняка ругает.

        Ломит плот дугою,
        Вот на берег сбросит,
        Быстрою волною,
        Точно змея, носит.

        ??На мели застряли.
        ??Крик, сердитый голос.
        ??Порты поскидали,
        ??Все в воде по пояс.

        Бомы ухватили:[3 - Бомы — толстые шесты, которыми поднимают и переворачивают колоды.]
        «Рразом, хлопцы, рразом!
        Ну же, что есть силы!
        Ну, еще наляжем!»

        ??А на самой зорьке
        ??Ветер расшумится,  —
        ??Плотовщик в каморке
        ??Спать без сил ложится.

        Плотовщик в походах
        Знает стужу, холод,
        Знает он невзгоды,
        Знает он и голод.

        Что ж? Нужда погонит  —
        Силы зря и тратишь;
        Кости только ломит,
        Как простуду схватишь.

        ??Эх ты, доля, доля!
        ??Голод да забота!
        ??Не своя тут воля,
        ??Не своя охота.

        1908

        Наше село
        Перевод Н. Сидоренко

        Средь пригорков над рекою
        Приютилось сиротою
        Наше бедное село;
        Стрехи старые замшели,
        Хаты сгорбились, осели,
        Будто в землю все вросло.

        Сбились в кучи, как в испуге,
        Наши жалкие лачуги,
        Тряпкой заткнуто окно.
        Школа наша развалилась,  —
        Подточила стены сырость,
        И забор подгнил давно.

        Как старушка с грустным взглядом,
        Вербочки кривые рядом
        Одинокие стоят.
        Неман корни омывает,
        Ветер веточки качает,
        Листья жалобно шумят.

        На пригорке в отдаленье  —
        Пустошь, холмики, каменья:
        Смерти горестной приют.
        В черных ямах, под крестами
        Перемытые слезами,
        Кости родичей гниют.

        Плачут ветры над могилой,
        С песней скорбной и унылой
        Уносясь на крыльях вдаль.
        Как припомнишь угол рОдный,
        Край заброшенный, голодный,  —
        Сердце защемит печаль.

        1908

        «Мы молчали как немые…»
        Перевод Е. Мозолькова

        Мы молчали, как немые,
        Мы вздыхали что ни час,
        Грызли думы нас лихие,
        Слезы падали из глаз.

        Мы брели во мгле ненастья,
        Среди муки, среди яла;
        Злой туман глаза нам застил,
        Тень от туч на нас легла.

        Боль обид мы с детства знали,
        Тот бранил нас, этот сек,
        Гордость нашу в грязь втоптали,
        В нас заплеван человек.

        Пусть же свет науки новой
        Словно солнце заблестит,
        Пусть родным, свободным словом
        Наш народ заговорит.

        1908

        Под напев ветра
        Перевод В. Цвелева

        Ветер дует, плачет горестно,
        В печь со свистом забивается,
        До сих пор мне это пение
        Наяву припоминается.

        Помню: хата обветшалая,
        А кругом леса дремучие,
        Крыши ветками касается
        Ива старая, плакучая.

        Полночь зимняя, холодная,
        Ветер злой не унимается,
        А по лесу грозный гул идет,
        Трубным звуком разбегается.

        И в печи все ветер песенки
        Знай выводит тонким голосом
        И по крыше снегом шоркает,
        Словно жита спелым колосом.

        То несмело в двери стукнется,
        Будто нищий в хату просится,
        То закружится под окнами,
        Горький плач его доносится.

        И притихнет на минуточку,
        Видно, силы набирается.
        Ноет сердце, разрывается,
        Песне ветра отзывается.

        Помню, помню свою хату я,
        Обветшалую, далекую,
        А как вспомню, обоймет печаль
        Мою душу одинокую.

        1908

        «Шум затих по коридорам…»
        Перевод М. Исаковского

        Шум затих по коридорам,
        ??Люди приумолкли.
        На замок закрыты крепко
        ??Тесные каморки.

        Замер звон цепей железный,
        ??Замер звон унылый…
        Смотрит злобно, смотрит дико
        ??Этот дом постылый.

        Люди спят. На грязных нарах  —
        ??Тел нагроможденье.
        Мучат бедных арестантов
        ??Тяжкие виденья.

        Сон тревожный, воздух спертый
        ??Не дают покоя…
        Эх, напрасно пропадает
        ??Время молодое!

        Лампа светит и не светит…
        ??Грустно и обидно.
        Сквозь решетку глянешь в темень —
        ??Ничего не видно.

        Только видно: чуть заметный
        ??Огонек мигает.
        Только слышно: вольный ветер
        ??Песню запевает.

        2 декабря 1908 г.

        На заимке
        Перевод Н. Сидоренко

        Глухомань, ночь, снега,
        Бор столетний шумит.
        Тихий дом лесника
        Одиноко стоит.

        Волчьим оком окно
        В тьме полночной блестит.
        Дети спят уж давно,
        Мать за прялкой сидит.

        Сучит нитку она,
        Все кудельку прядет.
        Глушь, леса, тишина,
        В дверь метелица бьет.

        Воет ветер, как зверь,
        Стонет вяз над стрехой;
        Жутко в чаще теперь,
        Только в доме — покой.

        Но привыкла она
        До полночи сидеть
        И сквозь стекла окна
        Ночке в очи глядеть.

        А в трубе-то опять
        Ветер песню завел,
        Начал биться, стонать,
        Сбросил вьюшки на пол.

        «Мама, страшно мне тут,
        Я боюся один;
        Чертенята ползут
        Из-под старых овчин»,  —

        Младший сын Василек
        Маму кличет к себе.
        «Бог с тобою, сынок,
        То приснилось тебе!

        Чудачок, никого
        Нет в овчинах, молчи!
        Я сынка моего
        Охраняю в ночи».

        «Мама, сядь на постель.
        Слышишь? Чей это плач?»
        «То, мой мальчик, метель
        Мчится по лесу вскачь».

        «Мама, баба-яга
        Бьет по крыше метлой…»
        «Это, детка, снега,
        Это ветер шальной».

        «А что нужно ему?
        Отчего он не спит?
        Он зачем, почему
        В наши двери стучит?»

        «Ой ты, баловень мой!
        Ты, я вижу, храбрец!
        Не тревожься, родной,
        Засыпай наконец!

        Ветер добрый, сынок».
        «Он живой или как?»
        «Спи, усни, голубок!
        Это — вздох, это — мрак».

        «Что он делает?» — «Кто?»
        «Вздох тот самый, скажи!»
        «Да неведомо что
        Ты болтаешь! Лежи…»

        Василек вдруг притих,
        Ветер в чаще крепчал,
        На руках ледяных
        Ветер сосны качал;

        Ветер выл, словно зверь,
        В непроглядную тьму.
        «Где мой тятя теперь,
        Нет его почему?

        Ночь, мороз; он один,
        В чаще рыщет зверье…»
        «Тятя храбрый, мой сын,
        Да к тому же ружье

        На ремне за плечом,
        А на поясе — нож,
        И ему нипочем
        Страха мелкая дрожь;

        Ходит он по лесам,
        Не боясь ничего.
        Плохо будет волкам,
        Если тронут его!»

        «Мама, слышал я сам,
        На селе говорят,
        Будто дарят слепцам
        Вместо хлеба — ребят».

        «Ты не верь! Ох, беда!
        Эту басню сплели,
        Чтоб послушно всегда
        Себя дети вели».

        За окном — ветра шум.
        «Спи, я песню спою…»
        Детский маленький ум
        Думал думу свою.

        Лампа тускло горит,
        В доме — сон, тишина.
        Все шумит да гудит
        Старый бор у окна.

        13 октября 1909 г.

        Призыв
        Перевод М. Исаковского

        ^{51}^
        Где скрылись вы, хлопцы? Вас нету и нету,
        Развеял вас ветер по белому свету.

        По всем уголкам вы молчком расползлися,
        От дум своих прежних давно отреклися,

        Забыли вы песню про вольную волю
        И битву за счастье, за лучшую долю.

        Растаяла песня, бесследно пропала,  —
        Знать, хлебная корка язык ваш связала.

        Знать, низко пригнули вас первые бури,
        Знать, смелость и стойкость не в вашей натуре.

        Ярмо вековое, что вы осудили,
        Вы снова покорно на плечи взвалили!

        Где скрылись вы, хлопцы? Где ваши дороги?
        И вечный покой вам пою я в остроге.

        19 октября 1909 г.

        «Я помню, был и я богатый…»
        Перевод Е. Мозолькова

        Я помню, был и я богатый,
        В довольстве жизнь текла моя,
        Не обходили моей хаты
        Мои товарищи, друзья.

        И не чуралися девчата,
        Цветы, венки дарили мне,
        Я был счастливый и богатый,
        Но это было все… во сне.

        19 декабря 1909 г.

        Мужик
        («Я — мужик, бедняк постылый…») Перевод М. Исаковского

        Я — мужик, бедняк постылый,
        И меня «жалеет» всяк:
        Кровь сосет и тянет жилы,
        Надрывает мои силы,
        Прижимает так и сяк.

        Я — мужик. В неволе лютой
        На мякине вырос я:
        От ботвы — живот раздутый,
        Ноги в лапотки обуты,
        Рвань — одежда вся моя.

        Я — мужик, я — сын заботы,
        Не доем и недосплю.
        Надрываюсь над работой,
        День стараюсь за два злотых,
        Издевательства терплю.

        Я — мужик, не слышу звона,
        Все же ест меня червяк:
        А не врет ли поп с амвона,
        Что царю бог дал корону?
        Ой, не может быть,  — не так!

        Я — мужик, но ум имею —
        Будет время и мое.
        Я молчу, кричать не смею,
        Но когда-нибудь сумею
        Крикнуть: «Хлопцы, за ружье!»

        1909

        Родные песни
        Перевод Н. Сидоренко

        Жалобу приносит Неман,
        ??На волне качая,
        Всюду бедность, всюду темень,
        ??Беларусь родная!

        Села сбились в кучу тесно,
        ??Под застрехой — плесень.
        Слышит темный лес окрестный
        ??Отзвук скорбных песен.

        Крест подгнивший — знак печали —
        ??Здесь и там чернеет.
        И тоска, что полнит дали,
        ??Мне на душу веет.

        Вся-то горем ты повита,
        ??Сторона родная!
        И тот ветер, что сердито
        ??Ломит ветви гая,

        И те песни, что на поле
        ??Жнеи запевают,
        И те думы, что до боли
        ??Сердце мне сжимают.

        Не оставлю без ответа
        ??Я такого горя,
        Сердце, жалостью согрето,
        ??Песне грусти вторит.

        Пусть же плачем в этих далях
        ??Песня разольется,
        Чтобы все на свете знали,
        ??Как нам здесь живется.

        1909

        Мать
        Перевод А. Корчагина

        Неприветливо в окошко
        ??Смотрит ночь глухая.
        Тихо в хате. Все семейство
        ??Смолкло, отдыхая.
        Только мать сидит за пряжей,
        ??Хоть и ноют плечи.
        Старая не спит. Согнулась,
        ??Примостясь у печи.
        И прядет, прядет кудельку,
        ??Не переставая,
        По стене за веретенцем
        ??Тень бежит густая.
        Перед ней горит лучина,
        ??Искрами стреляя.
        За окошком плачут вербы
        ??И метель гуляет.
        Зябнут вербы на морозе,
        ??Ветер колобродит,
        Забивая снегом двери,
        ??Хороводы водит.
        Вьется пить воспоминаний
        ??И картин угрюмых,
        Вторит вой седой метели
        ??Материнским думам.
        И встает перед глазами
        ??Дней былых обличье:
        Даль промчавшегося детства
        ??И лета девичьи.
        Солнце промелькнувших весен,
        ??Дни ненастий частых —
        Все, что жизнь преподносила,
        ??Где-то спрятав счастье.
        Все припомнилось старушке,
        ??Горько бедной стало —
        Набок голову склонила,
        ??Пряжу оборвала.

        С болью вспомнила о муже:
        ??Рано смерть скосила.
        Малых деток он покинул  —
        ??Без поры могила.
        Жил он тяжко! Жил мечтою:
        ??Дни придут когда-то,
        Купит он клочок землицы
        ??И поставит хату…
        Ведь так горек хлеб батрацкий,
        ??Труд на панском поле…
        Только бился он напрасно:
        ??Умер в злой неволе.
        Гаснет дымная лучина,
        ??В хате потемнело.
        Петухи пропели. Полночь.
        ??Мать сидит за делом.
        Тянет нитку, веретенце
        ??Торопливо вертит,
        Словно нищий запоздалый,
        ??В дверь стучится ветер.
        Подгоняет думка думку
        ??Нудной вереницей,
        Выплывает, уплывает…
        ??Женщине не спится.

        Тяжело она вздохнула:
        ??О сынке гадает,
        Что в остроге, под замками
        ??Кару отбывает.
        И за что?… В толк взять не может
        ??Бедная старушка…
        Ну какой закон мудреный
        ??Сын ее нарушил?
        Ветер воет за углами,
        ??По полям бродяжит.
        А за думой ткутся думы,
        ??Словно нити пряжи.
        Зябнут вербы на морозе,
        ??Лес шумит тревожно.
        Думка думку выкликает,
        ??Мать заснуть не может.

        1909

        Я не знаю…
        Перевод Н. Сидоренко

        Я и сам, друзья, не знаю,
        ??Почему мне милы
        Мгла осенняя, глухая,
        ??Бури плач унылый.

        Шум болота, гул нестройный
        ??Бора векового,
        Боязливый, беспокойный
        ??Шорох тростниковый.

        Я не знаю, чем мне дорог
        ??Вид полей убогих,
        Тишина родных просторов,
        ??Вербы у дороги.

        Я не знаю, чем так манит,
        ??Взор мой привлекает
        Та сосна, что на поляне
        ??Сохнет-умирает.

        Дуб ветвистый и высокий,
        ??Прежде полный силы,
        И тот крест у одинокой
        ??Сироты-могилы.

        Где так грустно ветры веют,
        ??Улетая к тучам,
        Где людские кости тлеют
        ??Под песком сыпучим.

        Я не знаю, я не знаю,
        ??Чем так приковали
        Взор и сердце в этом крае
        ??Образы печали!

        1909

        Тюремная камера
        Перевод П. Семынина

        Тесно в камере убогой,
        Нары, тьма — руками шарь!..
        Свет закрыт решеткой строгой;
        Над дверями — «календарь»^{52}^.

        Разлинован четко, чинно,
        Да «буфет» из трех досок^{53}^;
        Все промозгло, паутиной
        Заткан каждый уголок.

        Два оконца, две решетки,
        Два ведерка для воды,
        Столик узкий и короткий,
        Сенников гнилых ряды.

        Сверху сыплется известка,
        Сырость, грязь — куда ни глянь,
        В ржавых стенах, в старых досках
        Клоп и всяческая дрянь.

        Пахнет потом человечьим,
        Тяжкий, спертый кислый дух.
        По утрам дышать тут нечем,
        Просто вешай хоть обух.

        1909

        Письмо из острога
        Перевод М. Исаковского

        «Напиши, дружок, будь ласков,
        ??Письмецо до хаты!
        Сына, пишет мне Параска,
        ??Приняли в солдаты».

        «Охо-хо!» — Прокоп вздыхает,
        ??Думая о сыне,
        А в руке письмо сжимает
        ??И конвертик синий.

        Просит-молит грамотея,
        ??Шапку снял уныло.
        Сам писать он не умеет,
        ??Где учиться было?

        На мякине вырастал он,
        ??С горем да с бедою.
        «Сладость» жизни познавал он
        ??Собственной спиною.

        А теперь, гляди, попался
        ??В список арестантский:
        Донесли, что собирался
        ??Подпалить лес панский.

        «Что ж тебе писать, кручина?»
        ??«А пиши-ка с богом,
        Что поклон жене и сыну
        ??Шлю я из острога.

        Напиши: родные, вас я
        ??Здесь не забываю.
        Каждый божий день и час я
        ??Дом свой вспоминаю.

        Женка моя дорогая,
        ??Не обидь Ивана,
        Попроси, коль не хватает,
        ??Денег у Степана.

        Пусть сосед не поскупится —
        ??Отдадим, отплатим,
        Парню надо нарядиться,
        ??Не идти ж в заплатах.

        Приодень его в дорогу
        ??И обуй, как люди,
        Денег дай хотя немного —
        ??Веселее будет.

        Подкорми свинью, Параска,
        ??Если корму хватит.
        Ветчина своя на пасху
        ??Будет очень кстати.

        Если ж дома недохватки,
        ??Если корму мало,
        Заколи и с полдесятка
        ??Фунтов вышли сала.

        Сын мой! Снастью рыболовной
        ??Нечего бросаться —
        Пригодится… вентерь новый
        ??Почини-ка, братец.

        И еще прошу, сыночек,
        ??Лодку спрячь в сарае:
        Ветер пусть ее не точит,
        ??Дождь не поливает.

        Все, что можно, сохраните,
        ??Будет срок — вернусь я.
        Старый нерет отнесите
        ??Михасю с Габрусем.

        Книги, кроме Часослова,
        ??Все отдайте Гришке,
        Пусть читает на здоровье,
        ??Он ведь любит книжки!

        Сын родимый! Попрощаться
        ??Загляни ко мне ты,  —
        Не увижусь, может статься,
        ??Не узнаю, где ты.

        Не горюйте, не грустите  —
        ??День настанет новый.
        Что ж поделать? Потерпите…
        ??Будьте все здоровы!»

        1909

        Первое знакомство
        Перевод М. Исаковского

        Помню, помню эту ночку,
        Не забуду этот час,
        Пел соловушка в садочке,
        О любви слагал рассказ.

        Выплыл месяц, круглый, полный,
        Подрумяненный, как блин.
        Полумрак бродил безмолвный,
        И пьянил меня жасмин.

        Ты нежданно появилась^{54}^,
        В дом, суровая, вошла.
        До рассвета провозилась,
        Ночь со мною провела.

        Приказала первым делом,
        Чтобы руки поднял я,
        Строгим взглядом осмотрела
        Все карманы у меня.

        Ты сенник мой потрошила  —
        Как противиться я мог!
        Ты бумаги ворошила
        И бросала за порог.

        На лице твоем суровом
        Я читал и злость и месть.
        Ты, сказав мне два-три слова,
        Вдруг спросила: «Паспорт есть?»

        Набрала моих ты книжек
        И в портфель, и в свой подол,
        А чтоб знать меня поближе,
        Написала протокол.

        1909

        «Даром сохну я в остроге…»
        Перевод А. Кленова

        Даром сохну я в остроге,
        ??Даром трачу силы.
        Рвется дух мой на свободу
        ??Из сырой могилы.

        Жаль мне хатки кособокой
        ??С выцветшей стрехою,
        Что над Неманом склонилась
        ??Горькой сиротою.

        Жаль овсов, побитых градом
        ??На заречном поле,
        Дуба старого, седого,
        ??Росшего на воле.

        Жаль боров и рощ тенистых,
        ??Луга заливного,
        Где под ветром ходят волны
        ??Моря травяного.

        Жаль мне родников холодных
        ??В берегах песчаных,
        Что звенят, как колокольцы,
        ??У седых курганов.

        Жаль полоски запустелой,
        ??Где горюет пахарь,
        Где зимой студеной вьюга
        ??Ткет и ткет, как пряха.

        Это — образы простые
        ??Беларуси милой…
        Край ты наш! Ты сердцу дорог,
        ??Бедный край, унылый.

        Эх, не век же здесь томиться,
        ??Доживу до воли
        И услышу в крае отчем
        ??Песни лучшей доли.

        1909

        У порога
        Перевод С. Родова

        Пред железными дверями
        ??Темного острога
        Ждет крестьянка, хочет видеть
        ??Сына дорогого.

        Ох, сынок! Сидит, соколик,
        ??За стеной высокой,
        В злой беде, в терзаньях долгих
        ??И в нужде глубокой.

        Поглядеть хотя б немного
        ??На него охота…
        К сыну рвется мать, и тяжко
        ??Грудь томит забота.

        И стоит и ожидает  —
        ??Час длиннее года.
        Злые люди, их не тронет
        ??Матери невзгода.

        Сыро. Пронял ветер-сивер
        ??До костей все тело,
        И к дверям тюрьмы подходит
        ??Старая несмело.

        Мокрый узел обвернула
        ??Ветхою тряпицей
        И иззябшею рукою
        ??Робко в дверь стучится.

        Загремел ключом тюремщик,
        ??Выглянул в оконце.
        «Что тебе?» — спросил сердито.
        ??«Ой, мое ты солнце,

        Повидать нельзя ль сыночка?
        ??Я с далЯ, соколик…»
        «Опоздала ты, старуха,
        ??Приходи во вторник.

        А теперь домой ступай-ка
        ??И — бывай здорова!»
        И оконце загремело
        ??Злобно и сурово.

        Боже! Сколько простояла,
        ??Времени убила,
        Сколько денег на дорогу
        ??Даром загубила.

        Как ей быть? Кто растолкует?
        ??Кто помочь ей в силе?
        И к кому пойти с поклоном,
        ??Чтоб к сынку пустили?

        Жалость к сердцу подступила,
        ??Охает бедняжка.
        Сын в тюрьме уж третье лето,
        ??Сын страдает тяжко.

        Забастовку сын устроил
        ??На дворе у пана,
        И за то враги в темницу
        ??Отвели Степана.

        Постояв, опять стучаться
        ??В двери начинает:
        У начальства найти правду
        ??Старая мечтает.

        Вот начальник сам подходит
        ??К воротам железным.
        «Милый барин! Золотой мой,
        ??Золотой, любезный,

        Повидать позволь мне сына!
        ??Из села я, милый.
        Пожалей меня, старуху,
        ??Больше нету силы!

        Видишь, дождь холодный сеет
        ??Меленько и тошно».
        …Поглядел начальник зверем,
        ??Рявкнул: «Невозможно!»

        Тяжко, тяжело вздохнула
        ??Женщина от боли.
        Видно, ей такое горе
        ??Выпало на долю.

        И в отчаянье взглянула
        ??Мать, скрестивши руки,
        На тюрьму, на дом страданья
        ??И безмерной муки.

        И никто не отозвался
        ??На ее стремленье.
        И осталось без ответа
        ??Горькое моленье.

        1909

        Сельская учительница
        Перевод Н. Сидоренко

        Там, где липы при дороге
        ??С ветерком судачат,
        Примостился дом убогий,
        ??Как слепец бродячий.

        Нет ворот и ставней даже,
        ??Дыр не счесть на крыше;
        И на ладан — каждый скажет —
        ??Школа наша дышит.

        Сгнил забор, а двери скоро
        ??С петель в пыль сорвутся.
        На лужайке, полной сора,
        ??Две березки гнутся.

        Ночь. Ни звука. Снится липам
        ??Вешний день погожий.
        Только крыша нудным скрипом
        ??Тишину тревожит.

        Спит село. Пора глухая.
        ??Поле звездам внемлет.
        Только в школе молодая
        ??Девушка не дремлет.

        Светит лампочка, мигая.
        ??Тихо, как в могиле.
        Жизнь — в ребятах: помогает
        ??Расправлять им крылья.

        Делай все, чтоб озарило
        ??Знанье ум ребячий.
        Нелегко! Но ей по силам
        ??Трудные задачи.

        Хоть житье-бытье глухое,
        ??Темнота без меры,  —
        Только сердце молодое
        ??Не теряет веры.

        Детвора ее сильнее
        ??Любит, чем вначале,
        Радость детства вечно с нею,
        ??С ней — его печали.

        Каждый день детишек учит,
        ??Говорит о жизни.
        Сердце верит: из-за тучек
        ??Луч свободы брызнет!

        Так проходят мерным шагом
        ??Дни, стучась в оконце,
        Чтобы к темным бедолагам
        ??Заглянуло солнце.

        Дремлют хатки. Злая дума
        ??Душу замутила.
        Сердце стиснула угрюмо
        ??Горькой жизни сила.

        Одиночество, что ветер,
        ??Набегает снова.
        Трудно человека встретить
        ??Чуткого, живого.

        Поп и писарь ей чужие,  —
        ??Без худого слова
        Грабят, словно волки злые,
        ??Мужика слепого.

        Тяжко бедной временами:
        ??«Власти» наседают,
        Поп и земский с писарями
        ??Взгляд косой бросают

        На «учительшино дело»…
        ??Но упрямы руки,
        Потому что нет предела
        ??Вере в свет науки!

        Беспросветно в деревеньке,
        ??Тяжко, тяжко в школе.
        Но… от стоптанной ступеньки
        ??Вьется стежка воли.

        Не погибнут край и люди,
        ??Пасынки народа,
        Если слать сквозь тучи будет
        ??Светлый луч свобода.

        1909

        Янка
        Перевод Б. Иринина

        Спотыкаясь, Янка
        Чуть бредет, хмельной,
        Скрежеща зубами,
        Он кричит: «Долой!..»

        Слышит Янку стражник —
        «Я ж тебя, постой!»
        И за ним… А Янка
        Знай кричит: «Долой!..»

        Так бы стражник Янку
        И схватил рукой,
        Сам бы надоумил
        Крикнуть — чтО«долой»,

        Но не дурень Янка —
        Сладит он с собой,
        Лишнего не скажет,
        Лишь кричит: «Долой!..»

        Вытянул, как цапля,
        Шею стражник злой —
        «Ну! Да говори же,
        Что, брат, что «долой»?»

        Янка — без вниманья,
        Крутит головой:
        «Нет, брат, не скажу я,
        Что хочу «долой».

        Между 1908 и 1910 гг.

        «Надрывайся и шуми…»
        Перевод С. Городецкого

        Надрывайся и шуми,
        ??Ветер злобный, в поле!
        Как сердито ни греми,
        ??Ни гуляй на воле,

        Как дорог ни заметай
        ??И тропы далекой,
        Как в трубе ни завывай
        ??Хаты одинокой,  —

        Все ж ты стихнешь, и теплом
        ??Скоро ты повеешь,
        Игры с ивовым кустом
        ??Ласково затеешь.

        29 января 1910 г.

        Тучи
        ??Перевод Б. Турганова

        Тучи, тучи, вы, что в небе
        ??Ходите горами,
        Были б крылья, полетел бы
        ??Я на волю с вами!

        Полетел бы в край родимый,
        ??Сердцу вечно милый,
        Где я вырос, где мне радость
        ??Молодость сулила.

        Полетел бы в край, где Неман
        ??В берег бьет волною,
        Где, играя, легкий ветер
        ??Говорит с листвою.

        Где над Неманом избушки
        ??Лепятся убого,
        Где пылит дорога летом,
        ??Где песков так много.

        Полетел бы я к курганам
        ??Тихим, молчаливым,
        К тем пригоркам, где весною
        ??Зеленеют нивы!

        Ой, летел бы с вами, тучи,
        ??Я в тот лес тенистый,
        Где вдыхаешь всею грудью
        ??Хвои дух смолистый!

        Тучи, тучи, вы, что в небе
        ??Ходите горами,
        Если б крылья — полетел бы
        ??Я на волю с вами!

        8 марта 1910 г.

        Верба
        Перевод С. Городецкого

        Ручеек расспрашивал
        Вербу сиротливую,
        Что над ним закинула
        Голову шумливую
        И, склоняясь ветками
        Прямо в воду светлую,
        С ветерком полуденным
        Зашепталась, сетуя.
        «Ты скажи мне, вербочка,
        Ты ответь, унылая,
        Что ты все печалишься,
        Жалуешься, милая?
        До поры, до осени,
        Горем утомленная,
        Все роняешь листики,
        Венчики зеленые?
        И о чем ты шепчешься
        С ветерком так жалостно,
        Будто ищешь гибели,
        Сотрясаясь яростно?
        Кудри твои пышные
        Жолкнут, высекаются,
        А листы упавшие
        На земле валяются.
        Ты скажи мне, вербочка,
        Ты ответь мне, милая,
        От какого горюшка
        Ты так обессилела?»
        Зашумела тихо Верба-сирота:
        «Горько мне, любимый,
        Горько неспроста!
        Тяжко моим ножкам,
        Камень их сдавил,
        Ты своей водою
        Корни мне подмыл.
        Землю под ногами
        Взрыл ты, раскопал.
        Сок из сердца выпил,
        Все себе забрал.
        Зря я загубила
        Молодость свою!
        Ох, зачем так крепко
        Я тебя люблю?»

        2 апреля 1910 г.

        Ночь перед грозой
        Перевод Н. Сидоренко

        Встал месяц круглый, меднолицый,
        Созвездье робкое зажглось.
        Как косы, вспыхнули зарницы,
        Как будто в небе сенокос.

        Бурлит криница огневая,
        И мнится: грозный вихрь рукой
        Швырнул, гремя и завывая,
        Огнистый гравий за рекой.

        Дневных забот умолкнул голос,
        Затих пичуг болотных свист,
        На ниве чутко дремлет колос,
        На ветке не шелохнет лист.

        Люблю я ночи час тот дивный,
        Когда простор, объятый сном,
        Разбудит голос переливный —
        Далеких туч могучий гром,

        Когда протяжно загрохочет
        И ухнет в небе тяжело;
        И лес, взметнувшись, забормочет,
        И в доме задрожит стекло.

        А туча грозно наседает,
        Вся в лентах молний золотых…
        А ночь… а ночь еще не знает,
        Что грянет буря через миг!

        17 июня 1910 г.

        Памяти Л. Н. Толстого
        Перевод Б. Иринина

        ^{55}^
        Ты сошел с дороги жизни,
        ??Свет погас твой чудный.
        Что сказать и как поверить
        ??В сон твой непробудный?

        Ты сошел с дороги жизни,
        ??И мрачнее стало
        Царство ночи, что над нами
        ??Крылья распластало,

        Царство зла,  — все, с чем ты бился
        ??В гневе благородном!
        Ты сошел с дороги жизни
        ??Славным и свободным.

        Ты сошел с дороги жизни,
        ??Но всегда душою
        С нами будешь, чтобы честных
        ??Звать на битву с тьмою.

        11 ноября 1910 г.

        В суде
        Перевод С. Городецкого

        Янке приговор читает
        Член окрУжного суда:

        «Суд законным полагает
        За проступок, что Дуда
        Совершил по доброй воле,
        В твердой памяти, в уме,
        За покражу хлеба в поле  —
        Год держать его в тюрьме.

        А когда тюрьму отбудешь,  —
        Добавляет член суда,
        Чтоб кольнуть его больнее,  —
        Помни, прав иметь не будешь,
        Даже сотским не посмеешь
        Избираться никогда!»

        Поклонившись, осторожно
        Янка хочет разузнать:
        «А нельзя ли, пан вельможный,
        Те права и с сына снять?»

        1910

        «Верные друзья»
        Перевод М. Исаковского

        Был одинок я. Братья, сестры,
        Друзья забыли обо мне.
        И боль была смертельно острой
        В моей душе на самом дне.

        И в этот горький час утраты,
        Когда поник я головой,
        Со мной один был провожатый,
        Со мною был городовой.

        Да в стороне, играя усом,
        Помощник пристава следил
        (Что Никодим за Иисусом^{56}^!),
        Как «нижний чин» меня тащил.

        Приволокли, в острог впихнули,
        В сырую яму, к черту в пасть!
        И тяжело они вздохнули,
        Как будто горя взяли часть.

        На этом я расстался с ними,
        И мне подумалось тогда:
        «Пускай вас водят так слепыми,
        Как вы вели меня сюда!»

        1910

        Перед отправкой
        Перевод П. Семынина

        Их надолго осудили,
        ??Тяжко покарали,
        Обездоленных, несчастных
        ??В камеры загнали.

        Где их детушки, где семьи?
        ??Нынче из острога
        И старухам и молодкам
        ??В каторгу дорога.

        И не знают горемыки,
        ??На какой край света,
        И куда загонит доля,
        ??Где пройдут их лета.

        И не знают, что их встретит
        ??На пути кандальном,
        Сколько им бродить под стражей
        ??По этапам дальним.

        На челе их знаки скорби
        ??Горе написало,  —
        Жизнь поругана, разбита,
        ??Ни за грош пропала!

        А в глазах тоска немая
        ??Навсегда скипелась;
        Горем тяжким, горем горьким
        ??Сердце изболелось.

        Все растоптано, распято,
        ??Жизнь — как ночь глухая,
        И над будущей судьбою
        ??Тоже тьма без края.

        И, как сон, житье былое
        ??В мыслях пронесется,
        И от тех видений сердце
        ??Больно всколыхнется.

        Встанет в памяти деревня,
        ??Хатки дорогие,
        Тропки все, где пробежали
        ??Годы молодые.

        Вспомнят родственников кровных —
        ??Близких и далеких.
        Ну, а их помянут дома  —
        ??Бедных, одиноких?

        Вдруг в толпе примолкшей кто-то
        ??Грустно запевает,
        Песня тихими слезами
        ??Душу наполняет.

        «Я умру,  — тоскует голос,  —
        ??Труп мой не обмоют,
        И далече на чужбине
        ??Кое-как зароют.

        И не будут знать родные,
        ??Где моя могила…»
        Льется песня, плачет сердце
        ??О сторонке милой.

        Сколько их, сиротских песен,
        ??Слышно на дорогах,
        Сколько силы, сколько жизней
        ??Губится в острогах!

        1910

        В школу
        Перевод В. Азарова

        Чинит сыну свитку
        На скамейке матка:
        Завтра утром в школу
        Побежит Игнатка!

        Ярко пень смолистый
        На шестке пылает.
        На колодке батька
        Лапти доплетает.

        Он дровец подбросил —
        Огонек на диво!
        За его работой
        Сын следит пытливо.

        Светлая головка
        Мыслями объята,
        И от этих думок
        Блеск в глазах Игната.

        Ну, Игнат, гляди, брат,
        Не балуй, учися.
        Хватит жить без дела  —
        За букварь возьмися.

        Будь, сынок, прилежным,
        Подрастай скорее.
        Будешь ты читать нам,  —
        Мы ведь не умеем.

        Что мы в мире значим,
        Кто мы в мире этом?
        Ведь темны мы сами
        И не видим света.

        Слушай, что учитель
        Говорить там будет
        Про науку в книге
        И о темных людях.

        А прилежным будешь,
        Мой сынок, наследник,
        Я продам коровку
        И кожух последний,

        Чтоб ты шел в науку,
        Только б не ленился,
        Чтобы ты к ученью
        Всей душой стремился.

        На игру пустую
        Ты махни рукою,
        Чтобы мы гордились
        С матерью тобою».

        На наказ отцовский
        Отвечал Игнатка:
        «Буду так учиться,
        Как велишь ты, батька!»

        А как спать улегся,
        Мысли поневоле
        В грезах говорили
        Мальчику о школе.

        1910

        Перед судом
        Перевод М. Исаковского

        Не в солдаты провожает
        ??Мать родного сына,
        Не на заработки к пану  —
        ??Едет в суд детина.

        Знает мать, что там не шутят,  —
        ??Судьи судят строго,
        Хоть сынок ее не грабил
        ??По глухим дорогам.

        Не убил, не обесславил  —
        ??Нет, помилуй боже!
        Он сказал,  — но что же в этом? —
        ??Что так жить негоже.

        Жить и гнуться пред богатым,
        ??Ползать червяками,
        Что достаточно терпели
        ??Долгими веками.

        Что давно пора за разум
        ??Бедным людям взяться,
        Что порядков справедливых
        ??Нужно добиваться.

        И чтоб справиться с неправдой
        ??Да с бедою, нужно
        Всем подняться неимущим
        ??На богатых дружно.

        Конь запряжен. Все готово.
        ??Смутная дорога.
        От нее седой старухе
        ??Лишь одна тревога.

        Закипают в сердце слезы:
        ??«Что же, что же будет?»
        В уголок зашла и плачет,
        ??Чтоб не знали люди

        Ни печали материнской,
        ??Ни кручины лютой.
        «С богом, милый! Пусть пошлет он
        ??Добрую минуту».

        Конь пошел, и заскрипели
        ??Сани полозками.
        Посмотрел назад бедняга
        ??Грустными глазами  —

        У двора стоит старуха,
        ??Головой кивнула
        И непрошеные слезы
        ??Рукавом смахнула.

        Вот и поле. Конь — рысцою.
        ??Ветер поддувает.
        Оглянулся парень — хата
        ??В далях пропадает.

        И слезу смахнул скорее
        ??Горькую украдкой:
        Ох, не скоро ведь увидит
        ??Он родную хатку!

        1910

        В зимний вечер
        Перевод М. Исаковского

        Скоро вьюги на раздолье
        Загуляют, зашумят,
        Белой пылью задымят
        И застелют луг и поле,
        Чтобы в холоде-неволе
        Всходы яркие примять.

        Ночь свои распустит косы,
        Разметает над землей,
        Сядет панной-госпожой,
        А мороз беловолосый
        Проведет по ним прочесы,
        Сам в одежде ледяной.

        И взметнется гомон дикий,
        Загудят кусты, леса
        На все тоны-голоса.
        И начнется бал великий —
        Завыванье, грохот, крики
        Полетят под небеса.

        Ты же сядешь, мать родная,
        Будешь тихо кросна ткать,
        Будешь сына вспоминать,
        Что в тюрьме сидит, страдая,
        Что ходил, не отступая,
        Волю вольную искать.

        За окошком, за стеною
        Будет злобно ветер петь,
        Будет белый снег лететь,
        И, окутано тоскою,
        Словно эта полночь мглою,
        Сердце будет плакать, млеть.

        1910

        Куда денешься?
        Перевод М. Исаковского

        Черт не так уж страшен,
        Как его малюют.
        Пусть порою люди
        Злятся, негодуют,  —

        От собак от злобных
        Палка есть отбиться,
        От стражников-гадов
        Можно откупиться!

        От мундиров синих
        Можно дать и драла,
        И твоя свобода
        Не совсем пропала;

        И с людьми лихими
        Можно столковаться,
        И от кредиторов
        Способ есть скрываться;

        Ноги есть — и можно
        Там и тут носиться,  —
        От себя же только
        Никуда не скрыться!

        1910

        На перепутье
        («На большой дороге…»)
        Перевод В. Цвелева

        На большой дороге,
        Где стоит камора^{57}^,
        Я на свет родился
        Под глухой шум бора,
        Позднею порою,
        Осенью гнилою.

        По дороге торной
        Днями и ночами
        Люд спешит рабочий,
        Пеший и с возами,
        Словно кто их гонит,
        Вся дорога стонет.

        В разные сторонки
        Мимо той сторожки
        Серой паутиной
        Разбрелись дорожки,
        Узкие, глухие,
        Стежечки кривые.

        И моя, как осень,
        Доля беспросветна,
        Взгляд куда ни кину —
        Глухо, неприветно,
        Даль-то не видна мне,
        Лишь коряги, камни…

        И меня людская
        Буря подхватила,
        В омуте глубоком
        С силой закружила
        И несет с собою
        Тяжкою волною.

        Не на путь открытый
        Ставит мои ноги,
        Узки мои стежки,
        Заросли дороги.
        Я иду, хромаю,
        А куда — не знаю!

        2 января 1911 г.

        «Эй, скажи, что это значит…»
        Перевод М. Исаковского

        Эй, скажи, что это значит,
        Ты, кого в ярмо впрягают,
        Чью свободу попирают!
        Сам тоскуешь, доля плачет,
        И повсюду недостача…

        Сеешь в поле ты немало,
        Хоть и скупо всходит нива,
        Отвечай же мне правдиво:
        Что тебя здесь приковало?
        Иль других путей не стало,

        Или мир тебе закрылся?
        Иль ты слеп и глух, как прежде?
        Ребра видны сквозь одежду,
        А сквозь шапку чуб пробился;
        Что ж, ты век терпеть решился?

        Не слыхал о лучшей доле?
        «Ой, пустился б я в дорогу,
        Только слез ведь пролил много,
        Только пота море пролил
        Там, где всходят песни боли;

        Только твердо верю в то я,
        Что посев наш в поле диком
        Гневом вырастет великим
        И затопит он все злое,
        Все несчастье вековое».

        28 февраля 1912 г.

        Будь твердым
        Перевод Б. Турганова

        Ты не гнись, мой брат, в ненастье
        ??Высохшей травою,  —
        Выкуй собственное счастье
        ??Ты своей рукою.
        Хоть толкуют, что с поклона
        ??Голову не ломит,  —
        Знай, с татарского полона
        ??Слово это ходит.
        Не проси и не надейся
        ??Вовсе на подмогу:
        Сам с судьбой-злодейкой бейся,
        ??Сам ищи дорогу!
        Хоть помогут тебе люди
        ??Отыскать дороги,
        А собьешься — снова будешь
        ??Обивать пороги.
        Не ласкайся к сильным, милый,
        ??Лестью честь не купишь:
        Будешь жить чужою силой  —
        ??Честь свою забудешь.
        А едва начнешь шататься  —
        ??Люди отшатнутся,
        Лучше вольным, брат, сломаться,
        ??Чем терпеть да гнуться!

        1912

        Будет гроза
        Перевод Б. Турганова

        Ночь наступает, и тучи встают,
        Лозы тревожно беседу ведут,

        Шепчутся робко листы меж собой,
        Спрятался месяца рог золотой.

        Начали грозно зарницы играть,
        Гром посылает могучую рать.

        Тьма подступает мрачней и мрачней…
        Грянь же ты, буря, да грянь посильней!

        1912

        Как и прежде
        Перевод П. Семынина

        Был я малым, часто думал,
        ??Как нагреют спину:
        «Подождите, и на вас я
        ??Припасу дубину!

        Дайте мне войти в годочки
        ??Да ума набраться!»
        А покуда всем, кто старше,
        ??Должен покоряться.

        Так и рос я помаленьку,
        ??Отдали учиться.
        А учитель был сердитый  —
        ??Знал одно: браниться.

        Хорошо, когда сходила
        ??Криком заваруха;
        Худо то, что паи учитель
        ??Часто драл за ухо.

        «Ну постой же! Вот избавлюсь
        ??От твоей опеки,
        Я тебе мученья эти
        ??Не прощу вовеки!»

        Так за партой размышлял я,
        ??Ухо оттирая,
        И тайком кулак в кармане
        ??Стискивал, вздыхая.

        Что ж поделать — молча терпишь,
        ??Отомстить мечтаешь.
        Дни идут, а ты в неволю
        ??Больше попадаешь.

        Вырос я, усы под носом
        ??Тенью пролегают,
        А меня честят, как прежде,
        ??Все клюют, шпыняют.

        И на сердце накипело,
        ??Злости полны кости.
        Не стерпел я, распрямился,  —
        ??Я вам, егомости!^{58}^

        Подождите ж, коли этак!
        ??Я ведь не кусался!
        Хватит кривды! Хватит гнета!
        ??Взял да взбунтовался

        Против власти и порядков!
        ??Хуже всех я, что ли?
        Пусть себе на вид невзрачный,
        ??Да желаю воли!

        Власть взъярилась не на шутку,
        ??Погнала в три шеи:
        «Знай, мужик, почем фунт лиха
        ??У царя в Расее!»

        Так трясли и колотили  —
        ??В чем душа осталась!
        Наконец в острог загнали! —
        ??Мол, опомнись малость.

        Вот сижу я за решеткой,
        ??Тут с уменьем мают:
        Из одной норы в другую
        ??С сенником гоняют.

        Я иду, куда прикажут,
        ??Рассуждаю тихо:
        «Ничего. Переживу я
        ??И такое лихо».

        До сих пор за мной обида
        ??Знай шагает следом,
        И кулак держу в кармане
        ??И зимой и летом.

        И дают мне, как и прежде,
        ??В ухо, в шею, в спину.
        Как тут быть? Видать, потомкам
        ??Передам дубину.

        1913

        Призыв к весне
        Перевод П. Семынина

        Ты приди, весна желанная,
        ????Приди!
        Песней жизни, песней воли
        ????Загуди!

        На пригорки, на ложбиночки
        ????Взгляни,
        Сон тревожный, сон тяжелый
        ????Разгони.

        Ты нам силушку и радость
        ????Подари,
        Нашу темень вековую
        ????Озари.

        Ты лети на крыльях солнышка

        ????Скорей,
        Обласкай теплом несчастных,
        ????Обогрей.

        Нашу жизнь и долю трудную
        ????Узнай,
        Буйным дождичком над нивой
        ????Просверкай.

        Прогреми в бездольной выси
        ????Голубой,
        Принеси дары чудесные
        ????С собой.

        Осчастливь посевом добрым
        ????Бедный край,
        На приволье с нами дружно
        ????Запевай.

        Струны сердца всколыхни, весна,
        ????Живей,
        Чтоб на свете жить нам стало
        ????Веселей.

        Ты иди скорей, желанная,
        ????Иди,
        Раскачай ты нашу дрему,
        ????Разбуди!

        1913

        Новому году
        Перевод В. Цвелева

        Кто нам скажет, кто ответит,
        Чем грядущий год нас встретит,
        Что в подарок принесет?

        Год минувший не удался,
        Трясся мир, и содрогался
        Закопченный небосвод.

        Нажитое стало прахом,
        Беспощадным, страшным взмахом
        Смерть коснулася земли.

        На сиротских наших нивах
        На места снопов счастливых
        Кости грудами легли.

        Вышли в поле батареи
        И снаряды, не жалея,
        Щедро сеяли весь год.

        Отмечая путь крестами,
        Разбегался, со слезами,
        С мест насиженных народ.

        В белорусские пределы
        Злое горе залетело,
        Край родной опустошен.

        Чем же год нас встретит новый?
        Кончит с бурею суровой?
        Что несет с собою он?

        29 декабря 1915 г.

        Поле
        Перевод В. Цвелева

        Не видать межи в полыни,
        Травы буйные кругом,
        Поутру хозяин ныне
        Не идет в поля с конем.

        Пахота — не бабье дело,
        Поцарапали едва,
        И в сиротские наделы
        Глубоко вросла трава.

        Третье лето миновало,
        А хозяев нет и нет,
        Голоса-то их, бывало,
        Далеко слышны чуть свет.

        Где ж вы, где, селяне-братцы?
        Вас не слышно, что стряслось?
        Межи тихие боятся,
        Не ответят на вопрос.

        Смотрит поле сиротою,
        Сорняки цветут везде.
        От вопроса нет покоя:
        «Где хозяева-то, где?»

        Шелестит в полях тревога,
        Пашни тихо шепчут мне:
        «И калек, и пленных много,
        И убитых на войне».

        27 августа 1916 г.

        Гуси
        Перевод Н. Сидоренко

        Гуси, гуси, стая вольных!
        ??Грустен крик ваш, гуси:
        Вас уводит путь раздольный
        ??Прочь из Беларуси.

        Запечалятся болота:
        ??Отшумело лето;
        И проплачут отчего-то
        ??Лозы до рассвета.

        Бобыль-ветер раным-рано
        ??Зло в полях засвищет.
        Что, бездомный, за курганом
        ??В голом поле ищет?

        Вы ж за облаком высоким
        ??Крыльями взмахнете,
        Чтоб не видеть, как осоку
        ??Ветер гнет в болоте.

        Что ж, летите! Крылья служат
        ??Смелым для свободы.
        Осень… осень… Дали тужат,
        ??Грустно стынут воды,

        И горюет сиротливый
        ??Лес, в багрец одетый…
        Ой вы, гуси! Унесли вы
        ??Солнечное лето!

        22 сентября 1916 г.

        Врагам
        («Зачем же кровь лилась людская?..»)Перевод В. Цвелева

        Зачем же кровь лилась людская?
        Зачем губили мирный люд?
        И все добро родного края,
        И поколений многих труд?

        Народ, как от чумы, помчался,
        Себя не помня, в белый свет,
        И горький дым столбом поднялся,
        И все кресты росли вослед.

        А сколько наших деток милых
        У тех дорог войны лежит!
        Тиха земля на их могилах,
        И разоренный край молчит.

        Теперь же вы, убийцы, каты,
        Не прочь о мире поболтать,
        Но кто же в вас решится брата,
        Скажите, каины, признать?

        Теперь иссякли ваши силы
        В войне, что сами вы зажгли,
        Руины вас страшат, могилы,
        Неудержимый крах земли.

        Народов праздник — день расплаты!
        Пожар войны не вам залить.
        Так руки прочь, убийцы, каты!
        Не вам о мире говорить!

        2 декабря 1916 г.

        Полесье
        («Край лесов, край болот…»)
        Перевод М. Исаковского

        Край лесов, край болот
        И туманов гнилых,
        Хоть ты беден и глух
        И хоть в лозах твоих
        ??Ветер осенью злобно шумит,  —

        Все же мил ты мне. Чем?
        Я не знаю и сам,
        Но твой образ моим
        Пригляделся глазам
        ??И к тебе мое сердце лежит.

        Я люблю твой простор
        И болота твои,
        Где шуршат тростники,
        Где бубнят бугаи^{59}^
        ??И где травы, как море, легли.

        Если лес там — так лес!
        В десять дней не пройдешь.
        А простор — так простор!
        И конца не найдешь,
        ??Не охватишь и взглядом земли.

        Я люблю твой покой,
        Ясность тихих деньков,
        Золотистый убор
        И полей и лесов,
        ??Что под солнцем осенним горит.

        Я теперь далеко
        От полесских равнин^{60}^,
        Но люблю я тот край,
        Я родной его сын,
        ??И о нем мое сердце болит.

        1916

        К труду
        Перевод Е. Мозолькова

        Пред нами славная дорога,
        К труду зовет родимый край.
        Пришла весна, работы много  —
        Науки семя засевай!

        Туда, где тьма царила злая,
        Несите правды свет живой,
        Чтоб озарил он, пробуждая,
        Нее уголки земли родной.

        Пусть будет жизнь светлей и краше!
        Не плеть царя, не панский кнут  —
        Пускай навек в отчизне нашей
        Владыкой станет вольный труд!

        1917

        Клич
        Перевод П. Семынина

        Гей, чистые сердцем! Гей, души живые!
        ??Идите вы долю ковать!
        В груди вашей силы кипят молодые,
        ??И есть у вас крылья летать.

        Но зорко смотрите: болотная плесень
        ??Обманной красою манит;
        А гнилью затянет — душа не воскреснет,
        ??В лазурный простор не взлетит.

        Вы слышите гул молодого прибоя?
        ??Вглядитесь-ка: ясные дни
        Встают из тумана чредой золотою  —
        ??То нового мира огни.

        Спешите же, братья, росою лучистой
        ??Умыться в просторах родных,
        Вдохнуть в себя воздух звенящий и чистый!
        ??Лесов и криниц голубых.

        И помните крепко: на совести вашей
        ??Лежит еще долг вековой,
        Тот долг пред народом,  — ведь полною чашей
        ??Вы черпали опыт живой

        Из мудрого клада души его светлой,
        ??Хоть был он унижен и гол.
        То он, незаметный, наш труженик щедрый,
        ??На гору вас молча возвел.

        Вскормило вас пОтом политое поле,
        ??Земля валунов и песков,
        Вас кормит сермяга, что ласки и доли
        ??Не знала от века веков.

        Как добрые дети к народу идите,
        ??Зовите сплотиться в борьбе,
        В глаза ему правду прямую скажите
        ??О жизни его, о судьбе!

        11 июня 1921 г.

        Эхо
        Перевод М. Исаковского

        Коса ли звенит на покосе стальная,
        ??Иль девушка песню поет,
        Проносится ль ветер от края до края,
        ??Иль буря ночами ревет.

        То ль гром в небесах перебранку заводит,
        ??Потоки ли катятся с гор  —
        Все отклик в широких просторах находит,
        ??Всему отвечает простор.

        И ты, коль про горе людское узнаешь,
        ??Скорей отзовись, отвечай!
        И ты, если кривду людскую встречаешь,
        ??Быстрее свой голос подай!

        А радость увидишь — надежды взовьются,
        ??И птицей они полетят,
        Пускай твои струны тогда засмеются
        ??И песнею счастья звучат!

        20 ноября 1921 г.

        В полях Белоруссии
        Перевод А. Кленова

        День добрый вам, холмы и долы,
        ??Просторы вольные земли!
        Я к вам вернулся, пущи, села,
        ??Полоски ржи и конопли.

        Я рад вам, как родным и близким,
        ??Тропинка в поле, серый стог,
        И вам, под небом нашим низким
        ??Следы несчитанных дорог;

        Над речкой желтому песочку,
        ??Где три сосны стоят кружком,
        Березам в крапинках и в точках,
        ??Бегущим рядом с большаком;

        Лугам с ромашкою и мятой,
        ??Дубам у дедовской избы,
        Усадьбе аиста богатой
        ??У обвалившейся трубы…

        То здесь, то там лесок синеет,
        ??В ложке, струясь, ручей журчит,
        Везде, везде покоем веет,
        ??Травинка каждая хранит

        Следы задумчивости мудрой,
        ??Простой и скромной красоты,
        И песня жаворонка утром
        ??Колышет травы и кусты.

        А тучка в небе по-над полем,
        ??Качаясь, медленно плывет.
        И забываешь поневоле
        ??Тревоги будничных забот.

        В родных полях и в небе ясном
        ??Все дышит дружбой, добротой,
        Твое грядущее прекрасно,
        ??Край горемычный, край святой.

        1921

        Песня о весне
        Перевод М. Исаковского

        Уходи, мороз-дедуля!
        Слышишь, старый, или нет?
        На пригорках «гули-гули» —
        То весна нам шлет привет.

        Льется, весело играя,
        Ручеек — гонец весны.
        На него, как мать родная,
        Солнце смотрит с вышины.

        Он смеется, он трепещет,
        Он сверкает и дрожит,
        А другой ему навстречу
        С шумной радостью бежит.

        Ты послушай, дед суровый,
        Посмотри на небеса!
        Песней радостною, новой
        Льются, плещут голоса.

        А зима аж почернела —
        Хватит здесь ей кросна ткать!
        Детвора, из хаты смело
        Выходи весну встречать!

        Возле хаты, у калитки,
        Славно бегать и играть.
        Собирай, зима, пожитки,
        Полно нас в плену держать.

        Молодая весна,
        Золотая пора!
        Будь красна и ясна,
        Не жалей нам добра.

        Словно мать, приласкай,
        Силой нас наливай,
        Чтоб росли и цвели
        Дети нашей земли.
        Мы венок заплетем,
        Тебе песню споем.

        1922

        Ночь
        («Что за ночь! В тишине…»)
        Перевод М. Исаковского

        Что за ночь! В тишине
        ??Травы засыпают.
        Ясный месяц в вышине
        ??Сказку начинает.

        Небо слушает тот сказ,
        ??Тучки не качнутся,
        Лишь порой — в который раз? —
        ??Звезды улыбнутся,

        Чтобы сказочнику их
        ??Было веселее,
        Чтобы в небе в этот миг
        ??Делалось светлее.

        Только он от похвалы
        ??Что-то застыдился:
        Сторож ночи, сторож мглы
        ??Потемнел и скрылся.

        Потемнел, увял, поблек
        ??В тучках молчаливых,
        И на землю гуще лег
        ??Сумрак сиротливый.

        1922

        Борцам за Октябрь
        Перевод А. Кленова

        Буря дол и небо застилала дымом,
        Вы навстречу буре шли неудержимо.

        Бушевало море, волны рокотали,
        Вы вперед шагали, вас манили дали.

        Раскалялись пушки, грохотали громы,
        Вы их не слыхали, шли сквозь буреломы.

        Разрывали цепи, вековые путы,
        А за каждой кочкой — враг жестокий, лютый.

        Города горели, полыхали хаты,
        Не хотел сдаваться старый мир проклятый.

        Корнилов, Каледин, Колчак и Деникин
        Вас сломить пытались в ненависти дикой.

        Суда и десанты слала заграница,
        Не прошли убийцы, не смогли пробиться.

        Ваша сила вражий натиск тот сломала,
        На дорогах трудных вас легло немало.

        А дороги ваши — горы, перевалы,
        Вы их одолели, смерть вас не пугала.

        Пройден путь почетный, пройден путь заметный,
        Пусть враги грозятся, их потуги тщетны!

        Пусть войну готовит Чемберлен^{61}^за морем,
        Брошено по свету много наших зерен.

        Зерна правды, света проросли не втуне,
        Стали близкой явью думы о коммуне.

        1927

        Врагам
        («Еще колючки проволочных заграждений…»)
        Перевод С. Городецкого

        Еще колючки проволочных заграждений
        ??Торчат в земле — проклятый след войны!
        ??Еще на кладбищах кресты видны
        Над головами жертв кровавых столкновений,
        Еще не вспаханы поля былых сражений,
        ??Валы окопные не снесены.

        А вы, прислужники кумира золотого,
        ??Острите вновь концы своих клыков
        ??И пеной брызжете из злобных ртов…
        Вам кровь нужна! Возжаждали ее вы снова!
        Вам нестерпим расцвет союза трудового,
        ??Где всем владеет мир былых рабов.

        Ну что ж! Пускайте в ход и клевету и подкуп,
        ??Науськивайте псов под хрип ворон!
        ??Вам не сломить бунтующих колонн!
        Нет сил у вас сдержать могучую походку
        Свободной массы, сбившей с ног своих колодку,
        ??Чтоб новой жизни возвести закон!

        1927

        Громадовцам
        (К процессу над «Громадой»{62})
        Перевод В. Цвелева

        Мы знаем, братья, всё:
        Неравное сраженье  —
        Ведь против вас и штык,
        И тюрьмы, и мученья,
        Шпиков продажных легион,
        Господ-властей синедрион^{63}^  —
        Комедия суда,
        Над истиной глумленье.

        Но вы — не горсточка:
        Нас, братья, миллионы!
        Несем панам правдивые законы:
        Историей осуждены паны,
        И не загладить им вины!
        Мейштовичи^{64}^страшны
        В дни травли исступленной,
        Но дни их сочтены,
        Положен срок не длинный.
        Дрожат, дрожат паны,
        Как горькие осины!
        А слово смелое на них наводит страх…

        Страну терзал кумир
        На глиняных ногах,  —
        Теперь он рушится
        В кровавые пучины!
        А Польша — не паны
        Грабительской закваски,
        Пилсудчики лгуны,
        Прислужники-подпаски,  —
        Есть люди гордого полета,
        Осушат грязное болото,
        Приблизят панству миг развязки.
        Тогда, паны, тогда, пилаты^{65}^,
        Нагрянет грозный час расплаты!

        1928

        Панам-воякам
        Перевод Е. Мозолькова

        ??Залязгали
        ??«ШабЕльками»
        Полковники-паны.
        ??Не терпится
        ??Пилсудчикам:
        Им хочется войны.

        ??Съезжаются,
        ??Слетаются
        Разбоя мастера,
        ??Раздуть огонь
        ??Стараются
        Военного костра,

        ??Чтоб на страну
        ??Советскую
        Вновь двинуться в поход.
        ??Известны нам
        ??Все замыслы
        Магнатов, воевод;

        ??Пугает их
        ??Грядущее  —
        Народов грозный суд.
        ??Желают
        ??Нашей гибели,
        А будет им капут.

        ??Воители,
        ??Грабители,
        Что рветесь в бой, рыча?
        ??Коль меч войны
        ??Поднимете  —
        Ждет смерть вас от меча.

        1930

        Колхозу «СлободА»
        Перевод Н. Вольпиной

        Не больно велик он, колхоз «СлободА»,
        Зато слобожане — народ хоть куда!
        Молодки — что вишни, мужчины — кряжи
        А парни — с любого гвардейца пиши!

        А дети — ой, славные дети пошли!
        Они — украшенье колхозной семьи,
        В их ясных глазенках отвага, не страх…
        Таких не видал я в былых деревнях.

        Не слишком велик он, колхоз «СлободА»,
        Да в дружной работе народ хоть куда!
        Он в гору шагает, он — ветер живой,
        Работают все бригадиры с душой.

        Колхозники сил не жалеют своих,
        Скажу: председатель на месте у них!
        И речка на месте, и выгон, и гай,
        Глядишь — и в душе занимается май!

        1933

        Янке Купале
        (К тридцатилетию его литературной деятельности)
        Перевод М. Тарловского

        ^{66}^
        Вышел юноша когда-то
        Из села, где рос ребенком.
        Лес грустил в огне заката,
        Кто-то пел в просторе звонком.

        На полосках дали синей
        Тени сумрака мелькали,
        Сумрак стлался по долине,
        Разливалась песнь печали.

        Крест понурый, символ мрачный,
        Путь означил, как могилу,
        А мужик босой, невзрачный
        Темя скреб себе уныло.

        Слушал юный песни горя,
        Яви впитывал напевы,
        Чтоб в глаза кровавой своре
        Их швырнуть словами гнева.

        Он будил в народе силы,
        Полной горстью сеял зерна,
        Чтоб побольше правды было
        И поменьше — кривды черной.

        И слагал он песни-были
        Для услады, для утехи
        Тем, кого весь век давили
        Их соломенные стрехи.

        Он разнес немало песен,
        Ярких песен по проселкам:
        Общий путь ему был тесен,
        Как идти, не знал он толком.

        Только буря грозным гимном,
        Волей Ленина пропетым,
        Заклубясь над фронтом дымным,
        Даль открыла пред поэтом.

        День наш нынешний — просторы,
        Светлый путь к чудесной цели,
        День наш — сказка, о которой
        Только грезить люди смели.

        По осушенным трясинам
        Тем путем идут герои,
        Чтобы сделать мир единым,
        Миром нового покроя.

        Пой, певец наш, с новой силой,
        Славь уход от бед постылых.
        Честь отчизны нашей милой,
        Честь орлов ширококрылых!

        20 ноября 1935 г.

        Раскованный Прометей
        Перевод Н. Сидоренко

        Зашумела, забурлила,
        Струями играя,
        Родников свободных сила
        Без конца, без края;

        Рушит горы, сносит скалы,
        Запружает реки,
        Чтоб созвездья там сверкали,
        Где был мрак от века;

        Чтоб насытились заводы
        Все электротоком,
        Светлый день неся народу
        Далеко-далёко.

        Этой силой в нашем крае
        Мир чудесный создан!
        Эта сила залетает
        В поднебесье к звездам.

        Расправляет плечи-крылья
        Прометей^{67}^на воле.
        Стали дни поэмой-былью,
        Сказочною долей…

        У кого еще на свете
        Так же жизнь богата?
        Таковы уж, видно, дети
        Пролетариата!

        Слава родине свободной,
        Нивам и дубравам,
        Большевистским нашим годам,
        Ясным зорям — слава!

        1935

        Осеннее

        1. «Поднимает гомон ветер непокорный…»
        Перевод С. Родова

        Поднимает гомон ветер непокорный
        ??На суровый лад.
        Холодеет. Звезды ярче ночью черной.
        ??Дни идут на спад.
        Сгорбленная осень под руку с ветрами
        ??В слякоти бредет,
        Отсыревшим ставнем хлопает по раме,
        ??Мокнет у ворот.
        Кончилося лето. Отзвенели песни,
        ??Громы бурных гроз.
        В юности я думал: есть ли что прелестней
        ??Летних теплых рос?
        Тосковал по лету, как по той любимой,
        ??Что взяла покой,
        И венки сплетал ей я из дум, палимых
        ??Страстью и тоской.
        С той поры немало сплыло дней суровых,
        ??Много лет прошло.
        И на свет гляжу я нынче с вышек новых,
        ??В новое стекло.
        Вижу и читаю новые скрижали  —
        ??Вот встают они:
        Вольные дороги, солнечные дали,
        ??Без конца — огни…
        Позабыв печали, я любуюсь гордо
        ??Родиной своей,
        Наполняют сердце дивные аккорды,
        ??Гимн великих дней.
        Оттого сегодня не тужу о лете,
        ??О своей весне
        И о том, что тихо навевал мне ветер
        ??В юношеском сне.

        2. Земля советская
        Перевод Б. Турганова

        Сколько было споров, стычек и увечий
        ??Из-за наших скудных
        ??Дедовских делянок!
        Спорили за межи, хаты свои, печи,
        ??Узкие полоски,
        ??Чахлые полянки.

        Будто завязали нам глаза повязкой:
        ??Свет сошелся клином,
        ??Все пути закрыты.
        Всё это сегодня стало только сказкой,
        ??Диким сном-кошмаром,
        ??Навсегда забытым!

        Выйдем-ка мы в поле да посмотрим, братцы:
        ??Не окинуть глазом,
        ??Так раздолья много!
        Вот он, край свободный,  — есть где поразмяться…
        ??Широко легла ты,
        ??Сельская дорога!

        Где былые межи — черные приметы
        ??Горького бесхлебья,
        ??Жути безысходной?
        Ширь кругом без края, да гуляют ветры,
        ??Ходят, словно сваты  —
        ??Вольно и свободно.

        Этаких просторов не знавало панство,
        ??Да и не узнает,
        ??Не увидит боле:
        Вырвали мы с корнем злое окаянство,
        ??Что сосало соки
        ??Из голодной голи.

        За такие сроки — все переменилось!
        ??И земля другая,
        ??И другие люди.
        Словно тень от солнца, злое горе скрылось
        ??За работой дружной,
        ??В неумолчном гуде.

        Глянешь — не узнаешь ты родного края:
        ??На былых болотах
        ??Вырастают села,
        А взамен лучины радостно сияет
        ??Ильичева лампа,
        ??Радугой веселой.

        Пролегла сквозь дебри, сквозь лесные чащи
        ??Скатертью льняною
        ??Ровная дорога.
        Едешь — сердцу любо, сердце бьется чаще,
        ??Меришь километры,
        ??А ведь их так много!

        А наступит жатва — высыплют бригады,
        ??Загудят машины,
        ??Трактор зарокочет.
        Разве мы мечтали о таких парадах,
        ??О труде всем миром,
        ??Всей семьей рабочей?

        Мать уже не тащит за собой коляску,
        ??Покормить младенца
        ??Жарким полднем в поле,
        Детского не слышно жалобного писка:
        ??Наши дети в яслях,
        ??И в садах, и в школе.

        За детей спокойны можем быть отныне:
        ??Новый мир открыт им,
        ??Все пути им гладки,
        Крепким поколеньем движутся к вершине,
        ??Сильным поколеньем
        ??Большевистской хватки.

        Наши дети нынче — сами командиры,
        ??Летчики-герои,
        ??Инженеры стройки.
        Стали им покорны дикие Памиры,
        ??К полюсу дорогу
        ??Пролагают стойко!

        Кто штурмует небо, кто стоит в дозоре
        ??Там, где ни единый
        ??Не бывал на свете?
        Кто проводит реки, покоряет море?
        ??Это наши люди,
        ??Это наши дети!

        Вот каких героев, верных беззаветно,
        ??Воспитала мудро
        ??Партия родная.
        Мутные туманы тают неприметно,
        ??Солнце светит жарче,
        ??Дали озаряя.

        Оттого я нынче, на ущербе лета,
        ??Не грущу по лету,
        ??Как грустил бывало,  —
        Наша песня-радость нами не допета,
        ??Видится весна мне
        ??И в листве опалой!

        3. Вчера и сегодня
        Перевод Б. Турганова

        Писала недоля
        Завет свой проклятый
        На бревнах замшелых
        Продымленной хаты.

        ??А чащи лесные
        ??Замкнули дорогу,
        ??И горе привычно
        ??Прибилось к порогу.

        С соломой на крыше
        ВетрАговорили.
        Мы слушали молча
        Суровые были

        ??О новых поборах,
        ??Бесправье, бесхлебье…
        ??Холодные звезды
        ??Сияли на небе,

        Тоскливые ночи
        В оконца глядели,
        О доле сиротской
        Метели гудели.

        ??Достаток наш жрало
        ??Господское брюхо,
        ??А наших детишек
        ??Мела голодуха.

        Вот так и жилося
        Под паном и богом,
        Да вспомнил Октябрь нас,
        Пришел к нам, убогим.

        ??Огнем полыхнуло,
        ??И с грохотом ярым
        ??Гроза разразилась
        ??Великим пожаром.

        И сникли туманы,
        Тоска вековая,
        И стала прямою
        Дорога кривая.

        4. За новое село
        Перевод Б. Турганова

        Сутулые хаты, соломка да мох  —
        ??Такая старинка, ох-ох!
        Ослепли оконца, разбито стекло  —
        ??Не хаты, а так — барахло.

        Косматые стрехи, обломки да гниль  —
        ??Не наш он, не наш это стиль.
        Эх, хаты-хибарки! Ваш нищенский вид —
        ??Он сам за себя говорит.

        Довольно смотрелись вы в темень веков,
        ??Блох тешили да прусаков.
        Вы — темные пятна, постылая тень,
        ??Что застит нам солнечный день.

        Вы рублены горем, бедняцкой рукой —
        ??Пора вам, пора на покой.
        А быт стародавних, убогих людей
        ??Покажет нам завтра музей.

        Мы вместо хибарок, унылых темниц,
        ??Настроим пригожих светлиц,
        Садами украсим, любому в пример,
        ??На наш, на советский манер.

        Чтоб глаз веселили и радость несли
        ??Нам, людям советской земли.
        Пускай за границей увидят всерьез,
        ??Поймут, что такое колхоз!

        1935

        Комсомольцам
        («Привет вам, племя молодое…»)Перевод Н. Сидоренко

        Привет вам, племя молодое,
        Земель советских ясноцвет!
        Дорога ваша — путь героев
        В сияние грядущих лет.

        Как солнце, первые в походе,
        Стихиям злым наперекор,
        Вы с песней шли, как половодье,
        На штурмы недр и диких гор.

        Сплоченно, гордо пламенея,
        В пути не путая рядов,
        Вы шли вперед, как чародеи,
        Преграды все переборов.

        Простор земли и поднебесья,
        Болота, реки, глушь тайги
        Ловили звонкий голос песни,
        Горячей юности шаги.

        Туда, где дым и грохот боя,
        Где лишь отважные нужны,
        Несли вы сердце молодое,
        Борьбы и мужества сыны!

        Вам страх не подгибал колени,
        Без сил не падала рука,  —
        Всегда был рядом с вами Ленин,
        Был в вас закал большевика!

        Вперед же, войско молодое,
        Всегда таким прекрасным будь!
        Твоя дорога — след героев,
        Былинный эпос, звездный путь.

        Шагайте с песней боевою!
        Привет вам, юные мои!
        Пред комсомольскою волною
        Враждебный мир не устоит!

        1935

        Счастливая минута
        Перевод Б. Иринина

        Сына мать несет из яслей,
        ??Нежит да целует,
        И ему про жизнь, про счастье
        ??На ушко воркует:

        «Бригадир ты мой удалый,
        ??Свежий цветик маков!
        День тебя я не видала,
        ??Как ты там — не плакал?

        Нет? Не плакал? Молодчина,
        ??Мой колхозник славный.
        Мой ударник, хват-мужчина,
        ??Тракторист исправный!

        Добрый хлеб я убираю
        ??На колхозном поле
        Да все думаю-гадаю:
        ??Как-то мой соколик?

        А соколик мой — умытый,
        ??Словно месяц ясный,
        И причесанный — гляди ты! —
        ??Жалует из яслей.

        Вот мой сын какой счастливый,
        ??Знай растет без горя!
        Он — что всход колхозной нивы
        ??На родном просторе!

        К лету будем мы, пожалуй,
        ??С новым детским садом,
        Вот где поиграет малый,
        ??Лучше и не надо!

        Там игрушки — надивиться!
        ??Сам из них ты сложишь
        Дом высокий со светлицей,
        ??Клуб построить сможешь.

        Подрастешь — учиться будешь
        ??По красивым книжкам,
        А кем быть — уж сам рассудишь,
        ??Верно ведь, сынишка?

        Может, будешь агрономом,
        ??В инженеры ль выйдешь.
        Мы теперь везде — как дома,
        ??Все твое — что видишь.

        А пилотом стать случится —
        ??Знай по небу плавай
        Да простор его лучистый
        ??Полни лётной славой!

        Пролетишь над нашим полем
        ??Ты на самолете
        В самый раз, как я, соколик,
        ??Буду на работе.

        В небе громко, басовито
        ??Загудят моторы,
        Всколыхнется в поле жито,
        ??Смолкнут разговоры.

        Заслоним глаза, а лица
        ??К небу запрокинем,
        Где гремит стальная птица
        ??По просторам синим.

        Надо мной промчишься бурным,
        ??Грозным ураганом,
        Ловко сделав круг фигурный
        ??Вон над тем курганом.

        Да письмо мне с самолета
        ??Сбросишь на прощанье:
        Мол, от сына, от пилота —
        ??Колхознице Ганне!

        То-то мать гордиться будет
        ??Смелой хваткой сына,
        Как тебя похвалят люди:
        ??«Наш, мол, молодчина!»

        Улыбается сыночек,
        ??Смотрит безмятежно,
        К материнской груди щечкой
        ??Прижимаясь нежно.

        1935

        С дороги
        Перевод С. Городецкого

        Посвящаю Западной Беларуси

        ^{68}^
        ??Летит поток годов,
        Следы былого гаснут торопливо,
        ??Их ветер сдуть готов,
        ??Как лепестки цветов,
        Косой забытых на осенних нивах.

        ??И часто, как во сне,
        Маячит тихо детство пред глазами,
        ??Как песня о весне,
        ??Давно звеневшей мне
        Неясными своими голосами.

        ??От этих старых снов
        Уйти и нынче я никак не смею,
        ??Нет-нет, я вспомню вновь
        ??Один из уголков
        Над Неманом, родной рекой моею.

        ??Я мир увидел там
        И понял стройность всех его звучаний,
        ??Открыв своим глазам
        ??Природы вечный храм,
        Где все сияет в блеске трепетаний.

        ??И сколько прежних чар
        Заботливая сохраняет память  —
        ??Как драгоценный дар,
        ??Как сказочный пожар,
        Сверкающий над первыми путями.

        ??Хоть след путей моих
        Засыпан там уже давно ветрами,
        ??Я вижу как живых
        ??Мне близких, дорогих,
        Замученных попами и царями.

        ??Сиянье тихих вод
        И детских дней счастливая беспечность!
        ??Как часто вновь встает,
        ??Струится и поет
        Аккорд, давно ушедший в бесконечность!

        ??Годов несется строй.
        У нас давно взошла заря и блещет,
        ??А за рекой Сулой^{69}^
        ??Орлы^{70}^над хмурой мглой
        Клюв свесили понурый и зловещий.

        ??Я после многих лет
        Опять взглянул в глаза родимым долам.
        ??Край сном глухим одет,
        ??Везде насилья след,
        Кругом кресты, остроги и костелы.

        ??И тянутся из мглы
        Давно забытые у нас картины:
        ??Двуглавые орлы,
        ??Ряды жандармов злых,
        Мотивы той же оперы старинной!

        ??Вот он, другой жандарм!
        Иные перышки, но та же птица!
        ??Носитель тех же кар,
        ??Он бог тут, он тут царь
        И «польскости» хранитель на границах.

        ??Хожу, гляжу вокруг,
        Знакомых бед как бы читая список,
        ??А где ж народ, мой друг?
        ??В глазах его испуг,
        Он ходит здесь, оттертый за кулисы.

        ??А где ж посул панов
        И крики их о равенстве, о воле?
        ??В тоске колоколов?
        ??И в звоне кандалов?
        ??И в посвисте кнутов?
        И в голоде, и в бедствиях подполья?

        ??Так вот каков ты, край,
        Приют моих ребяческих мечтаний!
        ??Хлебнул ты через край
        ??Легенд про панский рай,
        Несчастный край подавленных рыданий!

        ??Порублены леса,
        И только хвощ на торфищах бушует,
        ??Узки, как пояса,
        ??Наделы: пан кромсал.
        ??На те же голоса
        Поешь, Край Западный, ты песнь былую.

        ??Полыновым листом
        Повеяло от песни, позабытой мною.
        ??Мой край родной и дом
        ??Под белым под орлом,
        Спеленатый несчастною судьбою!

        ??И я, твой сын родной,
        Себя здесь чувствую чужим, далеким…
        ??Пусть веет над тобой
        ??Напев мой путевой
        И скорбь о жребии твоем жестоком!

        1935

        Загибелька
        Перевод М. Исаковского

        Посвящаю К. Крапиве

        Я был в Париже. Город — ничего,
        Но Загибелька мне приятней все ж…
        Гриба в лесу Булонском не найдешь,
        А в Сене нет леща ни одного…
    Эпиграмма К. Крапивы

        ^{71}^
        Немного, может, я чудной,
        Но все ж люблю я Загибельку^{72}^:
        Там каждый кустик мне родной,
        Там над прозрачною волной
        Готовит берег мне постельку.

        Я там бродил, встречал восход
        Не раз весеннею порою;
        Следил, как день идет в поход,
        А с ним и тучек хоровод
        Плывет и тает надо мною.

        Замедлишь шаг. Покой и тишь —
        Травинка даже не качнется,
        А ты задумчиво глядишь,
        Как будто здесь во сне стоишь
        И слышишь — песня тихо льется.

        На дол посмотришь — беден он:
        Один песок, залегший плотно.
        Но даже там со всех сторон
        Мох, вереск и кукушкин лен
        Ползут и ткут свои полотна.

        А сколько здесь цветов цветет,
        А сколько красок здесь пылает!
        Над ними звон и гуд встает,
        Над ними солнышко плывет
        И радость щедро разливает.

        Бредешь один вперед, назад,
        Минуешь сотни поворотов,
        Войдешь в борок… и сосны в ряд,
        Как будто женщины, стоят,
        Как будто ждут они кого-то.

        Идешь и час и два часа
        Чрез пустыри и перелески,
        А сверху льются голоса,
        Да так, что слушают леса,
        Надев причудливые фески.

        А вот и озеро-окно,
        Такое редко где найдется,  —
        Среди болотища — одно,
        И почему-то здесь оно
        Гремячим озером зовется.

        Лежит болото, каждый шаг
        Глухим безмолвием окутав,
        И лишь качает на ветвях
        Сто тысяч шапок и папах,
        Десятки тысяч парашютов.

        Настроившись на философский лад,
        Порой стою в лесной дремоте:
        Куда ни глянь — наш край богат,
        Дадим болоту шах и мат,
        И будут нивы на болоте!

        И так, с собой наедине,
        Я узнавал тот край все ближе,
        И вот, узнав его вполне,
        Скажу, что в Загибельке мне
        Милей и лучше, чем в Париже.

        1935

        Поэтам советской земли
        Перевод Б. Иринина

        ^{73}^
        Распахнем мы вам двери пошире,
        Вас встречая, как близких своих,
        В красный угол, как водится в мире,
        Мы посадим гостей дорогих.

        В откровенной и дружной беседе
        Поведем мы трудам нашим счет,
        Что, мол, сделали мы, что — соседи
        И что надо нам сделать еще.

        Все живем мы семьею согласной
        На просторах советской страны,
        И, как день, нам пути наши ясны
        И огни нашей цели видны:

        Для отчизны слагать свои песни,
        Как никто не слагал никогда,
        Чтобы пели их с нами совместно
        Все деревни и все города.

        И любовь не иссякнет в народе
        К нам, поэтам советской земли,
        Что в великие дни половодья
        Нераздельной семьею взросли.

        7 февраля 1936 г.

        Песней приветствую вас
        Перевод Н. Сидоренко

        И широки же колхозные нивы!
        ??В далях теряется взор!
        Стежки-дорожки бегут торопливо,
        ??Меряют синий простор.

        Мир разгорожен, запаханы мЕжи,
        ??Стало на нивах светлей,
        В поле работает сильный, прилежный
        ??Трактор — хозяин полей.

        Смолкла навеки песня неволи,
        ??Жалоба-песня мертва.
        Ясные дали! Привольное поле!
        ??Песни счастливой слова!

        Труд подарил нам радости песню,
        ??Ей незнакома печаль.
        Ясное завтра! День наш чудесный!
        ??Синь, безграничная даль!

        Жить стало лучше, и на просторе
        ??Песни, что мак, расцвели.
        Ими наполнены степи и горы
        ??Вольной советской земли.

        Песни вскипают звоном-разливом,
        ??Славят цветущий мой край,
        Песням веселым, песням счастливым,
        ??Сердце мое, отвечай!

        Марш победителей в радостном гуде…
        ??Радости много сейчас.
        Солнечный край мой, свободные люди,
        ??Песней приветствую вас!

        1936

        Май-победитель
        Перевод Н. Сидоренко

        Степной, лесною, горною
        Дорогою просторною,
        Как наш советский край,
        На радость всенародную
        К нам с песнею походною
        Идет зеленый Май.

        Гляжу, закинув голову,
        На солнышко веселое,
        Не опуская глаз:
        Такая ширь безбрежная,
        Кипучая, мятежная
        На родине у нас!

        Колонны за колоннами
        Идут, шумя знаменами,
        Как волны вешних вод.
        Над городами, хатами
        Мчат песни, став крылатыми,
        Ведь им неведом гнет.

        Полна снегами талыми,
        Бежит вода каналами
        В гранитных берегах,
        Впервые под столицею
        Встречается с зарницею
        Морских пространств размах.

        Дорогою просторною,
        Речной, степною, горною,
        Зеленый Май, спеши!
        Как много нами пройдено,
        Как возмужала родина,
        Как песни хороши!

        22 апреля 1937 г.

        Живет Руставели
        Перевод С. Городецкого

        ^{74}^
        Ни бури, ни вихри, ни черные годы
        ????Его не задели,
        В сказаньях-былинах и в думах народа
        ????Живет Руставели.
        В кристальных ручьях вдохновенного слова
        ????И в песенной трели,
        Звучащей из вечности снова и снова,
        ????Живет Руставели.
        В весенних зарницах певучего дара,
        ????Что мир облетели,
        И в образах ярких, светлее лазури,
        ????Живет Руставели.
        И в добрых порывах, чем души людские
        ????Горят и горели,
        В минуты покоя и в дни боевые
        ????Живет Руставели.
        Чудесные струны в старинные годы
        ????Грузинам звенели,
        Под солнцем советским на радость народам
        ????Расцвел Руставели.

        1937

        Устье
        Перевод Н. Сидоренко

        Я вновь живу от города вдали,
        Найдя приют в лесистом захолустье…
        И весело всегда стихи текли,
        Лишь вспоминал я уголок земли —
        Заросшее, покинутое Устье^{75}^.

        Пускай пески желтеют там и тут,
        Не пальмы южные под этим небосводом,  —
        Но мил душе гостеприимный люд,
        И холмики пологие встают
        В убранстве скромной и простой природы.

        О сосенки густые! О пески!
        Родной пейзаж на летнем солнцепеке!
        Здесь в жаркие, погожие деньки
        Ты пьешь смолистый дух, что ветерки
        Несут в своем невидимом потоке.

        Как в том краю чарующи леса!
        Сошлись к дорожкам и тропинкам сосны.
        Какой покой глубокий и краса!
        Вот вереска краснеет полоса,
        Гвоздики белой коврик медоносный.

        Стоишь, бывало, в затишке один,
        И целый мир лежит перед глазами.
        Теплынь струится от лесов, долин.
        Прогретый воздух свой прозрачный тын
        За Свислочью возводит над полями.

        Живет, дрожит, волнуется простор,
        И каждая букашка тащит что-то.
        Движенья сколько возле гнезд и нор!
        Чабрец пушистый расстелил ковер,
        Сзывая пчел,  — тут есть для них работа.

        Под горкою лучистый поясок  —
        То Балачанка светлою струею
        Ласкает невысокий бережок.
        Как хорошо, прилегши на песок,
        Понежиться здесь утренней зарею.

        Раскрыв шатры, богатыри дубы
        Стоят за речкой лагерем могучим.
        В борьбе с дубами вихри все слабы,  —
        Вершин ветвистых гордые чубы
        И в час грозы не бьют поклонов тучам.

        За Балачанкою, где Блужский бор
        Веселым шумом наполняет дали,
        Как будто охраняя косогор,
        Над ельником склоняет свой убор
        Сосна-старуха, затаив печали.

        Натянутые струны тишины
        Звенят от песни, что на крыльях мчится;
        Гудит мотор в волнах голубизны;
        Купаясь в солнце, дни моей страны
        Не устают счастливой песней литься.

        Летит-гудит над Устьем самолет,
        А кое-где внизу — кривые хатки,
        Заборы старые… Но мой народ
        Там светлые строенья возведет,
        Добьет былого жалкие остатки.

        Тут волю я даю своим мечтам;
        Знакомых мест я скоро не узнаю,
        Прочь выметут колхозы старый хлам.
        Я новые дома увижу сам
        И Устья ни на что не променяю!

        1937

        Устьинский холм
        Перевод Н. Сидоренко

        Заветный холмик в Устье отыскав,
        ??Люблю в свободные мгновенья
        ??Я в соснах наслаждаться тенью,
        ??Вести беседу, слушать пенье,
        Впивая мед лесов и запах трав.

        Пусть не богат, не славен холмик мой,
        ??Пусть он простой, не знаменитый,
        ??Но чабрецом зато покрыт он,
        ??Там пчелки вьются деловито,
        По капле мед сбирая золотой.

        Ковер гвоздики близ холма расцвел,
        ??Легко махровые снежинки
        ??Легли на тонкие тычинки,
        ??Колебля слабые былинки,
        Украсивши песчаный этот дол.

        Чудесный вид мне с холмика открыт,
        ??Голубизна сквозит далече,
        ??Семья дубов широкоплечих
        ??Стоит, как воины на вече,
        Что солнышко приподняли на щит.

        А там луга вдоль Свислочи легли,
        ??Лозняк с ольхой сплелись ветвями,
        ??Над островками, пустырями
        ??День веет синими шелками,
        Что вытканы дыханием земли.

        Вот аисты, чьи крылья тяжелы,
        ??Сюртук надев свой черноперый,
        ??Оглядывают косогоры,
        ??Как землемеры-ревизоры
        Иль важные заморские послы.

        Алмазами росы сверкает луг,
        ??След за охотником ложится:
        ??Стрелок высматривает птицу.
        ??Какой улыбкой взор искрится,
        Когда бекаса он подстрелит вдруг!

        Все видно мне, все звуки мне слышны:
        ??Шум трактора за Балачанкой,
        ??И мельница, что крыта дранкой,
        ??И песнь девчат из Березанки^{76}^,
        И небо — сплошь окно голубизны.

        Я с холмика в засушливые дни
        ??Гляжу в окно, как чередою
        ??Клубятся тучи предо мною,
        ??Я покорен их красотою,  —
        В них гром грохочет, молнятся огни.

        …Теперь живу от Устья я вдали,
        ??Сижу средь книг, чернил, бумаги.
        ??А в мыслях — лес, река, овраги,
        ??Клев рыбы в час вечерней влаги,
        Дары колхозной радостной земли.

        Из этих дум венок я вью простой.
        ??В нем вся теплынь и голос лета,
        ??Что солнцем ласковым согрето,
        ??В нем мирные мечты поэта…
        И всё — тебе, о Устье, холмик мой!

        18 октября 1938 г.

        Близко весна
        Перевод Б. Турганова

        Не сошел еще в низинах
        ??Снеговой покров,
        Веет холодом в долинах,
        ??Луг застыл, суров.

        Но яснее свод небесный,
        ??Больше в нем тепла.
        И надеждою чудесной
        ??Роща расцвела.

        С шапок белый пух стряхнули
        ??Сосны, тополя,
        Под деревьями проснулась,
        ??Ожила земля.

        Солнце взгорья пригревает,
        ??Сушит капли слез,
        И ручьи журчат, сбегая,
        ??Меж корнями лоз.

        По округе зазвенели
        ??Голоса весны,
        И полны пьянящим хмелем
        ??Радостные сны.

        Веселей навстречу свету
        ??Смотрят окна хат,
        Эй, колхозник, дело к лету,
        ??Шевелися, брат!

        Над землею, как жалейка,
        ??Солнцу в лад и в тон,
        Сыплет пташка-чародейка
        ??Первых песен звон.

        1938

        На новой земле
        («Легла дорога столбовая…»)
        Перевод Б. Турганова

        Легла дорога столбовая,
        Она зовет меня вперед;
        Иду, и мысль растет живая,
        И чувство новое растет.

        Куда ни гляну — ширь и воля,
        Уходит в небо дальний лес.
        Межи давно не видно в поле,
        Бурьян — и тот с земли исчез.

        Цветут луга в одеждах новых,
        Шумит листвой зеленый сад,
        И ветер в запахах сосновых —
        И он шумит на новый лад.

        Глядишь, дома встают, белея
        То с той, то с этой стороны,
        И тешат новизной своею,
        И сердце радуют, стройны.

        Вон там, раскинутый над долом,
        Клубами к небу всходит дым,
        И весть несет колхозным селам
        Гудок напевом молодым.

        Ползут по склону, через кочки,
        Волы стальные вверх и вниз,
        Ведет их девушка в платочке
        Иль комсомолец-тракторист.

        А тут, где лишь вчера болото
        Плитой лежало гробовой,  —
        Колосья поднялись без счета,
        Качая гордой головой.

        И над осушенной трясиной
        Пластами торф лежит, как щит,
        И высятся над всей равниной
        Громады черных пирамид.

        Идут колхозные подводы,
        Товар везут грузовики,
        И всё моложе год от года
        Седые даже старики.

        Леса полны весенним зовом,
        На край свой любо мне взглянуть.
        К земле, в ее наряде новом,
        Хотел бы сердцем я прильнуть.

        1938

        Джамбулу
        Перевод С. Городецкого

        В полях Украины, в предгорьях Памира,
        ??В казахских счастливых аулах
        Гремит многострунная звонкая лира,
        ??Симфония песен Джамбула.

        Чудесные песни его — словно зори,
        ??Что утром сверкают в лазури,
        Что радугой блещут в небесном просторе,
        ??Сплетаясь из солнца и бури.

        И дышит в них свежесть и юная сила,
        ??В них мудрость живет Казахстана,
        Порывы потоков, орлиные крылья
        ??В пленительных думах Бояна.

        Плывут его песни от края до края,
        ??Полны вдохновенного гула.
        Я деду Джамбулу привет посылаю,
        ??Люблю я акына Джамбула!

        Приветствую славную партию нашу,
        ??Что руки народов сомкнула
        Для дружбы великой, для дружбы всегдашней,
        ??Что нам подарила Джамбула.

        1938

        Тарасу Шевченко
        Перевод С. Обрадовича

        ^{77}^
        ??Я в твоих глазах,
        Двух глубоких, как небо, криницах,
        ??Вижу долгий шлях,
        ??Богатырский взмах
        Ввысь, где светит заря-заряница.

        ??Путь прошел ты свой,
        Как борец с непреклонною силой.
        ??Не угаснул твой
        ??В тьме огонь живой,  —
        Прахом пал твой мучитель постылый.

        ??И растет один
        Злой бурьян на могиле тирана,
        ??И дымит полынь
        ??На дурной вспомин,
        И, как пугало, пустошь кургана.

        ??А ты жив, кобзарь,
        И живут твои песни на свете.
        ??И тебе как дар
        ??Вольных песен жар
        Твои внуки приносят и дети.

        ??И приносят их
        Все народы советского края,
        ??Что в тяжелый миг
        ??Из криниц твоих
        Пили, в тьме бездорожья блуждая.

        ??Ширь цветущих стран
        Солнцем радостным ныне сияет,
        ??И кобзарь Боян,
        ??Словно великан,
        По земле своей с песней шагает.

        ??Я в твоих глазах,
        Двух глубоких, как море, криницах,
        ??Вижу светлый шлях
        ??И орлиный взмах
        Вдаль, где зори горят, заряницы.

        14 января 1939 г.

        Своему народу
        Перевод Е. Мозолькова

        ^{78}^
        На простор, на раздолье полей
        Выйди радостной, дружной семьею,  —
        Сотни новых и ясных путей
        Жизнь расстелет теперь пред тобою.

        Новой доли восходит заря,
        Будешь жить ты без панской опеки:
        Отошла, отцвела их пора,
        И панам не вернуться вовеки.

        Погляди, как просторно вокруг,
        Как притихли дворцы и костелы!
        Все твое! Это поле и луг,
        Строй в дворцах для детей своих школы.

        Так иди с нами вместе вперед,
        Распростившись с бедою-тревогой.
        Нас к счастливым вершинам ведет
        Наша партия верной дорогой.

        На простор, на раздолье полей
        Выйди радостной, дружной семьею,  —
        Сотни новых и ясных путей
        Жизнь расстелет теперь пред тобою.

        21 сентября 1939 г.

        «Гудит земля, дрожат леса…»
        Перевод Е. Мозолькова

        Гудит земля, дрожат леса,
        ??Им гулко вторят дали,
        А в небе льются голоса
        ??Крылатой, звонкой стали.

        Гремит, шумит, как ураган,
        ??Земли свободной сила.
        Спустилась ночь на вражий стан
        ??И плотно дверь закрыла.

        Ударил гром, и нет панов,
        ??И нет границ постылых:
        Прогнивший строй былых веков
        ??Не встанет из могилы.

        Огнем Кремля пылает стяг
        ??Над пробужденным краем,
        Горит он в утренних лучах,
        ??Ветрами колыхаем.

        Идут полки, спешат бойцы
        ??Советской славной рати,
        Свободу, мир, как их гонцы,
        ??Приносят каждой хате.

        Народ глядит бойцам вослед
        ??На стяги боевые:
        Таких бойцов не видел свет,  —
        ??Спасибо вам, родные!

        3 октября 1939 г.

        Над Свислочью
        Перевод П. Семынина

        Стряхнули одежды леса,
        Смолкают и птиц голоса,
        ??И травы повяли;
        Глядят сиротливо луга,
        Как пни, потемнели стога  —
        ??Намокли, опали.
        Туман и тоска над землей,
        И ветви холодной росой
        ??Кропят, как слезами.
        И я вспоминаю в тот миг
        О лете, пропевшем свой стих
        ??Листвой и цветами.
        К тем далям лечу я душой
        На зори, на пир золотой  —
        ??К дубам над рекою.
        Виденья и музыки звон,
        Как тихий чарующий сон,
        ??Плывут надо мною.

        Солнце встает из-за Блужского бора
        И стелет по взгоркам парчу золотую,
        Багрянцем украсило ель вековую,
        Что встала, как мать, и семью молодую
        Хранит, величаво шумя над простором.

        Шелка облаков уже прячут куда-то —
        Должно, чтоб на солнце они не слиняли;
        Как бусами, росы траву разубрали;
        Разлившись в покое торжественном, дали
        Внимают ликующим песням крылатым.

        Как вольно, как молодо летнею ранью,
        Когда просыпается тихая нива,  —
        Колосья на солнце глядят, как на диво,
        Над заводью ходит туман белогривый,
        И луг наполняется звоном, сверканьем!

        Иду не спеша я на Свислочь с удою,
        С червями, с краюшкой, распахнутый, бОсый,
        И ноги мне моют прохладные росы;
        Всем сердцем я слушаю день стоголосый,
        Дубов шум зеленый над быстрой водою.

        Тут счету им нет! И все, как магнаты,
        Горды, неприступны, глядят сановито,
        Как будто собралася царская свита,