Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Поэзия Драматургия / Китс Джон: " Колпак С Бубенцами Или Же Зависть Гиперион Падение Гипериона " - читать онлайн

Сохранить .
Колпак с бубенцами, или же Зависть. Гиперион. Падение Гипериона Джон Китс

        #

        КОЛПАК С БУБЕНЦАМИ, или же ЗАВИСТЬ

        Неоконченная поэма-сказка

        I

        В краях Индийских -- близ Гидаспа, мнится,--
        Стояла -- иль парила, что скорей --
        Малюток-эльфов славная столица.
        Царь Эльфинан, мельчайший меж царей,
        Влюблялся в человечьих дочерей,
        Любил их руки нежные, и губы,
        Что, чудится, взывают: обогрей! --
        А вот из фей не выбрал ни одну бы.
        Царь утверждал: ему бесплотные не любы.

        II

        Любить людей -- для эльфа срам и грех;
        И всяк служитель тамошнего храма
        Грозил навзрыд: беда постигнет всех
        За преступленья царственного хама,
        Что на закон плюет весьма упрямо.
        Какая драма! Государь ведом
        Лишь вожделеньем; подвернется дама --
        И тот же час -- Гоморра и Содом,
        Пока жрецы сулят и молнию, и гром!

        III

        Парламент, возмущенный государем,
        Воззвал: отверзни августейший слух,
        Уймись! Иначе в грязь лицом ударим!
        Ужели мало нежных фей вокруг?
        Ухлестывай за духами, о дух!..
        И царь ответил -- мыслю, с перепугу
        (Он фей терпеть не мог ни на понюх):
        "Согласен, мой порок сродни недугу!
        Средь бестелесных дев сыщите мне супругу".

        IV

        Гонцы к Пигмаю, в горский Гималлой
        Порхнули резво, умолили хана:
        О величайший! Свергни спесь долой!
        Царю потребна дочь твоя, Кроханна!
        Гонцы скончали речи невозбранно
        И улетели с лучшей из невест.
        Малютки-эльфы -- мощная охрана,
        И токмо няня, челяди замест,
        Летела с девой: Бог не выдаст, шмель не съест.

        V

        Людскую душу в область эмпирея
        Сонм ангельский заботливо несет --
        И эльфы так же возносили, рея,
        Царевну под сапфирный небосвод,
        И веял ей навстречу ветр высот...
        В полете эльфы спали, в нем же бдели,
        А если скучноват бывал полет --
        Невесте встать с пернатой колыбели
        Да promener a l'aile заказано ужели?

        VI

        "Голубка, лучше смолкни, ей-же-ей! --
        Рекла невесте няня Кораллина. --
        Близ нас укрылся в облаке Хиндей,
        Лукавая и злая образина!
        Ох, кажется, ясна ему картина!
        Сотри-ка слезы, прекрати-ка стон --
        Старик Хиндей хитрее лисовина!
        Он царский верноподданный шпион!
        Родная, твой обман уж заподозрил он! --

        VII

        Хиндей услышит храп усталой мыши,
        Коль скоро в половицах есть нора!
        Хиндей считает черепицы крыши --
        И знает, сколь под крышей серебра
        И золота -- и думает: пора
        Изъять их! О, Хиндей..." Но дева няне
        Велела: "Стихни! Ты глупа, стара!
        Да мне ли опасаться этой дряни?
        Я в ненавистный брак влекома на аркане!

        VIII

        О, мой любимый смертный, где ты?" -- "Цыц!" --
        Шепнула няня, да царевна-кроха
        Такой метнула огнь из-под ресниц,
        Что нянюшка решила: дело плохо!
        И стихла, удержать не в силах вздоха,
        Поскольку от воспитанницы злой
        Ждала в отместку вящего подвоха:
        Кроханна ущипнет -- хоть волком вой!
        А может уколоть аршинною иглой...

        IX

        Приструнив няню, дивная Кроханна
        Со скукой и тоской наедине
        Стенала и скулила непрестанно,
        Кляня судьбу злосчастную, зане
        "Прощай навек" родной рекла стране.
        Корысти государственной в угоду
        Горянке славной дни влачить на дне
        Долин? Достаться подлому народу?
        В низину снизойти? К столь низменному сброду?

        X

        Рыдала фея в носовой платок --
        Тож лепесток фламандской розы. Кроме
        Изложенного, был еще чуток
        Иной резон скорбеть об отчем доме --
        Хиндей сие поведал в пухлом томе
        "Записок" знаменитых (Жукк и Сын,
        Что любят мертвых уличать в сороме,
        Издали труд подобный не один --
        Извольте заглянуть в их книжный магазин).

        XI

        Честит Хиндей, не сдерживая злости,
        За мерзкое распутство всех подряд,
        И всем подряд перемывает кости,
        Усердно регистрируя разврат,
        В котором грешен всяк и виноват;
        Глаголет он, историю копая
        (И тут Хиндею Геродот не брат),
        Как фею-шленду, эльфа-шалопая
        Толкала к людям страсть -- постыдная, слепая.

        XII

        Откроем указатель. Буква К...
        О что за имена! Какие лица!
        И мы Кроханну там наверняка
        Отыщем без труда. Ага... Страница...
        Листаем... Напечатано: срамница!
        Такое автор о царевне плел,
        Что впору плюнуть или прослезиться!
        "Влеченье к людям -- худшее меж зол!" --
        Сказал Хиндей -- и в том уперся, как осел.

        XIII

        Кроханну прошлым он корит романом:
        Мужчина был ей дорог, люб и мил
        Задолго, мол, до брака с Эльфинаном!
        Но и во браке, мол, не поостыл
        Сжигавший дрянь сию преступный пыл:
        Сбегала, дескать, с мужниного ложа
        В Бреданию -- любезный гамадрил
        Там обитал, злопакостная рожа!
        Царица, мол, жила, грехи вседневно множа.

        XIV

        Но полноте! Оставим болтовню --
        Пускай болтают сойка да сорока.
        Царевну я пока что не виню --
        Зачем ее порочить раньше срока?
        Подобный брак -- несносная морока!
        Сам Эльфинан -- поведать вам дерзну --
        В супружестве таком не чаял прока:
        Он, женской плоти нежной белизну
        Любивший -- получал бесплотную жену!

        XV

        Едва послы его -- точнее, сваты --
        Вспорхнули над макушками дерев,
        Забился Эльфинан к себе в палаты,
        Как зябнущий баран в уютный хлев,
        И в жалобах излил никчемный гнев.
        И тщетно звал, простертый на диване,
        Милейшую меж прочих смертных дев...
        И мщенье обмозговывал заране:
        "Парламент! Ох и шваль -- и смерды, и дворяне!

        XVI

        Я кой-кого изрядно проучу,
        И кое-кто дождется укорота;
        Я кой-кого отправлю к палачу,
        И кой-кому палач отрубит что-то!
        Не депутаты -- золотая рота!
        Ишь, супостаты любящих сердец!
        Одергивать меня, как обормота?
        Я царь, иль нет? Не я ль ношу венец?
        Я славный Эльфинан, иль тряпка, наконец?

        XVII

        И лорду-канцлеру, лисице хитрой,
        Приуготовлю преотменный шиш:
        Его сынок хотел венчаться митрой --
        Теперь уже не выгорит, шалишь!
        А младший Хреннинг пусть мечтает лишь
        О долгожданном генеральском чине!
        Церковная богаче будет мышь,
        Чем царедворцы многие отныне --
        Щедрот моих, клянусь, не станет и в помине!

        XVIII

        Ха! Герцог А.! Твой отпрыск волен ждать,
        Но не дождется Ордена Подвязки --
        Визжали ты, сестра твоя, и мать
        О том, как царь дарует смертным ласки!
        Что, полагали, я страшусь огласки?
        Ха! Графу Б. придется жить в кредит...
        А вот Палату Общин без опаски
        Не тронешь -- ибо сволочь там сидит;
        Силен мужицкий сброд, и превесьма сердит.

        XIX

        Чудовищная, подлая затея!
        Какую стерву с Гималлойских гор
        Доставят мне, о свадебке радея?
        Проклятый брак, поганый приговор!

        На плаху легче, лучше на костер!
        Прелестнейшая Берта! Разве тать я?
        Порхну к тебе на головной убор,
        А после поброжу по складкам платья --
        Да перст мизинный твой порой возьму в объятья!"

        XX

        С минуту бедный царь лежал простерт --
        Пока не вытер слезы покрывалом
        И не восстал с дивана, зол, как черт:
        К любви найдя препону даже в малом,
        Влюбленный обращается вандалом!
        И зычно грянул грозный царский глас;
        И, точно понукаемый стрекалом,
        Поспешно царь продиктовал указ:
        Всех пойманных ворюг -- на плаху, и тотчас.

        XXI

        "Эбен!" (Эбеном издавна владыка
        Прозвал пажа. Пригож и чернокож,
        Любимый царский раб из Мудамбика,
        Умен был этот эльф, и прыток тож,
        И часто правду молвил, а не ложь,
        И потому бывал нечасто порот).
        "Эбен! Искать гадателя пойдешь --
        Зовется Плудт, недавно прибыл в город!
        Сыщи, тащи сюда -- хоть волоки за ворот!

        XXII

        Постой! Пойдешь без моего кольца --
        Вещун тебе покажет фигу с маком:
        Наверняка такого молодца
        Сочтет убийцей, либо вурдалаком;
        А перстень свой лишь доблестным служакам
        Даю! Скажи: затянется расспрос --
        Любой кудесник до расспросов лаком, --
        Есть у царя усердный кровосос,
        Цепной комар, -- а есть и рой несытых ос!"

        XXIII

        Нешуточную бросивши угрозу,
        Унялся Эльфинан, и вновь прилег,
        И томно принял царственную позу.
        А раб, нутром почуявший батог,
        Безмолвно пятясь, вышел за порог,
        И двинулся к астрологу в обитель:
        Столицу знал он вдоль и поперек,
        Насквозь разведал -- верить захотите ль? --
        Гораздо лучше, чем любой исконный житель.

        XXIV

        Смеркалось, и оптовым на замки
        Закрыться подошла пора лабазам,
        А где продажа в розницу -- рожки
        Зажглись, шипя веселым, ярким газом
        (Врачи глаголют, он сродни заразам).
        Теки по трубам, газ, расторгни мрак,
        Потешь нам душу и обрадуй разум!
        Свечной торговец, нынче ты -- бедняк,
        И вскоре не у дел останется светляк.

        XXV

        Эбен презрел кондитерские лавки
        (Он во дворце халву и пастилу
        Нещадно трескал и просил добавки);
        Он важно шел -- и вдруг изрек хулу:
        Отчаянно фальшивил на углу
        Скрипач, игравший токмо ради хлеба.
        "О, где бы взять поганую метлу!" --
        Рыкнул Эбен. Тут капли пали с неба,
        И хлынул дождь, и раб забрался в кузов кэба.

        XXVI

        "Я дерну шнур, -- сказал Эбен. -- Мой Бог!
        Ну, где такую сыщешь колымагу?
        Сиденье -- рвань, в обивке -- уйма блох.
        Одер ледащий не прибавит шагу:
        Я скоро трупом, намекает, лягу!
        Стекло приспустишь -- больше не поднять,
        И всюду щели пропускают влагу!
        О Боже, мы ползем -- за пядью пядь!
        Пора бы паланкин использовать опять!

        XXVII

        О ты, ползущий медленней улитки,
        И тяжко раздувающий бока!
        Ты утром вез бедняцкие пожитки,
        А днем возил, увы, ростовщика,
        Что бедняка прижмет наверняка;
        И вечером тебе нашлась обуза:
        Из кабака доставил седока
        Домой. О, ты влачил немало груза!
        С удачей у тебя, о кляча, нет союза.

        XXVIII

        Шагай, бедняга, не жалей подков!
        Ты держишься в оглоблях еле-еле,
        А надо на кивок, иль жест, иль зов
        Покорно поворачивать к панели:
        Увы, не потрудились -- не поели
        Ни ты, ни кучер, уж таков закон.
        Вздыхай, бедняга, о своем уделе!
        Вздыхай, пока тебя летят в обгон
        Карета, и ландо, и прыткий фаэтон".

        XXIX

        И тут, заметив нужный переулок,
        Эбен без промедленья дернул шнур.
        Замолк ужасный скрип колесных втулок,
        Застыл одер, измучен и понур.
        "Да, сударь! -- молвил кучер. -- Перекур:
        Тут ни проезду нету, ни проходу!
        Глядите, сколь пролеток, бричек, фур --
        Толпиться, вишь ты, нонче взяли моду!
        Видали, сударь, мух, слетающихся к меду?"

        XXX

        Сошел Эбен. Мощенные слюдой,
        Повсюду отражали тротуары
        Эбеновую рожу с бородой,
        Какую отпускают янычары,
        Пунцовый плащ, атласные шальвары
        (Их натянул бы даже падишах),
        Кушак шелковый -- а еще динары,
        Что и в носу блистали, и в ушах:
        Любимый царский раб рядился в пух и прах.

        XXXI

        Спеша вперед, Эбен с любовью пылкой
        Гляделся в сумрак слюдяных зеркал --
        И расплывался радостной ухмылкой
        (Он чаял государевых похвал).
        И, созерцая собственный оскал,
        Домчался к магу вихрем, ураганом;
        Швейцара кликнул, взором засверкал,
        Зелено-бело-золотым тюрбаном
        Тряхнул, и поиграл огромным ятаганом.

        XXXII

        "Похоже, у хозяина прием?" --
        Эбен спросил. Швейцар сказал: "Куда там!
        У нас под боком нынче торг тряпьем --
        Царь женится, пришла пора затратам!
        Здесь Magazin des Modes на радость фатам
        И женам их открыли... Тарарам!
        Нашлось употребление деньжатам!..
        Хозяин мой под этот шум и гам
        Не в силах ни таблиц чертить, ни пентаграмм.

        XXXIII

        В науке нешто воспаришь к вершинам,
        Коль от земной заботы очумел?
        А dentes sapientiae мышиным
        Растет цена! А сколько стоит мел!
        А уж почем чеснок и чистотел!
        И aqua-vitae надобна, однако,
        Для ворожбы и ей подобных дел!
        Увы: не сыщешь денежного знака --
        Забудь и помышлять о знаках Зодиака.

        XXXIV

        Венеру кличешь -- отверзай мошну:
        Корыстны, сударь, некие светила!
        Но, entre nous, приверженность к вину
        Хозяина изрядно разорила".
        Эбен изрек: "Потише! За перила
        Держась, гадатель вниз ползет, как рак!
        Багровее не видывали рыла!
        Гляди, обулся лишь в один башмак!"
        "О да, -- шепнул швейцар, -- на это он мастак".

        XXXV

        Да, собственной блистательной персоной
        По лестнице спускался звездочет,
        Поникший и подобный мухе сонной,
        И выступавший задом наперед.
        Он каждую ступеньку в свой черед
        Нащупывал ногой... "Мою дворнягу
        Хоть кто-нибудь с дороги уберет? --
        Он бормотал: -- Ведь раздавлю беднягу..."
        "Давно, -- сказал швейцар, -- ваш песик задал тягу".

        XXXVI

        Воспрянул Плудт: "А вот и царский паж!
        Про твой визит рекла моя наука.
        Рычит во гневе повелитель ваш,
        Промешкаешь -- отведаешь бамбука!
        Скорее в путь, и более -- ни звука.

        Спешим!.." И вот астролог и арап,
        Подобно стрелам, пущенным из лука,
        Примчали к царской спальне. В оной раб
        Учуял некий шум, напоминавший храп.

        XXXVII

        Шепнул Эбен: "Какая же таблица
        Вещала -- мол, царя объемлет ярь?"
        Шепнул гадатель: "Да! Владыке снится,
        Что он тебя, ехиднейшая тварь,
        Терзает, как разгневанный дикарь".
        "Срамлю тебя, -- сказал Эбен, -- сполна я!
        Шумит игрушка, созданная встарь --
        Богатая игрушка, заводная:
        Урчит бенгальский тигр, британца уминая".

        XXXVIII

        Эбен толкнул гадателя: "За мной!"
        Они в покой вступили тише теней
        И, хоть сидел властитель к ним спиной,
        Не позабыли преклонить коленей
        И пали ниц, ничтожнейших смиренней:
        Не столь Эбен боялся пауков,
        Не столь Эбен страшился привидений,
        Сколь кесаря, когда, уйдя в альков,
        С игрушки заводной тот свесть не мог зрачков.

        XXXIX

        Не смея покоситься друг на друга,
        Вещун и раб лобзали так и сяк
        Ковер заморский, бывший краше луга --
        Там выткан был цветок любой и злак,
        И мягкий ворс являл предивный зрак...
        Игрушка заводная замолкала.
        Царь Эльфинан десницу сжал в кулак
        И, повелитель старого закала,
        Чернильницу разбил, и три больших бокала.

        XL

        Царь обернулся: "Жалко, недосуг --
        И краткой будет речь моя, и кроткой!
        Глухонемых заставил бы я слуг
        Твоей, Эбен, заняться обработкой --
        О, как любой из них владеет плеткой!
        Проваливай! А ты, халдейский маг,
        Восстань! Желаешь подкрепиться водкой?
        А может быть, в шампанском -- вящий смак?
        Иль херес предпочтешь? А хочешь -- пей коньяк".

        XLI

        "Властитель правоверных! -- рек астролог: --
        Владетель дивных пьянственных хором!
        И выбор прост, и разговор недолог:
        Я предпочту ямайский старый ром".
        "Залейся, -- царь изрек, -- таким добром!"
        И молвил Плудт: "О, с радостью великой!
        Но -- каюсь: в этикете слаб и хром --
        Нельзя ли сдобрить оный ром толикой
        Creme de citron -- дабы не сделаться заикой?"

        XLII

        "Я пью твое здоровье, Плудт! И пью
        За Берту!" -- "Берту? -- рек астролог: -- Браво!
        Но столько Берт!" И царь вздохнул: "Мою
        Алмазом чту, а прочие -- оправа".
        "Но ведь любая, -- Плудт икнул, -- держава
        Бесчисленными Бертами кишит!
        Я знаю Берту Ватсон -- ух, отрава!
        И Берту Пэйдж -- наперсницу Харит;
        И помню Берту Нокс, и видел Берту Смит...

        XLIII

        О Берте, вам любезной, больше вдвое
        Гадатель должен выведать сперва:
        Прозвание скажите родовое".
        И царь ответил: "Перл! Моя глава
        Пред Бертой Перл склоняется! Молва
        Идет о Берте всюду! Есть ли чище
        И краше перлы? Тут мои слова
        Окажутся бессильны, блеклы, нищи...
        Да! -- в Кентербери, Плудт, ищи ее жилище".

        XLIV

        "Ба! -- крикнул маг: -- Она!.. Давным-давно
        Покинул я дитя под чуждым кровом --
        Дитя, что было в полночь рождено,
        В индийских дебрях, где с тигровым ревом
        Сливались вопли матери... В суровом
        Родиться Берте выпало краю --
        Здесь горе вдовам, и лафа коровам!
        Я крошку ясноглазую сию
        Похитил -- и потом подкинул, признаю".

        XLV

        "Не знаю, -- рек монарх, -- гадать не стану,
        Правдивый ты рассказчик, или враль.
        Допей бокал, ступай сюда, к дивану!
        Сочти мой пульс, восчуй мою печаль!
        И, если ты ученый, а не шваль,
        То госпожу в мои доставь чертоги!"
        И молвил Плудт: "Я в жизни лгал едва ль!
        Я вправду тать милейшей недотроги!
        Я истину вещал, а вы чрезмерно строги".

        XLVI

        "Орудуй, Плудт! Иначе головой
        Ответишь, ибо скипетром расквашу
        Башку!" -- "О царь, неужто булавой
        Послужит скипетр? Боже, что за кашу
        Я заварил!.." Но император чашу
        Горчайшую испить успел до дна,
        И был готов к любому ералашу.
        И маг вздохнул: "Где-где живет она?..
        Дозвольте ром залить стаканчиком вина!"

        XLVII

        И длань простер к фламандскому фужеру
        (Владел им прежде адмирал де Витт),
        Кларетом налил -- но не всклянь, а в меру, --
        И осушив, обрел довольный вид,
        И, точно из пучины всплывший кит,
        Вздохнул -- и ровно через пол-минуты
        Напитком тем же был фужер налит
        И выпит. Маг хихикнул: "Фу ты-ну ты!
        Вы щедры, государь, хоть речи ваши круты!

        XLVIII

        -- Не плачьте, князь! -- он крикнул, и сосуд
        Наполнил вновь: -- Не плачь, продолжим пьянку!
        Ужасен пульс твой, но тебя спасут!"
        Ответил царь: "Присядь на оттоманку!
        Рассвет забрезжил -- мыслю, спозаранку
        Орать негоже. Ты бы чем-нибудь
        Закусывал, дружок... Возьми-ка склянку
        С водою розовой, и хоть чуть-чуть
        Чело мне освежи, и страждущую грудь!

        XLIX

        -- Кроханна! Тьфу!" -- завыл он. "Лишь о Берте, --
        Ответил маг, -- раздумывай, дурак!
        Поверь... Ох, государь, винюсь! Поверьте:
        Удавкой вам вовек не станет брак!
        Кроханна? Фи! Кривляка средь ломак!
        А Берта... -- И пошарил он в кармане: --
        А Берта -- самый цвет, и самый смак!"
        И, с ловкостью, присущей обезьяне,
        Расшитый плат явил, припрятанный заране.

        L

        "Вот! Летней ночью вышила сама
        Себе обнову Берта Перл когда-то!"
        И царь, лишаясь царского ума,
        Вцепился в ткань расправленного плата
        И плакал, точно лютая утрата
        Его постигла... И являла ткань
        Цветы в лучах восхода иль заката,
        Луну являла, тигра, кобру, лань:
        Обычен был платок -- затейливая дрянь.

        LI

        Монарх его разглядывал, доколе
        Не прояснился августейший взор:
        "Как учат рукоделью нынче в школе!"
        И вдруг -- девиз увидел царь в упор:

‘Отыди прочь, Эрот, презренный вор!'
        Царь пошатнулся -- пошатнешься, если
        Такое зришь надеждам вперекор!
        "Эй! -- маг воскликнул: -- Отдохните в кресле!
        Надежды не мертвы -- наоборот, воскресли!

        LII

        -- "Отыди прочь"? Толкуй: "спеши сюда!.."
        Но к делу. Ни за что на свете фею
        Не наречете вы женой? О да,
        Разумно. Ибо как же я посмею
        Перечить вам? Свою подставить шею?
        В особе царской обрести врага?
        Вы мне башку снесете, как злодею --
        Ведь царская расправа не долга!
        А мне башка моя, поверьте, дорога!

        LIII

        -- Да, впрочем, и противно этикету,
        Когда желания смиряет князь,
        К любви своей влекущийся предмету!
        Лишь смерды смирны, ибо смерды -- мразь!
        Скажу по размышленьи, не страшась:
        Я удавил бы всякого прохвоста,
        Что князя упрекнет за эту связь --
        Ведь невеличка Берта -- фея просто:
        Изящна, и худа, и крохотного роста".

        LIV

        "Который час, гадатель?" -- "Скоро пять, --
        Гадатель молвил. -- Уж запела птица,
        Товаркам говоря: довольно спать!
        Вам на чело рассветный луч ложится.
        Задуть ли свечи?" -- "Да! Но где ж юница?
        Лети за ней, а не витийствуй тут!"
        "Нет, -- маг изрек, -- любовницей разжиться
        Отправитесь вы сами -- ведь не чтут
        К любимой деве путь за непосильный труд!"

        LV

        "Я сам?" -- "О да! Ведь числитесь героем!
        А чтобы деву не объяла жуть,
        Поскольку в поднебесье взмыть обоим
        Придется вам, и долгий править путь,
        Заставим Берту славно прикорнуть --
        И визг не повредит монаршей прыти.
        Но действуйте немедля -- в этом суть".
        "Немедля?" -- "Да. Достигнуть, извините,
        Вам Кента след, пока светило не в зените".

        LVI

        И прояснилось царское чело!
        И молвил маг: "Моя награда -- чарка!..
        Двадцать четвертое у нас число,
        Апрель... Грядет канун Святого Марка...
        И коль такого алчете подарка --
        Сию минуту прогоните лень!
        Барашек мой, вас ожидает ярка!
        Поверьте, сей глагол -- не дребедень:
        Похитить Берту вы лишь в этот властны день!"

        LVII

        И брови снежно-белые насупил
        Великий маг, всеведущий старик,
        И очи воспылали, точно жупел,
        И посуровел добродушный лик;
        Десница вознеслась -- и через миг,
        Нырнувши в плащ, нашарила меж складок
        Волшебнейшую из волшебных книг --
        Влияла книга на миропорядок,
        И были в ней ключи ко множеству загадок.

        LVIII

        "Возьмите книгу... Царь, да вы же трус!
        Не бойтесь, прикоснитесь к переплету!
        Сей пухлый том -- весьма изрядный груз,
        Но не помеха вашему полету;
        А Берту в безмятежную дремоту
        Повергнет он: сей том, сей амулет
        Навеет спячку даже бегемоту!
        Закутайте девицу в теплый плед --
        И умыкайте. Вам преграды в небе нет!

        LIX

        "А заклинать придется?" -- "Нет, не надо.
        Лишь положите книгу на постель,
        В которой спит подкинутое чадо --
        И все тут". -- "О, заветнейшая цель! --
        Воскликнул царь: -- За тридевять земель
        Спешу, и возвращусь без проволочки!
        Ты станешь пить, как не пивал досель:
        Не из бутылки жалкой, но из бочки!
        А хочешь мужем быть Кроханны, ханской дочки?"

        LX

        И молвил маг: "Благодарю за честь...
        Ах, да! Начнутся пересуды, споры:
        "Где государь?" И разнесется весть:
        У царства -- ни надежи, ни опоры!
        Но я скажу, что вы изрядно хворы:
        К царю нельзя, владыку бьет озноб!
        А коль жрецы -- проныры да притворы --
        Елеем ваш решат помазать лоб,
        Отвечу: торопить царя негоже в гроб".

        LXI

        "Пора! Пора! Открой окно, гадатель!"
        "Ого! -- воскликнул маг, открыв окно:
        Стадами нынче бродит обыватель
        В такую рань!" -- " Увы, немудрено, --
        Заметил царь: -- Ты падок на вино,
        А чучела сии весьма охочи
        До зрелищ: недоспали, смерды -- но
        Кроханну ждут, горе возводят очи...
        Найдется им, о чем судачить ближе к ночи!"

        LXII

        И хмыкнул Плудт: "Ого! Они орут!
        Ага! Послы вернулись! Прилетели!
        Сколь утро ясно, сколь несметен люд!
        Сколь облачные блещут цитадели!..
        К лесной опушке, где чернеют ели,
        Снижается бесчисленный кортеж,
        Кружась и вихрясь... Эдакой метели
        В апреле мы не видывали прежь!
        Сколь нынче воздух чист и несказанно свеж!"

        LXIII

        "Отлично, Плудт! Кортеж подобен вьюге...
        А эти "сколь"! Ну, право, ты поэт!"
        "О государь, прочтите на досуге
        Мои безделки! С юношеских лет
        Служил я Фебу, Музам дал обет!
        Не смейтесь! Труд нелегок и долгонек!
        Подите, сочините хоть куплет!"
        Царь отмахнулся, взлез на подоконник:
        Стихов не сочинял, -- но зрелищ был поклонник.

        LXIV

        Народ ликует. И наперебой
        Все колокольни город полнят звоном;
        Гремят оркестры, с пушечной пальбой,
        Что горожанам не грозит уроном,
        Соперничая; флагам и знаменам
        Привольно полоскаться на ветру.
        Близ Эльфинана сядет в зале тронном
        Кроханна! -- и в столице ввечеру
        Вина получит всяк по целому ведру!

        LXV

        Кортеж кружился над жемчужной башней,
        Сверкая в свете ласковой зари.
        Наипервейшим, с важностью всегдашней,
        Летел Хиндей, за ним летели три
        Пажа, вослед пажам -- секретари,
        Затем -- не забывать о протоколе! --
        Затем рабы, верзилы-дикари,
        Несли усердно -- хоть и поневоле --
        Герб гималлойский: мышь на серебристом поле.

        LXVI

        Затем летела знать; за знатью -- рать,
        Крылатые бойцы в надежных латах;
        За ратью -- рой рабов, тащивших кладь
        (О, сколько силы в неграх и мулатах!);
        Затем двенадцать лекарей в халатах
        Парчовых... И блистая, как звезда,
        Витала в сонме спутников крылатых
        Царевна -- и уж как была горда,
        Что служит ей одной столь славная орда!

        LXVII

        Кто равнодушен к эдакому блеску?
        Царевна засмеялась, глядя вниз...
        Царь застонал, задернул занавеску:
        "Мерзейшая из пакостных актрис!
        Лечу! Лечу! Кривляку ждет сюрприз!
        Какая тварь! Ужимка за ужимкой!
        Снабди сию секунду, старый лис,
        Меня волшебной шапкой-невидимкой --
        Иначе мой побег окончится поимкой!"

        LXVIII

        Вооружась волшебным колпаком,
        И том волшебный крепко взяв под мышку,
        Царь Эльфинан прищелкнул языком,
        И стал похож на дерзкого мальчишку.
        "Прощай, Кроханна! Право, просишь лишку!
        Прощай, прощай! И ежели навек --
        Навек прощай!" И Плудт увидел вспышку --
        Он даже не успел захлопнуть век:
        Царь Эльфинан исчез, едва "прощай" изрек.

        LXIX

        "Ого! -- воскликнул маг: -- Свершилось чудо!
        И впрямь лететь решился, идиот!
        Ну что же, выпивкой займусь покуда --
        Хоть после мне Хиндей башку свернет".
        Маг осмотрелся, как шкодливый кот:
        "О, сколь же здесь алмазов и рубинов!
        Да мне ли восседать, разинув рот,
        И ничего из ларчиков не вынув?
        Есть вещи поценней бутылок и графинов!"

        LXX

        -- Царю -- наука: не пускайся в блуд!.."
        Гласят иные летописи, будто
        Сие сказав, умолк навеки Плудт.
        Мол, прогуляться потянуло Плудта,
        И Плудт, на посошок напившись люто,
        По лестнице сходил, творя зигзаг.
        Стопа же лишь одна была обута,
        И, сделав роковой неверный шаг,
        Свалился вниз, и враз убился насмерть маг.

        LXXI

        Но летописи лживые нередки!
        И живо эту опровергнут чушь
        Хиндеевы записки и заметки.
        Хиндею должно верить -- честный муж,
        Изящно повествующий к тому ж --
        Хотя витиевато. В стих певучий
        Не втиснешь эту прозу, коль не дюж!
        Вперед, Пегас, летим искать созвучий:
        Здесь отличиться нам отменный вышел случай!

        LXXII

        Дневник Хиндея -- истины врата.
        Читаем... "Полночь. -- Мгла. Тридцать шестая
        Под нами промелькнула широта,
        И курсом на Тибет промчала стая
        Скворцов. -- На крылья нам легла густая
        Примерно в четверть первого роса. --
        Укрыл царевну мехом горностая:
        Озябнув, эта девица-краса
        Рычала погрозней рассерженного пса.

        LXXIII

        Час без пяти. -- Из новенькой двустволки
        Дуплетом сбил ночного мотылька. --
        Изжарил: есть хотели все, как волки;
        Царевна же не съела ни куска.
        И пусть не ест, печаль невелика. --
        Недобрый знак: навстречу мчится филин!
        Пишу и вкось, и вкривь -- дрожит рука...
        Я, не лишенный мозговых извилин,
        Предвижу: будет брак несчастьями обилен!

        LXXIV

        До трех часов пересекали мы
        Пространство над песками Черной Гоби. --
        Вдали вздымался, под покровом тьмы,
        Вулкан великий, изрыгавший в злобе
        Огонь и лаву, скрытые в утробе. --
        Клубился дым, стоял несносный смрад,
        Как будто в мерзкой городской трущобе. --
        Сменили курс: не воздух -- сущий яд,
        И раскаленных глыб весьма опасен град.

        LXXV

        Примерно в три часа метеоритом
        Накрыло наш обоз. -- Какой удар!
        Жалею о сервизе, вдрызг разбитом
        (Еще погибли паж и кашевар). --
        Царевне обожгло подол -- кошмар!
        Она визжала: "Ух, головотяпы!" --
        И обещала уйму лютых кар.
        Да, не хотел бы ей попасться в лапы...
        О ужас! Нетопырь моей коснулся шляпы!

        LXXVI

        Три двадцать и четырнадцать секунд. --
        Большой пожар на западной равнине:
        Пылает город. -- Битва или бунт? --
        Ах, это город Балх! Боюсь, отныне
        Конец его богатствам и гордыне... --
        Близ нас парит чудовищный грифон!
        Удвоил стражу: дам отпор скотине! --
        Отставить. Пронесло. Убрался вон.
        Летим не без помех, но все же без препон.

        LXXVII

        Три тридцать. -- Отдохнуть велит рассудок.
        Пятиминутный сделали привал
        На облаке. -- Внизу, под звуки дудок
        И бубнов, шел пикник, иль карнавал:
        Облюбовав обширнейший прогал
        Меж древних кедров, буйные оравы
        Отплясывали. Кто не танцевал --
        Другие находил себе забавы,
        А кое-кто и спать ложился прямо в травы.

        LXXVIII

        Убил гуляку, обронив брегет
        (Хорошие часы, ей-Богу, жалко!) --
        Два золотых тотчас метнул вослед,
        В уплату за услуги катафалка. --
        По мопсу ханской дочки плачет палка:
        Ворчал в ответ на мой игривый свист! --
        Царевна, как заправская гадалка,
        Тасует карты: назревает вист. --
        Сыграли. Говорит, я на руку нечист.

        LXXIX

        И в шахматной игре свою сноровку
        Царевна показала после карт.
        Под шахом совершая рокировку,
        Вошла в неподражаемый азарт
        И зарычала, точно леопард. --
        Четыре с чем-то. -- Ранняя пичуга
        Поет. -- Прислуга дремлет у бомбард. --
        Царевна спит. -- Царю придется туго:
        Во сне зовет она возлюбленного Гуго.

        LXXX

        Ох! Маховое выпало перо
        Из левого крыла! Ужель дряхлею?
        Да нет же! Чует, чувствует нутро:
        Я полон сил! Ведь я себя лелею
        Как цветовод -- любимую лилею! --
        Примерно пять. Зарей горит восток. --
        Примерно в шесть увидели Пантею. --
        Велю снижаться за витком виток,
        Чтоб нами весь народ полюбоваться мог.

        LXXXI

        По нисходящей прянули спирали. --
        Какие толпы! Сколько суеты! --
        Мещане в высь восторженно взирали,
        Как солнце увидавшие цветы. --
        Велел парить, убавить быстроты. --
        Бутоны, первоцветы луговые
        Несметно, как осенние листы,
        Повсюду сыпались на мостовые. --
        И ликовал народ, вытягивая выи.

        LXXXII

        А дальше, мнилось, лицами зевак
        И улицы и площади мостили!
        Над каждой кровлей полоскался флаг,
        И стягами украсили все шпили:
        Старались, не ленились, простофили!..
        По городу катился громкий гул,
        И чудилось, бушует море, или
        Большое стадо буйволов спугнул
        Охотник (сей пассаж -- народу не в похул).

        LXXXIII

        "Ура невесте царской! Честь и слава!" --
        Разнесся рев. Невеста же в ответ
        Раскланялась налево и направо,
        Меча пригоршни золотых монет --
        Не медяков, как утверждали, нет!
        Я не иду к царевне в адвокаты,
        Но клевета сия -- постыдный бред!
        О, сколь неблагодарны скорохваты,
        Спешившие ловить цехины и дукаты!

        LXXXIV

        Но все же всяк ревел, как добрый слон:
        "Кроханна, славься!" И под эти клики
        Мы низлетели наземь близ колонн
        Имперской знаменитой Базилики.
        На караул гвардейцы взяли пики,
        Вельможи низко поклонились нам
        И подняли приветливые лики.
        Вступаем во дворец... О стыд и срам!
        Какой хаос! Какой нежданный тарарам!

        LXXXV

        Замест монарха и монаршей свиты
        За широко раскрытыми дверьми
        Крикливые столпились троглодиты,
        С несмысленными схожие зверьми --
        Вернее, эльфы, пьяные вельми.
        Шваль: судомойки, вице-судомойки,
        Лакеи -- эту дрянь поди уйми,
        Когда у них разгар лихой попойки!
        И все до одного трещали, словно сойки.

        LXXXVI

        Потом узрел коронного судью
        На четвереньках: полагаю, эля
        Несчастный выпил целую бадью;
        Градоначальник, ставший жертвой хмеля,
        Вовсю бранился, кулаками целя
        Соседу в ухо, или же в висок;
        Стряпухи же лобзали менестреля.
        Кто мог шагать -- шагал наискосок,
        И от паденья был подчас на волосок.

        LXXXVII

        Поэт придворный вскачь по вестибюлю
        Примчал к царевне, оседлав шута,
        И проталаму спел, а после -- дулю
        Явил... И вся лихая сволота
        Заржала! В гневе я отверз уста:
        "Где государь? Ответствуйте!" Куда там...
        Царевну одолела дурнота.
        Я крикнул, дал приказ войти солдатам.
        И кинулся царя искать по всем палатам.

        LXXXVIII

        И тут новейший царский блюдолиз
        Навстречу мне шагнул, давясь от смеха:
        Напившийся до положенья риз
        Гадатель Плудт..."
        Немалая утеха!
        Маг не разбил, что скорлупу ореха,
        Себе главу! Меж персонажей враз
        Возникла бы досадная прореха --
        Но летописец утешает нас:
        В живых остался маг, меж магами -- алмаз.

        LXXXIX

        И, как сановник, облеченный властью,
        Плудт повелительно прервал дебош...

<...>

        Перевел Сергей Александровский

* ГИПЕРИОН. ОТРЫВОК *

        КНИГА I

        Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,
        Где свежестью не веет поутру,
        Где полдней жарких нет, и звезд ночных,
        Воссел недвижной глыбой древний Крон,
        Безгласнее обставшей тишины;
        За лесом лес навис над головой --
        За тучей туча, мнилось. Воздух был
        Безжизненней, чем в летний зной, когда
        Чуть-чуть колеблются метелки трав,
        Но палый лист покоится, где пал.
        Ручей неслышный мимо тек, журчать
        Не смея, ибо скорбный падший бог
        Был рядом -- и Наяда в камышах
        Держала хладный перст у сжатых уст.

        В сыром песке следы огромных стоп
        Туда лишь и тянулись, где застыл
        Седой Титан. И на песке сыром
        Покоилась, недвижна, нежива,
        Десная длань, утратившая скипетр.
        Сомкнувши вежды, к матери-Земле
        Поник челом, просил подмоги сын.

        Казалось, он уснул навек. И вдруг
        Чужая пясть на мощное плечо
        Легла; но прежде отдан был поклон
        Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.
        Се бысть Богиня древних, первых дней;
        И рослой амазонке близ нее --
        Глядеть бы крохой; карликом глядеть
        Ахиллу; Иксиона колесо
        Остановила бы она перстом.
        Не столь великий лик являет сфинкс,
        Возлегший во дворце на пьедестал --
        Мемфисский сфинкс, наставник мудрецов.
        О! лик Богини мог бы изумлять
        Красою, да красу печаль затмила --
        Печаль, прекрасней, чем сама Краса.
        И чуткий страх в огромных был очах:
        Как будто беды шли -- за строем строй,
        Как будто лишь передовой разъезд
        Метнул стрелу, а грозный арьергард
        Погибельные громы снаряжал.
        Одну прижавши длань к своей груди,
        Туда, где сердце смертных бьется -- точно
        Бессмертной быв, испытывала боль,
        Богиня выю Крона обвила
        Другой рукой и, стан опять согнув,
        Титану в ухо молвила слова --
        Трубой органной грянул горний глас --
        Печальные слова, что наш язык
        Способен так воспроизвесть (о сколь
        Бедней он, чем былая молвь богов!):
        "О Крон, очнись... Но, бедный, старый Царь --
        Зачем? Никак, увы, не ободрю;
        Не изреку: "Почто же опочил?"
        Ты от небес отторжен, а земля
        Низринутых богов не признает,
        И славный, многошумный океан
        Тебя отверг; и в воздухе седой
        И ветхий бог не властелин отнюдь.
        И твой же гром, невольник вражьих рук,
        Обрушился на прежний твой чертог;
        Дотла твоей же молнией сожжет --
        Наш мир сожжет! -- неловкий супостат.
        Безвременье! Мгновенья -- точно годы!
        Чудовищная правда, что ни миг,
        Вспухает, нагнетает нашу скорбь,
        Дабы неверье не смогло вздохнуть.
        Почий, о Крон, и далее! Вотще
        Тревожу твой пустынный тяжкий сон,
        И втуне ты бы очи разомкнул!
        Почий, а я восплачу, павши ниц".

        Июльской ночью заворожены,
        Зеленые старейшины лесов --
        Маститые дубы, при свете звезд
        Недвижно дремлют, спят, не шевелясь --
        А ветер лишь единожды плеснет,
        И до зари уляжется опять.
        И, что случайный ветер, эта речь
        Утихла. И Богиня, возрыдав,
        Сырую почву тронула челом,
        Дабы волос рассыпавшихся шелк
        Сокрыл стопы Титану, и согрел.
        Луна успела за ночь миновать
        Неторопливо все четыре фазы,
        А эти двое стыли близ ручья,
        Незыблемые, словно валуны --
        Безгласный Бог, склонившийся к земле,
        Простертая Богиня, вся в слезах --
        Покуда Крон, опомнясь, не подъял
        Угрюмый взор на чуждый, жуткий край,
        На сумрак и печаль окрестных мест --
        И не узрел Богиню... Крон отверз
        Косневшие уста -- и, точно лист
        Осиновый, дрожала борода:
        "Супруг тебе -- златой Гиперион,
        О Тейя, о нежнейшая жена...
        Отверзни взор и возопи: увы!
        Отверзни взор и молви: сей изгой --
        Ужели Крон? Скажи, ужели впрямь
        Сей голос -- мой? Чело сие -- ужель
        Мое? Мое, навек лишенное венца?
        Ужели это Крон? О, чья же власть
        Меня повергла, молви, чья же мощь?
        О, кто растил ее, и наущал?
        Ведь я стальной рукой давил Судьбу!
        Но я сражен, я сгублен, погребен,
        И отрешен от боголепых дел:
        Не правлю обращением светил,
        Не усмиряю ветры и моря,
        Не пригреваю злаки тучных нив --
        О, как же божью сердцу изливать
        Безмерную любовь? Невесть куда
        Мое пропало сердце -- и невесть
        Куда пропал я сам, былой Титан:
        Престол утратив, где-то я исчез
        Меж ним и долом этим... Тейя, Тейя!
        Открой зеницы, огляди миры --
        Миры сиянья звездного, и мглы;
        Миры, что жизнедатны, иль мертвы;
        Миры Небес, и преисподних бездн.
        О Тейя, Тейя! Разве не видать
        Иль образ некий, иль хотя бы тень
        Защитника, стремящегося к нам
        На крыльях, либо колеснице? Да!
        О да! Я верю: Крону -- быть Царем.
        О да! Всенепременно победим
        Богов мятежных -- верю! Трубный зык
        Восславит нас, и грянет мирный гимн
        В заоблачных чертогах золотых --
        Сольется пенье с перебором струн
        Серебряным. И сколько новых благ
        Создам на диво дщерям и сынам
        Небесным! А затем... Затем велю...
        О Тейя, Тейя, Тейя! Где же Крон?.."

        И Крон восстал во весь огромный рост,
        Ломая руки, пястью пясть круша.
        Всклокоченную гриву хладный пот
        Влажнил -- и взор померк, и глас умолк,
        И слух замкнулся -- плачь, о Тейя, плачь!
        Но вскоре Крон возмог отверзнуть вновь
        Уста: "О, я ли, я ли -- не творец?
        Не созидатель? Я ли не создам
        Иного мира, и другой вселенной,
        Чтоб нынешним -- конец настал навек?
        О Хаос новый! Где ты?" -- Сей глагол
        Достиг Олимпа, и объяла дрожь
        Троих богов мятежных. Тейя же
        Восстала враз, надежду обретя,
        И быстро, но смиренно призвала:

        "Спеши утешить весь наш падший род,
        О Крон! Даруй отвагу остальным!
        Я знаю путь, ведущий в их приют!"
        И смолкла, взором заклиная: в путь!
        Попятилась немного. Крон за ней
        Шагнул -- и Тейя, вмиг поворотясь,
        Вожатой стала. Древние стволы
        Пред ними расступались, как трава.

        Меж тем во мрачных безднах реки слез
        Лились. Таких скорбей, подобных мук
        Не выразить ни речью, ни пером!
        Титаны -- связни, или беглецы, --
        Стенали в лютой боли: "Крон, спаси!"
        Но к ним не долетал ответный глас.
        Из древних великанов лишь один
        Еще не пал, и властвовал еще --
        Гиперион. И шаровидный огнь
        Ему служил престолом -- Богу Солнца.
        Но чуял Бог: беда недалека.
        Он знамений страшился -- не примет,
        Которых столь боится смертный люд:
        Не песий вой, и не вороний грай,
        Не уханье полнощное совы,
        Не родственник, ступивший на порог,
        Когда раздался погребальный звон --
        А знамения навевали страх
        Гипериону. Весь его дворец,
        От золотых пирамидальных веж
        До бронзовых укромных галерей,
        Кровавым жаром тлел -- и всяк покой,
        И всяк чертог соделался багров.
        Оконные завесы, тучи тож --
        Гремели. Исполинские орлы,
        Нигде никем не виданные прежь,
        Витали. Ржанье пламенных коней,
        Нигде никем не слыханное прежь,
        Раскатывалось. А кадильный дым,
        До Бога достигавший с алтарей,
        Что на священных ставятся холмах,
        Смердел каленой медью и свинцом
        Расплавленным... Когда на сонный запад
        Бог нисходил усталый, отсияв, --
        Не отдыхать ложился великан,
        И не дремал, внимая пенью флейт,
        Но мерил до утра, за шагом шаг,
        Длину и ширину своих палат.
        А в дальних закоулках и углах
        Теснились оробелые рабы
        Крылатые -- так толпы горожан,
        Бежавши в степь, сиротствуют, пока
        Землетрясенье зыблет их дома.
        И вот, когда влачился Крон вослед
        За Тейей сквозь неведомую дебрь,
        Гиперион прощальные лучи
        Метнул, и скрылся, низойдя на запад.
        Дворцовую пред ним отверзли дверь
        Бесшумно, как всегда -- и лишь Зефир
        Поднес к устам покорную свирель,
        Мелодию рождая наугад.
        Подобно розы алой лепесткам,
        Благоуханным, радующим взор,
        Открылись дивно створы, чтобы мог
        Уставший за день Бог домой войти.

        И Бог вошел -- как воплощенный гнев!
        И риза развевалась, точно ветр
        Ее трепал -- она, раскалена,
        Ревела, что земной кузнечный горн --
        И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед,
        Минуя череду гигантских зал,
        И семицветных арок череду,
        И череду сияющих столпов,
        Покуда не ступил под главный свод.
        И там остановился. И, ярясь,
        Претяжко топнул. Громовой удар
        Сотряс обитель Бога -- от основ
        До кровель. И еще не стихло эхо --
        А Бог, подобно смертному, вскричал:
        "О ужасы -- во сне и наяву!
        О чудища! О кровоядный сонм!
        О упыри в сырой, холодной тьме!
        О нежить черных, ледяных озер!
        Почто почуял вас? Узрел почто?
        Почто бессмертный бог настоль смятен,
        Завидя грозные зеницы зла?
        Низвержен Крон -- ужели пробил час
        И мой? Ужели сей покину кров --
        Родную гавань, славы колыбель
        Моей, обитель света и тепла,
        Чистейший храм хрустально-золотой, --
        Мое владенье? Пусты, холодны
        Сии чертоги станут без меня.
        Не роскошь, не величие, не блеск
        Провижу: мрак провижу -- смерть и мрак.
        О, даже в мой приют, мое гнездо,
        Пришли виденья Тартара, дабы
        Глумиться и вещать погибель... Нет!
        Землей клянусь, и хлябью всех пучин:
        За рубежи пылающих высот
        Неотвратимо протяну десницу --
        И дрогнет самозванец юный, Зевс,
        И Крон опять воссядет на престол!"
        Он рек -- и смолк. Но полнили гортань
        Угрозы, хриплый порождая рык...
        В театре пуще грянут свист и гул,
        Коль тишины потребует актер;
        Прикрикнул Бог -- а Призраков орда
        Взглумилась гаже втрое, и гнусней.
        И над зеркальным полом плыл туман,
        И мнилось, пол преображался в топь.
        И боль неслыханная проползла
        По телу Бога -- мнилось, лютый змий,
        Проникший сквозь подошвы ног, достиг
        До темени, под коим свился в клуб --
        И сгинул... Тотчас ринулся к вратам
        Восточным Бог, и там, за целых шесть
        Часов до часа утренней зари,
        Дохнул на створы -- и, со створов прочь
        Туман тяжелый свеяв, широко
        Врата над океаном распахнул.
        И шаровидный огнь парил, готов
        Дневного бога по небу нести;
        Вращался, облеченный мглою туч --
        Точнее, полускрытый: свет не гас,
        Не прятался бесследно -- там и сям
        Высверкивали очертанья сфер,
        Колюров, дуг и пламенных кругов;
        И молнии глубокий слал надир
        К зениту -- иероглифы чертил;
        И всякий жрец, и всякий звездочет
        Во время оно знал их тайный смысл,
        Разгаданный за сотни долгих лет --
        И позабытый ныне: мы найдем
        Лишь на стенах египетских руин
        Такие письмена... И было два
        Крыла у шара -- пламенных крыла;
        И при явленье Божества они
        Приподнялись, готовя первый взмах,
        И за пером расправили перо,
        Отряхивая мглу -- но самый шар
        Таился в ней, приказа ждал. Приказ
        Тотчас бы отдал Бог, и день зажег,
        И спасся бегством -- бегством в небеса...
        Увы! Теченье суток торопить
        Никто не властен -- даже божество.
        И не зарделось утро: пресеклись
        Рассветные приготовленья враз.
        И пламенели крылья-близнецы
        Вотще; вотще зияли широко
        Восточные врата ночной порой.
        Титан, который некогда был горд,
        Неукротим -- согнул невольно выю
        Под гнетом черных, тягостных годин.
        И на угрюмой облачной гряде --
        Меже, разъединявшей день и ночь, --
        Простерся Бог, померк и простенал.
        И свод небесный тысячами звезд
        Глядел на Бога скорбно -- и Уран
        Глаголал из космических глубин,
        Торжественно и тихо молвив так:
        "О сын мой! Сын пресветлый! Ты зачат
        Землей от Неба древле, Чадо Тайн,
        Что непостижны для самих же сил,
        Тебя творивших! Огненный восторг,
        Всемощный пыл, всевластную любовь --
        Отколь, и кто нам это ниспослал?
        А нашей страсти зримые плоды --
        Божественные символы, во плоть
        Облекшие невидимую жизнь --
        Бессмертную, и сущую везде.
        И в мире новом ты -- светлее всех,
        Всех остальных собратьев и Богинь!
        Борьба меж вами нынче, и мятеж:
        Отцу враждебен сын. Я видел: пал
        Мой первенец, развенчанный отец,
        Меня -- меня! -- моливший: "защити!"
        Но был неотразим сыновний гром,
        И я в туманы спрятал бледный лик...
        Свою погибель чуешь? Неспроста,
        Коль Боги не походят на Богов!
        Я создал вас божественными встарь:
        Суровы, строги, безмятежны, вы
        Миропорядок божеский блюли.
        А ныне стали страх, томленье, гнев,
        И лютость вам присущи наравне
        Со смертными, чинящими раздор
        В юдоли бренной... Сын мой, это знак --
        Прискорбный знак паденья и конца!
        Но не сдавайся! Ты могуч и смел,
        Ты -- горний странник, несомненный Бог!
        О, дай отпор годинам тяжким, полн
        Эфирной мощи! Я же -- только голос,
        Безликий, точно ветер и прилив --
        Как ветер и прилив, сыны стихий.
        Но ты -- иной. А посему -- спеши
        Опередить беду. Хватай стрелу,
        Покуда лучник целится! Стремись
        На землю: Крон спасения взалкал!
        А я крылатый огнь оберегу
        И буду небесам опекуном".
        Вселенский шепот слыша, исполин
        Восстал тотчас, и поднял к сонму звезд
        Свой лик, раскрывши веки широко.
        Уран умолк. Но, веки широко
        Раскрывши, все глядел на сонмы звезд
        Гиперион... А после, как ловец
        Жемчужин, прыгающий с борта в хлябь,
        Склонился Бог -- и с кромки межевых
        Свинцовых туч беззвучно канул в ночь.

        КНИГА II

        В один и тот же быстрокрылый миг
        Низринулся Гиперион стремглав,
        А Крон и Тейя край узрели, где
        Рыдала Рея, и Титаны стон
        Вздымали. Слезы падали во мглу,
        Стенанья глохли: яро грохотал
        Незримый водопад, и горных рек
        Незримых раздавался грозный рев --
        И стонущий не слышал сам себя.
        Скала скалу теснила, всяк утес
        К соседнему склонялся, точно зубр,
        Челом к челу встречающий врага:
        Они смыкались в каменную сень,
        Изгоям дав угрюмейший затин.
        Сидевшему -- престолом был гранит,

        Лежавшему -- постелью был базальт,
        Иль сланец... И не все тут собрались:
        Иной был в узах, странствовал иной.
        Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей,
        Порфирион, и Скорбий, и Тифон,
        И много прочих, грозных силой мышц, --
        Терзались там, где каждый тяжек вздох,
        И стиснутых зубов не разожмешь,
        И ни один сустав согнуть нельзя --
        Настоль вязка мрачнейшая среда,
        Облекшая страдальцев -- лишь сердца
        Трепещут и колотятся, гоня
        Из жилы в жилу судорожно кровь...
        Скиталась бесприютно Мнемозина,
        Блуждала Фойба от луны вдали:
        Бродяжить были многие вольны --
        Но большинству пришлось ютиться здесь.
        Застыли там и сям громады тел --
        Не столь печально хмурое кольцо
        Камней священных, древних кельтских глыб --
        На пустоши, когда вечерний дождь
        Заморосит в унылом ноябре,
        Заброшенное капище кропя.
        Но все крепились: ни глагол, ни жест,
        Ни взгляд не выдавал ничьей тоски.
        Давно и втуне ярость исчерпал
        Поникший Крий, в осколки раздробив
        Булатной палицей ребро скалы.
        Но шею змия стискивал Япет
        В огромном кулаке, -- а змий давно
        И жало вывалил и, словно плеть,
        Обвис, казненный -- ибо не дерзнул
        Зевесу ядом в очи плюнуть гад.
        И распростерся подбородком вверх
        Страдалец Котт, а теменем -- в кремень
        Уперся и, раскрыв беззвучно рот,
        Вращал глазами страшно. Близ него
        Стояла та, кого гигантский Каф
        Зачал, и в лютых муках матерь Гея
        Рожала -- ибо Азия крупней
        Всех остальных рожденных Геей чад.
        И мысль о достославных временах
        Грядущих просветляла скорбный лик:
        В поречьях Окса или Ганга храм
        За храмом рисовала ей мечта,
        И острова, и купы щедрых пальм...
        И Титаниде скипетром служил
        Индийского слона огромный клык.
        Над ней, облокотившись об уступ,
        На коем он свалился, Энкелад
        Лежал: когда-то смирный, словно вол,
        Пасущийся средь заливных лугов --
        А ныне злобный, точно лев иль тигр.
        И, месть лелея, мысленно теперь
        Метал он горы во второй войне,
        Грядущей -- и с Олимпа Божества
        Бежали в обликах зверей и птиц.
        Здесь Атлас был; и Форкий, что Горгон
        Зачал; и были Океан с Тефидой,
        У коей на груди рыдала дщерь
        Климена, распустившая власы.
        Фемида же упала подле ног
        Закутанной, что горная сосна,
        В холодные, сырые облака,
        Неузнаваемой царицы Опс.
        Но здесь прервется перечень имен:
        Коль Муза возжелает воспарить --
        Задержишь ли? А Музе время петь
        О Кроне с Тейей, что сюда взошли
        От горших бездн по скользкой и крутой
        Тропе... Возникли две главы сперва
        За гранью скал, потом тела -- и вот
        Осталось восхожденье позади.
        И к логову изгоев Тейя длань
        Беспомощно простерла -- трепеща,
        Украдкой созерцая Кронов лик.
        Пытался богом оставаться Бог:
        Отринуть гнев, томление, печаль,
        Тоску, надежду, ярость, и алчбу
        К отмщению, и -- паче прочих чувств --
        Уныние... Вотще! Бесстрастный Рок
        Его седины мертвою водой
        Уж окропил, и сопричислил к смертным.
        Застыла Тейя в страхе... И сыскал
        Несчастный сам дальнейшую стезю.

        Больнее сердцу от земных потерь,
        Душе тоскливей от мирских утрат,
        Коль видишь злополучную семью,
        Где беды столь же тяжкие стряслись.
        И Крон, войдя к изгоям, обомлел
        И сник бы, но взглянуть успел в глаза
        Тому, кто был могуч, и Крона чтил --
        Титану Энкеладу. И воспрял,
        Одушевился Крон -- и грянул клич:
        "Глядите, вот ваш Бог!" И грянул стон
        В ответ, и скорбный вой, и жалкий вопль --
        Но всяк склонился, Крона восхвалив.
        Развеяв сумрак облачных завес,
        Глядела Опс, отчаянно бледна,

        С мольбой в запавших, выцветших очах.
        Когда взревет Зима, дремучий бор
        Шумит -- подобный же возникнет шум
        Среди бессмертных, если, перст воздев,
        Глаголать Бог намерится -- изречь
        Неизрекомое, и каждый звук
        Заставить загреметь и заиграть.
        Утихнет буря -- и дремучий бор
        Уснет, и более ни шум, ни шорох
        Не раздадутся. Но затих едва
        Средь падших гул -- и тотчас, как орган,
        Что, хору дав умолкнуть, вдруг аккорд
        Рождает серебром басовых труб,
        Державный Крон безмолвие прервал.
        Прервал -- и рек: "Ни сердце, мой судья
        Пристрастный, не способно разъяснить,
        За что нам нынче выпало сие, --
        Ни первобытный духовластный миф,
        Изложенный в стариннейшей из книг,
        Которую хранитель звезд, Уран,
        У темных берегов, из темных волн,
        С незнаемого дна сумел извлечь, --
        Нам, из безвидных спасена зыбей,
        Незыблемый гласит она закон!
        Ни миф, ни знак, ни вещая борьба
        Стихий -- земли, воды, ветров, огня, --
        Когда они воюют меж собой,
        Вдвоем, втроем, а то и вчетвером
        Затеяв распрю, все противу всех:
        Ярятся огнь и ветер, а вода
        Обоих дождевая оземь бьет --
        И, если молния отыщет серу,
        Мир дрогнет, -- ни борьба стихийных сил,
        Ни знак, ни миф не властны сообщить,
        За что вам нынче выпало сие!
        Нигде разгадки нет -- хоть я вперял
        Зрачки до боли во вселенский свиток:
        За что же вам, древнейшим Божествам
        Средь зримых, осязаемых Богов,
        Покорствовать мятежникам, чья мощь
        Сравнительно мала? Но все вы здесь!
        Посрамлены и сломлены -- вы здесь!
        Я крикну: "Храбрецы!" -- услышу стон;
        "Холопы!" крикну -- снова стон. И что же
        Поделаю? О Небо, что же днесь
        Поделаю? Пусть молвит каждый Бог:
        Как воевать? Как ярость утолить?
        Глаголай всяк -- и все глаголы взвесь!
        Я жажду слушать. Молви, Океан,
        Глубокий в мыслях! На твоем челе --
        Спокойствия сурового печать,
        Рожденного раздумьем. Говори!"

        И Крон умолк. А Властелин Морской, --
        Философ, не в сени афинских рощ
        Ученый, а в безмолвии пещер
        Подводных изощрить сумевший ум, --
        Заставил свой чужой речам язык
        Зашелестеть, как волны о пески:
        "Кто исступленно испускает рык,
        И яростью бессильной тешит скорбь --
        Не слушай! Ничего не прошепчу,
        Что злобу возмогло бы раздувать!
        Но внемли всяк беззлобный! Говорю:
        Склонись послушно, кротко, не ропща;
        Я правду молвлю в утешенье вам,
        Коль скоро вас утешить может правда.
        Закон Природы, Рок -- а не Зевес,
        Не гром повергли нас. О Крон, ты Царь --
        И мудрый царь. Не действуй же вразрез
        Миропорядку. Ты введен в обман,
        Тебя, к несчастью, ослепила спесь,
        И путь сокрыла от твоих очей,
        Меня приведший к вековечной правде.
        Во-первых, ты -- не первый, и не ты --
        Последний: ты отнюдь не присносущ,
        И не в тебе -- начало и конец.
        От Хаоса и Тьмы рожденный Свет,
        Слиянием клокочущих утроб
        Зачатый для неведомых чудес,
        До срока зрел -- и, вызрев, засверкал
        Бессмертный Свет, и оплодотворил
        Родительницу собственную, Тьму,
        И оживил всеместно вещество.
        И в мире объявились тот же час
        Уран и Гея -- нам отец и мать;
        И ты, рожденный прежь иных детей,
        Волшебным царством властвовал досель.
        Теперь -- о правде горькой. Но горька
        Она безумцам токмо! Слушать правду,
        И соглашаться с ней, храня покой --
        Удел царей, запомни хорошо!
        Земля и Небо во сто краше крат,
        Чем Тьма и Хаос, древние вожди;
        Но были нам досель Земля и Твердь
        Подвластны: ибо мы куда милей,
        Изящней, мельче, краше -- и куда
        Свободней, лучше, чище наша жизнь!
        А новые владыки -- по пятам
        За нами шли, рожденные от нас,
        И ярче, лучше нас во столь же раз,
        Во сколь мы лучше Тьмы... Но разве мы
        Побеждены? О! Разве покорен
        Богами Хаос? И какую месть
        Лелеять может почва, что корням
        Деревьев гордых скромно дарит корм,
        Служа подножьем для зеленых рощ?
        И древу ль ненавидеть голубка,
        Поскольку тот воркует, и крыла
        Расправив, может вольно упорхнуть?
        Мы -- словно древеса, на чьих ветвях
        Воссели днесь отнюдь не голубки,
        Но златоперые орлы, гораздо
        Прекрасней нас; и властвовать орлам --
        По праву, ибо вечен сей закон:
        Кто лучше прочих -- прочим господин.
        А сих господ -- поскольку нерушим
        Закон -- другие сменят племена...
        Видали, сколь прекрасен Бог Морской,
        Преемник мой? Узрели этот лик?
        А видели крылатых жеребцов? --
        Он создал их, и в колесницу впряг,
        Под коей пенится морская гладь.
        И столь чудесен божьих блеск очей,
        Что я печально вымолвил: "Прощай,
        Былое царство!" И сюда прибрел --
        Увидеть участь братьев и сестер
        Истерзанных, и поразмыслить, как
        Утешить их в неслыханной беде.
        Примите правду: правда -- лучший врач".

        Молчали все. И то ли Океан
        Их убедил, а то ли возмутил --
        Возможно ли сказать наверняка?
        Но было так: молчали все. Потом
        Смиренная отважилась Климена
        Ответить -- нет, пожаловаться лишь.
        Она была застенчива, скромна,
        И робкие слова слетели с губ:
        "Я знаю, слов моих ничтожен вес.
        Но знаю: радость прежняя ушла,
        И горе наполняет нам сердца,
        И там навек останется, боюсь.
        Не хмурьтесь, я -- не каркающий вран,
        И речь моя не может помешать
        Идущей свыше помощи Богов.
        Отец! Я расскажу, чему вняла
        Когда-то -- и заплакала навзрыд,
        И поняла: никоих нет надежд.
        На брег морской -- пустынный, тихий брег
        Я вышла. Ветер веял от полей
        И рощ; витали запахи цветов.
        Покой и радость... Но какая грусть
        Меня томила! В сердце зрел укор,
        Упрек -- покою, свету и теплу.
        Напева горестнейшего желал
        Мой слух, просил унылых, скорбных нот.
        Я раковину гулкую взяла,
        В нее дохнула, словно в звонкий рог --
        И замерла, бесхитростных мелодий
        Не извлекая -- ибо с островка
        Морского, что лежал насупротив,
        Навстречь зефиру вольно полетел
        Напев нездешний, полный волшебством,
        Способным погубить и воскресить.
        И раковина пала на песок,
        И раковину залило волной,
        А душу -- током золотых мелодий.
        И жизнь, и смерть вмещались в каждый звук...
        О, звон чистейших нотных верениц!
        Так сыплется весенняя капель --
        Иль жемчуг бус, когда порвется нить.
        Иль -- нет! Как будто лебеди в лазурь,
        За звуком звук торжественно взмывал,
        И умножал гармонию окрест.
        Меня томила радость, будто хворь,
        И, точно хворь, брала меня тоска --
        Острей, чем радость. Я руками слух
        Замкнула -- но и сквозь преграду рук
        Донесся нежный, музыки нежней,
        Призывный голос, восклицавший: "Феб!
        О юный Феб! О светозарный Феб!"
        Как больно было слышать имя "Феб"!
        Отец мой! Ты навряд ли ощущал
        Такую боль -- и ты не ощущал,
        О Крон! Молю: не надобно винить
        За жалобу мой дерзостный язык".

        Струилась речь пугливо: так ручей
        Струится морю бурному навстречь --
        И повстречает бурю, как ни кинь!
        И гневно грянул, точно ярый шторм,
        Громоподобный Энкеладов бас --
        Глагол был каждый тяжек и свиреп,
        Как разогнавшийся, ревущий вал.
        Не встал Титан -- лежал, облокотясь
        О камень -- в знак безмерного презренья:
        "Ни горе-мудрецам, ни дуракам
        Внимать не время, о гиганты-боги!
        Ни гром за громом, бивший в нас, пока
        Мятежник Зевс опустошал колчан,
        Ни круг за кругом преисподних мук --
        Не хуже, не ужасней болтовни
        Бесцельной, жалкой, немощной -- срамной!
        Эй, сонный сброд! Рычи, реви, лютуй!
        Иль не стегали громы, как бичи?
        Иль вас не истязал молокосос?
        Не заживо ли ты, властитель волн,
        Варился в них?.. Ого! Я пробудил
        Дремавший сброд, едва лишь изругал!
        О радость! Вижу лица храбрецов!
        О радость! Вижу тысячи очей,
        Горящих местью!" -- Грозный Энкелад
        Зашевелился грузно и восстал
        Во весь огромный рост, и молвил так:
        "Теперь вы -- пламя! Должно пепелить
        Врагов, и очищать от них эфир;
        Язвите лютых жалящим огнем,
        Палите всех -- и смрадным дымом Зевс
        Да захлебнется в собственном шатре!
        О, пусть познает, сколь безбожен бунт!
        Ведь мы не только царства лишены;
        Потеря наша -- больше, скорбь -- острей:
        Наш век, великий век, бесследно канул --
        Волшебный век, не ведавший войны.
        В то время, если речь держал Титан --
        Внимали жадно жители небес;
        И был Титан приветлив, а не хмур,

        И был Титан заботлив, а не груб --
        Однако, пораженье потерпев,
        Доверчивости он изведал цену...
        Воспряньте! Помните: Гиперион,
        Светлейший бог, досель неуязвим!
        Глядите! Вот он! Вот его лучи!"

        И, с Энкелада не спуская глаз,
        Увидели Титаны -- прежде, чем
        Замолкло эхо в скалах, -- бледный свет,
        На Энкелада павший. Недвижим
        Стоял Титан, понудивший богов
        Ожить. Потом окинул взглядом всех:
        На каждом лике бледный свет мерцал,
        А волны снежных Кроновых кудрей
        Сияли, как сияет лишь бурун,
        Встающий пред форштевнем при луне.
        И серебристый разгорелся брезг --
        И разом, точно тысячи зерцал,
        Сверкнули скалы! Свет повсюду хлынул,
        Ударил в ребра каменистых круч,
        И в каждый гребень скальный и хребет:
        Он от вершин разлился -- и до недр
        Немеряных, неведомых, немых;
        И всякий грохотавший водопад,
        И всякий клокотавший водный ток,
        Дотоль завешенные плотной мглой,
        Сверкали нестерпимо для зениц.
        То был Гиперион. Гранитный пик
        Стопою тронув, долго бог смотрел
        И страшный видел край: угрюмый, злой,
        В губительной представший наготе.
        И пламенели завитки волос
        Коротких, и огромный силуэт
        Обрамили сияньем: древний Мемнон
        Таким же зрится, если на закат
        Глядеть, покинувши пределы Фив.
        И, точно Мемнон, тягостно вздохнул
        Гиперион. И длани скорбно сжал
        Гиперион, молчание храня.
        И вновь отчаялся всяк падший бог,
        Увидев, сколь Гиперион угрюм,
        И многие сочли несносным свет.
        Но зыркнул на собратьев Энкелад --
        И вот, покорен зову грозных глаз,
        Восстал Япет. А за Япетом -- Крий
        И Форкий. И пошли они туда,
        Где, словно башня, возвышался гость.
        И на ходу ревели: "Крон!" -- В ответ
        Гиперион с вершины крикнул: "Крон!"
        А Крон сидел близ Матери Богов --
        Безрадостной, хотя среди Богов
        Уже вовсю гремело имя: "Крон!".

        КНИГА III

        Титаны велий учинили гул:
        Казалось, пробуждается вулкан...
        Оставь их, Муза! Право же, оставь --
        Тебе ли, нежной, петь о мятежах?
        Твоим устам пустынная печаль
        И одинокая милее грусть.
        Искать недолго будешь их -- зане
        Скитается по диким берегам
        Немало древних свергнутых Божеств.
        Дельфийской арфы трепетно коснись --
        И все ветра небесные дохнут
        Подобно тысячам дорийских флейт:
        Восславься, Бог, дарующий стихи!
        О, пусть леса оденутся в багрец,
        И пусть пылают розы на кустах!
        Пусть алые клубятся облака
        Над морем поутру и ввечеру;
        Пускай вино алеет, как рубин,
        Пускай рождает пурпур всяк моллюск;
        Пускай любая звучная строка
        Зовется красной, -- и пускай румянцем
        Девичьи красит щеки поцелуй!
        Наиглавнейший остров средь Киклад --
        Ликуй, о Делос! -- дивный край олив,
        И пальм, и сребролистых тополей,
        Меж коими Зефир заводит песнь, --
        Ликуй! Отныне истинный герой
        Поэмы -- светозарный Аполлон!
        Летел к изгоям Солнечный Монарх --
        А что же юный делал Кифаред?
        Сестру совместно с матерью дремать
        Оставив на рассвете в шалаше,
        Он тихий отыскал, укромный дол,
        И шествовал среди приречных ив,
        По ландышам, унизанным росой.
        И соловей замолк, и мало звезд
        Уже сияло в небе. Певчий дрозд
        Прочистил горло. Пробуждался Делос --
        И в каждую пещеру, в каждый грот
        Отчетливо струился рокот волн,
        И смешивался с шелестом листвы.
        И слушал Феб, и плакал. Токи слез
        На золотой, -- испытанный, тугой,
        Зажатый в шуйце, -- заструились лук.
        И замер Феб: навстречу, вдоль реки,
        Величественная Богиня шла,
        И взгляд Богини ласков был, и строг.
        И Феб, гадая, как истолковать
        Подобный взгляд, напевно возгласил:
        "Отколе ты? Неужто по морским
        Волнам шагала семо? Или ты
        Очам была незрима посейчас?
        О да! Я слышал ризы этой шелест
        По листьям палым! Я, наедине
        В лесу мечтая, там внимал, клянусь,
        Шагам твоим -- и видел, как цветы
        Сникали под невидимой стопой!..
        О нет! Без колебаний присягну,
        Богиня: лицезрел тебя и прежь!
        Не постигаю токмо: наяву ль --
        Во сне ли?" -- Отвечала гостья: "Да,
        Во сне -- а пробудившись и восстав,
        Златую лиру, драгоценный дар,
        Увидел рядом, и персты пустил
        По струнам -- и согласью звонких струн,
        Ликуя и страдая, слух вселенной
        Внимал неистомленный: родилась
        Мелодия впервые! Не грусти,
        Не плачь: безмерный дан тебе талант --
        О чем же ты горюешь? Изложи
        Свои печали той, кто стерегла
        Твой сон, оберегала каждый шаг --
        Пока твоя младенческая пясть
        Не стала дланью мощною, согнуть
        Способной этот приснославный лук.
        Доверься древней Власти, ветхий трон
        Отринувшей, -- зане звенела весть
        О боге творчества, о красоте
        Новорожденной!" -- И ответил Феб,
        И просветлел его упорный взгляд,
        Когда слетело с юных божьих уст
        Напевно и любовно: "Мнемозина!
        Я знаю имя, да не вем, отколь.
        А ты меня, Богиня, зришь насквозь,
        И ты, Богиня, ведаешь сама,
        Почто рыдаю... О, туман, туман --
        Мертвящий, мерзкий, -- застит мне глаза!
        О, я ли не отыскивал причин
        Своей печали? Я ли не страдал,
        Не падал, и не бился, точно птах,
        Лишенный крыльев? О, зачем же я
        Безумствую, когда бесхозный воздух
        Ласкается к стопам? Зачем же я
        Ступаю на презренный, жалкий дерн?
        Богиня добрая, молю -- повеждь:
        Ужель я в этот замкнут окоем?
        Я звезды вижу! Вижу солнце, солнце!
        И нежный, бледный вижу блеск луны!
        О, тысячи светил! Поведай путь
        К любой прекрасной, трепетной звезде --
        И, лиру взявши, я порхну превыспрь,
        И возбряцаю струнным серебром!
        Я слышал грохот грома. Чья же власть,
        И чья же пясть -- какого Божества? --
        Колеблет небеса, пока томлюсь
        В неведении семо, на брегу
        Постылого родного островка?
        Скажи, велящая незримой арфе
        Стенать в начале и на склоне дня:
        Почто скорблю среди знакомых рощ?
        Молчишь, немотствуешь! -- а я прочел
        В очах твоих негаданный урок:
        Ты -- Бог, понеже умудрен зело.
        Легенды, сказы, мифы, имена,
        Восторг вселенский, мировая боль,
        Творенье, разрушенье -- вещий вихрь
        Наитий горних носится в мозгу --
        И мнится, что небесного вина,
        Божественного нектара испив,
        Я стал бессмертен!" -- Так воскликнул Бог,
        И светоносным сотворился взор,
        Вперявшийся в зеницы Мнемозины.
        И страшно, дико Феба сотрясло,
        Эфирную объяло жаром плоть --
        Казалось, это миг предсмертных корч, --
        Верней, кончины божьей, коей жар
        Сопутствует, а не земной озноб:
        Дано богам, оставив позади
        Бессмертную, бездейственную смерть,
        Скончаться к новой жизни. Юный Феб
        Изнемогал; и чудилось, терзал
        Власы ему свирепый ураган.
        И Мнемозина руки вознесла,
        Как будто жрица вещая... И вот
        Воскликнул Феб, и от главы до пят
        Небесным . . . .

<...>

        Перевел Сергей Александровский

* ПАДЕНИЕ ГИПЕРИОНА. СОН *

        ПЕСНЬ I

        Раскольники в мечтах возводят рай
        Для избранных счастливцев; и дикарь
        Гадает -- на языческий манер --
        О Небесах. И, право слово, жаль,
        Что на папирус либо харатью
        Никто из них не клал певучих строк.
        Вотще мечтают, и живут, и мрут --
        Поскольку лишь Поэзия вольна
        Мечты в слова облечь, и тем сберечь
        Воображение от черных чар
        И тьмы. Зачем же смертные твердят:
        "Коль не Поэт -- не пой свою мечту"?
        Ведь каждый, кто в душе не свинопас --
        Поэт, и о мечте, познав любовь,
        Поет, коль изучил родной язык.
        Моих видений и мечтаний повесть --
        Пред вами; а Дикарь я, иль Поэт --
        Узнается, когда усну в гробу.

        Я видел небывалый строй древес:
        Чинара, пальма, дуб, и сикомор,
        И мирт, и бук -- растенья всех широт.
        И рядом был ручей: нежнейший плеск
        Я слышал; и струился аромат
        Недальних роз. Потом, оборотясь,
        Беседку я узрел: вьюнок, и плющ,
        И виноград обильно заплели
        Строение сие со всех сторон,
        Обрамив дверь. Вблизи порога мох
        Усеивали райские плоды --
        Остатки пира... Кто здесь пировал?
        Праматерь Ева? Или херувим?
        Плоды благоуханные в траву,
        Едва почав, роняли едоки --
        Плоды чудесных, неземных ветвей.
        Казалось, трижды изобилья рог
        Опорожнился там во славу Коры,
        Вернувшейся на тучные поля,
        Где овцы мирно блеют. Я взалкал,
        Как не алкал, пожалуй, искони.
        И, утолив невероятный глад,
        Возжаждал -- ибо там стоял сосуд,
        Наполненный прозрачнейшим питьем,
        Дразнивший пчел. И я, изрекши тост
        За всех живущих, и за мертвецов
        Бессмертных, чьи почтенны имена,
        Испил. А что случилось -- опишу.
        Ни азиатский мак, ни эликсир,
        Которым братьев потчует халиф,
        Ни яд, которым сумрачный монах
        Пропалывает старческий конклав,
        Не прерывают столь внезапно жизнь.
        Я пал на шелуху и кожуру
        Плодов Эдемских, тщась преодолеть
        Воздействие напитка -- но вотще;
        И обморок настал, и замер я,
        Что соком лоз поверженный Силен.
        Я крепко спал, а долго ли -- Бог весть.
        Но вот очнулся, ожил и вскочил,
        Как встрепанный. Исчезли чудный лес,
        Беседка, снедь, загадочный фиал.
        Я осмотрелся. Я стоял внутри
        Старинного святилища -- и столь
        Высок был свод, что, мнилось, облака
        Под ним клубились, точно в поднебесье.
        Древнейший храм! Я не припоминал
        Подобных: и готический собор,
        И Парфенон, и грузный зиккурат,
        Наследья канувших навеки царств, --
        И даже горы, что Природа-мать
        Ваяла, -- мельче и моложе, чем
        Сей ветхий деньми сводчатый гигант.
        На мраморном полу, вкруг ног моих,
        Стояли чаши, и лежали ризы,
        Для коих пряжей, видно, был асбест --
        Иль их соткали там, где ржа и моль
        Не истребляют: как белела ткань,
        И как сверкало древнее шитье!
        Смешались грудой подле ног моих

        Одежды, пояса, кадильник, цепь,
        Священные жаровни и щипцы...

        И снова я смятенный взор возвел
        В неизмеримый храмовый простор.
        Под исполинским сводом строй колонн
        В туманы шел, на север и на юг, --
        В ничто. Не размыкали темных врат
        Восточных встречь заре который век.
        А вдалеке на западе чернел
        Кумир огромный, тяжкий, точно туча,
        И жертвенник у стоп его дремал;
        Несчетные ступени с двух боков
        Туда вели -- суля предолгий труд
        Решившему разведать их число.
        Я двинулся на запад не спеша,
        Поскольку в храмах непристойна прыть;
        И подле алтаря увидел жрицу,
        Священный зажигавшую огонь.
        В разгаре мая, коль восточный ветр
        Сменится южным, иней с лепестков
        Смывает быстрым радостным дождем,
        А теплый воздух так отменно здрав,
        Что встанешь и со смертного одра, --
        И дым алтарный, чудилось, точь-в-точь
        Как воздух майский был -- и здрав, и свеж.
        И я забыл бы тотчас обо всем,
        Опричь блаженства -- но от алтаря,
        Из благовонной дымной пелены
        Раздался голос: "Если не взойдешь
        По лестнице -- погибнешь, где стоишь!
        Земная плоть, сестра которой -- персть,
        Истлеет; обнажившийся костяк
        Дотла иссохнет, обратится в пыль:
        Зорчайший глаз не сыщет ни клочка
        Твоих останков бренных там, внизу.
        Твои минуты ныне сочтены,
        И жизнь иссякнет, как в часах песок;
        Спасешься -- коль подымешься наверх,
        Покуда листья смольные горят!"
        Я внял, я видел: слух и зренье, враз
        Обострены, сумели оценить
        И суть угрозы, и длину пути,
        И предстоящий труд... Огонь еще
        Горел -- но вдруг пополз мертвящий хлад
        По телу от ступней -- и каждый член
        Застыл, и, мнилось, ледяные когти
        Вонзились в горло -- крепки, словно сталь.
        Я взвыл -- и мой отчаяннейший вой
        Меня же оглушил... О, если б хоть
        На первую теперь взойти ступень!
        Свинцов был шаг мой, тяжек, мертв -- и лед
        Незримый сердце мне стеснил, сковал;
        Я руки сжал -- и не почуял рук.
        За миг до смерти ногу я преткнул
        О нижнюю ступень -- и хлынул ток
        По жилам теплый. И взошел я ввысь:
        Так Ангелы всходили древле в Рай
        По лестнице. "Во имя всех святынь! --
        Воскликнул я, пред алтарем восстав: --
        Кто есмь, коль ты спасла меня от смерти?
        Кто есмь, коль смерть меня и здесь неймет?
        Ведь смертным здесь глаголать -- смертный грех!"
        Закутанная тень рекла: "Вкусил
        До срока ты погибель, и воскрес
        До срока. Твой спаситель -- твой испуг,
        Придавший сил. Ты гибель повстречал --
        И жив". -- "Богиня! -- рек я: -- Истолкуй
        Слова святые, ибо я не мудр".
        "Лишь тот сюда взойдет, -- сказала тень, --
        Кого снедает мировая скорбь,
        И кто всецело скорбью поглощен.
        А теплых устроители берлог,
        Бездумно коротающие дни, --
        Они, войдя случайно в этот храм,
        Сгниют внизу, где ты едва не сгнил".
        "Но тысячи людей найдутся ведь, --
        Я смело молвил, вещей жрице вняв, --
        Готовых жизнь за ближнего отдать,
        Постигших ужас боли мировой,
        Радеющих о благе всех племен
        Людских! Увидеть было б должно тут
        Опричь меня -- других, и очень многих".
        "Меж ними нет сновидцев, -- тень в ответ
        Рекла, -- земля влечет их чересчур,
        И человек для них -- венец чудес,
        И голос человечий -- слаще арф.
        Таким сюда являться недосуг;
        А ты в сравненьи с ними слаб и мал --
        Но ты пришел. И ты, и весь твой клан --
        Обуза смертным. Ты мечтаешь лишь,
        Но тщетно. Сколько ты похоронил
        Блаженных, утешительных надежд?
        А где же твой приют? Любая тварь
        Ютится где-то. Человек любой
        И радость в жизни ведает, и боль,
        Но -- только боль, иль только радость: врозь.
        А ты и в счастье обречен страдать,
        Мечтатель... Незаслуженная кара!
        И, чтобы долю эту облегчить,
        Бедняг, -- таких, как ты, -- впускают сплошь
        И рядом в наши дивные сады
        И храмы наши; оттого-то цел
        Стоишь пред алтарем, и невредим".
        "Я счастлив, коль моя никчемность -- честь,
        И не постыдна умственная хворь,
        От коей стражду; речь твоя -- бальзам
        Целебный, и награда из наград, --
        Я рек. -- О, тень державная, дерзну
        Просить о новой милости! Скажи:
        Неужто всяк, слагающий стихи, --
        Обуза смертным? Ведь поэт -- ей-ей! --
        Мудрец, и вестник, и духовный врач.
        Я не поэт, я знаю: певчий дрозд
        Не ровня сладкогласным соловьям.
        Но кто же я? Ты помянула клан --
        Какой же?" -- И вздохнула тяжело
        Загадочная тень в покровах белых,

        Плывущий дым кадильный всколыхнув,
        И разом голос вещий стал суров:
        "Мечтатели -- не твой ли это клан?
        Поэт -- зеркальный образ, антипод
        Мечтателя. Поэт -- целитель язв,
        Которые мечтатель причинил".
        И я невольно выкрикнул с тоской:
        "О Феб! О где ты ныне, Аполлон?
        О, напряги же свой разящий лук --
        Иль ниспошли ползучую чуму:
        Да будет всяк тобою истреблен
        Бездарный стиходел и виршеплет
        Никчемный, коих раздувает спесь!
        Я вместе с ними сгинуть был бы рад --
        Лишь дай узреть погибель рифмачей!..
        О тень мудрейшая, скажи: кому
        Восставлен сей алтарь? Кому кадишь?
        Кого изображает сей колосс,
        Подобный туче? И поведай: кто
        Сама ты? Перед кем я речь держу?"

        И снова издала тягчайший вздох
        Таинственная тень в покровах белых,
        Плывущий дым кадильный всколыхнув,
        И снова голос вещий стал суров, --
        Но, мнилось, в горле жрицы плотный ком
        Стоял: "О смертный! Этот храм -- пустой,
        Печальный, -- древле пережил войну
        Богов. Неизрекомо стар и сей
        Кумир; покрыли тысячи борозд
        Ему чело за тысячи эпох:
        Се -- образ Крона. Я же -- Мнемозина,
        И здесь алтарь заброшенный храню".
        Я не сумел ответить, мой язык
        Бессильно в бессловесности коснел:
        Нейдет на ум величественный слог,
        Когда ложится на душу печаль.
        Царила тишь, и меркли пламена
        Алтарные -- их было след питать.
        Я осмотрелся. Рядом, на полу,
        Охапками лежал пахучий нард,
        А также листьев смольных вороха.
        Тревожно я на жертвенник взглянул,
        На горку догорающих углей --
        И вновь на листья смольные, и вновь
        На жертвенник -- и вдруг услышал молвь:
        "Обряд окончен... Впрочем, все равно
        Вознагражу тебя за доброту.
        Я силу памяти моей кляну,
        А ты -- восхвалишь: сколько скорбных сцен,
        Досель в моем теснящихся мозгу,
        Твой смертный, слабый взор увидит въявь --
        И не затмится! И не ощутишь
        Ни ужаса, ни боли -- только грусть".
        Богиня говорила, словно мать,
        На миг отринув прежний строгий тон.
        И страшен стал мне вид ее одежд --
        Глухих покровов, белых, точно саван;
        Почудилось: под саваном -- скелет.
        И сердце оборвало громкий стук.
        Тогда Богиня отстранила ткань
        Покровов. Я узрел исчахлый лик --
        Его изрыла скорбь, изъел недуг
        Бессмертный, коему исхода нет:
        Язвит, не убивая, эта хворь,
        И смерть недостижима, как мираж,
        Иль горизонт... Белей, чем первый снег,
        Белей, чем лилия, был этот лик
        Измученный -- и, если б не глаза
        Богини, я тотчас бежал бы прочь.
        Глаза струили благотворный свет,
        Умеренный прозрачной сенью век
        Полузакрытых; сущее извне
        Их не влекло, и видели едва ль
        Меня глаза Богини: так луна
        Сияет нам, не ведая о тех,
        Кто смотрит ввысь... Коль золота зерно
        Приметит ненароком рудокоп,
        Он алчно поспешает промывать
        Породу, и тотчас берет лоток --
        Так я, слыхавши ласковый посул,
        Взалкал увидеть, сколько же в мозгу
        Богиня прячет неземных трагедий --
        Досель под этим сводом черепным
        Творящихся, испепеляя плоть
        Эфирную, лия лазурный свет
        Во взор, и гласу придавая звук
        Такой печали. "Призрачная Память! --
        Воскликнул я и пал к ее стопам: --
        Я заклинаю болью древних бед,
        Последним храмом, веком золотым,
        И Фебом -- ибо твой питомец он,
        О исстрадавшееся Божество,
        Погибшей расы бледная Омега:
        Дозволь узреть -- исполни свой обет! --
        Картины, что в мозгу твоем кипят!"
        И вот мы встали рядом -- как сосна
        И можжевеловый невзрачный куст
        (Я -- мал, а Мнемозина -- велика),
        Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,
        Где свежестью не веет поутру,
        Где полдней жарких нет, и звезд ночных;
        Где под угрюмым пологом листвы
        Маячил -- так подумал я сперва --
        Кумир, огромный столь же, сколь Кумир
        Во храме Крона. И вожатой глас
        Негромко возвестил: "Вот тут сидел
        От неба отрешенный Крон". И вмиг
        Восчуял я, что властью одарен
        Легко, подобно богу, видеть суть
        Вещей -- так очертанья и размер
        Земное видит око. Предо мной
        Чередовались образы, уму
        Непостижимые -- но я напряг
        Душевное чутье, дабы постичь --
        И помнить вечно... Сколь безжизнен был
        Недвижный воздух! Чудилось, окрест
        Царит несносный летний зной, когда
        Чуть-чуть колеблются метелки трав,
        Но палый лист покоится, где пал.
        Ручей неслышный мимо тек, журчать
        Не смея, ибо рядом падший бог
        Скорбел -- сама Наяда в камышах
        Держала хладный перст у сжатых уст.
        В сыром песке следы огромных стоп
        Туда лишь и вели, куда прибрел
        И, тяжко сев, сомлел -- незряч и глух --
        Изгой убогий... На песке сыром
        Покоилась, недвижна, нежива,
        Десная длань, утратившая скипетр.
        Сомкнувши вежды, к матери-Земле
        Поник челом, просил подмоги сын.

        Казалось, он уснул навек. И вдруг
        Чужая пясть на мощное плечо
        Легла; но прежде отдан был поклон
        Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.
        И скорбные глаголы Мнемозины
        Я слушал скорбно: "Зришь ли Божество,
        Явившееся к падшему Царю
        Сквозь дебри, дабы пробудить его?
        Се -- Тейя, что меж нами -- всех нежней".
        Суровой Мнемозине был знаком
        Едва ли плач -- но Тейя сострадать
        Могла на чисто женский, слезный лад.
        И чуткий страх в огромных был очах:
        Как будто беды шли -- за строем строй,
        Как будто лишь передовой разъезд
        Метнул стрелу, а грозный арьергард
        Погибельные громы снаряжал.
        Одну прижавши длань к своей груди,
        Туда, где сердце смертных бьется -- точно,
        Бессмертной быв, испытывала боль,
        Богиня выю Крона обвила
        Другой рукой и, губы растворив,
        Титану в ухо молвила слова --
        Трубой органной грянул горний глас --
        Печальные слова, что наш язык
        Способен передать -- хотя насколь
        Бедней он, чем былая молвь богов!
        "О Крон, очнись... Но, старый, сирый Царь --
        Почто? Никак, увы, не ободрю;
        Не возоплю: "О, вскую опочил?"
        Ты от Небес отторжен, а Земля
        Низложенных богов не признает,
        И славный, многошумный Океан
        Тебя отверг; и в воздухе седой
        И ветхий бог не властелин отнюдь.
        И твой же гром, во власти вражьих рук,
        Обрушился на прежний твой чертог;
        Дотла твоей же молнией сожжет --
        Наш мир сожжет! -- неловкий супостат.
        И горести сдавили, как тиски,
        Наш разум, и неверью -- не вздохнуть.
        Почий, о Крон, и далее! Вотще
        Тревожу твой пустынный тяжкий сон,
        И втуне ты бы очи разомкнул!
        Почий, а я восплачу, павши ниц".

        Июльской ночью заворожены,
        Чащобы при холодном свете звезд
        Недвижно дремлют, спят, не шевелясь --
        А ветер лишь единожды плеснет,
        И сей же час уляжется опять.
        И, что случайный ветер, эта речь
        Утихла. И Богиня, возрыдав,
        Чело прижала к почве, чтобы шелк
        Обильно рассыпавшихся волос
        Укрыл стопы Титану, и согрел.
        И долго, долго бысть сия чета
        Недвижна, что надгробный монумент
        Своей же мощи... Долго, страшно долго
        Я созерцал тоскливый этот вид:
        Безгласный Бог, согнувшийся к земле,
        Простертая Богиня, вся в слезах...
        Царила тишь. И день за днем потек,
        И мнилось, целый мир исчез -- опричь
        Гнетущей тишины, и мглы, и трех
        Огромных и недвижимых фигур.
        И месяц я томился так -- зане
        Пылавший мозг подметил: миновать
        Луна успела все четыре фазы.
        И, мнилось, день за днем я сох и чах,
        Теряя плоть. О, как же я молил:
        Сюда, о Смерть! Явись в угрюмый дол,
        И вызволи! Я жаждал перемен,
        И всхлипывал, себя вотще кляня --
        Покуда Крон, подъяв угрюмый взор,
        Не поглядел на чуждый, жуткий край,
        На сумрак и печаль окрестных мест --
        И на Богиню подле стоп своих.
        Как влажный запах листьев, трав, цветов
        По дебрям льется, полня всяк прогал
        И всякий лог -- так полились во мглу
        Глаголы Крона, проникая вдлинь
        И вширь, втекая в каждое дупло,
        И в каждый закоулок лисьих нор --
        Печальны, глухи; мнилось, Крон просил:
        Услышь хотя бы ты, заблудший Пан!
        "Стенайте, братья: мы отлучены,
        Отрешены от боголепых дел:
        Не правим обращением светил,
        Не пригреваем колос тучных нив --
        О, как же божью сердцу изливать
        Безмерную любовь? Стенайте же!
        Стенайте! Ярок блеск мятежных сфер...
        А путь светил рассчитан испокон,
        И облака по-прежнему плывут,
        И древеса цветут, и бьет волна
        О брег веселый... Смерти в мире нет --
        Но будет! Будет смерть! Рыдай, горюй,
        Стенай, о Рея! Детища твои
        Восставшие на Крона, Крона в прах
        Повергли, обратили бога в тлен!
        О, застенайте! Ныне я -- тростник,
        Колеблемый ветрами! Глас мой слаб,
        И сам я нынче немощен и хил!
        Стенайте! Кто не стонет -- пособи
        Воспрянуть, победить! Мы победим,
        Растопчем дерзостных -- и трубный зык
        Восславит нас, и грянет мирный гимн,
        И вмиг зазолотятся облака;
        Сольется пенье с перебором струн
        Серебряным. И много новых благ
        Создам на диво дщерям и сынам
        Небесным!.." Он растерянно умолк,
        И вновь застыл, бессилен и понур --
        Так умолкает немощный старик,
        Оплакавший родных... Мои глаза
        И уши, мнилось, действовали врозь,
        Вразлад, вразброд, враздробь и вразнобой:
        Гремел глагол -- но сколь явился образ
        Глаголавшего жалок! Я смотрел,
        А Крон сидел уныло под шатром
        Ветвей корявых. Ни единый лист
        Не дрогнул. Неужели слух налгал?
        Решил бы я, что Крон окаменел,
        Когда б не дрожь его разверстых губ
        Меж завитками белой бороды.
        И, словно солнце в облачном руне,
        Был виден в этих снежных завитках
        Титанов лик... И Тейя поднялась,
        Десницу направляя в темноту,
        Зовя куда-то. И поднялся Крон,
        Как бледный исполин, что, моряков
        Страша, встает из волн в полночный час, --
        И лес обоих вскоре поглотил.
        Сказала Мнемозина: "Правят путь
        К сородичам -- а те средь черных скал
        Страдают, познавая боль, и жуть,
        И безнадежность..." Речь моей вожатой
        Продолжу ли? Окончился пролог
        И, может быть, читатель утомлен
        Виденьем этим... Краткий перерыв
        Содеем -- и осмелюсь, и решусь,
        И Мнемозина вновь заговорит.

        ПЕСНЬ II

        "О смертный, чтобы ты уразумел,
        Доступной речью твой наполню слух,
        Понятиями, коих ты не чужд --
        Иначе ветру внял бы ты скорей,
        Чей голос для тебя -- пустейший шум,
        Хотя легенды шепчет он лесам...
        Во мрачных безднах льются реки слез!
        Поверь: таких скорбей, подобных мук
        Не выразишь ни речью, ни пером!
        Титаны -- связни, или беглецы, --
        Стенают неизбывно: "Крон, спаси!"
        Не прилетит, увы, ответный глас.
        Из наших великанов лишь один
        Еще не пал, и властвует еще --
        Гиперион. И шаровидный огнь
        Ему престолом служит -- Богу Солнца.
        Но чует Бог: беда недалека.
        Страшится смертный множества примет,
        А знамения горние -- грозней:
        Не песий вой, и не вороний грай,
        Не родственник, ступивший на порог,
        Когда раздался погребальный звон --
        А знамения навевают страх
        Гипериону. Весь его дворец,
        От золотых пирамидальных веж
        До бронзовых укромных галерей,
        Кровавым жаром тлеет -- всяк покой,
        И всяк чертог соделался багров.
        Оконные завесы, тучи тож --
        Гремят. И в эти дни кадильный дым,
        До Бога доходящий с алтарей,
        Что на священных ставятся холмах,
        Смердит каленой медью и свинцом
        Растопленным... Когда на сонный Запад,
        Нисходит Бог усталый, отсияв, --
        Не отдыхать ложится великан,
        Не засыпает, внемля пенью флейт,
        Но мерит, мерит он, за шагом шаг,
        Длину и ширину своих палат.
        А в дальних закоулках и углах
        Теснятся оробелые рабы
        Крылатые -- так толпы горожан,
        Бежавши в степь, сиротствуют, пока
        Землетрясенье зыблет их дома.
        Сейчас, когда влачится Крон сюда
        За Тейей сквозь неведомую дебрь,
        Гиперион закатную зарю
        Зажег, и скрылся, низойдя на Запад --
        На запад поспешим..." -- И сгинул мрак,
        И хлынул чистый свет. И Мнемозина
        Сидела предо мной. Зеркальный куб,
        Сверкавший, как невиданный алмаз,
        Ей был престолом. Я глядел округ,
        И видел череду гигантских зал,
        И семицветных арок череду,
        И череду сияющих столпов...
        И яростный вошел Гиперион,
        И риза развевалась, точно ветр
        Ее трепал -- она, раскалена,
        Ревела, что земной кузнечный горн --
        И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед. . .

<...>

        Перевел Сергей Александровский

        x x x 

        Примечания к поэме Джона Китса "КОЛПАК С БУБЕНЦАМИ, или же ЗАВИСТЬ"

        Поэма написана в ноябре-декабре 1819 года. Напечатана в 1848-м. Чарльз Браун, друг и биограф поэта, вспоминал, что Китс работал над этим сочинением весьма воодушевленно (однажды с утра до обеда получилось целых двенадцать строф) и намеревался опубликовать его под вымышленным именем Люси Воган Ллойд. По-видимому, заглавие "Колпак с бубенцами" предлагалось Чарльзом Брауном, а "Зависть" -- Китсом. Поэма осталась незавершенной (3 февраля 1820 года у Китса впервые хлынула горлом кровь), а заглавие -- необъяснимым в пределах существующего текста, получившего устойчивое двойное название.

        "Зависть" рассматривали как сатиру на разгульные нравы английских политиков, как стихотворный шарж, изображающий повадки современных Китсу литераторов -- Байрона, Ли Ханта, Чарльза Лэма, Роберта Саути и др., -- однако подобные утверждения трудно, если вообще, доказуемы. Правда, можно с уверенностью сказать, что стихи лорда Байрона поэма пародирует очень часто.

        Написанная так называемой Спенсеровой строфой, "Зависть" весело и задиристо перекликается с огромной классической поэмой Эдмунда Спенсера "Королева фей". В частности, оттуда взяты и название сказочной столицы -- Пантея, и гордое имя царя Эльфинана.

        Promener a l'aile (читается "промэнэ а л'эль") -- "пролетаться": шуточное выражение Китса, образованное от французского promener a pied -- "пройтись, прогуляться".

        Геродот -- великий древнегреческий историк.

        Бредания (в подлиннике Angle-land) -- шуточно искаженная "Британия".

        "Я дерну шнур..." -- в лондонских кэбах имелся особый шнур, своеобразный "стоп-сигнал", за который дергал седок, желавший сойти.

        Строфы XXVI -- XXVIII. Браун заметил: "Какое описание лондонского кэба может быть лучше этого? Но в до чего же неподходящем сочинении!"

        Magazin des Modes (читается "магазэн де мод") -- модная лавка (франц.).

        Dentes sapientiae (читается "дэнтэс сапиэнциэ") -- зубам мудрости (лат.). Швейцар перечисляет некоторые принадлежности магического искусства. Мелом чертили каббалистические знаки при заклинаниях. Aqua-vitae (лат.; читается "аква витэ") -- буквально: "вода жизни, живая вода" -- спирт.

        Entre nous (читается "антрэ ну") -- между нами (франц.).

        "Богатая игрушка, заводная..." -- Китс имеет в виду знаменитого заводного тигра, сработанного для Типпу-Султана. Этот индийский владыка, знаменитый своей исключительной лютостью, потерпел поражение от англичан при Серингапатаме, в 1799 году. Среди прочих трофеев, победители взяли механическую игрушку, выполненную почти в натуральную величину: заводной тигр нападал на куклу, изображавшую английского офицера, и терзал ее, издавая громкий рык.

        В 1818 году игрушка очутилась на выставке, устроенной Ост-Индской Компанией, и Китс наверняка видал ее собственными глазами. Некоторые британские литературоведы полагают, что и "цепной комар", и "рой несытых ос", упоминаемые царем Эльфинаном, возникли в поэме как шуточный отголосок рассказов о милых забавах венценосного индийца.

        Зрак -- зрелище, вид.

        Creme de citron (читается "крэм де ситрон") -- апельсиновый ликер (франц.).

        "Здесь горе вдовам, и лафа коровам!" -- корова была и остается для индийца неприкосновенным животным, а самосожжение вдов с огромным трудом искореняла -- и, кажется, сумела искоренить -- британская колониальная власть.

        Адмирал де Витт -- выдающийся голландский флотоводец и государственный деятель (XVII в.).

        Всклянь -- доверху, до самых краев стакана, рюмки и т. д.

        Жупел -- пылающая сера, "огнь испепеляющий".

        Прощай, прощай! И ежели навек -- // Навек прощай!": в подлиннике -- незначительно измененные Байроновские строки "Fare thee well, and if for ever -- // Still for ever, fare thee well...". Образованному английскому читателю эти стихи знакомы так же хорошо, как русскому -- "Я вас любил..."

        Балх -- древнеперсидский город.

        Замест -- вместо.

        Вельми -- очень, весьма.

        Проталама -- древнегреческим новобрачным пели песнь-проталаму вечером, перед входом в опочивальню, а утром, когда супружеская чета опять выходила на люди, звучала эпиталама ("таламос" по древнегречески -- ложе). Ср.: "пролог" и "эпилог" -- "предисловие" и "послесловие".

        Примечания к поэме Джона Китса "ГИПЕРИОН"

        Гиперион. Отрывок. Работа над этим произведением началась в конце сентября и прервалась 1 декабря 1818 года, когда скончался Том Китс (к этому времени были написаны две книги). В апреле 1819-го Джон Китс отказался от замысла и, вероятно, стал обдумывать "Падение Гипериона". По настоянию друзей, большой и полностью отшлифованный вступительный фрагмент напечатали в книге ""Ламия", "Изабелла", "Канун Святой Агнессы" и другие стихи" (1820 год).

        Миф о низвержении всемирных владык, бессмертных титанов Уранидов, поднявшимися против них богами-олимпийцами, сыновьями Крона, -- одно из наиболее смутных сказаний в античной традиции. Действие поэмы начинается немедленно после того, как боги-олимпийцы, ведомые младшим Кроновым сыном, Зевсом, одержали победу над Уранидами.

        По Гесиоду, всех Уранидов -- двенадцать, а именно: титаны Крон, Кой, Крий, Океан, Япет, Гиперион, и титаниды Рея, Фемида, Мнемозина, Тейя, Фойба и Тефида.

        Книга I.

        ...Иксиона колесо / Остановила бы она перстом. -- Титан Иксион вожделел к сестре и супруге Зевса, олимпийской богине Гере. Поддавшись обману, Иксион овладел вместо Геры ее облачным подобием, Нефелой, которая после этого соития понесла и породила племя кентавров. Иксион же, низверженный Зевсом в Тартар, оказался прикован к огромному, пылающему, безостановочно вращающемуся колесу.

        О Хаос новый! Где ты?. . -- Низложенный Крон полагает себя (или действительно считается в поэме) созидателем вселенной.

        ...И объяла дрожь / Троих богов мятежных--т. е., Зевса, Посейдона и Плутона, Кроновых сыновей, разделивших меж собою завоеванные владения.

        Шаровидный огнь -- солнце: Гиперион -- солнечный бог.

        Колюры -- астрономическое понятие, обозначающее два больших круга небесной сферы, пересекающихся под прямыми углами у полюсов.

        Надир -- точка небесной сферы, противоположная зениту.

        Книга II.

        Рея--также Кибела; она же Матерь Богов. Супруга Крона.

        Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей...--согласно древнегреческой традиции, поверженные титаны стали узниками Тартара, глубочайшего преисподнего слоя. Согласно той же традиции, Бриарей, Гиг и упоминаемый ниже Котт вовсе не принадлежали к числу побежденных -- напротив, они были сторукими чудовищами, "гекатонхейрами", которые сначала помогли Зевсу выиграть битву с Уранидами, а впоследствии сторожили заточенных в Тартаре исполинов.

        Порфирион, и Скорбий, и Тифон...-- Порфирион, так же, как и упоминаемый далее Энкелад, обычно титанами не считаются. Имя Скорбий (Dolor) несомненно придумано самим Китсом. Тифон--по Гесиоду, не-человекообразное чудовище, рожденное Геей-Землей и Тартаром.

        Мнемозина -- титанида, богиня памяти, матерь девяти Муз.

        Фойба -- сестра и жена титана Коя. Богиня луны. Транскрипция имени выбрана согласно книге "Мифология греков и римлян. Составил Д-р Отто Зееманн" (Москва,
1893), во избежание путаницы с Фебой-Артемидой, сестрой Аполлона-Феба и дочерью Лето (Латоны).

        Камней священных, древних кельтских глыб...-- Имеется в виду общеизвестный Стонхендж, или похожее на него "друидическое святилище" подле Каслри, описываемое поэтом в послании к Тому Китсу от 29 июня 1818 г.

        ...Гигантский Каф -- придуманный Джоном Китсом родитель Азии. Британские комментаторы возводят имя Кафа к названию вымышленной горы из современных Китсу развлекательных "восточных" романов. Корень, видимо, тот же, что у слов "кафр" и "кафар"--т. е., "черный".

        ...Метал он горы во второй войне... -- вторая война: так называемая Гигантомахия. Гиганты, порожденные древними титанами, вступили в борьбу с олимпийцами. "Уже в древние времена титанов и гигантов спутали" (Я. Голосовкер, "Сказания о титанах". М., 1955. Стр. 268).

        Форкий -- "Форкий Старший, древнейший морской титан, муж Пучины-Кет?, отец Горгон и Грай" (там же, стр. 275).

        Опс -- римская богиня плодородия, богатой жатвы, посевов. Тождественна Рее-Кибеле.

        ...Бежали в обликах зверей и птиц. -- По преданию, во время Гигантомахии боги бежали с Олимпа "в обликах зверей и птиц". Некоторые из беглецов очутились на египетских землях, положив начало тамошним териоморфным культам.

        ...Древний Мемнон...-- Мемнон: сын утренней зари, Эос. Огромное каменное изваяние фараона Аменхтепа III, расположенное подле египетских Фив, удивленные пришельцы-эллины прозвали когда-то Мемноном, ибо статуя отчетливо стенает и вздыхает на утренней заре.

        Матерь Богов -- см. Рея.

        Книга III.

        Киклады -- кольцеобразный эгейский архипелаг. Его геометрическим центром служит остров Делос, на котором Лето родила Феба и Артемиду.

        Сестру совместно с матерью дремать... -- см. Фойба.

        "Отколе ты?.." -- Джон Китс говорил Вудхаузу (Woodhouse), своему другу и биографу, что речи Аполлона "пришли, точно по волшебству", "казались чем-то врученным свыше".

        "Доверься древней Власти, ветхий трон / Отринувшей..." -- Мнемозина покинула остальных титанов и стала наставницей Аполлона.

        Примечания к поэме Джона Китса "ПАДЕНИЕ ГИПЕРИОНА"

        Падение Гипериона. Работать над поэмой Китс начал в середине июля 1819 года, и прервал работу примерно 21 сентября того же года -- хотя, возможно, и продолжал, по выражению британских исследователей, "ковыряться" в тексте и после этого.

        Свет поэма увидела только в 1856 году, под заглавием "Другая версия Китсова "Гипериона"".
        Начиная с 294-го стиха ("Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол...") возникает своеобразная "чересполосица": фрагменты, заимствованные из "Гипериона", сплошь и рядом филигранно измененные, отредактированные автором, перемежаются новыми, обширными вставками.

        Эта кропотливая текстовая работа, проделанная Джоном Китсом, воспроизводится со всей доступной тщательностью в предлагаемом полном переводе "Падения Гипериона".

        Песнь I.

        ...Мох / Усеивали райские плоды...-- ср. с описанием пиршества, приготовленного Евой для небесного гостя, Архангела Рафаила ("Потерянный Рай", кн. V).

        Кора -- или Персефона, дочь Зевса и Деметры, похищенная владыкой подземного царства Аидом и сделавшаяся его супругой. Согласно мифу, на восемь месяцев в году супруг отпускает Кору погостить у матери. Тогда на землю возвращаются плодородие и тепло. Изобилья рог--атрибут богини Деметры, упоминаемый также в поэме "Ламия" (часть вторая, описание пиршества).

        Иль их соткали там, где ржа и моль / Не истребляют...-- ср. Матф., VI; 19--20: "Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; / Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкопывают и не крадут".

        ...Но вдруг пополз мертвящий хлад / По телу от ступней...-- ср. с подобным же описанием в поэме "Гиперион".

        Иль ниспошли ползучую чуму...-- "...с одной стороны, Аполлон является борцом против всякого зла и всего нечистого... с другой стороны, древние же  предания представляли его страшным богом смерти, посылающим заразы и поражающим своими далеко разящими стрелами людей и животных" ("Мифология греков и римлян". Составил Д-р Отто Зееманн. Москва, 1893. Стр. 32).

        Песнь II.

        "О смертный, чтобы ты уразумел..." -- ср. со словами Архангела Рафаила (("Потерянный Рай", кн. V):

        "А то, что Человеку не постичь,
        Я разъясню, духовное сравнив
        С телесным; ведь возможно, что Земля
        Лишь тень Небес, и то, что там и здесь
        Вершится, больше сходства меж собой
        Оказывает, чем сдается вам".

        (Перевод Арк. Штейнберга). 

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к